Татьяна Первушина
Бизнес в сухом остатке, или Это Традиция, детка!

Бизнес в «сухом остатке»

Эпиграф: Про Барсика…

Жизнь плохо сложилась...... пинали, били… не кормили,

но выживал. искал кошек…делал потомство…потом опять били…

и, как ни странно, думал… почему все такие злые?..

почему так ненавидят котов?

да, я кот…своенравный, упрямый, в чем-то глупый…но я такой…

День первый

Московская осень выдалась неожиданно теплой и сухой. Дождей почти не было. И аллеи, бульвары, и даже дворы, где росли деревья – всё было застелено нарядными желто-красными коврами из опавших листьев.

Яркое, согревающее душу утреннее солнышко, приветливо улыбаясь прохожим, выходящим из метро, играло «белыми нитями» паутинок на пожелтевших кленовых листьях.

И люди, подсознательно отвечая взаимностью дарящей тепло и свет природе, тоже улыбались и бодро шагали по своим делам под ровный птичий гомон, изредка перекрываемый жужжанием и гудением автомобильных заторов.

В потоке идущих от метро по бульвару людей, словно жираф среди кенгуру, сразу обращал на себя внимание высокий, слегка ссутулившийся мужчина средних лет. Он явно не вписывался в общую массу и как будто плыл против течения, хотя шел в том же направлении вместе со всеми.

На вид ему можно было дать немногим более пятидесяти, хотя на самом деле ему только недавно исполнилось сорок пять.

Не броский, полуспортивный стиль одежды, черная кожаная сумка-портфель через плечо, коротко стриженные седые волосы, равнодушное, как бы слегка «отсутствующее» выражение лица, аскетичный взгляд «в самого себя» – по всем этим признакам можно было предположить в нем среднестатистического офисного работника и одновременно семьянина со стажем. Да так оно и было на самом деле.

Модест Полуэктович Хвостов, отец четверых детей, числился генеральным директором небольшой столичной фирмы, которая занималась перепродажей сухих баклажанов в торговые сети. Да, да, именно числился, потому что от природы не обладал ни организаторскими способностями, ни качествами лидера, ни предпринимательской жилкой.

Но статус многодетного отца заставлял его постоянно напрягаться в поисках работы, потому что, увы и ах, ну нигде-то он не пригождался.

И вот несколько лет назад его, уже почти отчаявшегося, после долгих мытарств по различным конторам, что называется, «подобрала» знакомая подруги его мамы, некая Муза Мордехаевна Застенкер, дама постпенсионного возраста, но, в противоположность Хвостову, весьма активно участвующая в бизнес-процессах столицы.

Сразу поняв, что это будет весьма выгодная и в то же время экономичная сделка (зарплата маленькая, а благодарность стопроцентная), прагматичная Застенкер взяла Модеста Полуэктовича на работу сначала менеджером.

А через пару лет, когда он полностью доказал ей свою преданность, «отблагодарила», по ее словам, Хвостова тем, что сделала его своим соучредителем, открыв новую фирму – «Шиш-Традиция» и, невзирая на ужас и мольбу в его глазах, в довершение еще и назначила генеральным директором. Правда, не забесплатно, как она любила повторять.

Так, к своему сорокапятилетию Модест Полуэктович очутился в роли «Фунта» («который за всех сидел»), то есть номинального руководителя, на самом деле не имеющего права голоса, но при этом отвечающего уголовно за все возможные неправедные деяния своей соучредительницы, дамочки с двойным гражданством.

Отступать перепуганному Хвостову было некуда, как говорится, позади была, хоть и не Москва (как у Кутузова), но, тем не менее, весьма грозная и своенравная жена, а также четверо детей. Поэтому единственное, на что был способен в сложившейся ситуации Модест Полуэктович, сразу потускневший от страха оттого, что отвечать за все мыслимые и немыслимые рискованные бизнес-решения Застенкер, в конечном счете, придется теперь именно ему, – посильное оттягивание претворения в жизнь всех процессов на фирме, в том числе подписания документов.

Открыто сопротивляться коварной и весьма опасной, с точки зрения бедолаги Хвостова, Музе Мордехаевне, было занятием весьма бесперспективным, поэтому Модест Полуэктович «кипел и горел» на работе почти что на «холостом ходу», вызывая сначала недоумение у сотрудников, да и самой Застенкер, а потом и некоторое разочарование оных.

Когда до Музы Мордехаевны наконец дошло, что новый ее соучредитель и генеральный директор никто иной, как, по словам классика, «муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей, высокий идеал московских всех мужей», она быстро перестроилась, и, словно строгая учительница, ежедневно давала «домашние» задания «школьнику Хвостову», а на следующий день строго проверяла их.

Хвостов стоически переносил мытарства, поскольку уже давно привык к тому, что женщины в его окружении всегда им руководили.

Властная маман, контролирующая практически все его дела и поступки; «не дремлющая» супруга, которая круглосуточно «держала руку на пульсе» и нагоняла на Модеста панический страх обещанием, что выпрет его из дома за какой-нибудь проступок; ну и, конечно, Муза Застенкер вполне интеллигентно, но, тем не менее, весьма жестко добивающаяся от него ежедневных «результатов» и отчетов о выполненных заданиях, ею же продиктованных ему накануне.

Как ни смешно, но больше всех, категорически и почти до судорог Модест Хвостов боялся именно Застенкер.

Она наводила на него тоску смертную и одновременно ужас быть выкинутым, что называется, «без содержания», со вполне прилично, по московским меркам, оплачиваемой работы.

Об этом Хвостов, имея столько детей, а главное – весьма зажиточную и властную супругу, даже в страшном сне не мог и помыслить, поэтому, словно зомби, учил наизусть задания Застенкер, записывал их, чтобы не забыть, не дай Бог, при этом еще больше наливаясь к ней тщательно скрываемой ненавистью.

Надо сказать, что Модесту Полуэктовичу все же удавалось частично мстить Застенкер за вынужденное рабство (как бы «я мстю, и мстя моя страшна»).

Постоянно напоминая ей, что у него четверо детей – мал мала меньше, он каждый день подтягивался на работу не раньше полудня. В оправдание, сделав «печальное лицо», рассказывал Музе Мордехаевне, что с утра завез одного ребенка в садик, другого в школу, а с третьим нужно было высидеть очередь ко врачу. Правда, опуская при этом тот факт, что на завтрак он забегал к маман, которая, проживая недалеко, но в одиночестве, требовала от покорного сына частых визитов.

Вздыхая и охая, Хвостов оправдывался, разводя руками, что всех его родственников, к сожалению, не хватает на то, чтобы качественно ухаживать за таким количеством детей.

При этом на предложение Застенкер взять няню, скромно опустив глаза, лепетал что-то невразумительное о том, что денег в семье мало, что няне сложно и страшно доверить детей.

И тема эта как бы сама собой рассасывалась. Получалась «ничья». По выражению Застенкер, у Хвостова всегда были одни только многоточия.

Умудренная годами руководящей работы, Застенкер мило улыбалась Хвостову в таких ситуациях, но изо дня в день придумывала ему новые испытания.

Так, Муза Мордехаевна не скрывала от Хвостова того, что ее буквально бесила необходимость уплачивать налоги государству полностью.

Поэтому в качестве достойного специалиста в этой области через знакомых и была приглашена на фирму некая Арзыгуль Нариманова, за плечами коей был многолетний опыт в подобных делах.

Арзыгуль – коренастая мужеподобная женщина лет сорока пяти – одна воспитывала дочь. Все движения ее были резкие, хохот истеричный и очень громкий, порывы страстей необъятные.

Доброта была ей не свойственна ни в каких проявлениях, и видимо именно поэтому ее «волну» и поймала крепкая бизнесвумен Застенкер, также не слишком отличавшаяся человеколюбием.

Иметь врагом такого человека, как Нариманова, не захотел бы никто, находясь в здравом уме. Но в качестве прирученного «цербера» и «ловчилы» Арзыгуль была просто незаменима.

И Муза Мордехаевна, развивая подобие дружбы, вечерами подолгу сюсюкала с Наримановой по телефону, перебирая косточки всем сотрудникам.

Особенно доставалось Хвостову и Быстровой, двум ближайшим «соратникам» Музы Мордехаевны и столь же давним ее знакомым.

Первому – за инертность, слабость и флегматичность, второй же – наоборот, за смелость, оперативность и повышенное чувство собственного достоинства.

Яна Быстрова была полной противоположностью Модесту Хвостову.

Эта весьма яркая, симпатичная и веселая женщина средних лет с весьма гордым и независимым характером, безусловно, не очень устраивала Застенкер, культивировавшую в сотрудниках подхалимаж и подобострастие.

Но Застенкер весьма ценила в Быстровой, как, впрочем, и в Хвостове, привитые им родителями с детства кристальные честность и порядочность.

Эти их раритетные в бизнесе качества и помогали Застенкер мириться с отдельными недостатками характеров своих двух особенных подчиненных.

Что же касается Арзыгуль Наримановой, то при встречах Муза Застенкер смотрела на нее восхищенными глазами и восторженно улыбалась, как будто увидела нечто чудесное, чем придавала ускорение и без того стремительным действиям бесшабашной бухгалтерши по найму, не знавшей до знакомства с Застенкер комплиментов.

Вот эта-то Арзыгуль и доводила несчастного Хвостова почти до приступов потому, что, словно обезьяна с гранатой, скакала по холмам 1С и просторам финансовых отчетов, чтобы доставить экономическое удовольствие Застенкер, подставляя при этом «под статью» инертного Модеста.

Но, деваться Модесту Полуэктовичу было некуда, Застенкер решительно не желала праведно делить свои барыши с налоговиками, и за демарш могла выкинуть Модеста Полуэктовича на улицу, откуда, собственно говоря, его и взяла.

Хвостов это прекрасно понимал и доверился, что называется судьбе-копейке (в прямом и переносном смысле). И, кажется, выиграл.

По крайней мере, зарплата у него стала в разы больше, а супруга – в разы спокойнее, и даже маман не так часто теперь вила из него веревки, потому что могла теперь иногда позволить себе скатать за границу.

В принципе, экономическое положение супруги Модеста Полуэктовича с легкостью давало ему возможность вообще не ходить на работу, особенно такую нервную, и наслаждаться воспитанием детей дома.

Но именно это его и не устраивало, Хвостов не хотел совсем уж переходить на положение няньки-гувернера у собственного потомства, по какой-то необъяснимой причине возомнив себя мужчиной-добытчиком.

Со временем работа у Застенкер даже стала нравиться Хвостову. Муза Мордехаевна приучилась мириться с его недостатками, а Модест Полуэктович при помощи неких успокоительных напитков слегка пообвыкся с ролью «Фунта».

А в часы сладостного ничегонеделания в офисе, когда Муза Мордехаевна улетала во Францию (а, надо сказать, делала она это частенько), где у нее был пожилой супруг-француз и благоприобретенная вместе с оным небольшая вилла, Модест, сидя в своем кабинете, с наслаждением потягивая пиво и болтаясь по интернет-просторам, буквально растекался мыслью по древу.

И если бы кто-то случайно оторвал Хвостова от этих дивных мечтаний и спросил бы, о чем именно он думает в эти минуты, то Модест Полуэктович, наверное, даже не смог бы сформулировать, о чем именно.

Главное – в эти мгновения он был абсолютно счастлив, он жил в эти минуты, был самим собой и понимал, что недосягаем ни многочисленными родственниками, ни даже строгой Застенкер (по типу старого анекдота о Ленине: «Жене скажу, что к любовнице, любовнице – что к жене, а сам на чердак – и учиться, учиться, учиться»).

При этом Модеста убаюкивала мысль о том, что семья считает, что он буквально погибает на работе, завален делами и поэтому с трудом доплетается по вечерам домой…

Надо отдать должное воспитанию Модеста Полуэктовича: внешне неприязнь его к Застенкер ничем таким не проявлялась.

Наоборот, некоторые из сотрудников даже считали, что Хвостов какой-то дальний родственник Застенкер, так преданно и подобострастно он на нее смотрел в те минуты, когда она давала ему очередное задание, всегда старался даже всем корпусом своим показать, как он ее уважает и ценит. А кто-то даже подозревал возможный адюльтер…

Вынуждены разочаровать читателей.

Хвостов был семьянином-христианином, что называется, до мозга костей, и никогда бы не позволил себе отважиться на адюльтер, и не столько потому, что боялся исполнения угроз супруги. Просто так он понимал свое предназначение…

Главная же загвоздка была в том, что Музу Мордехаевну он, безусловно, считал своей спасительницей от нищеты, интеллигентным человеком и «бизнес-партнером». Но как женщину, увы, ее не воспринимал…

Именно поэтому он так и боялся Застенкер.

Дело в том, что Муза Мордехаевна была уже давненько в пенсионном возрасте, но, как говорится, душой еще витала в девушках.

И, к вящему ужасу Модеста, окружала его постоянной и неусыпной заботой, а также своей женской харизмой, с ее точки зрения, вполне еще прелестной (по крайней мере, это ей внушил ее престарелый француз-супруг).

Капканы для Модеста Муза Мордехаевна расставляла с методичностью и ловкостью старого индейца.

То предложит Хвостову починить какую-нибудь мелочь, принесенную из дома; то попросит повесить в ее кабинете картину или календарь; то подвезет на своем автомобиле до метро; то, заботясь о его здоровье, пригласит позавтракать или поужинать к себе домой (ведь он так много работает с документами, что не всегда успевает даже покушать), а то и просто, встав за его спиной, словно трехмачтовый фрегат в бурю, нависнет над его креслом, свесив на него свои темные шали и длинные пряди невероятно густых волос, похожих на парик, и диктует очередные задания, наводя на бедолагу-Хвостова безысходные тоску и ужас.

Отказать Застенкер Хвостов по определению не смог бы, поэтому молил Бога о том, чтобы она однажды на него не прыгнула бы с криком «Товарищ Бендер!», подобно мадам Грицацуевой из «12 стульев».

И сидел с «палкой в спине» у нее на кухне, словно спаниель, с дрожащими лапками, с нетерпением ожидая возвращения в офис или домой.

***

Проходя мимо пункта с разливным пивом, Хвостов на секунду задумался было, не прикупить ли ему немного этого замечательного напитка, как вспомнил вдруг, что именно сегодня Муза Мордехаевна ждет его на совещание по поводу дальнейших планов фирмы.

Он инстинктивно вздрогнул, приуныл и, бросив печальный взгляд на дверь пивного магазина, вздохнул пару раз и поплелся по дорожке, ведущей в офис.

Подходя к офису, Хвостов увидел машину скорой помощи, полицейский форд и небольшую толпу, состоящую в основном из сотрудников «Шиш-Традиции», бурно обсуждавших какую-то новость.

В центре толпы, буквально подпрыгивая от возбуждения, метался начальник смены водителей, Терентий Карлович Каркотуб, уже получавший пенсию по возрасту, но все еще работающий.

Нервно сжимая в руках серую кепочку, он все время что-то выкрикивал, наклоняясь к улыбчивой симпатичной полноватой дамочке, менеджеру фирмы, Эльжбете Петровне Овечкиной, а та, как бы отмахиваясь от Терентия Карловича, со значением переглядывалась с очень высокой худощавой молодой женщиной с короткой стрижкой и что-то тихо той говорила.

Молодая женщина, в которой Хвостов сразу узнал старшего менеджера Звениславу Задумкину, скрестив руки кренделем, как-то неопределенно поводила плечами, хмыкала и оглядывалась на дверь офиса, словно опасаясь чего-то или кого-то.

Хвостов непроизвольно занервничал, шаги его ускорились.

Неужели налоговая проверка? – запульсировала в его голове страшная мысль. – Вот, блин, я так и знал, что эта ненормальная Арзыгуль до добра нас не доведет, ведь говорил же я Музе.

И Модест Полуэктович неправедно и смачно выругался.

Долговязую фигуру генерального директора толпа заметила сразу.

«Модест Полуэктович, Модест Полуэктович! – бросился наперерез ему Терентий Карлович. – Что же это такое, тут такое, Тимур, когда же…накладные… как же мы …не успеем…надо же что-то делать.»

Терентий Карлович Каркотуб всегда говорил рублеными фразами и очень быстро, причем скорость, с которой он произносил эти фразы, сводила на нет весь смысл сказанного, и понять его практически, особенно, когда он нервничал, было совершенно не под силу.

Поэтому Модест Полуэктович болезненно поморщился и произнес: «Терентий Карлович, что случилось? Давайте зайдем в офис.»

«Дэ-к как же, Модест Полуэктович, – охотно затарахтел Терентий Карлович, – в офисе-то… так мы же все… там … нельзя.»

«Модест, – пришла на выручку вибрирующему Каркотубу Эльжбета Петровна, – понимаете, как, в офис нельзя, там труп…я не в том плане, что… и полиция.»

Модест Полуэктович оступился, чуть было не выронил портфель, но чудом удержал равновесие.

«Неужели Муза?!!», – мелькнула шальная мысль.

Поняв, что никто и не собирается его разыгрывать, он вдруг до того испугался, что только и смог хрипло просипеть: «Труп? Какой труп?!»

Звенислава расплела свои большие руки, скрученные калачом, и, вытаращив на Хвостова круглые глаза, тихо, но отчетливо и со значением произнесла: «К нам в офис приехал Тимур, а вот теперь он мертв… Полиция разбирается…»

«Уфф», – выдохнул Модест Полуэктович.

Тимур Иремашвили был одним из основных поставщиков «Шиш-Традиции», основным видом деятельности которой, по Уставу, была торговля овощами и сухофруктами.

Это был рослый крепкий мужчина лет пятидесяти, всегда улыбчивый, но со злыми, будто обжигающими глазами.

Иремашвили сотрудничал со всеми фирмами Застенкер (которые она открывала и закрывала довольно часто) уже более пятнадцати лет, никогда не нарушал договоренностей, всегда был лоялен к «забывчивой» Музе Мордехаевне и терпеливо, хотя слегка и ворча, ждал, когда она отдаст накопившиеся миллионные долги его фирме.

В последнее время, правда, Тимур начал брыкаться, говорить, что ему не на что закупать сырье, на что Муза Застенкер, сильно сопя и колыхаясь всем корпусом, смотрела на него недобрым тусклым взглядом, надувала и без того очень толстые от природы (а не от волшебства ботекса!) губы, и говорила тихим голосом: «Тимур, я отдам долг, но надо немного подождать… Иначе я буду вынуждена поменять поставщика.»

И Тимур всегда ждал. И вот теперь Тимур был мертв…

Не веря столь кошмарной новости, Модест Полуэктович протиснулся сквозь небольшую толпу сотрудников, продолжавших шептаться, дрожащей рукой приложил магнитный ключ к двери офиса и вошел в свой кабинет.

Кабинет был полон людей – полицейские в форме и в штатском (следственная бригада, как правильно решил Хвостов), врачи скорой…

На большом кожаном диване полусидел-полулежал Тимур Иремашвили… Рот его был приоткрыт, а в уголке рта виднелась белая пена. Глаза Тимура, теперь уже не злые, а равнодушные ко всему происходящему вокруг, смотрели куда-то перед собой, наводя на Модеста Полуэктовича ужас.

Вокруг дивана суетился человек в латексных перчатках и с кисточкой в руках, изредка делая какие-то пометки в блокноте…

«Божечки мои», – скороговоркой прошелестел Хвостов и под внимательными взглядами присутствовавших буквально рухнул в свое кресло.

«Вы, я так понимаю, Модест Полуэктович Хвостов? – обратился к Хвостову невысокий крепкий мужчина, шатен лет сорока пяти, в бежевом свитере и потертых джинсах.

«Да…», – эхом отозвался Хвостов.

«А я следователь прокуратуры Рыскинг Петр Петрович». Что можете сказать о происшедшем?» – поинтересовался следователь, сверля Хвостова пытливым взглядом.

«Кошмар, что тут говорить, – вяло начал Модест Полуэктович. – А как это произошло?»

«Ну, как раз именно в этом, как вы правильно выразились, «кошмаре» я и должен разобраться, – отрезал Рыскинг, – и очень надеюсь, что разберусь, получив активное содействие и помощь всех сотрудников вашей фирмы, в том числе и вашу».

«Так чем же я могу вам помочь? – в недоумении пробормотал Хвостов. – Я только пришел на работу…»

«Почему так поздно?» – грозно сдвинул брови следователь.

«Что значит поздно? – возмутился Модест Полуэктович. – Я все-таки директор.»

«Я вот узнал, Модест Полуэктович, – вкрадчиво продолжил следователь, – что у вас в семье несколько машин, не удивляйтесь, в век глобальной компьютеризации это дело пяти минут, поэтому у меня было достаточно времени кое-что разузнать, пока вы добирались до офиса. Так почему вы, имея столько автомобилей, ездите на метро?» – и Рыскинг прищурился.

«Потому что мне так удобно», – начал злиться Хвостов.

Следователь затронул больную струну. Модест Полуэктович Хвостов, будучи многодетным папашей, имел льготный проезд в общественном транспорте, и это ему, как невероятно экономному человеку, очень согревало душу.

Кроме того, Хвостову было действительно очень удобно, бросив машину у метро в районе, где он проживал, пересесть на метрополитен абсолютно бесплатно(!), неспешно почитать какую-нибудь интересную книгу, спокойно выйти из метро, с удовольствием рубануть по пути в офис пивка и, наконец, добраться до работы.

«Что значит, вам так удобно?» – настаивал Рыскинг.

«Послушайте, – продолжал взвинчивать себя Хвостов, – какое кому дело, на чем я добираюсь до работы? Это мое личное дело. Да хоть на метле! И никакого отношения к происшедшему здесь это не имеет».

«Это мы разберемся, разберемся, – со значением хмыкнул следователь, – странно, что вас этот простой вопрос так завел. Но, давайте к делу, – уже более мирно продолжил он, – что можете сказать о трупе… то есть о Тимуре Иремашвили?»

«Ну, это наш давний поставщик, – начал приходить в себя после вспышки гнева Хвостов. – Он всегда очень к нам хорошо относился.»

«А почему же он к вам так хорошо относился, – передразнил его Рыскинг, – если вы ему были должны до черта денег?»

– А откуда, собственно…

«Уважаемый, – резко оборвал следователь Модеста Полуэктовича, – вообще-то здесь вопросы задаю я. Но в виде особой любезности повторяю вам простой ответ на ваш вопрос: уж больно долго вы добирались до работы, и я успел довольно много узнать о вас и вашей фирме. Пока вы там раскатывали на метро, я успел опросить почти всех сотрудников. Кстати, а где Муза Мордехаевна? Или она вообще, как Лев Толстой из Москвы в Ясную Поляну, пешком идет из дома?»

Язвительный следователь стал одновременно раздражать и утомлять Хвостова. Очень хотелось нахамить… «И чего я все-таки пивасика не хлопнул, дурак»? – мешал логично думать крик души.

«Я здесь», – раздался внезапно очень тихий, но сочный голос как будто издалека, и на пороге кабинета, заслонив собой остатки солнечных лучей, выросла большая черная фигура. Это была Муза Мордехаевна Застенкер, настоящая хозяйка фирмы.

Муза Мордехаевна была уже далеко не молода, но, весьма активно молодилась.

Это была очень полная, хотя еще вполне миловидная женщина, без талии, но с огромной копной волос до плеч.

Волосы были такими густыми, что казалось, что они никогда не были знакомы с расческой. Стратегически данная прическа скрывала отсутствие у Музы Мордехаевны прямой спины из-за жировых отложений между плечами.

Если Застенкер закалывала волосы (что делала крайне редко), то на выручку фигуре приходили всевозможные шали, которые плотно окружали ее всю.

Одета Муза Мордехаевна была во все черное – черный просторный свитер, скрывавший лишние килограммы на том месте, где должна быть талия, черные узкие брюки, плотно облегающие когда-то стройные ноги, черные сапоги ручной работы, которые Застенкер, как казалось подчиненным, не снимала годами, чем только подтверждала домыслы сотрудников о своей необычайной скаредности.

По издавна сложившемуся (и, вероятно, вполне верному) мнению, что черное стройнит, Муза никогда не носила светлой одежды и заслужила негласное прозвище «черная мамба», потому что нагоняла на своих сотрудников буквально животный страх, хотя никогда ни на кого не повышала голос.

Просто, когда она входила к кому-нибудь в комнату, у всех сразу же начинало портиться настроение, словно некое черное, ненавидящее все и вся, вязкое облако вплывало вместе с ней.

К вящей радости сотрудников «Шиш-Традиции», Муза раза четыре в году уезжала во Францию на полтора-два месяца отдохнуть от трудов праведных в Москве, а также поруководить своим престарелым супругом.

И хотя она ежедневно звонила оттуда на фирму по бесплатному WhatsApp и успевала дать задания и спросить их выполнение почти у всех сотрудников, все же ее длительные физические отсутствия были почти для всей фирмы настоящим праздником.

Именно почти для всей фирмы, потому что все же был один человек, который практически боготворил Музу Мордехаевну, и готов был буквально каштаны из огня для нее таскать. Это была ее подруга детства, одинокая и некрасивая старая дева Лена Циферблат.

Циферблат, давно оформившая пенсию, раньше была бухгалтером. Поэтому недавно Застенкер и пригласила ее поработать в качестве помощника, проверяющего действия бесшабашной Арзыгуль.

Приехав в офис «Шиш-Традиции» первый раз, Циферблат окинула взором сидящих в «менеджерской» комнате дамочек, громко засмеялась и прокудахтала: «А вот и я. Зовите меня Еленой, можно Леной, да-да, так мне больше нравится. Ха-ха-ха! – Она вдруг резко сощурилась, поглядела на притихшую Эльжбету Петровну Овечкину, и, грозя ей пальцем, на полном серьезе произнесла: Не дам обворовывать мою подругу! И не мечтай».

Овечкина, покрывшись пятнами, не сразу нашлась, что ответить на подобное обвинение.

Немного погодя Эльжбета сиплым голосом от волнения все же спросила: «Вы на меня что ли намекаете? Я не в том плане, что… Но в целом, за пятнадцать лет, что я на этой фирме, понимаете, как, я привыкла, что все считают, что я ворую. Давайте, давайте, раз вам так легче», – и она обиженно засопела, готовая вот-вот расплакаться от обиды.

Реакция Циферблат была столь же неожиданной, что и обвинение, прозвучавшее сначала.

Она подскочила к столу Овечкиной и промурлыкала: «Эльжбеточка, да что ты, дорогая, разве я на тебя могу подумать? На тебе все и держится на складе столько лет».

И она захихикала, увидев, что у Эльжбеты буквально глаза на лоб полезли от такого ее поведения.

«Ладно, девочки, – примирительно сказала Лена остолбеневшим от ее реплик женщинам, – все прекрасно, а главное, что, когда я была главным бухгалтером, знаете, где у меня все были?!» – и она сжала свой сухонький кулачок с такой силой, что аж косточки затрещали.

По комнате прошел тяжелый вздох. Это Звенислава Задумкина, склонившись над своим столом, стала точить карандаш.

«Все равно я найду, кто обворовывает мою подругу!», – потрясла в воздухе сухим кулачком Циферблат.

Выплывшая из своего кабинета Муза Мордехаевна смягчила накалившуюся обстановку тем, что попросила секретаря Катю сходить в магазин за пирожными.

«Давайте все вместе попьем чаю с пирожными, – примирительно произнесла она. – Лена, ты попроси Арзыгуль ввести тебя в курс дела. Но сначала чай!», – и она милостиво улыбнулась подчиненным.

«Королева в восхищении!», – тихо, себе в нос, пробормотала Звенислава.

Арзыгуль Нариманова громко хмыкнула и с силой защелкала кнопками калькулятора.

Поняв, что Застенкер ждет от нее другой реакции, она исподлобья посмотрела на Циферблат и сказала: «Конечно, Лена, в любую минуту подходи, я все расскажу».

За чаем Циферблат была просто неудержима.

Она рассказывала всем о том, как в ее бытность главным бухгалтером она сражалась с внешними и внутренними врагами. Как все у нее «ходили по струнке». Какой порядок и чистота были в офисе.

«Но я так устала от этого бардака, – неожиданно закончила она тираду, – что с радостью ушла на пенсию!»

В глазах ее стояли слезы. Лицо ее сморщилось, щечки задрожали. И она бы неминуемо разрыдалась, если бы Муза Мордехаевна, приобняв ее за узкие плечики, не сказала бы: «Леночка, дорогая, как я рада, что ты теперь работаешь вместе со мной! Теперь все будет хорошо, все наладится. Правда?!»

Лицо Циферблат сразу воссияло. Она залепетала какие-то неразборчивые слова благодарности своей подруге и повелительнице.

Овечкина закашлялась, чуть не подавившись эклером.

Инцидент был исчерпан.

По вполне понятной причине Циферблат не пользовалась, что называется, народным доверием, общаться с ней никто, разумеется, не стремился.

Но иногда деваться было буквально некуда, особенно когда она сама начинала провоцировать кого-нибудь на откровения для передачи вечером в телефонном разговоре Музе Мордехаевне.

Кроме этого, Лена Циферблат, уже не доверяя своей памяти, всегда записывала в маленькую тетрадочку, что сказали те или иные сотрудники в различных ситуациях, чтобы вечерами качественно наушничать Застенкер.

Про саму Застенкер же она вслух произносила с трепетом, слегка тряся обвисшими щечками: «Подруга моя неугомонная, ведь работает почти сутками, никогда не отдыхает, ни за границей, ни в Москве…». При этом глаза ее буквально фосфорисцировали.

Предлагая сотрудникам высказаться по поводу «своей подруги неугомонной», Циферблат давала им понять, что она не просто так здесь, а чтобы следить за разболтавшимися в отсутствие Застенкер лентяями, даром евшими хлеб ее благородной подруги.

Поскольку никаких других страстей жизнь не подарила Циферблат, она самозабвенно отдалась сплетням и науськиванию Застенкер на сотрудников, потому что главной помехой хорошей работе офиса, по мнению Музы Мордехаевны, была дружба между работниками.

Сотрудники должны ненавидеть друг друга, чтобы ими было легко управлять, – и Циферблат старалась соблюдать этот постулат и делать все возможное, чтобы подчиненные Застенкер ссорились, выясняли отношения и старались выгородить себя за счет другого.

Кроме слежки за сотрудниками, Лена Циферблат по заданию всегда подозрительной к людям Застенкер, постоянно пыталась уличить в краже работников склада, водителей и даже менеджеров.

«Не дам обворовывать мою подругу!» – шипела она при обнаружении малейшего несоответствия данных склада и бухгалтерии, хотя частенько сама делала ошибки при внесении данных из приходных и расходных документов в бухгалтерскую базу, чем потом и объяснялись эти самые несоответствия.

Но мы отвлеклись, дорогой читатель. Вернемся же в кабинет Хвостова.

Итак, Муза Мордехаевна Застенкер вошла, точнее, вплыла в кабинет Хвостова, проплыла черной тучей мимо слегка растерявшегося следователя, обогнула его и спокойно, с достоинством пришвартовалась в свободное большое кресло.

Рыскинг напрягся. За годы работы в прокуратуре он навидался всякого, но такой вот персонаж был у него впервые.

Абсолютное спокойствие и властность Застенкер стали давить и на него, и он сам не понял, как первые слова уже вылетели из него:

«Скажите, Муза Мордехаевна, – вы в курсе, что делал Тимур Иремашвили на вашей фирме при отсутствии ее хозяев?»

Застенкер помолчала, немного покусала свою толстую нижнюю губу, потом посмотрела на Рыскинга невинным взглядом первоклассницы и мило улыбнулась: «Поверите, я и сама не знаю». – И, переведя взгляд на Хвостова, посмотрела так, что у бедолаги выступила испарина на лбу.

«Как это не знаете, – все еще не сдавался следователь, хотя прекрасно понимал, что Застенкер ему «не по зубам». – Ваша фирма должна Иремашвили большую, очень большую сумму денег. Может, он приехал поговорить именно на эту тему?»

«А почему вы меня об этом спрашиваете? – игриво ответила Застенкер. – Я его не приглашала, о встрече с ним не договаривалась… А, кстати, – она посмотрела на следователя прямым долгим взглядом «черной мамбы», – а какова причина его смерти, вы уже установили?»

«Ведется следствие, гражданочка. – Наконец вышел из оцепенения Рыскинг. – И разглашать его тайны я не имею права. Вы лучше скажите, в каких вы были с Иремашвили отношениях?»

Словно услышала нечто необычайно смешное, Муза Мордехаевна беззвучно засмеялась, обнажив довольно длинные и отнюдь не «голливудские» зубы.

«Ну, послушайте! Какие отношения? – и она, повернувшись к Хвостову, театрально закатила глаза, давая понять приунывшему было Модесту Полуэктовичу, что следователь смешной дурак, а на Хвостова она больше не сердится из-за его очередного опоздания на работу. – Обычные отношения поставщика и покупателя, деньги – товар – деньги – товар.»

«Товар да. Только денег вы что-то не торопились ему платить, как я смотрю по данным бухгалтерии», – парировал Рыскинг.

«Ну, знаете, – снова перевела на следователя прозрачный взгляд Застенкер, – это наши внутренние дела, и они не имеют никакого отношения к печальному событию. Мы с Тимуром всегда договаривались.» – И, посмотрев на следователя долгим пристальным взглядом, не сулившим тому ничего хорошего, произнесла негромко: «Знаете, вы делаете свою работу, а мы свою. Поэтому я была бы вам очень признательна, если бы вы разрешили и мне и моим сотрудникам приступить к нашей основной деятельности, иначе мы не сможем развести продукцию по магазинам, и к нам применят штрафные санкции»

«Хорошо, хорошо, приступайте, – следователя бесила эта странная «дама в черном», и он тяготился ее присутствием. – Только из города пока не уезжайте. Вы можете еще понадобиться следствию», – строго добавил он.

Шумно засопев, Застенкер поднялась из кресла и, даже не удостоив следователя Рыскинга взглядом, медленно выплыла из комнаты через другую дверь.

Помещения в офисе «Шиш-Традиции» были, словно сообщающиеся сосуды, поэтому во все комнаты, кроме кабинета Застенкер, можно было войти с двух сторон.

Хвостов, слегка воспрявший духом после столь блистательной победы Застенкер над следователем, распрямил спину и, метнув злой взгляд на следователя, прикрикнул, «дав петуха»: «В самом деле, Петр Петрович, у меня очень много срочных дел. И если я ответил на ваши вопросы, пожалуйста, не мешайте мне работать».

Реакция следователя была неоднозначна, и Хвостов опять испугался: «Хорошо, Модест Полуэктович, но вас я тоже попрошу не выезжать никуда из города. Вообще к вам у меня еще будет мно-о-о-го (он сознательно растянул слово) вопросов. Но пока что вы свободны.»

Рыскинг повернулся к наблюдавшим с большим интересом за его диалогами коллегам и рявкнул:

«Так, ребята, хорош, здесь мы все закончили, увозите тело. Иваныч, жду результатов вскрытия», – добавил он со значением судмедэксперту, который уже «отработал материал на месте» и, заскучав, что-то внимательно изучал в своем андроиде.

Наконец Хвостов остался в кабинете один.

Передать его настроение было бы не легко.

Калейдоскоп мыслей и мыслишек в безумном танце проносился в его голове. И лишь одна из них приобретала все более отчетливые очертания – как бы просочиться за пивом и снять стресс.

Его мечтания были прерваны и изничтожены на корню вплывшей в кабинет из другой двери Музы Мордехаевны.

Иногда, то ли при сильном волнении, то ли в силу некоторых необъяснимых причин, Муза Мордехаевна обращалась к Модесту на «ты».

«Модест, – тихо, но властно начала она, – полиция уехала, ты как?»

«Да как…, – вяло начал Хвостов, – жуть какая-то… я до сих пор в себя прийти не могу.»

«А надо бы уже давно, – оборвала его причитания Застенкер. – Надо срочно ответить Укроповой по поводу ротации, потом надо бы у Фабержевич денег попросить, пусть хоть тысяч триста оплатит, она обещала. Да, и Белизневской надо срочно отправить список по сухофруктам. Она собиралась завести в матрицу минимум половину».

И, видя, что Хвостов по-прежнему пребывает в полукаматозном состоянии, наддала: «Модест, соберитесь, давайте, давайте, надо все это сделать быстро».

И она с дежурной улыбкой медленно поплыла из кабинета.

Уже взявшись за дверную ручку, Застенкер вдруг обернулась, немного прищурилась и тихо спросила: «Модест, а как вы думаете, если Тимур мертв, то, может быть, нам и не придется отдавать долги его фирме? Тогда мы бы могли взять эти деньги себе.»

«Ну, не знаю, – задумчиво произнес Хвостов и вздохнул, – может, и не надо отдавать, во всяком случае уж точно не сейчас.»

«Ну и прекрасно, я тоже так думаю», – и игриво улыбнувшись, Муза Мордехаевна выплыла из кабинета Хвостова, оставив его хозяина в весьма плачевном состоянии.

Некоторое время он сидел, не двигаясь и практически ничего не соображая.

В голове гудело, в ушах звенело, в животе урчало (сегодня он не успел позавтракать, потому что бегал все утро с очередным поручением жены).

«Давление, наверное, подскочило», – устало подумал Модест Полуэктович и тихонько застонал.

Внезапно ему стало так жалко себя, что он чуть было не пустил слезу: «Божечки мои, как же все надоело. И задания эти дурацкие. И тетки эти злые. И все время хожу под уголовкой, и все пьют мою кровь, пьют.»

Модест резко встал, чтобы сбросить с себя груз отчаяния, и подошел к большому некрасивому зеркалу в другом углу кабинета.

Внимательно вглядываясь в свое отражение сквозь пыльную поверхность зеркала, изучая осунувшееся лицо, он пригладил немного волосы рукой и шепотом произнес: «Ээх…, что за работа такая… пришел сюда молодым здоровым блондином, а сейчас седой и больной почти старик».

Его трагические измышления были прерваны внезапным появлением еще одного менеджера фирмы, Яны Быстровой.

Яна, давняя знакомая Музы Застенкер, пришла на работу по приглашению оной и старательно выполняла все ее многочисленные задания. В последнее время Яна остро нуждалась в деньгах в связи с тем, что овдовела, и решила поискать среди знакомых какую-нибудь приличную работу.

Быстрота, с которой что-либо делала Яна Быстрова, была поразительна, правда, не всегда при этом скорость означала качество.

И Быстрова частенько переделывала уже сделанное, чтобы исправить неточности.

Этим она вызывала частые ухмылки Хвостова, человека рассудительного и неторопливого, делавшего свои «домашние задания» скрупулезно, а потому невероятно долго.

Яна Быстрова была почти всегда в хорошем настроении несмотря на то, что в «Шиш-Традиции» для нее даже не нашлось рабочего стола.

Нимало не смущаясь этим обстоятельством, она фланировала из комнаты в комнату, периодически пользуясь чужими компьютерами или телефонами.

Стремительность Яны, которая так часто вводила в ступор Модеста Полуэктовича, сработала и сейчас.

Она буквально влетела в кабинет Хвостова, чуть не зашибив дверью его владельца.

Вовремя успевший отскочить Модест Полуэктович раздраженно подумал про себя: «Вот ненормальная, всегда носится, суетится, все с ног на голову переворачивает».

Но вслух произнес: «Добрый день, Яна, что случилось?»

«А то вы не знаете», – парировала Быстрова, вихрем пролетая мимо него, и, усевшись на краешек дивана, с которого только что унесли Тимура, затараторила: «Ну, правда, что ли, Тимура убили? Или он сам? Я, блин, как всегда, опоздала на самое интересное… А почему именно на вашем диване? А когда? Расскажите, что, как?» – и от нетерпения она непроизвольно хлопнула несколько раз себя ладошками по круглым коленкам, обтянутым темными лосинами.

Яна была стройная, и, в отличие от Музы Мордехаевны, всегда скрывавшей дефекты и лишние килограммы, позволяла себе ходить в обтягивающих водолазках и брючках, не боясь шокировать кого-либо перевешивающимися за «борта» телесами».

Прекрасно помня, что Быстрова считается, кроме Лены Циферблат, еще одной давней подругой Застенкер, Хвостов сдержался и вежливо ответил: «Ну, что… Я пришел, тут уже была полиция. Тимур лежал на диване. Да вы спросите у других. Я поздно пришел.»

«Печалька, – расстроилась Быстрова, – а у меня счетчики ставили на воду, вот я сегодня даже после вас и пришла.Как обидно-то.И без информации совсем.»

Слова «даже после вас» кольнули самолюбие Хвостова, и он уже было готовился дать отпор «наезду», как Быстрова вновь затараторила: «А, говорят, что Тимур здесь был с раннего утра. Вроде приехал на встречу с «черной мамбой», а ее не было. И он стал ждать. Мне Эльжбета рассказала.»

Модест Полуэктович набрал в легкие воздуха, чтобы как-то отреагировать на произнесенное Яной, но та, не обращая на его усилия никакого внимания, резко спросила: «А как вы думаете, может его все-таки кто-то замочил? Ну, не замочил, конечно, а отравил, ведь признаков удушения нет, следов побоев тоже.»

«Яна, – прорвался все-таки Модест Полуэктович, – ну что вы сочиняете, полиция разберется. Потом все узнаем. Вы мне лучше цены дайте по сухофруктам, а то мне Муза поручила срочно Белизневской предложение с ценами отправить, а у меня нет закупочных».

«Какой вы скучный, Модест Полуэктович, – разочарованно протянула Быстрова. – Вот я, например, обожаю детективы, жаль, родители не дали на юрфак поступить, а то бы я следователем работала. – Но, увидев кислую физиономию Хвостова, Яна хмыкнула и произнесла: «Ладно, сейчас принесу вам цены». – И так же стремительно, как вскочила в комнату, выбежала из нее, сильно хлопнув дверью.

«Что за человек, – с возмущением подумал Хвостов, пожал плечами и вздохнул, – вечно носится, как ошпаренная. Вечно ей все интересно.»

На самом деле Модест Полуэктович почти завидовал Быстровой потому, что та, несмотря на постоянные замечания и требования Застенкер обращаться к ней в офисе на «вы» и держать себя с ней как подчиненная с руководителем, постоянно нарушала строгие законы Музы Мордехаевны.

И то ли от бесшабашности, то ли из вредности (потому что характерец у Ягы был соль с перцем), вбегая в офис, всегда громко вскрикивала: «Привет, Муз!» Чем вызывала дикое, хотя и молчаливое раздражение у Застенкер, а также зависть окружающих..

Немного повздыхав о своей нелегкой судьбе, Модест Полуэктович поплелся к рабочему столу и плотно уселся в кресло, положив руки на подлокотники.

Немного погодя, включив компьютер, он почти с ненавистью посмотрел на груду бумаг, скопившихся на его столе.

Бумаги разных форматов и цветов, старые и новые толстым слоем покрывали весь стол, перекатываясь даже на рядом стоящий, ничейный стол.

Никто из сотрудников, даже в силу острой необходимости и при отсутствии на рабочем месте самого директора, никогда не отважился бы на поиск нужного документа. Безнадежное занятие.

Лишь только сам Хвостов мог долго рыться в этой каше до того момента, пока наконец не выуживал необходимую бумагу.

Кое-где, на пачках бумаг лежали пыль, хлебные крошки, различные канцелярские принадлежности, мелкие личные вещи, а на одной Модест с ужасом заметил несколько бегающих муравьев.

«Гримпинская трясина», – именно так окрестила его рабочий стол злоязычная Яна Быстрова. Она всегда высмеивала знаменитую бумажную помойку Модеста Полуэктовича.

Однажды, разозлившись на поддевки Быстровой, Хвостов даже немного подразобрал документы. Но прошла всего неделя – и «Гримпинская трясина» снова сомкнула свои воды над его столом.

***

В дверь осторожно постучали три раза. Модест Полуэктович подошел к двери, отогнул створку жалюзи и увидел стоящего прямо напротив него Вадика Шумкера, высокого красивого черноволосого парня лет двадцати семи-восьми.

Сын хозяина офисного здания, где арендовала несколько комнат «Шиш-Традиция», Вадик был здесь кем-то вроде коменданта.

Во всяком случае, именно он заключал договоры на аренду по генеральной доверенности от отца, именно он вытряхивал душу у арендаторов за несвоевременную оплату офисов, и именно он всегда и везде был в курсе того, что происходило вокруг.

Необычайно обаятельный, когда хотел этого, хороший психолог к тому же, Вадик вечно страдал от нехватки денег, поскольку отец его, крупный бизнесмен, платил сыну только лишь обычную зарплату, которой мажорному отпрыску хватало от силы на неделю.

Кроме того, Вадик был страстным стритрейсером.

Его мятежная натура, не признающая общепринятых правил, жаждала драйва, адреналина, которого ему не хватало на дискотеках, несмотря на баловство «травкой», девочек и другие развлечения «золотой молодежи».

Только когда он всеми правдами и неправдами выклянчил у отца Audi RS4, Вадик понял, что «жизнь налаживается».

И аккуратный, мягкий и любезный со всеми дневной Вадик Шумкер превращался по ночам в наглого, особо опасного правонарушителя, несущегося вместе с табуном в четыреста двадцать лошадей, заключенных в моторе своего замечательного авто.

«Можно?»– вытянув шею, произнес Шумкер, и, не дожидаясь ответа от все еще пребывающего в ступоре Хвостова, просочился в комнату.

«Как себя чувствуете?» – полюбопытствовал он, прохаживаясь вдоль стены кабинета и с хитрой улыбочкой заглядывая в лицо Модеста Полуэктовича.

«Да плохо я себя чувствую, – расстроенно произнес Хвостов. – Сами знаете, что у нас тут произошло».

«Да уж, да уж, – Вадик подошел к дивану и вальяжно развалился на нем, закинув ногу на ногу. – А что следствие? Что говорят? Кто убил?»

«Ну, – замялся Модест Полуэктович, – пока еще ничего не ясно…»

«Да бросьте, – резко прервал его Шумкер. – Натуральное убийство. К гадалке не ходи»

Он улыбнулся одной из своих дежурных, слащавых улыбочек и тихо добавил: «Переживаете?»

– Переживаю, конечно. Ну, а как тут не переживать? Ведь один из лучших поставщиков.

«Кто его хлопнул-то? Не вы случайно?» – И Вадик обезоруживающе рассмеялся.

«Ну, знаете, Вадим, – вспылил Модест Полуэктович, – сейчас не время для шуток! И, знаете, у меня сейчас очень много работы, а времени мало.»

«Все, все, уже ухожу, – мягко, словно пантера, вскочил Вадик с дивана, – не буду вам, как говорится, мешать.»

Немного замялся на пороге, посмотрел на Хвостова долгим испытующим взглядом и тихо произнес: «Осторожнее, Модест Полуэктович, у вас тут под боком убийца бродит… Берегите себя…», – и он исчез за дверью.

«Вот гаденыш, – тихо произнес Хвостов, – вечно что-то разнюхивает, рыщет.» – Он всплеснул руками: «Ну, вот как тут нормально работать? Постоянно все отвлекают, врываются.»

С тяжелым стоном он снова опустился в свое кресло и обхватил голову руками.

Оставим на время приунывшего Модеста Полуэктовича наедине с письмами, предложениями и ротациями и перейдем в комнату менеджеров.

В довольно большой, около 25 метров, но плотно заставленной разнообразной офисной мебелью комнате было оборудовано сразу пять рабочих мест: для секретаря, бухгалтера, главного бухгалтера, менеджера и старшего менеджера.

В этом помещении было всего два оконных отверстия. Именно отверстия, а не окна, потому что раньше здесь был склад, а солнце не появлялось никогда.

Зато теперь на регулярной основе в эту комнату вплывала Муза Мордехаевна из своего кабинета.

Она делала это, чтобы воочию убедиться, что сотрудницы (женщины среднего и очень среднего возраста, причем далеко не красавицы, поскольку Застенкер всегда сама выбирала себе сотрудников и сотрудниц и бдительно следила за тем, чтобы все они выгодно оттеняли ее красоту) не просто сплетничают, а ударно зарабатывают для нее миллионы.

На окнах в неприметных горшках ютились чахлые растения, везде – на столах, полках и шкафах вперемешку с документами стояли или лежали грязные чашки, чьи-то личные вещи, пакеты, сменная обувь, какие-то причудливые вазы и груда ненужного офисного хлама.

Одна стена была весьма тускло декорирована двумя довольно-таки больших размеров серо-буро-малиновыми подобиями батиков, на которых было изображены какие-то несуразные то ли курицы, то ли павлины.

Эти как бы курицы придавали и без того унылой комнате совсем уж депрессивный вид, но Музе Мордехаевне они очень нравились, и все старательно восхищались вслух и, скрепя сердце, терпели этих сиреневых каракатиц.

Одна только Яна Быстрова потешалась над псевдоискусством, чем только все больше накаляла злопамятную Застенкер.

Перегородка между кабинетом Музы Застенкер и комнатой менеджеров представляла собой на самом деле плохо задекорированную календарем дверь, поэтому слышимость была прекрасная, и дамочки, зная, что грозная хозяйка все может услышать, старались разговаривать только на рабочие темы в те дни, когда Муза Мордехаевна трудилась в офисе.

Когда же она уезжала, то комната менеджеров наполнялась необычайным гвалтом – кто-то рассказывал анекдоты, кто-то ссорился, кто-то кушал, а кто-то громко разговаривал по телефону.

Вдобавок именно в эту комнату постоянно заходили водители, которые ждали оформления сопроводительных документов для поездок по точкам и иногда чаевничали.

Сегодня, против обыкновения, несмотря на присутствие в офисе Музы Мордехаевны, шум в «менеджерской» стоял необычайный.

Все водители сгрудились вокруг стола Эльжбеты Петровны, очень споро оформлявшей накладные, возбужденно переговариваясь друг с другом, попутно наливая себе кипяток из кулера в чашки.

Отчетливо слышалось в этом гаме два голоса:

– Не поеду! Сказал – не поеду! Потому что так нельзя. Куда же это! (очень громко)

–Надо ехать, Теря, надо (приглушенно, но настойчиво).

– Нет! Не поеду!

– Надо ехать, надо!

Первый голос принадлежал уже знакомому нам Терентию Карловичу Каркотубу, начальнику смены водителей, пожилому человеку с испорченными нервами и здоровьем за долгие годы адского труда за копейки у Застенкер.

Его невозмутимым собеседником была Эльжбета Петровна Овечкина, менеджер, которая и оформляла все сопроводительные документы для водителей.

Терентий Карлович от имени водителей отказывался ехать в час пик по маршрутам, разработанным Эльжбетой. Но та не сдавалась.

«Теря, ты пойми, я не в том плане, что… просто наемные водители уже получили по 12 маршрутов, а продукцию нужно развезти именно сегодня», – приводила разумные доводы Эльжбета, попутно распечатывая и невозмутимо ставя подписи за директора и печати на документы.

«Да, Эльжбет, и ты пойми, – настаивал уже тише Терентий Карлович, – это просто немыслимо, сейчас город стоит, мы сможем, каждый, ну, максимум, до ночи развести товар в 7 магазинов, они же ведь находятся не рядом. А там еще и стоять в очереди нужно, чтобы товар приняли».

«Да понимаю я все, Теря, – успокаивала его Овечкина. – Ты же знаешь, я не в том плане, что… надо». – И, показывая ему глазами в сторону кабинета Застенкер, еще раз повторила: «Надо!»

«Да пошло все оно к черту! – неожиданно взвизгнул Каркотуб и бросил серую мятую кепочку на стол Эльжбеты. – Я увольняюсь. Я старый, в конце концов, я больной. Это издевательство! За такие деньги, что мы получаем, никто работать не будет!»

У Эльжбеты Петровны в телефоне тут же замигала лампочка «Муза Мордехаевна». Она взяла трубку.

«Хорошо, Муза Мордехаевна, сейчас», – отрапортовала Овечкина. И, повернувшись к Терентию Карловичу, печально и тихо произнесла: «Теря, иди к Музе Мордехаевне».

Каркотуб весь как-то съежился, понурился, схватил свою кепочку, помял ее в руках и на негнущихся ногах пошел в сторону кабинета Застенкер.

Кабинет Музы Мордехаевны представлял собой затемненное небольшое помещение квадратной формы. Большой письменный стол, маленький кожаный диванчик, круглый журнальный столик со старым гибискусом в большом горшке и большое кожаное кресло с высокой спинкой, в котором и восседала Застенкер.

Жалюзи на окне всегда были плотно закрыты. Застенкер не любила яркого освещения, видимо, считая, что в темноте она по-прежнему молода и прекрасна.

В настоящий момент Муза Мордехаевна, ловко орудуя вилкой, доедала из огромной лоханки принесенную из дома пасту собственного приготовления.

Муза Мордехаевна никогда не разогревала еду в микроволновке, заботясь о своем здоровье, поэтому старалась быстрее скушать привезенное из дома, пока оно не совсем остыло.

Ела она так же тихо, как и разговаривала, но… много. Фигура требовала поддержки, и Муза Мордехаевна никогда ей в этом не отказывала, к тому же прекрасно понимая, что кожа-то и мышцы уже не столь эластичные, как в молодости.

Терентий Карлович тихонько постучал костяшками дрожащих пальцев в дверь и слегка приоткрыл ее. Вся его былая отвага куда-то улетучилась.

Увидев жующее лицо Музы Мордехаевны, он и совсем потерялся.

«Проходите, Терентий Карлович», – послышался тихий голос хозяйки, от которого у старика кровь застыла в жилах.

И когда он вошел, Застенкер, за долгие годы привыкшая к периодическим истерикам Каркотуба, спросила спокойно, но ледяным тоном: «Что случилось, Терентий Карлович? Почему вы отказываетесь ехать по точкам?»

«Да как же, Муза Мордехаевна, – залепетал бедняга, – я не отказываюсь, но маршруты очень уж кривые, сейчас пробки, мы не сможем выполнить за сегодня все заказы…»

«Нет, ну а как?», – холодно произнесла Застенкер.

«Да я понимаю. Что надо, Муза Мордехаевна», – упавшим тоном произнес Каркотуб.

«Надо, Терентий Карлович», – резюмировала Застенкер, убирая пустую миску в огромную кожаную сумку.

И видя, что старик уже не сопротивляется, добавила: «Идите, идите, работайте, Терентий Карлович».

Чуть не плача, Каркотуб вывалился из кабинета Застенкер, подошел к водителям с поникшей головой и тихим голосом сказал: «Ребятки, надо попытаться развезти все… Пойдемте…Пойдемте.»

Водители, тоже притихшие, потянулись на улицу.

Скоро в «менеджерской» стало тихо-тихо.

Было слышно даже, как у Эльжбеты Овечкиной, не поевшей с раннего утра и из-за огромного количества накладных не успевшей по этой же причине и пообедать, заурчало в животе.

Внезапно послышались грохот и неприличное слово. Дамочки удивленно оторвались от документов.

Эта эскапада принадлежала Яне Быстровой, которая, несясь из соседнего помещения с документами для Хвостова, зацепила ногой о порог и чуть было не растянулась на полу, но, ухватившись рукой за швабру, все же смогла сбалансировать, правда, обрушив при этом все бухгалтерские папки.

Лена Циферблат, всегда методично расставлявшая по полочкам бухгалтерские документы, поджала губы, но не произнесла ни слова. Лишь только поправила очки, да слегка обвисшие щечки пару раз непроизвольно вздрогнули.

Эльжбета Петровна улыбнулась в предвкушении развития событий, Звенислава хмыкнула.

Быстрова влетела, немного прихрамывая, в «менеджерскую» с раскрасневшимся лицом и, поведя носом, буркнула: «Ффу, чего-й –то у вас так щами пахнет? Как в заводской столовке?»

«А ты катись отсюда, если тебе не нравится», – взвизгнула неожиданно Лена Циферблат, выскочив из-за своего стола, словно черт из табакерки.

Именно она недавно разогрела себе в микроволновке домашние щи и была крайне возмущена бестактностью Быстровой, которую и так смертельно ненавидела за смелость и вольное обращение с всемилостивейшей госпожой Музой Мордехаевной.

При этом лицо Циферблат перекосилось, ненависть волнами захлестывала ее щуплое тельце, и, казалось, что скажи сейчас Муза Мордехаевна «Фас!», Циферблат кинется на Быстрову и разорвет ее в клочки.

Быстрова, опешив от столь открытой неприязни, вырвавшейся из сопла Циферблат, лишь молча развернулась и прошмыгнула в кабинет Хвостова.

«Совсем охамела, – прошипела Циферблат, поправляя поднявшуюся от возмущения вверх кофточку (машинально в приступе гнева она руками указала путь, по которому должна была, по ее мнению, проследовать Быстрова). – Позволяет себе невесть что. А что она вообще делает-то? Чем занимается? Баклуши бьет с утра до вечера.Зачем ее вообще подруга моя держит?»

– Мда…

«Да-а…», – раздалось не очень дружное поддакивание «менеджерской».

В соседнем кабинете раздалось негромкое покашливание Застенкер.

Раскатистый истеричный хохот Арзыгуль (она всегда очень ярко выражала свое отношение к окружающему миру) прервал течение недобрых мыслей Циферблат.

«А тут вообще много ненужного народа, – все еще хохоча, словно розовый какаду, продолжила Нариманова. – Вот, например, зачем нам столько бухгалтеров?»– и, нагло посмотрев на побледневшую Циферблат, она уже тихо, заговорщицким тоном добавила: «А я слышала, что скоро сюда придет главный бухгалтер на постоянной основе и с правом подписи».

Все оторвали головы от бумаг и с интересом воззрились на Арзыгуль.

Та победоносно зашептала: «Только я вам ничего не говорила, ладно?»

И с невозмутимым видом застукала пальцами по калькулятору.

Воцарившаяся тишина была нарушена столь же тихим появлением Застенкер.

Муза Мордехаевна вплыла в менеджерскую, пришвартовалась у стола секретаря и очень медленно произнесла: «Катя, давайте напишем письмо Укроповой».

Секретарша Екатерина, которой было уже за пятьдесят, по-детски «поддакнула» и с готовностью защелкала мышкой компьютера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.