Алджернон Блэквуд
Пустой дом и другие рассказы

Пустой дом

Некоторым домам, как и определенным личностям, каким-то образом удается сразу заявить о своей склонности ко злу. В случае последних никакая особая черта не выдает их, они могут похвастаться открытым лицом и простодушной улыбкой, и все же их присутствие оставляет неизменное убеждение, что с их существом что-то радикально не так, что они злые. Волей-неволей они, по-видимому, создают атмосферу тайных и порочных мыслей, которая заставляет тех, кто находится по соседству с ними, шарахаться от них, как от чего-то больного.

И, возможно, с домами действует тот же принцип, и именно аромат злодеяний, совершенных под определенной крышей, спустя долгое время после того, как фактические исполнители ушли из жизни, заставляет покрываться мурашками и волосы вставать дыбом. Что-то от изначальной страсти злодея и ужаса, испытываемого его жертвой, проникает в сердце невинного наблюдателя, и он внезапно ощущает покалывание в нервах, мурашки по коже и холодок в крови. Он охвачен ужасом без видимой причины.

Во внешнем облике этого конкретного дома явно не было ничего, что подтверждало бы рассказы об ужасе, который, как говорили, царил внутри. Он не был ни одиноким, ни неопрятным. Он стоял, втиснутый в угол площади, и выглядел точно так же, как дома по обе стороны от него. В нем было то же количество окон, что и у соседей, тот же балкон с видом на сад, те же белые ступени, ведущие к тяжелой черной входной двери, а в задней части была такая же узкая полоска зелени с аккуратными бордюрами, тянувшаяся до стены, отделявшей ее от задних стен соседних домов. Очевидно, также, что количество дымоходов на крыше было одинаковым, ширина и угол наклона карниза, и даже высота перил черного входа.

И все же этот дом на площади, который казался точно таким же, как его пятьдесят уродливых соседей, на самом деле был совершенно другим – ужасно другим.

В чем заключалась эта заметная, невидимая разница, сказать невозможно. Это нельзя полностью приписать воображению, потому что люди, которые провели некоторое время в доме, ничего не зная о фактах, положительно заявляли, что некоторые комнаты были настолько неприятными, что они скорее умрут, чем войдут в них снова, и что атмосфера всего дома вызывала у них симптомы подлинного ужаса. Ряд ни в чем не повинных жильцов, которые пытались в нем жить и были вынуждены покинуть его в кратчайшие сроки, действительно вызвали в городе скандал.

Когда Шортхаус приехал "на выходные" навестить свою тетю Джулию в ее маленьком домике на берегу моря на другом конце города, он обнаружил, что она до краев наполнена тайной и волнением. Он только сегодня утром получил ее телеграмму и приехал, предвкушая скуку, но в тот момент, когда он коснулся ее руки и поцеловал морщинистую щеку цвета яблочной кожуры, он уловил первую волну ее электрического состояния. Впечатление усилилось, когда он узнал, что других посетителей не будет и что его вызвали телеграфом с совершенно особой целью.

Что-то витало в воздухе, и это "что-то", несомненно, принесло бы плоды, так как эта пожилая старая дева с манией психических исследований обладала не только силой воли, но и мозгами, и всеми правдами и неправдами ей обычно удавалось достичь своих целей. Откровение было сделано вскоре после чая, когда она бочком приблизилась к нему, когда они медленно прогуливались вдоль берега моря в сумерках.

– У меня есть ключи, – объявила она восхищенным, но наполовину устрашающим голосом. – Они у меня до понедельника!

– Ключи от прачечной или?.. – невинно спросил он, переводя взгляд с моря на город. Ничто так быстро не подводило ее к сути дела, как притворная глупость.

– Ни то, ни другое, – прошептала она. – У меня есть ключи от дома с привидениями на площади – и я собираюсь туда сегодня ночью.

Шортхаус почувствовал, как по его спине пробежала легчайшая дрожь. Он оставил свой дразнящий тон. Что-то в ее голосе и манерах взволновало его. Она была серьезна.

– Но ты не можешь пойти одна… – начал он.

– Вот почему я телеграфировала тебе, – сказала она решительно.

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. Уродливое, покрытое морщинами, загадочное лицо светилось возбуждением. Вокруг него, как нимб, сиял неподдельный энтузиазм. Глаза сияли. Он уловил еще одну волну ее возбуждения, и вторая дрожь, более заметная, чем первая, сопровождала ее.

– Спасибо, тетя Джулия, – вежливо сказал он. – Огромное спасибо.

– Я бы не осмелилась пойти совсем одна, – продолжала она, повышая голос, – но с тобой мне это доставило бы огромное удовольствие. Ты ничего не боишься, я знаю.

– Большое спасибо, – снова сказал он. – Э—э… что-нибудь может случиться?

– Многое случилось, – прошептала она, – хотя это было самым умным образом замято. За последние несколько месяцев сменилось три жильца, и, как говорят, дом теперь пустует навсегда.

Сам того не желая, Шортхаус заинтересовался. Его тетя была так серьезна.

– Дом действительно очень старый, – продолжала она, – и история – неприятная история – уходит корнями в далекое прошлое. Это связано с убийством, совершенным ревнивым конюхом, у которого был роман со служанкой в доме. Однажды ночью ему удалось спрятаться в подвале, и, когда все спали, он прокрался наверх, в помещение для прислуги, преследовал девушку до следующей лестничной площадки и, прежде чем кто-либо смог прийти на помощь, перебросил ее через перила в холл внизу.

– А конюх?

– Был пойман, я полагаю, и повешен за убийство, но все это произошло столетие назад, и я не смогла узнать больше подробностей этой истории.

Теперь Шортхаус почувствовал, что его интерес полностью пробудился; но, хотя он не особенно беспокоился за себя, он немного колебался из-за своей тети.

– При одном условии, – сказал он, наконец.

– Ничто не помешает мне уйти, – твердо сказала она, – но я могу также услышать твое условие.

– Что ты гарантируешь свою способность к самоконтролю, если случится что-то действительно ужасное. Я имею в виду, что ты уверенна, что не будешь слишком напугана.

– Джим, – сказала она презрительно, – я знаю, что я не молода, как и мои нервы, но с тобой я не должна бояться ничего на свете!

Это, конечно, решило дело, поскольку Шортхаус не претендовал на то, чтобы быть кем-то иным, кроме самого обычного молодого человека, и взывать к его тщеславию было эффективно. Он согласился пойти.

Инстинктивно, благодаря своего рода подсознательной подготовке, он весь вечер держал себя и свои силы в руках, заставляя накапливаться резервы контроля с помощью этого безымянного внутреннего процесса постепенного подавления всех эмоций и поворота ключа к ним – процесс, который трудно описать, но удивительно эффективный, поскольку все мужчины, которые пережили суровые испытания внутреннего человека, хорошо это понимают. Позже это сослужило ему хорошую службу.

Но только в половине одиннадцатого, когда они стояли в холле, хорошо освещенные дружелюбными лампами и все еще окруженные успокаивающим человеческим влиянием, ему пришлось впервые воспользоваться этим запасом собранных сил. Ибо, как только дверь закрылась, и он увидел пустынную тихую улицу, простиравшуюся перед ними, белую в лунном свете, ему стало ясно, что настоящим испытанием этой ночью будет борьба с двумя страхами вместо одного. Ему придется вынести страх своей тети так же, как и свой собственный. И когда он взглянул вниз на ее похожее на сфинкса лицо и понял, что оно может принять не самый приятный вид в порыве настоящего ужаса, он почувствовал удовлетворение только в одном во всем приключении – в том, что у него была уверенность в своей собственной воле и силе противостоять любому шоку, который мог произойти.

Они медленно шли по пустым улицам города; яркая осенняя луна серебрила крыши, отбрасывая глубокие тени. Не было ни дуновения ветра, и деревья в городских садах на берегу моря молча наблюдали за ними, когда они проходили мимо. На случайные замечания своей тети Шортхаус ничего не отвечал, понимая, что она просто окружает себя ментальными буферами – говорит обычные вещи, чтобы не думать о необычных вещах. В немногих окнах горел свет, и почти ни из одной трубы не шел дым или искры. Шортхаус уже начал замечать все, даже мельчайшие детали. Вскоре они остановились на углу улицы и посмотрели на название на стене дома, залитую лунным светом, и единодушно, но без замечаний, свернули на площадь и перешли на ту ее сторону, которая была в тени.

– Номер дома тринадцать, – прошептал голос рядом с ним, и ни один из них не сделал очевидного намека, но прошел через широкую полосу лунного света и начал молча подниматься по тротуару.

Примерно на середине площади Шортхаус почувствовал, как чья-то рука тихо, но многозначительно скользнула в его руку, и тогда понял, что их приключение началось всерьез и что его спутница уже незаметно поддается влиянию, направленному против них. Она нуждалась в поддержке.

Несколько минут спустя они остановились перед высоким узким домом, который возвышался перед ними в ночи, уродливой формы и выкрашенный в тускло-белый цвет. Окна без ставен, без жалюзи смотрели на них сверху вниз, поблескивая то тут, то там в лунном свете. На стене были потеки от непогоды и трещины в краске, а балкон немного неестественно выступал над первым этажом. Но, помимо этого в целом заброшенного вида незанятого дома, на первый взгляд не было ничего, что выделяло бы этот особняк из-за того злого характера, который он, несомненно, приобрел.

Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что за ними никто не следит, они смело поднялись по ступенькам и встали напротив огромной черной двери, которая угрожающе смотрела на них. Но теперь на них накатила первая волна нервозности, и Шортхаус долго возился с ключом, прежде чем вообще смог вставить его в замок. На мгновение, по правде говоря, они оба понадеялись, что она не откроется, потому что они были жертвами различных неприятных эмоций, когда стояли там на пороге своего призрачного приключения. Шортхаус, возившийся с ключом и испытывавший трудности из-за постоянного веса на своей руке, определенно почувствовал торжественность момента. Это было так, как если бы весь мир – ибо весь опыт, казалось, в тот момент сосредоточился в его собственном сознании – прислушивался к скрежещущему звуку этого ключа. Случайное дуновение ветра, гулявшего по пустой улице, на мгновение разбудило шорох в деревьях позади них, но в остальном этот скрежет ключа был единственным слышимым звуком, и, наконец, он повернулся в замке, и тяжелая дверь распахнулась, открыв зияющую бездну тьмы за ней.

Бросив последний взгляд на залитую лунным светом площадь, они быстро вошли внутрь, и дверь захлопнулась за ними с грохотом, который оглушительным эхом разнесся по пустым залам и переходам. Но тут же, вместе с эхом, послышался другой звук, и тетя Джулия внезапно так тяжело навалилась на него, что ему пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть.

Мужчина кашлянул совсем рядом с ними – так близко, что казалось, они действительно были рядом с ним в темноте.

Прикинув в уме возможность розыгрыша, Шортхаус сразу же замахнулся своей тяжелой палкой в направлении звука, но она не встретила ничего более твердого, чем воздух. Он услышал, как его тетя тихонько ахнула рядом с ним.

– Здесь кто-то есть, – прошептала она, – я слышала его.

– Тихо! – строго сказал он. – Это был всего лишь шум входной двери.

– Ой! Зажги спичку, быстро! – добавила она, когда ее племянник, возясь с коробком спичек, перевернул его вверх дном, и все они с грохотом упали на каменный пол.

Звук, однако, не повторился, и не было никаких признаков удаляющихся шагов. Еще через минуту они зажгли свечу, используя в качестве мундштука пустой конец портсигара; и когда первая вспышка погасла, он поднял импровизированную лампу повыше и осмотрел сцену. Там было достаточно тоскливо, по совести говоря, так как нет ничего более пустынного во всех обиталищах людей, чем дом без мебели, тускло освещенный, тихий и заброшенный, и все же, по слухам, населенный воспоминаниями о злых и жестоких историях.

Они стояли в широком коридоре; слева от них была открытая дверь просторной столовой, а впереди холл, постоянно сужаясь, переходил в длинный темный коридор, который, по-видимому, вел наверх кухонной лестницы. Широкая лестница без ковра круто поднималась перед ними, повсюду погруженная в тени, за исключением единственного места примерно на полпути наверх, где лунный свет проникал через окно и падал на яркое пятно на досках. Этот луч света отбрасывал слабое сияние над и под ним, придавая предметам в пределах его досягаемости туманные очертания, которые были бесконечно более наводящими на размышления и призрачными, чем полная темнота. Отфильтрованный лунный свет, кажется, всегда рисует лица на фоне окружающего мрака, и когда Шортхаус вглядывался в колодец тьмы и думал о бесчисленных пустых комнатах и переходах в верхней части старого дома, он поймал себя на том, что снова тоскует по безопасности залитой лунным светом площади или уютной, светлой гостиной – комнате, которую они покинули час назад. Затем, осознав, что эти мысли опасны, он снова отбросил их и собрал всю свою энергию, чтобы сосредоточиться на настоящем.

– Тетя Джулия, – сказал он вслух строго, – теперь мы должны пройти по дому сверху донизу и произвести тщательный обыск.

Эхо его голоса медленно затихло по всему зданию, и в последовавшей напряженной тишине он повернулся, чтобы посмотреть на нее. В свете свечи он увидел, что ее лицо уже было мертвенно-бледным, но она на мгновение отпустила его руку и сказала шепотом, подойдя вплотную к нему:

– Я согласна. Мы должны быть уверены, что там никто не прячется. Это первое, что нужно сделать.

Она говорила с явным усилием, и он посмотрел на нее с восхищением.

– Ты чувствуешь себя вполне уверенной в себе? Еще не слишком поздно…

– Я думаю, да, – прошептала она, нервно переводя взгляд на тени позади. – Совершенно уверенна, только в одном…

– В чем? – спросил он.

– Ты никогда не должен оставлять меня одну ни на мгновение.

– Ты должна понимать, что любой звук или появление должны быть немедленно исследованы, потому что колебаться – значит признаваться в страхе. Это фатально.

– Согласна, – сказала она немного неуверенно после минутного колебания. – Я постараюсь.

Взявшись за руки, Шортхаус держал оплавленную свечу и трость, в то время как его тетя набросила на плечи плащ – фигуры совершенно комичные для всех, кроме самих себя, – они начали систематический поиск.

Крадучись, ступая на цыпочках и заслоняя свечу, чтобы она не выдала их присутствия через окна без ставен, они вошли сначала в большую столовую. Там не было видно ни единого предмета мебели. На них смотрели голые стены, уродливые каминные полки и пустые решетки. Они чувствовали, что все возмущено их вторжением, наблюдает за ними, так сказать, затуманенными глазами; шепот преследовал их; тени бесшумно мелькали справа и слева; казалось, что-то всегда у них за спиной, наблюдает, выжидая возможности причинить им вред. Возникало неизбежное ощущение, что действия, которые происходили, когда комната была пуста, были временно приостановлены до тех пор, пока они снова не окажутся в стороне. Весь темный интерьер старого здания, казалось, превратился в зловещее Присутствие, которое поднималось, предупреждая их воздержаться и не лезть не в свое дело; с каждым мгновением напряжение в нервах возрастало.

Из мрачной столовой они прошли через большие складные двери в нечто вроде библиотеки или курительной комнаты, одинаково погруженной в тишину, темноту и пыль; а оттуда они снова оказались в холле у верхней площадки задней лестницы.

Здесь перед ними открылся черный, как смоль, туннель в нижние области, и – надо признаться – они заколебались. Но только на минуту. Поскольку худшая часть ночи все еще была впереди, было важно отвернуться от ничего. Тетя Джулия споткнулась на верхней ступеньке темного спуска, плохо освещенного мерцающей свечой, и даже Шортхаус почувствовал, что, по крайней мере, половина решимости ушла у него из-под ног.

– Давай! – безапелляционно сказал он, и его голос понесся дальше и затерялся в темных, пустых пространствах внизу.

– Я иду, – пробормотала она, схватив его за руку с ненужной силой.

Слегка пошатываясь, они спустились по каменным ступеням, в лицо им ударил холодный, влажный воздух, спертый и дурно пахнущий. Кухня, в которую лестница вела по узкому коридору, была большой, с высоким потолком. Из нее открывалось несколько дверей – некоторые в шкафы с пустыми банками, все еще стоящими на полках, а другие в ужасные маленькие призрачные подсобки, каждая из которых была холоднее и менее привлекательной, чем предыдущая. Черные жуки сновали по полу, и однажды, когда они ударились о стол, стоящий в углу, что-то размером с кошку стремительно спрыгнуло вниз и убежало, пробежав по каменному полу в темноту. Повсюду чувствовалась недавняя оккупация, создавалось впечатление печали и уныния.

Покинув главную кухню, они направились в судомойню. Дверь была приоткрыта, и когда они распахнули ее на всю ширину, тетя Джулия издала пронзительный крик, который тут же попыталась заглушить, зажав рот рукой. Секунду Шортхаус стоял как вкопанный, переводя дыхание. Он чувствовал себя так, словно его позвоночник внезапно стал пустым и кто-то наполнил его частицами льда.

Лицом к ним, прямо на их пути между дверными косяками, стояла фигура женщины. У нее были растрепанные волосы и дико вытаращенные глаза, а лицо было испуганным и белым как смерть.

Она стояла неподвижно в течение одной секунды. Затем свеча замерцала, и она исчезла – исчезла окончательно – и за дверью не было ничего, кроме пустой темноты.

– Только мерзкий прыгающий огонек свечи, – быстро сказал он голосом, который звучал как чей-то другой и был лишь наполовину под контролем. – Да ладно тебе, тетя. Там ничего нет.

Он потащил ее вперед. С топотом ног и видимостью большой смелости они двинулись дальше, но кожа на его теле двигалась, как будто ее покрывали ползающие муравьи, и он знал по весу на своей руке, что он обеспечивал силу передвижения для двоих. Судомойка была холодной, голой и пустой; больше всего она походила на большую тюремную камеру. Они обошли ее, попробовали дверь во двор и окна, но обнаружили, что все они надежно заперты. Его тетя двигалась рядом с ним, как человек во сне. Ее глаза были плотно закрыты, и она, казалось, просто следовала за давлением его руки. Ее мужество повергло его в изумление. В то же время он заметил, что на ее лице произошла некая странная перемена, которая каким-то образом ускользнула от его способности анализировать.

– Здесь ничего нет, тетя, – быстро повторил он вслух. – Давай поднимемся наверх и осмотрим остальную часть дома. Тогда мы выберем комнату, в которой будем ждать.

Она послушно последовала за ним, держась поближе к нему, и они заперли за собой кухонную дверь. Было облегчением снова идти. В холле было больше света, чем раньше, потому что луна спустилась немного ниже по лестнице. Они осторожно начали подниматься в темный свод верхнего дома, доски скрипели под их тяжестью.

На втором этаже они обнаружили большие двухместные гостиные, обыск в которых ничего не выявил. Здесь также не было никаких признаков мебели или недавнего проживания; ничего, кроме пыли, запущенности и теней. Они открыли большие складные двери между передней и задней гостиными, а затем снова вышли на лестничную площадку и поднялись наверх.

Они поднялись не более чем на дюжину ступенек, когда оба одновременно остановились, прислушиваясь, глядя друг другу в глаза с новым опасением сквозь мерцающее пламя свечи. Из комнаты, которую они покинули менее десяти секунд назад, донесся звук тихо закрывающихся дверей. Это было вне всяких сомнений; они услышали гулкий звук, который сопровождает закрывание тяжелых дверей, за которым последовал резкий щелчок защелки.

– Мы должны вернуться и посмотреть, – коротко сказал Шортхаус тихим голосом и повернулся, чтобы снова спуститься вниз.

Каким-то образом ей удалось потащиться за ним, ее ноги путались в платье, лицо было мертвенно-бледным.

Когда они вошли в переднюю гостиную, стало ясно, что складные двери были закрыты – полминуты назад. Без колебаний Шортхаус открыл их. Он почти ожидал увидеть кого-то, стоящего перед ним в задней комнате, но его встретили только темнота и холодный воздух. Они осмотрели обе комнаты, не обнаружив ничего необычного. Они всеми способами пытались заставить двери закрыться сами по себе, но ветра было недостаточно даже для того, чтобы заставить мерцать пламя свечи. Двери не сдвинулись бы с места без сильного давления. Все было тихо, как в могиле. Несомненно, комнаты были совершенно пусты, а в доме царила абсолютная тишина.

– Начинается, – прошептал голос у его локтя, в котором он с трудом узнал голос своей тети.

Он кивнул в знак согласия, доставая часы, чтобы засечь время. Было за пятнадцать минут до полуночи; он сделал точную запись о том, что произошло, в своем блокноте, поставив свечу в футляре на пол, чтобы сделать это. Потребовалось мгновение или два, чтобы надежно прислонить его к стене.

Тетя Джулия всегда заявляла, что в этот момент она на самом деле не наблюдала за ним, а повернула голову во внутреннюю комнату, где ей показалось, что она услышала какое-то движение; но, во всяком случае, оба положительно согласились, что раздался звук торопливых шагов, тяжелых и очень быстрых – и в следующее мгновение свеча погасла!

Но для самого Шортхауса это было нечто большее, и он всегда благодарил свою счастливую звезду за то, что это пришло к нему одному, а не к его тете тоже. Ибо, когда он поднялся, согнувшись, чтобы удержать свечу, и прежде чем она действительно погасла, чье-то лицо приблизилось к нему так близко, что он почти мог коснуться его губами. Это было лицо, исполненное страсти; мужское лицо, смуглое, с грубыми чертами и злыми, дикими глазами. Оно принадлежало обычному человеку, и, без сомнения, было злым в своем обычном, нормальном выражении, но когда он увидел его, наполненное сильными, агрессивными эмоциями, это было злобное и ужасное человеческое лицо.

Не было никакого движения воздуха; ничего, кроме звука торопливых шагов – ног в чулках или в шлепанцах; появления лица; и почти одновременного гашения свечи.

Невольно Шортхаус негромко вскрикнул, едва не потеряв равновесие, когда его тетя вцепилась в него всем своим весом в один момент настоящего, неконтролируемого ужаса. Она не издала ни звука, а просто схватила его всем телом. К счастью, однако, она ничего не видела, а только слышала топот ног, потому что почти сразу же к ней вернулось самообладание, и он смог высвободиться и зажечь спичку.

Тени разбежались во все стороны перед ярким светом, и его тетя наклонилась и нащупала портсигар с драгоценной свечой. Затем они обнаружили, что свеча вовсе не была задута; она была раздавлена. Фитиль был вдавлен в воск, который был расплющен, как будто каким-то гладким, тяжелым инструментом.

Как его спутница так быстро преодолела свой ужас, Шортхаус так толком и не понял, но его восхищение ее самообладанием возросло в десять раз и в то же время подпитывало его собственное угасающее пламя – за что он был, несомненно, благодарен. Столь же необъяснимым для него было свидетельство физической силы, свидетелями которого они только что стали. Он сразу же подавил воспоминание об историях, которые он слышал о "физических медиумах" и их опасных явлениях, так как если это было правдой, и если его тетя, либо он сам невольно были физическими медиумами, это означало, что они просто помогали сосредоточить силы дома с привидениями, уже заряженного до краев. Это было все равно, что ходить с открытым пламенем среди открытых складов пороха.

Поэтому, стараясь как можно меньше размышлять, он просто снова зажег свечу и поднялся на следующий этаж. Рука в его руке дрожала, это правда, и его собственная поступь часто была неуверенной, но они продолжали идти, и после тщательного обыска, ничего не обнаружившего, они поднялись по последнему лестничному пролету на самый верхний этаж.

Здесь они нашли идеальное гнездышко из маленьких комнат для прислуги, со сломанными предметами мебели, грязными стульями с тростниковым дном, комодами, треснувшими зеркалами и ветхими кроватями. В комнатах были низкие наклонные потолки, уже завешанные кое-где паутиной, маленькие окна и плохо оштукатуренные стены – удручающий и унылый вид, который они были рады оставить позади.

Пробило полночь, когда они вошли в маленькую комнату на третьем этаже, недалеко от верха лестницы, и устроились поудобнее на оставшуюся часть своего приключения. Там было абсолютно пусто, и, как говорили, это была комната, которая тогда использовалась как шкаф для одежды, в которую разъяренный жених загнал свою жертву и, в конце концов, поймал ее. Снаружи, за узкой лестничной площадкой, начиналась лестница, ведущая на этаж выше, к помещениям для прислуги, где они только что провели обыск.

Несмотря на ночную прохладу, в воздухе этой комнаты было что-то такое, что взывало к открытому окну. Но было нечто большее, чем это. Шортхаус мог бы описать это только тем, что здесь он чувствовал себя менее хозяином себе, чем в любой другой части дома. Было что-то, что действовало прямо на нервы, утомляя решимость, ослабляя волю. Он осознал этот результат еще до того, как пробыл в комнате пять минут, и именно за то короткое время, что они пробыли там, он испытал полное истощение своих жизненных сил, что для него самого было главным ужасом всего пережитого.

Они поставили свечу на пол шкафа, оставив дверцу на несколько дюймов приоткрытой, чтобы не было яркого света, который мог бы смутить глаза, и тени, которые могли бы перемещаться по стенам и потолку. Затем они расстелили плащ на полу и сели ждать, прислонившись спинами к стене.

Шортхаус находился в двух футах от двери на лестничную площадку; с его позиции открывался хороший вид на главную лестницу, ведущую вниз, в темноту, а также на начало лестницы для прислуги, ведущей на этаж выше; тяжелая палка лежала рядом с ним в пределах легкой досягаемости.

Луна теперь стояла высоко над домом. Через открытое окно они могли видеть успокаивающие звезды, похожие на дружелюбные глаза, наблюдающие в небе. Один за другим городские часы пробили полночь, и когда звуки стихли, глубокая тишина безветренной ночи снова воцарилась над всем. Только шум моря, далекий и мрачный, наполнял воздух глухим ропотом.

Внутри дома воцарилась ужасная тишина; ужасная, подумал он, потому что в любую минуту ее могли нарушить звуки, предвещающие ужас. Напряжение ожидания все сильнее действовало на нервы; они разговаривали шепотом, если вообще разговаривали, потому что их голоса вслух звучали странно и неестественно. Холод, не совсем из-за ночного воздуха, проник в комнату и заставил их замерзнуть. Воздействия, направленные против них, какими бы они ни были, постепенно лишали их уверенности в себе и способности к решительным действиям; их силы были на исходе, и возможность настоящего страха приобрела новое и ужасное значение. Он начал бояться за пожилую женщину рядом с ним, чья отвага вряд ли могла спасти ее до определенной степени.

Он слышал, как кровь поет в его венах. Иногда шум казался таким громким, что ему казалось, будто это мешает ему как следует расслышать некоторые другие звуки, которые начинали очень слабо проявляться в глубине дома. Каждый раз, когда он сосредоточивал свое внимание на этих звуках, они мгновенно прекращались. Они, конечно, не подошли ближе. И все же он не мог избавиться от мысли, что где-то в нижних частях дома происходит какое-то движение. Этаж гостиной, где двери были так странно закрыты, казался слишком близким; звуки были еще дальше. Он подумал о большой кухне со снующими черными жуками и об унылой маленькой судомойне; но, так или иначе, они, казалось, тоже не оттуда. Конечно, они не были снаружи дома!

Затем, внезапно, истина вспыхнула в его сознании, и на мгновение ему показалось, что его кровь перестала течь и превратилась в лед.

Звуки раздавались вовсе не внизу; они были наверху – наверху, где-то среди этих ужасных мрачных комнатушек для прислуги с их сломанной мебелью, низкими потолками и узкими окнами – наверху, где жертву впервые потревожили и преследовали до смерти.

И в тот момент, когда он обнаружил, где находятся звуки, он начал слышать их более отчетливо. Это был звук шагов, крадущихся по коридору над головой, входящих и выходящих из комнат, мимо мебели.

Он быстро повернулся, чтобы украдкой взглянуть на неподвижную фигуру, сидящую рядом с ним, чтобы понять, разделяет ли она его открытие. Слабый свет свечи, проникавший сквозь щель в дверце шкафа, ярко выделял ее резко очерченное лицо на фоне белой стены. Но было что-то еще, что заставило его затаить дыхание и снова уставиться на нее. Что-то необыкновенное появилось в ее лице и, казалось, растеклось по ее чертам, как маска; это разгладило глубокие морщины и немного подтянуло кожу повсюду, так что морщины исчезли; это придавало лицу – за единственным исключением старых глаз – вид юности и почти детства.

Он уставился на нее в безмолвном изумлении – изумлении, которое было опасно близко к ужасу. Это действительно было лицо его тети, но это было ее лицо сорокалетней давности, пустое невинное лицо девушки. Он слышал истории о том странном эффекте ужаса, который мог стереть с человеческого лица все другие эмоции, стирая все предыдущие выражения, но он никогда не думал, что это может быть правдой в буквальном смысле или может означать что-то настолько ужасное, как то, что он сейчас видел. Ибо ужасный отпечаток всепоглощающего страха был ясно написан на этом совершенно пустом девичьем лице рядом с ним; и когда, почувствовав его пристальный взгляд, она повернулась, чтобы посмотреть на него, он инстинктивно крепко зажмурился, чтобы не видеть этого зрелища.

Тем не менее, когда он обернулся минуту спустя, полностью овладев своими чувствами, он, к своему огромному облегчению, увидел другое выражение; его тетя улыбалась, и хотя лицо было мертвенно-бледным, ужасная пелена поднялась, и нормальный вид возвращался.

– Что-нибудь не так? – это было все, что он мог придумать, чтобы сказать в данный момент. И ответ, исходящий от такой женщины, был красноречив.

– Мне холодно… и немного страшно, – прошептала она.

Он предложил закрыть окно, но она вцепилась в него и умоляла не отходить от нее ни на мгновение.

– Это наверху, я знаю, – прошептала она со странным смешком, – но я никак не могу подняться наверх.

Но Шортхаус думал иначе, зная, что в действии заключается их лучшая надежда на самообладание.

Он взял фляжку с бренди и налил стакан чистого спирта, достаточно крепкого, чтобы помочь кому угодно в чем угодно. Она проглотила его с легкой дрожью. Его единственной мыслью сейчас было выбраться из дома до того, как ее крах станет неизбежным, но это нельзя было безопасно сделать, поджав хвост и убегая от врага. Бездействие больше было невозможно, с каждой минутой он все меньше владел собой, и отчаянные, агрессивные меры были необходимы без дальнейшего промедления. Более того, действие должно было быть предпринято по отношению к врагу. Кульминационный момент, если он необходим и неизбежен, нужно было бы встретить смело. Он мог бы сделать это сейчас, но через десять минут у него, возможно, не осталось бы сил действовать за себя, не говоря уже о том, чтобы действовать за обоих!

Наверху звуки тем временем становились все громче и ближе, время от времени сопровождаемые скрипом досок. Кто-то крадучись передвигался по комнате, то и дело неловко натыкаясь на мебель.

Подождав несколько мгновений, чтобы огромная доза спиртного произвела свой эффект, и зная, что в данных обстоятельствах это продлится недолго, Шортхаус затем спокойно поднялся на ноги, сказав решительным голосом:

– А теперь, тетя Джулия, мы поднимемся наверх и выясним, из-за чего весь этот шум. Ты тоже должна пойти. Это то, о чем мы договорились.

Он взял свою трость и пошел к шкафу за свечой. Рядом с ним, тяжело дыша, неуверенно поднялась обмякшая фигура, и он услышал, как голос очень слабо произнес что-то о том, что она "готова пойти". Мужество женщины поразило его; оно было намного больше, чем его собственное; и, когда они продвигались вперед, высоко держа капающую свечу, какая-то неуловимая сила исходила от этой дрожащей, бледнолицей пожилой женщины рядом с ним, которая была истинным источником его вдохновения. В ней было что-то действительно великое, что пристыдило его и дало ему поддержку, без которой он оказался бы гораздо менее достойным этого события.

Они пересекли темную лестничную площадку, избегая смотреть в глубокое черное пространство над перилами. Затем они начали подниматься по узкой лестнице навстречу звукам, которые с каждой минутой становились все громче и ближе. Примерно на полпути вверх по лестнице тетя Джулия споткнулась, и Шортхаус повернулся, чтобы поймать ее за руку, и как раз в этот момент в коридоре для прислуги наверху раздался ужасающий грохот. За этим немедленно последовал пронзительный, полный агонии крик, который был криком ужаса и мольбой о помощи, слившимися воедино.

Прежде чем они успели отойти в сторону или спуститься хотя бы на одну ступеньку, кто-то промчался по коридору наверху, ужасно спотыкаясь, бешено мчась на полной скорости, перепрыгивая через три ступеньки за раз, вниз по той самой лестнице, где они стояли. Шаги были легкими и неуверенными, но прямо за ними послышалась тяжелая поступь другого человека, и лестница, казалось, задрожала.

Шортхаус и его спутница едва успели прижаться к стене, когда на них обрушился топот летящих шагов, и два человека, с минимально возможным интервалом между ними, промчались мимо на полной скорости. Это был идеальный вихрь звуков, ворвавшийся в полуночную тишину пустого здания.

Два бегуна, преследователь и преследуемая, прошли прямо сквозь них там, где они стояли, и уже с глухим стуком доски внизу приняли сначала одну, затем другого. И все же они не видели абсолютно ничего – ни руки, ни предплечья, ни лица, ни даже клочка развевающейся одежды.

Наступила секундная пауза. Затем первый, более легкий из двух, очевидно преследуемый, неуверенными шагами вбежал в маленькую комнату, которую только что покинули Шортхаус и его тетя. За ним последовал тот, что потяжелее. Послышались звуки возни, задыхания и сдавленных криков, а затем на лестничной площадке послышались тяжелые шаги одного человека.

На полминуты воцарилась мертвая тишина, а затем в воздухе послышался свистящий звук. За этим последовал глухой, грохочущий удар в глубине дома внизу – по каменному полу холла.

После этого воцарилась полная тишина. Ничто не двигалось. Пламя свечи было ровным. Все это время оно не колыхнулось, и воздух не был потревожен никаким движением вообще. Парализованная ужасом, тетя Джулия, не дожидаясь своего спутника, начала на ощупь спускаться по лестнице; она тихо плакала про себя, и когда Шортхаус обнял ее и почти понес, он почувствовал, что она дрожит как осиновый лист. Он вошел в маленькую комнату, поднял с пола плащ, и, взявшись за руки, очень медленно, не говоря ни слова и ни разу не оглянувшись, они спустились на три пролета в холл.

В холле они ничего не видели, но весь путь вниз по лестнице они чувствовали, что кто-то следует за ними; шаг за шагом; когда они шли быстрее, ЭТО оставалось позади, а когда они шли медленнее, ЭТО догоняло их. Но ни разу они не оглянулись, чтобы посмотреть; и при каждом повороте лестницы они опускали глаза, опасаясь следующего ужаса, который они могли увидеть на лестнице наверху.

Дрожащими руками Шортхаус открыл входную дверь, и они вышли на лунный свет и глубоко вдохнули прохладный ночной воздух, дующий с моря.

Остров с привидениями

Следующие события произошли на маленьком изолированном острове на большом канадском озере, к прохладным водам которого жители Монреаля и Торонто бегут отдыхать в жаркие месяцы. Остается только сожалеть, что события, представляющие такой особый интерес для подлинного исследователя психических явлений, должны быть полностью неподтвержденными. Однако, к сожалению, так оно и есть.

Наша собственная группа из почти двадцати человек в тот же день вернулась в Монреаль, и меня оставили в одиночестве еще на неделю или две, чтобы выполнить некоторые важные "чтения" по праву, которыми я по глупости пренебрег летом.

Был конец сентября, и большая форель и маскинонг зашевелились в глубине озера и начали медленно подниматься к поверхности воды, поскольку северные ветры и ранние заморозки понизили их температуру. Клены уже были малиновыми и золотыми, и дикий смех гагар эхом отдавался в защищенных бухтах, которые никогда не знали их странного крика летом.

Имея в своем распоряжении целый остров, двухэтажный коттедж, каноэ и только бурундуков, а также еженедельный визит фермера с яйцами и хлебом, возможности для напряженного чтения могут быть очень велики. Все зависит от обстоятельств!

Остальная часть группы ушла, предупредив, чтобы я остерегался индейцев и не задерживался допоздна, чтобы не стать жертвой мороза, который может опуститься до сорока градусов ниже нуля. После того, как они ушли, одиночество ситуации дало о себе знать. В радиусе шести или семи миль не было других островов, и хотя леса материка лежали в паре миль позади меня, они простирались на очень большое расстояние, не нарушаемые никакими признаками человеческого жилья. Но, хотя остров был совершенно пустынен и тих, скалы и деревья, которые почти каждый час в течение двух месяцев отзывались эхом человеческого смеха и голосов, не могли не сохранить некоторые воспоминания обо всем этом; и я не удивился, когда мне показалось, что я услышал крик или рыдание, когда я проходил от камня к камню, и не раз воображал, что слышу, как мое собственное имя произносят вслух.

В коттедже было шесть крошечных спален, отделенных друг от друга простыми сосновыми перегородками без прикрас. В каждой комнате стояли деревянная кровать, матрас и стул, но я нашел только два зеркала, и одно из них было разбито.

Доски сильно скрипели, когда я передвигался, и признаки заселения были настолько свежими, что я с трудом мог поверить, что я был один. Я наполовину ожидал найти кого-то, кто отстал от группы, все еще пытаясь втиснуть в коробку больше, чем она могла вместить. Дверь одной комнаты была тугой и на мгновение отказывалась открываться, и мне потребовалось совсем немного убеждения, чтобы представить, что кто-то держит ручку изнутри, и что, когда она откроется, я должен встретиться с парой человеческих глаз.

Тщательный осмотр этажа привел меня к тому, что я выбрал в качестве своего спального помещения маленькую комнату с крошечным балконом над крышей веранды. Комната была очень маленькой, но кровать была большой, и матрас у нее был самый лучший из всех. Она располагалась прямо над гостиной, где я должен был жить и заниматься своим "чтением", и миниатюрное окно выходило на восходящее солнце. За исключением узкой тропинки, которая вела от входной двери и веранды сквозь деревья к пристани для лодок, остров был густо покрыт кленами, болиголовом и кедрами. Деревья сгрудились вокруг коттеджа так тесно, что малейший ветер заставлял ветви царапать крышу и постукивать по деревянным стенам. Через несколько мгновений после захода солнца темнота становилась непроницаемой, и в десяти ярдах за пределами яркого света ламп, которые проникали через окна гостиной, которых было четыре, вы не могли видеть ни дюйма перед своим носом, ни сделать шаг, не наткнувшись на дерево.

Остаток того дня я потратил на то, чтобы перенести свои пожитки из палатки в гостиную, оценить содержимое кладовой и нарубить столько дров, чтобы печи хватило на неделю. После этого, незадолго до захода солнца, я из предосторожности пару раз обогнул остров на своем каноэ. Я никогда раньше не думал об этом, но когда человек один, он делает вещи, которые никогда не приходят ему в голову, когда он один из большой компании.

Каким одиноким показался остров, когда я снова высадился! Солнце село, а сумерки в этих северных краях неизвестны. Сразу же наступает темнота. Каноэ благополучно подтянулось и перевернулось на живот, я ощупью пробрался по маленькой узкой тропинке на веранду. Шесть ламп вскоре весело загорелись в передней комнате; но на кухне, где я "обедал", тени были такими мрачными, а света лампы было так мало, что сквозь щели между стропилами можно было видеть звезды.

В тот вечер я рано лег спать. Хотя было тихо и не было ветра, скрип моей кровати и музыкальное журчание воды о камни внизу были не единственными звуками, которые достигали моих ушей. Пока я лежал без сна, ужасающая пустота дома все сильнее давила на меня. Коридоры и пустые комнаты, казалось, отдавались эхом бесчисленных шагов, шарканья, шороха юбок и постоянного приглушенного шепота. Когда сон, наконец, овладел мной, дыхание и шумы, однако, мягко перешли в смешение с голосами моих снов.

Прошла неделя, и "чтение" продвигалось благоприятно. На десятый день моего одиночества произошла странная вещь. Я проснулся после хорошего ночного сна и обнаружил, что испытываю явное отвращение к своей комнате. Воздух, казалось, душил меня. Чем больше я пытался определить причину этой неприязни, тем более необоснованной она казалась. В этой комнате было что-то такое, что заставляло меня бояться. Каким бы абсурдным это ни казалось, это чувство упрямо цеплялось за меня во время одевания, и не раз я ловил себя на том, что дрожу и испытываю желание как можно быстрее выйти из комнаты. Чем больше я пытался отшутиться, тем реальнее все становилось; и когда, наконец, я оделся и вышел в коридор, а затем спустился на кухню, я испытал чувство облегчения, которое, как я мог себе представить, сопровождает избавление от присутствия опасной заразной болезни.

Готовя завтрак, я тщательно вспоминал каждую ночь, проведенную в этой комнате, в надежде, что смогу каким-то образом связать неприязнь, которую я сейчас испытывал, с каким-нибудь неприятным инцидентом, произошедшим в ней. Но единственное, что я мог вспомнить, – это одну бурную ночь, когда я внезапно проснулся и услышал, как в коридоре так громко скрипят доски, что я был убежден, что в доме есть люди. Я был так уверен в этом, что спустился по лестнице с пистолетом в руке только для того, чтобы обнаружить, что двери и окна надежно заперты, а мыши и черные жуки единолично хозяйничают на полу. Этого, конечно, было недостаточно, чтобы объяснить силу моих чувств.

Утренние часы я проводил в постоянном чтении; и когда я прервался в середине дня, чтобы поплавать и позавтракать, я был очень удивлен, если не сказать встревожен, обнаружив, что моя неприязнь к комнате, если уж на то пошло, стала сильнее. Поднимаясь наверх за книгой, я испытывал сильнейшее отвращение к входу в комнату, и, находясь внутри, я все время испытывал неприятное чувство, которое было наполовину беспокойством, наполовину опасением. Результатом этого было то, что вместо чтения я провел вторую половину дня на воде, гребя на веслах и ловя рыбу, а когда вернулся домой около захода солнца, принес с собой полдюжины вкусных черных окуней на ужин и в кладовую.

Поскольку в то время сон был для меня очень важен, я решил, что если по возвращении мое отвращение к комнате будет таким же сильным, как и раньше, я перенесу свою кровать в гостиную и буду спать там. Я утверждал, что это ни в коем случае не было уступкой абсурдному и надуманному страху, а просто мерой предосторожности для обеспечения хорошего ночного сна. Неудачная ночь привела к тому, что я не читал на следующий день – я не был готов к этому.

Соответственно, я перенес свою кровать вниз, в угол гостиной, лицом к двери, и, более того, был необычайно рад, когда операция была завершена, и дверь спальни закрылась, наконец, за тенями, тишиной и странным страхом, которые разделяли с ними комнату.

Квакающий бой кухонных часов пробил восемь, когда я закончила мыть свою немногочисленную посуду и, закрыв за собой кухонную дверь, прошел в переднюю комнату. Все лампы были зажжены, и их отражатели, которые я отполировал в течение дня, заливали комнату ярким светом.

Снаружи ночь была тихой и теплой. Ни дуновения ветра; волны были безмолвны, деревья неподвижны, а тяжелые облака нависали над небесами, как гнетущий занавес. Темнота, казалось, сгустилась с необычной быстротой, и не осталось ни малейшего отблеска цвета, чтобы показать, где село солнце. В атмосфере присутствовала та зловещая и подавляющая тишина, которая так часто предшествует самым сильным штормам.

Я сел за книги с необычайно ясным умом, а в сердце – с приятным удовлетворением от сознания того, что в леднике лежат пять черных окуней и что завтра утром старый фермер принесет свежий хлеб и яйца. Вскоре я был поглощен своими книгами.

По мере того как тянулась ночь, тишина становилась все глубже. Даже бурундуки притихли, и доски пола и стен перестали скрипеть. Я упорно читал, пока из мрачных теней кухни не донесся хриплый звук часов, пробивших девять. Как громко звучали удары! Они были похожи на удары большого молота. Я закрыл одну книгу и открыл другую, чувствуя, что просто разогреваюсь к своей работе.

Это, однако, продолжалось недолго. Вскоре я обнаружил, что перечитываю одни и те же абзацы дважды, простые абзацы, которые не требуют таких усилий. Затем я заметил, что мой разум начал блуждать по другим вещам, и усилие вспомнить свои мысли становилось все труднее с каждым отступлением. Сосредоточиться на мгновение становилось все труднее. Вскоре я обнаружил, что перевернул две страницы вместо одной, и не заметил своей ошибки, пока не дошел до конца страницы. Это становилось серьезным. Каково было это тревожащее влияние? Это не могло быть физической усталостью. Напротив, мой разум был необычайно бдителен и находился в более восприимчивом состоянии, чем обычно. Я предпринял новую и решительную попытку читать, и на короткое время мне удалось полностью сосредоточиться на моем предмете. Но через несколько мгновений я снова обнаружил, что откидываюсь на спинку стула и бессмысленно смотрю в пространство.

Очевидно, что-то работало в моем подсознании. Было что-то, чем я пренебрег. Возможно, кухонная дверь и окна не были заперты. Соответственно, я пошел посмотреть и обнаружил, что они были! Возможно, печь требовала внимания. Я зашел посмотреть и обнаружил, что все в порядке! Я посмотрел на лампы, поднялся по лестнице в каждую спальню по очереди, а затем обошел дом и даже заглянул в ледник. Все было в порядке, все было на своих местах. И все же что-то было не так! Убежденность во мне становилась все сильнее и сильнее.

Когда я, наконец, снова сел за книги и попытался читать, я впервые почувствовал, что в комнате, казалось, становится холодно. И все же день был невыносимо теплым, и вечер не принес облегчения. Кроме того, шесть больших ламп выделяли достаточно тепла, чтобы приятно согреть комнату. Но холод, который, возможно, подкрался с озера, дал о себе знать в комнате и заставил меня встать, чтобы закрыть стеклянную дверь, ведущую на веранду.

На короткое мгновение я остановился, глядя на столб света, который падал из окон и освещал небольшое расстояние вдоль дорожки и на несколько футов в озеро.

Оглядевшись, я увидел, как каноэ скользнуло в полосу света и, сразу же пересекши ее, снова скрылось из виду в темноте. Оно находилось примерно в сотне футов от берега и двигалось быстро.

Я был удивлен, что каноэ проплыло мимо острова в такое время ночи, потому что все летние гости с другой стороны озера уехали домой неделями раньше, и остров находился далеко от любого водного транспорта.

Мое чтение с этого момента продвигалось не очень хорошо, потому что каким-то образом изображение этого каноэ, так смутно и быстро скользящего по узкой полосе света на черных водах, вырисовывалось на фоне моего разума с необычайной живостью. Оно все время вставало между моими глазами и печатной страницей. Чем больше я думал об этом, тем больше удивлялся. Оно было крупнее всех, что я видел за последние летние месяцы, и больше походило на старые индейские военные каноэ с высокими изогнутыми носами, кормой и широкими бортами. Чем больше я пытался читать, тем меньше успеха сопутствовало моим усилиям; и, наконец, я закрыл свои книги и вышел на веранду, чтобы немного пройтись взад-вперед и стряхнуть озноб.

Ночь была совершенно тихой и настолько темной, насколько это можно себе представить. Я, спотыкаясь, спустился по тропинке к маленькой пристани, где вода издавала очень слабое журчание под бревнами. Звук падения большого дерева в лесу на материке, далеко за озером, вызвал эхо в тяжелом воздухе, как первые выстрелы далекой ночной атаки. Ни один другой звук не нарушал безраздельно царившей тишины.

Когда я стоял на пристани в широком всплеске света, который следовал за мной из окон гостиной, я увидел, как другое каноэ пересекло полосу неясного света на воде и сразу же исчезло в непроницаемом мраке, который лежал за ней. На этот раз я видел более отчетливо, чем раньше. Оно было похоже на прежнее каноэ, большое берестяное, с высоким гребнем на носу, кормой и широкими бортами. На нем гребли два индейца, из которых тот, что был на корме – рулевой, – казался очень крупным мужчиной. Я мог видеть это очень ясно; и хотя второе каноэ было гораздо ближе к острову, чем первое, я решил, что они оба направлялись домой, в Правительственную резервацию, которая находилась примерно в пятнадцати милях на материке.

Я мысленно задавался вопросом, что могло привести индейцев в эту часть озера в такой поздний час, когда третье каноэ, точно такой же конструкции, также занятое двумя индейцами, бесшумно обогнуло конец причала. На этот раз каноэ было намного ближе к берегу, и мне вдруг пришло в голову, что три каноэ на самом деле были одним и тем же, и что только одно каноэ огибало остров!

Это было отнюдь не приятное размышление, потому что, если бы это было правильным решением необычного появления трех каноэ в этой уединенной части озера в столь поздний час, можно было бы разумно считать, что цель двух мужчин каким-то образом связана со мной. Я никогда не слышал, чтобы индейцы пытались применить какое-либо насилие к поселенцам, которые делили с ними дикую, негостеприимную страну; в то же время, это не выходило за рамки возможного, чтобы предположить.... Но тогда я не хотел даже думать о таких отвратительных возможностях, и мое воображение немедленно искало облегчения во всевозможных других решениях проблемы, которые действительно достаточно легко приходили мне на ум, но им не удавалось рекомендовать себя моему разуму.

Тем временем, повинуясь какому-то инстинкту, я отступил подальше от яркого света, в котором до сих пор стоял, и стал ждать в глубокой тени скалы, чтобы посмотреть, не появится ли каноэ снова. Здесь я мог видеть, оставаясь незамеченным, и предосторожность казалась разумной.

Менее чем через пять минут каноэ, как я и ожидал, появилось в четвертый раз. На этот раз оно было не более чем в двадцати ярдах от пристани, и я увидел, что индейцы намеревались высадиться. Я узнал в этих двух мужчинах тех, кто проходил мимо раньше, а рулевой, несомненно, был огромным парнем. Это, несомненно, было то самое каноэ. Больше не могло быть никаких сомнений в том, что с какой-то своей целью люди в течение некоторого времени кружили вокруг острова, ожидая возможности высадиться. Я напрягал зрение, чтобы проследить за ними в темноте, но ночь полностью поглотила их, и даже слабейший свист весел не достигал моих ушей, когда индейцы совершали свои длинные и мощные гребки. Каноэ должно было снова развернуться через несколько мгновений, и на этот раз было возможно, что люди смогут высадиться. К этому нужно было хорошо подготовиться. Я ничего не знал об их намерениях, и два к одному (когда эти двое – большие индейцы!) поздняя ночь на одиноком острове не совсем соответствовала моим представлениям о приятном общении.

В углу гостиной, прислоненная к задней стене, стояла моя винтовка "Марлин" с десятью патронами в магазине и одним, плотно лежащим в смазанной обойме. Было как раз время подойти к дому и занять оборонительную позицию в том углу. Ни секунды не колеблясь, я подбежал к веранде, осторожно пробираясь между деревьями, чтобы не быть замеченным на свету. Войдя в комнату, я закрыл дверь, ведущую на веранду, и как можно быстрее погасил все шесть ламп. Находиться в комнате, так ярко освещенной, где за каждым моим движением можно было наблюдать снаружи, в то время как я не мог видеть ничего, кроме непроницаемой тьмы за каждым окном, было по всем законам военного времени ненужной уступкой врагу. И этот враг, если это был враг, был слишком коварен и опасен, чтобы получить какие-либо подобные преимущества.

Я стоял в углу комнаты, прислонившись спиной к стене и положив руку на холодный ствол винтовки. Стол, заваленный моими книгами, находился между мной и дверью, но первые несколько минут после того, как погас свет, темнота была такой плотной, что вообще ничего нельзя было различить. Затем, очень постепенно, стали видны очертания комнаты, и рамки окон начали смутно вырисовываться перед моими глазами.

Через несколько минут дверь (ее верхняя половина из стекла) и два окна, выходившие на переднюю веранду, стали особенно отчетливыми; и я был рад, что это так, потому что, если индейцы подойдут к дому, я смогу увидеть их приближение и узнать что-нибудь об их планах. И я не ошибся, потому что вскоре до моих ушей донесся характерный глухой звук приземляющегося каноэ, которое осторожно тащили вверх по камням. Я отчетливо слышал, как под ним клали весла, и наступившую вслед за этим тишину я правильно истолковал как означающую, что индейцы крадучись приближались к дому....

Хотя было бы абсурдно утверждать, что я не был встревожен, даже напуган серьезностью ситуации и ее возможным исходом, я говорю чистую правду, когда говорю, что я не был чрезмерно напуган за себя. Я сознавал, что даже на этой стадии ночи я переходил в психическое состояние, в котором мои ощущения больше не казались нормальными. Физический страх никогда не входил в природу моих чувств; и хотя большую часть ночи я держал руку на ружье, я все время сознавал, что его помощь мало поможет против ужасов, с которыми мне пришлось столкнуться. Не раз я, казалось, самым странным образом чувствовал, что я ни в каком реальном смысле не был частью процесса и фактически не был вовлечен в него, но что я играл роль зрителя – зрителя, более того, на психическом, а не на материальном плане. Многие из моих ощущений той ночью были слишком расплывчатыми для определенного описания и анализа, но главное чувство, которое останется со мной до конца моих дней, – это ужасный ужас всего этого и жалкое ощущение, что если бы напряжение длилось немного дольше, чем было на самом деле, мой разум неизбежно должен был бы тронуться.

Тем временем я неподвижно стоял в своем углу и терпеливо ждал того, что должно было произойти. В доме было тихо, как в могиле, но невнятные голоса ночи пели у меня в ушах, и мне казалось, что я слышу, как кровь бежит по моим венам и танцует в моем пульсе.

Если бы индейцы подошли к задней части дома, они обнаружили бы, что кухонная дверь и окно надежно заперты. Они не могли проникнуть туда, не произведя значительного шума, который я обязательно должен был услышать. Попасть внутрь можно было только через дверь, которая была обращена ко мне, и я не отрывал глаз от этой двери, не отрывая их ни на малейшую долю секунды.

Мое зрение с каждой минутой все лучше приспосабливалось к темноте. Я увидел стол, который почти заполнил всю комнату и оставил только узкий проход с каждой стороны. Я также мог разглядеть прямые спинки деревянных стульев, прижатых к нему, и даже мог различить свои бумаги и чернильницу, лежащие на белой клеенке. Я подумал о веселых лицах, собравшихся за этим столом летом, и затосковал по солнечному свету так, как никогда раньше.

Менее чем в трех футах слева от меня коридор вел на кухню, а лестница, ведущая в спальни наверху, начиналась в этом коридоре, но почти в самой гостиной. Сквозь окна я мог видеть смутные неподвижные очертания деревьев: ни один лист не шелохнулся, ни одна ветка не шелохнулась.

Несколько мгновений этой ужасной тишины, а затем я услышал мягкую поступь по доскам веранды, настолько незаметную, что, казалось, она воздействовала непосредственно на мой мозг, а не на слуховые нервы. Сразу же после этого черная фигура заслонила стеклянную дверь, и я увидел, что к верхним стеклам прижато чье-то лицо. Дрожь пробежала у меня по спине, и мои волосы поднялись и встали под прямым углом к голове.

Это была фигура индейца, широкоплечего и огромного; действительно, самая крупная фигура человека, которую я когда-либо видел за пределами циркового зала. Благодаря какой-то силе света, который, казалось, сам зарождался в мозгу, я увидел сильное смуглое лицо с орлиным носом и высокими скулами, прижатое к стеклу. Направление взгляда я не мог определить; но слабые отблески света, когда большие глаза закатились и показали свои белки, ясно сказали мне, что ни один уголок комнаты не ускользнул от их поиска.

Казалось, целых пять минут темная фигура стояла там, наклонив вперед огромные плечи так, что голова оказалась на уровне стекла; в то время как позади него, хотя и не такая большая, темная фигура другого индейца раскачивалась взад и вперед, как согнутое дерево. Пока я в агонии неизвестности и волнения ждал их следующего движения, маленькие токи ледяного ощущения пробегали вверх и вниз по моему позвоночнику, и мое сердце, казалось, попеременно останавливалось, а затем начинало биться снова с ужасающей быстротой. Они, должно быть, слышали его стук и пение крови в моей голове! Более того, когда я почувствовал, как по моему лицу стекает холодный пот, я осознал желание кричать, вопить, колотить по стенам, как ребенок, шуметь или делать что-нибудь, что сняло бы напряжение и привело бы события к скорейшей кульминации.

Вероятно, именно это привело меня к другому открытию, потому что, когда я попытался вытащить свою винтовку из-за спины, чтобы поднять ее и направить на дверь, готовый стрелять, я обнаружил, что не в силах пошевелиться. Мышцы, парализованные этим странным страхом, отказывались повиноваться воле. Здесь действительно было ужасающее осложнение!

Раздался слабый звук дребезжания медной ручки, и дверь приоткрылась на пару дюймов. Пауза в несколько секунд, и она была приоткрыта еще больше. Без звука шагов, который был заметен для моих ушей, две фигуры скользнули в комнату, и мужчина позади мягко закрыл за собой дверь.

Они были со мной наедине в четырех стенах. Могли ли они видеть, как я стою там, такой неподвижный и прямой, в своем углу? Может быть, они уже видели меня? Моя кровь бурлила и пела, как барабанная дробь в оркестре; и хотя я изо всех сил старался подавить дыхание, это звучало как свист ветра в пневматической трубе.

Мое ожидание следующего шага вскоре закончилось – однако только для того, чтобы уступить место новой и более острой тревоге. Мужчины до сих пор не обменялись ни словами, ни знаками, но были общие признаки движения в другом конце комнаты, и в какую бы сторону они ни пошли, им пришлось бы обойти стол. Если бы они пошли в мою сторону, им пришлось бы пройти в шести дюймах от меня. Пока я обдумывал эту весьма неприятную возможность, я заметил, что индеец поменьше ростом (по сравнению с ним он был еще меньше) внезапно поднял руку и указал на потолок. Другой парень поднял голову и проследил за направлением руки своего товарища. Наконец-то я начал понимать. Они поднимались наверх, и комната прямо над головой, на которую они указали, до этой ночи была моей спальней. Это была та самая комната, в которой я испытал в то самое утро такое странное чувство страха, и если бы не это, я бы тогда спал на узкой кровати у окна.

Затем индейцы начали бесшумно перемещаться по комнате; они поднимались наверх и обходили стол с моей стороны. Их движения были настолько незаметны, что, если бы не ненормально чувствительное состояние нервов, я бы никогда их не услышал. Как бы то ни было, их кошачья поступь была отчетливо слышна. Как две чудовищные черные кошки, они обогнули стол и направились ко мне, и впервые я заметил, что меньший из них что-то тащит за собой по полу. Когда это волочилось по полу с мягким, размашистым звуком, у меня почему-то создалось впечатление, что это было большое мертвое существо с распростертыми крыльями или большая раскидистая кедровая ветвь. Что бы это ни было, я не мог разглядеть его даже в общих чертах, и я был слишком напуган, даже если бы обладал властью над своими мышцами, чтобы двигать шеей вперед в попытке определить его природу.

Они подходили все ближе и ближе. Лидер положил гигантскую руку на стол, когда он двигался. Мои губы были склеены, и воздух, казалось, обжигал мои ноздри. Я попытался закрыть глаза, чтобы не видеть, как они проходят мимо меня; но мои веки одеревенели и отказались повиноваться. Неужели они никогда не пройдут мимо меня? Ощущение, казалось, также покинуло мои ноги, и это было так, как если бы я стоял на простых опорах из дерева или камня. Хуже того, я сознавал, что теряю способность сохранять равновесие, способность стоять прямо или даже прислоняться спиной к стене. Какая-то сила тянула меня вперед, и меня охватил головокружительный ужас, что я потеряю равновесие и упаду прямо на индейцев как раз в тот момент, когда они будут проходить мимо меня.

Даже мгновения, растянутые на часы, должны когда-нибудь закончиться, и почти прежде, чем я осознал это, фигуры прошли мимо меня и поставили ноги на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей в верхние спальни. Между нами не могло быть и шести дюймов, и все же я ощущал только поток холодного воздуха, который следовал за ними. Они не прикасались ко мне, и я был убежден, что они меня не видели. Даже то, что волочилось по полу позади них, не коснулось моих ног, как я боялся, и в таком случае, как этот, я был благодарен даже за малейшую милость.

Отсутствие индейцев в моем ближайшем окружении не принесло особого облегчения. Я стоял, дрожа в своем углу, и, помимо того, что мог дышать свободнее, чувствовал себя ничуть не менее неуютно. Кроме того, я осознавал, что определенный свет, который, без видимого источника или лучей, позволял мне следить за каждым их жестом и движением, исчез из комнаты с их уходом. Неестественная тьма теперь заполнила комнату и проникла в каждый ее угол, так что я едва мог различить расположение окон и стеклянных дверей.

Как я уже говорил ранее, мое состояние было явно ненормальным. Способность испытывать удивление, казалось, как и во сне, полностью отсутствовала. Мои органы чувств с необычайной точностью фиксировали каждое мельчайшее событие, но я был способен сделать только простейшие выводы.

Вскоре индейцы добрались до верха лестницы и там на мгновение остановились. У меня не было ни малейшего представления об их следующем движении. Казалось, они колебались. Они внимательно слушали. Затем я услышал, как один из них, который, судя по его мягкой поступи, должно быть, был великаном, пересек узкий коридор и вошел в комнату прямо над головой – мою собственную маленькую спальню. Если бы не настойчивость того необъяснимого страха, который я испытал там утром, я бы в этот самый момент лежал в постели, а рядом со мной в комнате стоял большой индеец.

На протяжении ста секунд стояла тишина, такая, какая могла бы существовать до рождения звука. За этим последовал долгий дрожащий вопль ужаса, который разнесся в ночи и закончился коротким глотком, прежде чем он прошел свой полный курс. В тот же момент другой индеец покинул свое место наверху лестницы и присоединился к своему товарищу в спальне. Я слышал, как "штука" волочится за ним по полу. Последовал глухой удар, как будто упало что-то тяжелое, а затем все стало таким же неподвижным и тихим, как и раньше.

Именно в этот момент атмосфера, весь день заряженная электричеством свирепой бури, обрела облегчение в танцующей вспышке яркой молнии одновременно с раскатом самого громкого грома. В течение пяти секунд каждый предмет в комнате был виден мне с удивительной отчетливостью, а через окна я видел стволы деревьев, стоящие торжественными рядами. Прогремел гром, и эхо разнеслось по озеру и среди далеких островов, и затем небесные врата открылись и выпустили свой дождь в виде струящихся потоков.

Капли с шумом падали на тихие воды озера, которые вздымались им навстречу и со звоном дроби барабанили по листьям кленов и крыше коттеджа. Мгновение спустя еще одна вспышка, еще более яркая и продолжительная, чем первая, осветила небо от зенита до горизонта и на мгновение залила комнату ослепительной белизной. Я мог видеть, как дождь блестит на листьях и ветвях снаружи. Внезапно поднялся ветер, и менее чем через минуту буря, которая собиралась весь день, разразилась во всей своей ярости.

Сквозь все шумные голоса стихий стали слышны малейшие звуки в комнате наверху, и в течение нескольких секунд глубокой тишины, последовавших за криком ужаса и боли, я осознал, что движения начались снова. Мужчины вышли из комнаты и приблизились к верху лестницы. Короткая пауза, и они начали спускаться. Позади них, переваливаясь со ступеньки на ступеньку, я слышал, как тащат эту тянущуюся "штуковину". Она стала тяжелой!

Я ожидал их приближения с некоторой долей спокойствия, почти апатии, что было объяснимо только на том основании, что после определенного момента природа применяет свою собственную анестезию, и наступает милосердное состояние оцепенения. Они приближались, шаг за шагом, все ближе и ближе, и шаркающий звук ноши позади становился все громче по мере их приближения.

Они были уже на полпути вниз по лестнице, когда я снова впал в состояние ужаса при мысли о новой и ужасной возможности. Это было размышление о том, что если бы еще одна яркая вспышка молнии произошла, когда призрачная процессия была в комнате, возможно, когда она действительно проходила передо мной, я увидел бы все в деталях и, что еще хуже, был бы замечен сам! Я мог только затаить дыхание и ждать – ждать, пока минуты растягивались в часы, а процессия медленно продвигалась по комнате.

Индейцы достигли подножия лестницы. Фигура огромного вожака замаячила в дверном проеме коридора, и ноша со зловещим стуком упала с последней ступеньки на пол. Последовала минутная пауза, пока я видел, как индеец повернулся и наклонился, чтобы помочь своему товарищу. Затем процессия снова двинулась вперед, вошла в комнату слева от меня и начала медленно обходить стол с моей стороны. Вожак был уже позади меня, а его спутник, волочивший за собой по полу ношу, неясные очертания которой я смутно различал, был точно передо мной, когда кавалькада остановилась как вкопанная. В тот же миг, со странной внезапностью грозы, плеск дождя совсем прекратился, и ветер стих в полной тишине.

На пять секунд мне показалось, что мое сердце перестало биться, а потом случилось самое худшее. Двойная вспышка молнии осветила комнату и ее содержимое с беспощадной яркостью.

Огромный индейский вождь стоял в нескольких футах от меня справа. Одна нога была вытянута вперед в процессе совершения шага. Его огромные плечи были повернуты к его спутнику, и во всей их великолепной свирепости я видел очертания его черт. Его взгляд был устремлен на ношу, которую его товарищ волочил по полу; но его профиль с большим орлиным носом, высокими скулами, прямыми черными волосами и смелым подбородком в тот краткий миг запечатлелся в моем мозгу, чтобы никогда больше не исчезнуть.

Карликовыми по сравнению с этой гигантской фигурой казались пропорции другого индейца, который в двенадцати дюймах от моего лица склонился над предметом, который он тащил, в позе, придававшей его персоне дополнительный ужас уродства. И ноша, лежавшая на широкой кедровой ветке, которую он держал и тащил за длинный стебель, была телом белого человека. Скальп был аккуратно приподнят, и кровь широким пятном лежала на щеках и лбу.

Затем, впервые за ту ночь, ужас, который парализовал мои мышцы и волю, снял свои нечестивые чары с моей души. С громким криком я протянул руки, чтобы схватить большого индейца за горло, и, хватая только воздух, без сознания повалился на землю.

Я узнал тело, и лицо было моим собственным!....

Был яркий дневной свет, когда мужской голос привел меня в сознание. Я лежал там, где упал, а фермер стоял в комнате с буханками хлеба в руках. Ужас той ночи все еще был в моем сердце, и когда поселенец из Блаффа помог мне подняться на ноги и поднял упавшую вместе со мной винтовку, задавая множество вопросов и выражая соболезнования, я полагаю, что мои краткие ответы не были ни самоочевидными, ни даже вразумительными.

В тот день, после тщательных и бесплодных поисков в доме, я покинул остров и отправился провести свои последние десять дней с фермером; и когда пришло время мне уезжать, необходимое чтение было завершено, и мои нервы полностью восстановили равновесие.

В день моего отъезда фермер рано сел в свою большую лодку с моими пожитками, чтобы доплыть до мыса, расположенного в двенадцати милях от нас, где два раза в неделю ходил маленький пароход для размещения охотников. Ближе к вечеру я отправился в другом направлении на своем каноэ, желая еще раз увидеть остров, где я стал жертвой столь странного происшествия.

Я прибыл туда и совершил экскурсию по острову. Я также обыскал маленький домик, и не без странного ощущения в моем сердце я вошел в маленькую спальню наверху. Казалось, в этом не было ничего необычного.

Сразу после того, как я снова сел в лодку, я увидел каноэ, скользящее впереди меня по изгибу острова. Каноэ было необычным зрелищем в это время года, а это, казалось, появилось из ниоткуда. Немного изменив свой курс, я наблюдал, как оно исчезает за следующей выступающей точкой скалы. У него были высокие изогнутые луки, и в нем сидели два индейца. С некоторым волнением я задержался, чтобы посмотреть, не появится ли оно снова с другой стороны острова; и менее чем через пять минут оно появилось в поле зрения. Между нами было меньше двухсот ярдов, и индейцы, сидя на корточках, быстро гребли в моем направлении.

Я никогда в жизни не греб быстрее, чем в эти следующие несколько минут. Когда я повернулся, чтобы посмотреть снова, индейцы изменили свой курс и снова огибали остров.

Солнце садилось за леса на материке, и багровые облака заката отражались в водах озера, когда я оглянулся в последний раз и увидел большое каноэ из коры и двух его смуглых пассажиров, все еще огибающих остров. Затем тени быстро сгустились; озеро почернело, и ночной ветер впервые подул мне в лицо, когда я повернул за угол, и выступающий утес скрыл от моего взгляда и остров, и каноэ.

Случай с подслушиванием

Джим Шортхаус был из тех парней, которые всегда все портят. Все, с чем соприкасались его руки или разум, выходило из такого контакта в состоянии безусловного и непоправимого беспорядка. Его студенческие годы были сплошным хаосом: он дважды возвращался в деревню. Его школьные годы были сплошным беспорядком: он посещал полдюжины школ, каждая из которых передавала его следующему учреждению с худшим характером и в более развитом состоянии беспорядка. Его раннее детство было таким беспорядком, что в тетрадях и словарях пишется с большой буквы "Б", а его детство – тьфу! было воплощением воющего, визжащего беспорядка.

Однако в возрасте сорока лет в его беспокойной жизни произошли перемены, когда он встретил девушку, у которой было полмиллиона собственных средств, которая согласилась выйти за него замуж и которой очень скоро удалось привести его самое беспорядочное существование в состояние относительного порядка и системы.

Некоторые происшествия, важные и не очень, из жизни Джима никогда бы не были рассказаны здесь, если бы не тот факт, что, попадая в свои "переделки" и снова выбираясь из них, он преуспел в том, чтобы погружаться в атмосферу необычных обстоятельств и странных происшествий. Он притягивал на свой путь любопытные жизненные приключения так же неизменно, как мясо привлекает мух, а варенье – ос. Своим опытом он обязан, так сказать, мясу с джемом в своей жизни. С женитьбой интерес к его жизни исчез для всех, кроме одного человека, и его путь стал регулярным, как у солнца, а не беспорядочным, как у кометы.

Первое переживание в порядке времени, о котором он рассказал мне, показывает, что где-то подспудно за его расстроенной нервной системой скрывались психические восприятия необычного порядка. Примерно в возрасте двадцати двух лет – я думаю, после его второго переезда в деревню – кошелек и терпение его отца в равной степени иссякли, и Джим оказался на мели в большом американском городе. И единственная одежда, в которой не было дырок, благополучно хранилась в гардеробе его дяди.

Тщательное размышление на скамейке в одном из городских парков привело его к выводу, что единственное, что нужно сделать, – это убедить городского редактора одного из ежедневных журналов в том, что он обладает наблюдательным умом и готовым пером и что он может "хорошо поработать для вашей газеты, сэр, как репортер". Затем он сделал это, встав под самым неестественным углом между редактором и окном, чтобы скрыть местонахождение дырок.

– Полагаю, нам придется дать вам недельный испытательный срок, – сказал редактор, который, всегда находясь в поиске подходящего материала, брал таким образом целые стаи людей и удерживал в среднем по одному человеку на каждую стаю. Во всяком случае, это дало Джиму Шортхаусу средства зашить дыры и облегчить дядин гардероб от его бремени.

Затем он отправился на поиски жилья; и в этом процессе его уникальные характеристики, о которых уже говорилось, – то, что теософы назвали бы его Кармой, – начали безошибочно заявлять о себе, поскольку именно в доме, который он в конечном итоге выбрал, произошла эта печальная история.

В американских городах нет никаких "раскопок". Альтернативы для людей с небольшим доходом достаточно мрачны – комнаты в пансионе, где подают еду, или в общежитии, где не подают еду – даже завтрак. Богатые люди, конечно, живут во дворцах, но Джим не имел никакого отношения к счастливчикам. Его горизонт был ограничен пансионами и ночлежными домами; и из-за необходимой нерегулярности его питания и часов он выбрал последнее.

Это было большое, унылого вида заведение в переулке, с грязными окнами и скрипучими железными воротами, но комнаты были большими, и та, которую он выбрал и оплатил заранее, находилась на верхнем этаже. Хозяйка выглядела изможденной и пыльной, как сам дом, и такой же старой. Ее глаза были зелеными и выцветшими, а черты лица крупными.

– Ну, – прозвенела она со своим электризующим западным акцентом, – это комната, если она тебе нравится, и это цена, которую я назвала. Теперь, если тебя устраивает, просто скажи так, а если нет, то нет.

Джиму хотелось встряхнуть ее, но он боялся облаков давно скопившейся пыли на ее одежде, и поскольку цена и размер комнаты его устраивали, он решил согласиться.

– Кто-нибудь еще живет на этом этаже? – спросил он.

Она странно посмотрела на него своими выцветшими глазами, прежде чем ответить.

– Никто из моих гостей никогда раньше не задавал мне таких вопросов, – сказала она, – но я думаю, что ты другой. Да ведь здесь вообще никого нет, кроме старого джентльмена, который останавливается здесь каждые пять лет. Он там, – сказала она, указывая на конец прохода.

– Ах! Я понимаю, – слабо сказал Шортхаус. – Значит, я здесь один?

– Думаю, вы поняли, – выпалила она, резко закончив разговор, повернувшись спиной к своему новому "гостю" и медленно и неторопливо спускаясь по лестнице.

Работа в газете не давала Шортхаусу спать большую часть ночи. Три раза в неделю он возвращался домой в час ночи, и три раза в 3 часа ночи, и комната оказывалась достаточно удобной, и он платил за вторую неделю. Его необычный график работы до сих пор не позволял ему встречаться с кем-либо из обитателей дома, и от "старого джентльмена", который делил с ним этаж, не было слышно ни звука. Дом казался очень тихим.

Однажды вечером, примерно в середине второй недели, он пришел домой усталый после долгого рабочего дня. Лампа, которая обычно всю ночь стояла в холле, потухла сама, и ему пришлось, спотыкаясь, подниматься наверх в темноте. При этом он производил значительный шум, но, казалось, никого это не беспокоило. Во всем доме было совершенно тихо, и, вероятно, все спали. Ни под одной из дверей не было света. Все было погружено во тьму. Было уже больше двух часов.

Прочитав несколько английских писем, пришедших в течение дня, и погрузившись на несколько минут в книгу, он почувствовал сонливость и приготовился ко сну. Как раз когда он собирался забраться под простыни, он на мгновение остановился и прислушался. Когда он это сделал, в ночи раздался звук шагов где-то в доме внизу. Внимательно прислушавшись, он услышал, что кто-то поднимается по лестнице – тяжелая поступь, и хозяин не прилагает никаких усилий, чтобы ступать тихо. Очевидно, это была поступь крупного мужчины, и он куда-то спешил.

Сразу же в мозгу Джима промелькнули мысли, каким-то образом связанные с пожаром и полицией, но звуков голосов и шагов не было слышно, и в тот же момент он подумал, что это мог быть только пожилой джентльмен, засиживающийся допоздна и кувыркающийся наверху в темноте. Он как раз собирался выключить свет и лечь в постель, когда в доме воцарилась прежняя тишина из-за шагов, внезапно оборвавшихся сразу за дверью его собственной комнаты.

Держа руку на ручке газа, Шортхаус на мгновение остановился, прежде чем выключить свет, чтобы посмотреть, продолжатся ли шаги снова, когда он вздрогнул от громкого стука в свою дверь.

Мгновенно, повинуясь любопытному и необъяснимому инстинкту, он выключил свет, оставив себя и комнату в полной темноте.

Едва он сделал шаг через комнату, чтобы открыть дверь, как голос с другой стороны стены, так близко, что почти звучал у него в ухе, воскликнул по-немецки:

– Это ты, отец? Заходи.

Говоривший был мужчиной из соседней комнаты, и, в конце концов, стучали не в его собственную дверь, а в дверь соседней комнаты, которая, как он предполагал, была пуста.

Почти до того, как мужчина в коридоре успел ответить по-немецки: “Впусти меня немедленно” – Джим услышал, как кто-то пересек этаж и отпер дверь. Затем она с грохотом захлопнулась, и послышался звук шагов по комнате, а также звук стульев, придвигаемых к столу и по пути натыкающихся на мебель. Мужчины, казалось, совершенно не заботились о комфорте своего соседа, потому что они производили достаточно шума, чтобы разбудить мертвого.

– Так мне и надо, что я снял комнату в такой дешевой дыре, – размышлял Джим в темноте. – Интересно, кому она сдала комнату!

Эти две комнаты, как сказала ему хозяйка, изначально были одной. Она поставила тонкую перегородку – просто ряд досок – чтобы увеличить свой доход. Двери были смежными и разделялись только массивной вертикальной балкой между ними. Когда одна дверь открывалась или закрывалась – другая дребезжала.

С полным безразличием к комфорту других спящих в доме, два немца тем временем начали разговаривать одновременно и во весь голос. Они говорили подчеркнуто, даже сердито. Слова "Отец" и "Отто" употреблялись свободно. Шортхаус понимал по-немецки, но когда он стоял и слушал первые минуту или две, невольно подслушивая, было трудно разобрать начало или конец разговора, потому что ни один из них не уступал другому, а мешанина гортанных звуков и незаконченных предложений была совершенно неразборчивой. Затем, очень внезапно, оба голоса одновременно смолкли; и, после минутной паузы, глубокий голос одного из них, который, казалось, был "отцом", сказал с предельной отчетливостью:

– Ты хочешь сказать, Отто, что отказываешься это получить?

Раздался звук чьего-то шарканья на стуле, прежде чем последовал ответ.

– Я имею в виду, что я не знаю, как это получить. Это так много, отец. Это слишком много. Часть этого…

– Часть этого! – воскликнул другой с сердитым проклятием,– часть этого, когда в доме уже царят разруха и позор, хуже, чем бесполезна. Если ты можешь получить половину, ты можешь получить все, ты жалкий дурак. Полумеры только проклинают всех, кого это касается.

– Ты сказал мне в прошлый раз…– твердо начал другой, но ему не дали закончить. Череда ужасных ругательств заглушила его фразу, и отец продолжил дрожащим от гнева голосом:

– Ты знаешь, что она даст тебе все, что угодно. Вы женаты всего несколько месяцев. Если ты спросишь и приведешь правдоподобную причину, ты можешь получить все, что мы хотим, и даже больше. Ты можешь взять на время. Все будет возвращено. Это восстановит фирму, и она никогда не узнает, что было. С такой суммой, Отто, ты знаешь, я могу возместить все эти ужасные потери, и менее чем через год все будет возмещено. Но без этого. .. . Ты должен получить это, Отто. Услышь меня, ты должен. Должен ли я быть арестован за нецелевое использование трастовых средств? Неужели наше почетное имя должно быть проклято и оплевано? – Старик задыхался и заикался от гнева и отчаяния.

Шортхаус стоял, дрожа в темноте, и невольно прислушивался. Разговор увлек его за собой, и он по какой-то причине боялся, чтобы о его соседстве узнали. Но в этот момент он понял, что слушал слишком долго и что он должен сообщить двум мужчинам, что их можно подслушать до каждого отдельного слога. Поэтому он громко кашлянул и в то же время подергал ручку своей двери. Казалось, это не возымело никакого эффекта, потому что голоса гремели так же громко, как и раньше, сын протестовал, а отец сердился все больше и больше. Он снова настойчиво закашлялся, а также нарочно ухитрился в темноте налететь на перегородку, чувствуя, как тонкие доски легко поддаются под его весом, и производя при этом значительный шум. Но голоса звучали беззаботно и громче, чем когда-либо. Возможно ли, что они не слышали?

К этому времени Джим был больше озабочен собственным сном, чем моралью подслушивания личных скандалов своих соседей, и он вышел в коридор и энергично постучал в их дверь. Мгновенно, как по волшебству, звуки прекратились. Все погрузилось в полнейшую тишину. Под дверью не было света, и внутри не было слышно ни шепота. Он постучал еще раз, но ответа не получил.

– Господа, – начал он, наконец, по-немецки, приблизив губы к замочной скважине, – пожалуйста, не говорите так громко. Я могу слышать все, что вы говорите в соседней комнате. Кроме того, уже очень поздно, и я хочу спать.

Он остановился и прислушался, но ответа не последовало. Он повернул ручку и обнаружил, что дверь заперта. Ни один звук не нарушал тишины ночи, кроме слабого свиста ветра над окном в крыше и поскрипывания досок то тут, то там в доме внизу. Холодный воздух очень раннего утра прокрался по коридору и заставил его поежиться. Тишина в доме начала производить на него неприятное впечатление. Он оглянулся назад и по сторонам, надеясь и в то же время боясь, что что-нибудь нарушит тишину. Голоса, казалось, все еще звучали в его ушах; но эта внезапная тишина, когда он постучал в дверь, подействовала на него гораздо неприятнее, чем голоса, и породила в его мозгу странные мысли – мысли, которые ему не нравились или которые он не одобрял.

Крадучись отойдя от двери, он заглянул через перила в пространство внизу. Оно было похоже на глубокое хранилище, которое могло скрывать в своих тенях все, что было нехорошим. Нетрудно было представить, что он видит под собой неясное движение взад-вперед. Была ли это фигура, сидящая на лестнице и косо смотрящая на него своими отвратительными глазами? Был ли это звук шепота и шарканья там, внизу, в темных коридорах и заброшенных лестничных площадках? Было ли это чем-то большим, чем невнятный шепот ночи?

Ветер сделал усилие над головой, напевая над окном в крыше, и дверь позади него задребезжала, заставив его вздрогнуть. Он повернулся, чтобы вернуться в свою комнату, и сквозняк медленно закрыл дверь перед его носом, как будто кто-то давил на нее с другой стороны. Когда он толкнул ее и вошел, сотни темных фигур, казалось, быстро и бесшумно метнулись обратно в свои углы и укромные места. Но в соседней комнате звуки полностью прекратились, и Шортхаус вскоре забрался в постель и оставил дом с его обитателями, бодрствующими или спящими, самим заботиться о себе, в то время как он вошел в область снов и тишины.

На следующий день, полный уверенности, которую приносит солнечный свет, он решил подать жалобу на шумных обитателей соседней комнаты и заставить хозяйку попросить их говорить тише в такие поздние часы ночи и утра. Но случилось так, что в тот день ее не было видно, и когда он вернулся из офиса в полночь, было, конечно, слишком поздно.

Подойдя к кровати, он заглянул под дверь и заметил, что там нет света, и пришел к выводу, что немцев дома нет. Тем лучше. Он лег спать около часа ночи, твердо решив, что, если они придут позже и разбудят его своими ужасными звуками, он не успокоится, пока не разбудит хозяйку и не заставит ее отчитать их тем властным звоном, в котором каждое слово было подобно удару металлического кнута.

Однако оказалось, что в таких радикальных мерах нет необходимости, поскольку Шортхаус мирно проспал всю ночь, и его снам – главным образом о зерновых полях и стадах овец на отдаленных фермах поместья его отца – было позволено беспрепятственно следовать своим причудливым курсом.

Однако две ночи спустя, когда он вернулся домой уставший после трудного дня, промокший и продуваемый одним из самых жестоких штормов, которые он когда-либо видел, его снам – всегда о полях и овцах – не суждено было быть такими безмятежными.

Он уже задремал в том восхитительном сиянии, которое следует за снятием мокрой одежды и немедленным укутыванием под теплыми одеялами, когда его сознание, зависшее на границе между сном и бодрствованием, было смутно потревожено звуком, который неясно доносился из глубины дома, и между порывами ветра и дождя, достиг его ушей с сопутствующим чувством беспокойства и дискомфорта. Он поднимался в ночном воздухе с некоторой притворной регулярностью, снова затихая в реве ветра, чтобы вновь заявить о себе издалека в глубоких, кратких затишьях бури.

В течение нескольких минут сны Джима были только окрашены, так сказать, этим впечатлением страха, незаметно надвигающегося на него откуда-то. Сначала его сознание отказывалось возвращаться из той зачарованной области, где оно блуждало, и он не сразу проснулся. Но характер его снов неприятно изменился. Он увидел, как овцы внезапно побежали, сбившись в кучу, как будто испугавшись близости врага, в то время как поля колышущейся кукурузы пришли в волнение, как будто какое-то чудовище неуклюже двигалось среди скопления стеблей. Небо потемнело, и во сне откуда-то из облаков донесся ужасный звук. На самом деле звук внизу становился все более отчетливым.

Шортхаус беспокойно заерзал на кровати с чем-то похожим на стон отчаяния. В следующую минуту он проснулся и обнаружил, что сидит прямо в постели и прислушивается. Был ли это кошмар? Не снились ли ему дурные сны, что по его телу пробежали мурашки и волосы зашевелились на голове?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.