Николай Гастелло
Рэкетиры никому не нужны

ПРОЛОГ

Я проскочил мимо дежурки, кивнул дежурному, но на меня никто не обратил внимания. Сегодня я здесь уже второй раз. Ничего особенного в дежурке я не увидел. Хоть и старался найти сразу оправдание загробному голосу Евсеева. После трех очень бодрых дней поздно вечером в понедельник коридор отдела казался вымершим. Свет было видно только из-под двери кабинета Евсеева в конце коридора на повороте. Я шел по сумрачному коридору, и тревога моя нарастала. Что меня ждет за дверью? Что случилось? На мгновение ноги даже немного ослабли, не желая мне преданно служить в ожидании неизвестности, но шага я не уменьшил. Свет из-под двери приближался, и я ничего не видел, кроме этой щели, заполненной живым, здоровым светом ламп накаливания. Но я взял себя в руки, когда подошел к двери. Очень помог мерный и немного торопливый стук моих шагов в пустом коридоре. И я вошел очень спокойный. Ничто не могло меня удивить, хотя то, что я даже не мог предположить, что там могло случиться, смущало больше всего.

В кабинете Евсеева сидели четыре тени. Тень Евсеева сидела не в кресле Евсеева, а на стуле в самом центре комнаты, спиной ко входу. И его тень даже не шелохнулась, когда я вошел. Тень Гоши сидела рядом на стуле в одной рубашке, и у этой тени была расстегнута застежка кобуры под мышкой, что почему-то сразу бросалось в глаза. Может, потому, что пистолет торчал из кобуры криво. Тень Севы сидела, как-то неровно, у дверок «пыточного шкафа». И прижимала одной рукой дверь, словно ее периодически раскрывает ветром, и она бьет Севу по морде. Тень стажера я не заметил, но она сидела на диване такая съёженная, что казалось, в ее сторону можно дунуть, и тень рассеется. Я потом ее заметил, может, когда я пришел, было еще хуже.

Я вошел и громко всем сообщил о себе:

– В штабе революции не спали?

Но никто не улыбнулся. Я бы тоже не улыбнулся, если бы знал чуть больше.

Глава первая

Пятница

Следователю на работу надо приезжать вовремя. Опоздаешь – и тебе будет долго и нудно выговаривать заместитель прокурора по следствию. Не потому, что ему надо, или потому, что эти пятнадцать минут изменят криминогенную обстановку в городе в худшую сторону (хотя хуже того года особо некуда), а просто чтобы не терять тонус руководителя. Еще можно было попасть на глаза прокурору района, и тогда хоть провались. В общем, опаздывать плохо. Еще хуже приехать раньше, когда дежурный следователь еще в дороге. А ночью кого-нибудь убили, а нашли утром. И сразу выслали машину за дежурным следователем. Но уже не домой, а к прокуратуре. Есть все шансы уехать вместо него на место преступления. Прокурор никогда не помнит, кто из его следователей на этой неделе дежурный. А прокурор всегда рано на работе. Всегда и во всех районах. Понятия не имею почему. Какой-то заговор. Они всегда раньше всех на работе. Тоску наводят. И прокурор всегда пошлет работать первого, кого увидит. Рефлексы.

Я сидел в своем кабинете как мышь. Не шевелясь. Был миф о том, что меня не берет, и все в него верили, кроме меня. Шевелиться было нельзя. Как только я пошевелюсь, постинтоксикационное состояние вследствие злоупотребления опять разольется по всему телу. Я последствия злоупотребления еле успокоил, и жизнь могла вполне сложиться. Но нет. На самом деле, были знаки. Потом, вспоминая это утро, с которого все началось, я видел все знаки и читал их, как старый оперуполномоченный из оперативной части исправительной колонии строгого режима читает содержательные картины на бюсте уголовного авторитета. И убедительно о смыслах картинок рассказывает, но никто ничего не знает, поэтому, может, и врет. Все я видел. Не так пели птицы в то утро, не там взошло солнце. Как потом выяснилось, я надел разные носки. Заходя в метро, я споткнулся. На эскалатор шагнул с левой, толчковой ноги. При выходе из метро увидел крысу, что было тогда большой редкостью, так как не переловили еще всех бродячих собак, и они лидировали в уничтожении общей кормовой базы. Все эти знаки меня так отвлекли от жизни, что во дворе прокуратуры я не заметил милицейского «козла». Наверное, это тоже был знак. Или просто надо было смотреть по сторонам. Много раз я потом мечтал еще раз войти в наш двор и дать заднего. До начала рабочего дня оставалось каких-то полчаса. Но я не заметил ни знаков, ни «козла». Я торопился в кабинет. Сесть на свой стул. И тупить полчаса. Потом выйти, нарочито показаться начальству. И лечь спать на составленные стулья. Где только не умел спать обычный следователь районной прокуратуры в 90-е годы! Я сидел и тупил. Считал минуты до сна. И совершенно напрасно.

Дверь кабинета резко открылась. Только наш прокурор так открывал двери. Я даже поздороваться не смог. Не было у меня никаких сил. Он с трудом справился с удивлением. Видеть меня в 8.30 на работе ему еще не приходилось.

– Хорошо, что ты уже на работе. Собирайся. На кладбище труп.

Это был конец. Но не мог же я так просто погибнуть, без борьбы.

– Так, если копнуть, там не один…

Прокурор, надо признаться, был строг, но справедлив и с хорошим чувством юмора. Он попытался вновь взять себя под контроль, но, видимо, потратил все резервы, чтобы не выдать своего удивления моему присутствию на работе так рано. Все, что он смог сделать, – превратить свой смех в звериный оскал.

– Машина во дворе. Выезжаешь на место, – потом, после короткой паузы, решил меня добить, – и берешь в производство.

Небо рухнуло на землю.

Пока ехали, меня растрясло и укачало. Голова заболела остро и нудно. Когда «козла», то есть «уазик», проектировали, стояла задача сделать командирскую машину, которая сможет не отстать от танковой колонны на пересеченной местности. Кто думал, что на ней будут перевозить юристов? А вот везли.

На месте была какая-то невероятная толпа старших офицеров милиции. Я вообще не знал, что в природе есть столько милицейских полковников. В центре стояло целых три генерала. Три милицейских генерала вместе в моем понимании могут быть только в Сандуновских банях, как раз по пятницам, но после 18.00, и то случайно. В девять утра в октябре на кладбище они что делают? Самой правдоподобной версией было то, что у меня галлюцинации. На помощь мне пришел подполковник Евсеев, уже бодрый и побритый, словно не терял человеческое обличие 8 часов назад, а я точно знаю, что терял.

– Привет, как здоровье? – начал он с приличий. Я же не был его подчиненным. Почему бы не спросить, если подозреваешь человека во вчерашней распущенности нравов.

– Отлично, – сказал я правду, но не уточнил, отлично от чего. – Это что за парад?

– Это беда, – без намека на шутку произнес Евсеев. – Завалили Рюрика.

Евсеев посмотрел на меня внимательно. Он явно ждал, что я восхищенно воскликну: «Как, самого Рюрика?» Но я не такой. Я молчал. Это было нетрудно, говорить мне было еще труднее. Да и понятия я не имею, кто такой Рюрик. Нет, я знал одного из курса «Истории государства и права СССР»: отца Игоря, мужа Ольги; то ли варяжский конунг, то ли выдумал его Нестор-летописец, и был никакой не варяг, а просто храбрый и неглупый разбойник, который первым понял, что княжить выгоднее, чем просто грабить, – но это был явно не он. Евсеев расстроился отсутствием эффекта и вполне официально продолжил:

– Рюриков Леонид Леонидович, 1952 года рождения, по кличке «Рюрик». Серьезный преступник, короче. На нашу беду, его в 1978 году лично брал Сергеев, ныне замминистра внутренних дел. Сейчас приедет проститься. Вот и парад. Ждут высокое начальство.

– А зачем ему прощаться с убитым? – я понимал, что ответа у Евсеева нет, ответа в природе нет.

– Ну как… общая молодость…

Я посмотрел на часы. 8.55. До начала работы милиции оставалось еще один час пять минут. Они начинали в десять. Иногда мне казалось, что прокуратура специально начинала на час раньше, чтобы иметь фору. Но я никогда не понимал, как эти полковники и генералы умеют собраться так рано. Словно и не расставались.

Левее от входа стояло трое мужчин с фотоаппаратами. По-моему, в дежурной части города в каждой смене был немного заинтересованный сотрудник, который внимательно сливал информацию журналистам. Иначе непонятно, как они иногда приезжали на место преступления раньше оперативной группы.

– Пойду поработаю… – я уже разглядел за спинами генералов и полковников, работающую оперативно-следственную группу. Евсеев с важным видом пошел со мной. Я его понимаю. Или пойти поработать со мной, или стоять с генералами. Евсеев год назад был опером по особо важным и к начальству еще не привык.

Рюрик лежал на перекрестке дорожек между оградами. Кладбище было просто символом ухоженности и порядка. Широкие дорожки, художественные памятники, какие-то особенно изысканные русские дворянские надгробия среди высокохудожественных мещанских. Здесь давно никаких новеньких не хоронили. И порядок был установлен еще при царе. Каких-то родственников и советских деятелей культуры и науки иногда хоронили. Но в целом – тишина и покой. Только широкие дорожки заасфальтировала советская власть на центральных аллеях. Но потом пришли девяностые, и братва начала ложиться молодыми и мускулистыми телами на московские улицы, в коридорах московских квартир, в залах московских ресторанов. Они взрывались в машинах, погибали на заросших пустырях, их трупы всплывали в Яузе и мумифицировались на чердаках. Похороны братвы проходили солидно и важно. С большими венками. Это был целый культ. Словно какая-то Вальхалла действительно ждала погибших братков, и оттого, насколько круто прошла тризна, зависел размер куска вепря Сехримнира, который им достанется. И кладбище не обошел этот культ. И вдоль широких и аккуратных дорожек прямо в асфальт вгрызались свежие могилы с огромными крестами и портретами молодых людей.

Не очень молодые и обрюзгшие или высушенные лагерным туберкулезом авторитеты тоже попадались. Но их братва почему-то укладывала в глубине, не на видных местах, словно стесняясь плохой физической формы покойников.

Следователь в оперативной группе оказался мне знаком. Мы с ним вместе были на учебе в институте Сербского. Это были просто две недели отдыха. И красивая девочка-психиатр с волнительным именем Злата, которая курировала наши курсы. Но попробовать подружиться я с ней так и не решился. Да и Алиса тогда уже занимала почти все мои мысли и чувства. Может, это был последний шанс не попасть под ее полное влияние. Но не решился. Я не смог вспомнить имя этого парня. Поэтому, собрав все силы, активно, как со старым и добрым знакомым, с ним поздоровался. И с завистью посмотрел на раскладной стульчик, на котором он сидел.

Рюриков явно был слишком авторитетный жулик при жизни, чтобы силами района поднять такое дело. Это внушало оптимизм. Значит, через три-четыре дня дело заберут в город, а может, и раньше, то есть прям сегодня. Особенно если появится шанс на раскрытие. Хотя шансами тут и не пахло. Где это видано, чтобы убийство криминального авторитета было раскрыто. Их начнут раскрывать очень скоро, когда братва уже окончательно потеряет свою доблесть и окончательно утонет в буржуазной сытости и корысти. Когда бабки и кокос окончательно лишат движение романтики и справедливости. Но тогда на кладбище мне, простому районному следователю прокуратуры, дело казалось абсолютно безнадежным. А еще меня знобило, продувало и дико хотелось спать. Ну и тошнило, конечно. В аду есть специальное место, где мучаются ответственные дежурные, которые посылали за больными после вчерашнего следователями «козлов» с мощными рессорами для доставки командиров по пересеченной местности к месту танкового сражения.

Обстановка на месте преступления была напряженная. Подчиненные Евсеева без оптимизма бродили по округе, разыскивая гильзы в октябрьской грязи. Оружие киллер, или киллеры, тоже не сбросили, что было странно, но было. Евсеев стоял, широко расставив ноги, боком к генералам, чтобы не пропустить ни одного движения высокого начальства. Поза была очень мужественная, он явно позировал пустоте, на всякий случай, если генералы решат отвлечься от направления, где появится замминистра. А за оградой, шагах в двадцати, несколько бабушек внимательно следили за работой группы, очень всех нервируя. В особенно трудном положении оказался судмедэксперт. Он стянул с задницы убитого спортивные штаны с лампасами. Потом судмедэксперт закурил сигаретку, видимо, собираясь с силами. Ему предстояло измерить температуру убитого, а для этого надо было вставить в его задний проход огромный градусник. И при этом не шокировать бабушек. Этот судмедэксперт много курил. Он был в бригаде во время моего первого, еще не самостоятельного дежурства по городу. И вытаскивал сигареты из карманов убитых как из своих собственных. По одной. И никогда не забирал все. Мне показалось, что это какой-то эзотерический ритуал. После пятого вызова я привык. Сейчас бы вообще не заметил. Судмедэксперт заслонил собой от бабушек Рюрикова и попытался вставить ему градусник, не переворачивая покойника на живот. Это было не очень продуманное движение. Градусник издал жалкий звук и сломался. Из него вытекла большая капля ртути и упала на мокрую траву. Это отвлекло меня немного от болезни, голода и холода.

– И что теперь будешь делать? – с искренним любопытством поинтересовался я. Судмедэксперт вздохнул. Приложил руку в резиновой перчатке к голове Рюрика и уверенным тоном продиктовал:

– Температура тела определена тактильным методом и соответствует температуре окружающей среды. Сколько у нас сейчас?

– Когда из дома выходил, было девять, – ответил Евсеев.

– 12 градусов, – очень уверенно продиктовал судмедэксперт. В конце концов патологоанатомы – единственные врачи, которым не возражают пациенты.

В это время у меня за спиной началось мощное, хорошо организованное шуршание милицейскими плащами. Замминистра. Это не моя война, а раздраженная прибытием ненужных начальников рожа – моя. И поэтому я отошел немного в сторону. И стал просто зрителем, с удовольствием наблюдая удивленные лица судмедэксперта и моего знакомого следователя, чье имя я не помню. Их явно не предупредили. Впереди шел целый генерал-полковник милиции. За ним – три генерала и много просто полковников. Генерал-полковник безошибочно пожал руку Евсееву и еще двум оперативникам, которые не успели слинять. Это мы уже видели. Типа я не всегда был большим начальником. Я ваш. Я простой опер. Сыскарь. Сыщик. Понты, короче. Но вполне уважаемые понты. Замминистра задумчиво посмотрел на застреленного Рюрикова. Покачал головой. Я представил, как он сейчас скажет: «Да, постарел Рюрик». Или: «А я ведь тебя предупреждал, Рюрик». Но замминистра немного помолчал и как-то по-домашнему вдруг произнес:

– Уходит эпоха…

Развернулся и ушел. А за ним ушли, затаптывая последние следы, три генерала и много полковников. Евсеев сразу повеселел. И засобирался в отдел. Откуда-то из глубины могил появился местный оперуполномоченный Игорь Севастьянов, известный абсолютно всем как «Сева». У милиционеров чуйка на начальство природная. А Сева был на голову всех в этом деле круче, потому что до работы в милиции закончил военное училище. И даже командовал разведвзводом где-то в Средней Азии, если не врал. Поэтому умел маскироваться на местности потрясающе. Начальство в его сторону смотрело, а его не видело. Почти никогда.

– Милицейская субординация никуда не годится, – сходу заявил Сева. – Если бы армейский генерал-полковник до простого народа снизошел, то одних генералов было бы штук пятнадцать. А уж старших офицеров…

Отвлекающий маневр не удался. Евсеев, хоть и был благодушен в связи с отбытием начальства, но не рассеян.

– Ты где был? Тебя вызывали.

– Так точно. В 7.36. А мне дороги – час пятнадцать. И тут пешком от электрички. Я же сразу сюда....

В вопросах прибытия и дислокации Сева был неуловим. Евсеев понимал, что минут тридцать Сева где-то потерял, но ловить его на таких мелочах было бессмысленно. Сева обошел вокруг Рюрика и очень искренне, с интересом спросил судмедэксперта:

– Убит?

Судмедэксперт ничего не ответил. Наверное, он решил, что Сева – придурок. Это на самом деле было не так, но очень похоже.

Группа закончила. Я искренне жал руку дежурному по городу следователю, имя которого не смог вспомнить, за то, что он сам дописал протокол, а не соскочил в мою пользу. Явно ботан. Он мне еще тогда сразу не понравился.

От холода я захотел есть. Ноги меня почти не держали, и я нашел какую-то ограду покрепче, из черного мрамора, и облокотился на нее, чтобы как-то дожить до окончания следственных действий. Судя по портрету и рисунку из колонны больших американских машин на обелиске, мраморное строение было посвящено какому-то старомодному авторитету, который первый раз сел еще при Сталине – не подумайте, что политический. Я пытался отвлечь себя от полного обессиливания, внутреннего озноба и пронизывающего ветра, которого еще недавно не было, мыслями о том, что бы я сейчас съел. Яичницу с колбасой или сразу борщ. Но мысли не могли никак собраться. Но вообще, осмотр места преступления – самое веселое в расследовании убийств. И не потому, что тут собрались циники. А потому, что всем немного не по себе. Даже тем, кто себе в этом никогда не признается и вроде даже ничего не чувствует. Защитная реакция. Но сейчас было невесело. Все замерзли. И всем надоело искать эти гильзы. Их могли вообще унести с собой. Раз ствол не сбросили. Может, и гильзы подобрали. Или, вообще, револьвер. Калибр и форму все равно узнаем только завтра утром, когда вытащат из Рюрикова пули. Пришел эксперт-криминалист, парень без отпечатков пальцев, потому что при работе с реактивами не надевал никогда перчатки и давно сжег себе все рисунки. Он осматривал следы протектора правее от входа, которые почему-то не раскатали протекторы генеральских машин, – наверное, ждали замминистра, и генералы поменьше на территорию кладбища не въезжали. Там стояли две какие-то большие иномарки. Пока это ничего не значило, мало ли иномарок может быть на кладбище, где только свежих братковских могил штук двадцать. Надо проверить надгробия, может, у кого-то годовщина, подумал я и сразу забыл. Но все равно, как скоро стало понятным, не пригодилось бы. Приехала труповозка забирать Рюрика. Когда его положили на носилки, на грязной осенней земле осталась большая капля ртути.

– Тут еще и ртуть, – воскликнул совершенно изумленно Сева и с видом знатока по элементам шестого периода периодической таблицы Менделеева наклонился над жидким металлом.

– Это основная версия. Отравление парами ртути. Ты, кстати, не надышись там, – сказал я, раздраженный трогательным удивлением опоздавшего на место Севы. Сева отскочил от капли ртути и некоторое время пытался понять, где уже можно дышать. И на первом же выдохе произнес:

– Ты гонишь.

– Нет. Пытались отравить парами ртути. Потом заколебались и застрелили.

Сева понял, что он не умрет, но на всякий случай сделал несколько мелких имитаций плевков через левое плечо.

– Гильзы не нашли? – откуда-то опять нарисовался Евсеев, который, по-моему, уже уезжал в отдел. – Из главка звонили, спрашивали, где гильзы. Где гильзы?

– А может, их злодеи с собой унесли? Мы все обыскали, – уверенно заявил Сева, который даже не пытался искать презренную латунь. Евсеев посмотрел на своих замерзших сотрудников. Оглядел место, где недавно лежал Рюрик. Зачем-то посмотрел на вершины деревьев. Подозвал одиноко стоящего на дорожке подполковника. Это был легендарный на всю Москву участковый Семенов. Он проработал участковым 30 лет. Не заработал ни одного выговора, не был лишен ни одного отпуска и ни разу в жизни не вынул пистолета. Ни из кобуры не вынул, ни из сейфа. А когда разрешили давать участковым за выслугу подполковников, он сразу им и стал, минуя майора, из капитанов.

– Семенов, перемести бабушек.

Семенов не спеша подошел к группе бабушек у ограды.

– Застоялись, небось, красавицы… Давайте на 20 шагов вправо… и я с вами… Какие попрыгушки… мне б такую старость…

Семенов отвел бабушек и как ни в чем не бывало стал с ними о чем-то беседовать. Опыт.

– Оттуда стреляли. Пошли все туда.

– Далеко… Я бы, конечно, попал, но я в сборную училища входил по… – Сева принял положение для стрельбы стоя из пистолета и с важным видом рассматривал свою вытянутую, как при стрельбе, руку.

– Конечно, далеко, – прервал его раздраженно Евсеев.

Сева реально надоел со своим враньем, как он входил в сборную училища по стрельбе, – в уровне его огневой подготовки Евсееву однажды пришлось убедиться лично, и это было не самое приятное воспоминание.

– Отсюда начинаем. Вы в эту сторону даже не смотрели. Подружек Семенова боялись. Сева, от этого угла. Остальные построились. И до той ограды, где прятались бабушки. Может, стрелок – член сборной страны по стрельбе. Такого человека валить могли и чемпиона Советского Союза позвать.

Ровно через десять шагов молодой опер из летнего выпуска школы милиции издал победный звук «О!» и поднял над головой гильзу.

– Положи назад. И не трогай руками вещдоки, – резко отрезал Евсеев. Молодой опер сконфузился и положил в траву гильзу. И ровно через десять секунд шагнул немного влево и поднял над головой вторую гильзу, радостно улыбаясь, но уже без «О!».

Честно говоря, я не помню, чтобы на гильзах находили пальцы злодеев, тем более при убийстве таких уважаемых людей. Но было смешно смотреть, как подполковник Евсеев закатил глаза, всем своим видом показывая, что работать ему не с кем. А Сева многозначительно заметил:

– Так мы с организованной преступностью к зиме не закончим.

Я не стал напоминать Севе, как полгода назад он с начальником уголовного розыска Никитиным, движимый исключительно любопытством, и я практически уверен, что с согласия, как минимум молчаливого, Евсеева, вскрыл опечатанный пакет с изъятым стволом. Разобрал китайский ТТ и установил, что выстрела не было, потому что был сточен боек. Как в кино. Но боек был действительно сточен. Только установила это не экспертиза, а зачем-то оперативники. А потом еще позвонили мне возбужденные находкой. Поделиться, так сказать, радостью. В результате киллера осудили не за умышленное убийство, а за превышение пределов необходимой самообороны и хранение оружия. Типа убитый собирался стрелять в него из ТТ со сточенным бойком. А сроки тогда еще не складывались. В общем, путевка на курорт и детский драмкружок для профессионального преступника, оружие жертвы которого было заранее сообщником приведено в негодность.

Бабушки как-то догадались, что следственные действия закончились, и стали расходиться парами.

Я с ненавистью вспомнил про «козла» и пошел на выход. В этой консерве я до отдела живым не доеду. Меня колотил озноб. И было абсолютно непонятно, чего я больше хочу: есть или спать. На улице меня догнал Евсеев.

– Держись правее. Моя тачка за углом.

– Если я упаду, не поднимайте меня.

– Не будем. Могу дать бутерброд с сыром.

– Дай, а то меня мутит.

– Понимаю.

Ничего он не понимал, и от этого был особенно внимательным. Евсеев думал, что я злоупотребил вчера на его обмывании второй большой звезды потому, что я заехал его поздравить, когда он был уже почти готов. Помнил меня смутно, так как заснул минут через десять. А я пригубил символически и свалил. Но удивление Евсеева было вызвано исключительно моим состоянием, которое от опытного взгляда скрыть было невозможно. Дело в том, что меня не брало. И я твердой походкой мог уйти из любой ситуации. Отчего заслужил уважение и почетное право пить, только когда хочу. И мои отказы принимали без труда и обид, потому что чего продукт зря переводить. Сейчас так не то что не пьют. Сейчас даже не знают, что так можно. Но как-то так вышло. Впереди шагает МУР, вечно пьян и вечно хмур, а за ним – прокуратура, тоже пьет не меньше МУРа. Не знаю, кто выдумал этот стишок, но из-за таких, как я, прокуратура сохраняла свой имидж в одном отдельно взятом районе. В общем, Евсеев был озадачен. А я реально только пригубил.

Но потом случилось страшное: я заехал в гости к своему однокласснику – ударнику из Большого театра. Это тот человек, который встает один раз за два часа и бьет в литавры или в треугольник, если композитор слишком русский. И все думают, что это самая халявная работа – быть классическим ударником. А они сидят и дрожат от страха и не знают, откуда считать такты до этого единственного удара за вечер. А у одноклассника был в гостях Владимир Сергеевич, валторнист из Питера. Ему было за шестьдесят. Он играл еще под руководством Шостаковича. Зимой и летом бегал через день кроссы по 20 километров. И пил водку стаканами, потому что так пил Шостакович. Когда Владимир Сергеевич сказал, что Дмитрий Дмитриевич пил только один стакан и это была его норма, было уже поздно. И потом, какая разница, сколько пил гений? Он же все равно на прямой линии с Главным. Мы тут при чем?

Я сел в светло-синюю, но не голубую «шестерку», отодвинул сиденье и полностью потерял волю.

– И не дергай. Очень тебя прошу. Иначе меня стошнит.

– Не стесняйся. Машина служебная.

Я съел бутерброд с сыром и сразу заснул. Евсеев поставил машину около отдела. Понимающе не выключил движок, чтобы работала печка. И ушел бороться с преступностью. Я проспал около часа. Проснулся от дикого голода, на всякий случай сразу посмотрел, нет ли еще бутербродов, – пакет лежал на заднем сиденье, но его там уже не было. Я прям видел, как Евсеев заваривает чай прямо в стакане и безжалостно употребляет мои бутерброды. Понятно, что это его бутерброды, но так было приятнее переживать их отсутствие на заднем сиденье в атмосфере ненависти и мизантропии. Не могу же я плохо думать о человеке, который съел свои бутерброды. Усталость в руках и ногах еще осталась, но голова была ясная и чистая. Молодой организм очень трудно надолго утомить даже алкоголем. Мне бы сейчас десять чебуреков из «Дружбы» на Колхозной с бульоном внутри. Сразу бы стал очень мощным и почти бессмертным.

Я погасил зажигание. Вытащил ключи и чуть не закрыл машину. Закрывать машины около отдела было не принято. Тем более служебную, с буквами «МКМ» на номере, что переводится как московская краснознаменная милиция. Я свою все равно закрывал, несмотря на смешки оперативного состава. Я вырос в плохом районе и был приучен к бдительности. Мне очень хотелось сходить на рынок. Там продавались почти ядовитые, в трехдневном масле всегда жареные пирожки какого-то невероятного размера. Мне нужно было три пирожка, чтобы перестать думать о низменном. Ехать без разрешения на служебной машине было некрасиво. Идти минут пятнадцать. Это на круг минут сорок. Долг повел меня в отдел помимо моего желания.

Процесс уже был запущен. В рекреации второго этажа уже вовсю работал штаб по раскрытию этого коварного убийства. Кроме наших оперативников были какие-то новые люди, видимо, прибыла подмога из округа. В округах тогда службы только начали формироваться, и всех было не упомнить. Все сосредоточенно курили и пили чай. Руководил работой Никитин, начальник уголовного розыска. Его я сегодня еще не видел. Никитин радостно всем сообщил:

– Вот и прокуратура пожаловала. Сейчас дело пойдет!

Я со всеми поздоровался и негромко спросил Никитина:

– А чего тебя на месте не было?

– Я был. Я же сегодня после суток. Я первым и был. Но потом прошел слух, что много начальства едет, и Евсеев отправил меня на базу. От греха, – он глубоко вздохнул, выдохнул на меня каким-то сладковатым алкогольным духом и нарочито печально, но убежденно, чтобы я не сомневался в единстве рядов, добавил:

– И я его понимаю…

Никитин был отличный опер. Один из лучших. Неутомимый и везучий. Он мог выйти из автобуса именно тогда, когда два отморозка пытались ограбить ларек с сигаретами и шоколадками. Через мгновение Никитин уже сидел на одном из них и внимательно расспрашивал задержанного о фамилии и месте прописки убежавшего второго злодея.

В другой раз два выходца из Средней Азии совершенно искренне пытались украсть невесту. Они нашли ту, которую считали невестой одного из них, в Москве, куда она сбежала от отсутствия равенства полов в родном ауле и своего жениха-маргинала. Пришли прямо в общежитие Пищевого института, где она проживала в свободное от учебы время. Забрали девушку. Угрожая расправой, морально парализовали живущих с ней студенток и женщину-консьержку. И как ни в чем не бывало сели с ней в метро, чтобы поехать на Казанский вокзал.

Вряд ли бы они смогли украсть девушку далеко. Но ей оттого, как долго протянут жених и друг жениха, было не легче. Родители увезли ее из аула в 15 лет. Она уже давно жила в Москве. Была гражданкой РФ и думала, что никогда уже не увидит этих людей. А они теперь сидели по бокам и крепко держали ее за руки. Более того, жених под рукой тыкал в нее ножом. Девушка поймала взгляд Никитина, и губы изобразили артикуляцию слова «помогите». Никитин оценил обстановку. Вполне здраво рассудил, что жизнь заложника выше геройства. Дождался, когда вагон остановится, двери откроются и пути бегства будут свободны. И заорал истошным воплем: «Милиция!»

Так истошно вопить «милиция» умели только милиционеры в середине 90-х. Возможно, жених был искренне влюблен и просто идиот. Любовь – сильное чувство, тупость – сильное качество. Но ничто не могло сопротивляться этому воплю. Жених и друг жениха выскочили из вагона, а девушка упала на руку спасителя, чем избавила Никитина от необходимости устраивать погоню, чего ему и самому не очень хотелось.

Их повязали в поезде уже в Казани, когда они обедали черствой лепешкой и луком.

Когда человеку достается столько возможностей проявить себя в борьбе с преступностью по дороге на работу, можно себе представить, сколько он делал всего на работе. Руководство это оценило и сделало его начальником уголовного розыска.

Никитин был отличный опер. И стал не менее отвратительным начальником. Он все забывал. Не в состоянии был нормально провести ни одного совещания. Все пытался сделать сам, что похвально, но не эффективно. Ну и самое неприятное, он совершенно не мог молчать при начальстве. От волнения его распирало, и он нес дикую чушь, абсолютно не предусмотренную его полномочиями. Поэтому Евсеев отправил его в отдел. Никто же не знал, что замминистром двигает исключительно ностальгия по уходящей эпохе и разговаривать он особо не собирался. Впрочем, Никитин почти обязательно должен был успеть удивить высокое начальство. Делов-то умеючи.

В рекреации становилось все оживленнее. Прибыли парни из второго отдела МУРа. Отдел по расследованию убийств. Сейчас эти отделы по всей стране на сленге стали «убойные». Это все питерские штучки. Убойный отдел, глухарь вместо висяка. Конечно, когда у кого-нибудь что-нибудь висит, неприятно, зато честно. Поребрик, булка, парадное, греча, кура – все это болота виноваты. Плохо влияют на пешеходов. Тогда в нашей речи был просто второй отдел. Оттуда прибыли мой почти друг Гоша Данилов и его стажер Володя Смирнов. Если честно, Смирнов работал уже год. И стажером не был. Точнее, вообще, по-моему, стажером никогда не был. Но привязалось. Он был хороший парень, но блатной.

Отец не только устроил его работать в отдел по расследованию убийств, что было немного странно для блатного, но и подарил хромированные американские наручники в честь окончания школы милиции. В результате Володя переживал перманентный стресс. С первого дня работы он мечтал применить спецсредство – наручники, – но не знал куда. Пошел бы он работать в ОБНОН, каждый день пристегивал бы наручниками наркодилеров. Ну, через день. Особенно цыган: не пристегнешь – не поговоришь.

А во втором отделе кого пристегивать? По бытовым убийствам местные своими силами справлялись. А по серьезным делам злодея еще найти надо. А когда он найдется, желательно поручить его задержание специально подготовленным людям. На чем Гоша всегда настаивал и не пускал своего стажера на задержания серьезных злодеев, несмотря на активное желание последнего. И не потому, что он блатной, а потому, что просто нефиг. С Гошей мы сразу и крепко подружились. Причина нашей дружбы была одна: и он, и я прочли полностью школьную программу по литературе вместе с литературой, рекомендованной для внеклассного чтения. Нам было что обсудить.

Я пошел в кабинет к Евсееву с тайной надеждой, что у него остались бутерброды с сыром. Евсеев явно отогрелся после кладбища, был чрезвычайно свежим и бодрым.

Это потому, что ему было очень мало надо. Его срубало с количества, от которого просто не может быть никакого постинтоксикационного состояния вследствие злоупотребления. Подполковник Евсеев мог убраться в дым в свободное от службы время, но утром будет руководить вверенной ему криминальной милицией без единой царапины на чисто выбритом лице.

И еще у него был удивительный талант. Он мог убраться с подчиненными. Со всеми перебрататься. Одолжить денег на такси, точнее за него кто-нибудь должен был заплатить. А с утра быть абсолютно начальником. Немало новеньких, поцеловавшись взахлеб с ним вечером, поплатились, решив, что они теперь друзья. Ничего, кроме нескольких лишних дежурств в ближайший месяц, это им не обещало. Евсеев молча брал график и вписывал новых друзей вместо старых сотрудников, которые знали его давно и не напрасно.

Вчера праздновали его подполковника. Две большие звезды Евсеев выпивал вместе с водкой. Выплевывал себе на погоны. Все как надо. Я ничего не видел, заехал на несколько минут. Поздравить. Он был уже почти готов. И поэтому сегодня так понимал мое состояние, думая, что я недостаточно бодр и измучен потому, что злоупотребил за его звезду. Самого Евсеева уже минут через 20 отправили домой на жене, которая предусмотрительно за ним заехала на семейной машине в этот не простой для него вечер.

Я положил на стол ключи от «шестерки». И сказал предельно нежалостливым голосом:

– А нет ли у тебя еще одного бутерброда? С чем-нибудь?

– Бутербродов нет. Чай, кофе хочешь?

– Хочу.

– Сейчас попросим девочек из отдела по несовершеннолетним. У них всегда есть печенье.

– Не надо печенья. Я после сладкого могу слона сожрать.

– Это да. Все детство нас пугали: не ешь сладкого, аппетит пропадет. А он пропадает от сковородки жареной картошки. Потерпи два часа и пойдем обедать в «Узбечку». Город по колено в крови. Видишь, суета какая.

– Вижу. Давай пока кофе. И я готов начинать допрашивать. Есть кого?

– Есть. Труп обнаружен гражданкой Забелиной. А она сообщила уже охраннику. Забелина – это…

– Я помню, кто это. Давай одного охранника.

Евсеев кивнул. Никто не хотел видеть Забелину.

Два ее сына лежали на кладбище рядом, прямо на центральной аллее. Она растила их одна. Возила в секцию бокса, чтобы без отца они могли вырасти мужчинами. Они и выросли. Борзые и храбрые. Стали основными в одной из московских группировок. Их могилы были врублены в асфальт в прошлом году. Старший был мой ровесник – когда его убили, ему было 23 года. А младшему было 21, он погиб через 4 месяца. Их так и похоронили рядышком. Были очень пышные похороны. Я хорошо представляю, как братва подходила к женщине, пацаны солидно произносили слова соболезнования, передавали деньги. Тащили десятками огромные венки. А потом мать осталась одна. Она ходила по району сгорбленная, как столетняя старуха. А было ей сорок пять лет. Но потом что-то с ней произошло. Она выпрямилась, надеюсь, от безумия, походка стала ровной, шаг – четким, движения – резкими.

С открытием кладбища она каждое утро приходила навестить своих сыновей. В любую погоду, в дождь или в снег, каждый день там убиралась. Потом садилась на лавочку и завтракала. Рассыпала остатки хлеба птичкам и шла на выход навстречу первым посетителям. Холодная, прямая, всегда в черном толстом платке.

Сегодня утром она пришла, как всегда, к открытию. Прошла мимо через перекресток, где лежал убитый Рюриков. Совершила свою тихую тризну. А на обратном пути сказала охраннику: «Там лежит». И ушла. Охранник пошел посмотреть и обнаружил тело Рюрикова. Мне совершенно не хотелось ее допрашивать. От одной мысли, что я не увижу в ее глазах безумия, мне становилось не по себе. А искать ее и приглашать на допрос с помощью милиции было каким-то особым кощунством. Да и толку. Нашла и нашла. А вот к охраннику было много вопросов.

В те годы только начиналась эпоха частных охранников в брендированной форме и обязательно с фирменными шевронами. Все охранялось двумя видами бойцов. Пенсионеры в чем попало и пенсионеры в камуфляже. Иногда они были не пенсионеры, но очень похожи на тех, кто всегда пенсионеры. А объекты покруче охраняли милиционеры в свободное от службы время. Но крутых объектов на нашей «земле» не было.

Охранника привел Сева. Это его люди. Каждый уважающий себя и власти ночной сторож на московских кладбищах с удовольствием сотрудничал с местным розыском. Именно – с удовольствием. Я подозреваю, что это было не только в 90-е. Мне кажется, эта трогательная традиция уходила корнями во времена Гиляровского, который не хотел историей о кладбищенских сторожах портить аппетит своим читателям.

Охранник оказался высоким мужиком в поношенной брезентовой штормовке и культовых туристических ботинках. Они на туристическом сленге в Союзе звались «полуторные вибрамы» или «вибрамы ВЦСПС». Для меня так и осталось загадкой, почему они именно ВЦСПС. И какое отношение имеет союз профессиональных союзов к туризму?

К ботинкам у сторожа был нос, как у французского актера, и кадык какого-то невероятного размера, как у двужильного геолога, после экспедиций с участием которого у северных народов рождаются высокие дети с нехарактерной для этих народов мощной алкогольдегидрогеназой.

Я вспомнил охранника. Он стоял при входе на кладбище. Его с остальными сотрудниками держали немного в стороне, чтобы не попался на глаза замминистру.

Сева привел охранника на закланье, переполненный невероятной эмпатией к его судьбе. Он хлопал его по спине, придерживал его за рукав, чтобы охранник чувствовал, что здесь он не одинок в своей судьбе, постоянно улыбался и даже положил ему руки на плечи, когда охранник сел.

– Андрей Николаевич дежурил в эту ночь на кладбище, всегда готов помочь следствию, – это прозвучало даже трогательно. – Да, Андрей Николаевич?

– Если что-то в моих силах, то несомненно, – ценя каждое произнесенное слово, произнес охранник. Я сразу понял, что передо мной, скорее всего, бывший преподаватель и точно нарцисс. Это неплохо. Нам все пороки годятся, лишь бы знать про них.

– Люблю смотреть, когда ты работаешь, – непонятно к чему процитировал Сева, неточно и очень радостно обращаясь ко мне из-за спины охранника. В кабинет вошли Гоша со стажером. И громко уселись рядом с Севой. За спиной у охранника становилось неуютно.

Охранник всем своим видом показывал, как важно для человека иметь высокое мнение о себе в любых обстоятельствах. Другими словами, как важно нести себя высоко, даже если ты алкоголик. Он сидел нога на ногу и несколько томно смотрел в мою сторону. Не на меня. Это лишнее. По направлению. Ожидая, когда все эти люди увидят в нем, прежде всего, неординарную личность и только потом – охранника, который пустил ночью за деньги, причем очень небольшие, скорее всего, две иномарки с бандосами. То, что это было именно так, я практически не сомневался. Был небольшой шанс, что его напоили и он мирно спал в сторожке, когда кончали Рюрикова. Для следствия этот вариант менее интересен. По всей стране тогда спали охранники и медсестры.

– Андрей Николаевич, расскажите, как вы обнаружили труп сегодня ночью?

– Я не хожу обычно ночью по кладбищу, – важно сообщил охранник, – только летом иногда. Очень упорядочивает мысли.

Если бы он видел, как беззвучно смеются опера у него за спиной, то, наверное, мог обидеться. Хотя нет, нарцисса обидеть невозможно.

– Да, это было утром… А ночью ты взял денег и пустил две машины с бандитами, которые застрелили криминального авторитета. А ты в это время сидел в сторожке и бухал. Еще недавно ты был нормальным человеком. Геологом. Преподавал в «Горном». Песни пел у костра про изгиб гитары и дым костра. А теперь допился до такого состояния, что на тебя смотреть противно. И дышишь сейчас на меня свежей алкашкой и перегаром одновременно. И так от тебя воняет уже не один год каждый день. А где-то твоя бывшая жена, твой ребенок уже взрослый. И когда ты сдохнешь от пьянства, жена заплачет обо всей своей жизни, которую ты погубил, а твой взрослый ребенок похоронит тебя и никогда больше не вспомнит, – не сказал я.

– Да, это было утром… Как вы обнаружили труп?

– Я открыл кладбище и запустил нашу постоянную посетительницу. И потом пошел варить кофе. Я день начинаю с кофе. У нас есть конфорка…

Я понял, что сейчас нанесу ему тяжелые увечья, возможно, несовместимые с общественной моралью.

– Андрей Николаевич, давайте к делу…

– Я предположил, что вам нужны подробности, – он был явно разочарован низким уровнем следствия. – Когда наша постоянная посетительница уходила, она ко мне обратилась....

– Скажите, а если бы она не обратилась, вы могли бы самостоятельно обнаружить труп?

Сторож на пару секунд застыл, пытаясь понять, какую выгоду его личному эго несет самостоятельное обнаружение трупа. И понял, что так он, несомненно, выглядит компетентней.

– Безусловно, – с достоинством ответил сторож.

– Вы, Андрей Николаевич, важный свидетель. Давайте начнем сразу с момента обнаружения тела лично вами.

Сторож был крайне удовлетворен своим новым статусом. Он изменил положение и сложил руки на колене верхней ноги. Я решил не давать шанса охраннику говорить. Пока он менял позу и мысленно понижал голос, я все сказал:

– Вы вышли проверить периметр кладбища и обнаружили тело неизвестного мужчины. Вернулись в сторожку и вызвали милицию. Так?

– Да, я бы хотел добавить… – охранник был откровенно расстроен.

– Обязательно. Вы можете пояснить, как две машины смогли ночью въехать на территорию кладбища?

Охранник удивленно посмотрел на меня.

– Ночью машины на территорию не допускаются, – по-прежнему солидно ответил охранник, – днем – тоже. Мы допускаем только…

– Вот это меня и удивило. Вы здесь, – я обвел руками помещение, словно именно здесь был какой-то счет, – на хорошем счету. Как же получилось, что во время вашего дежурства на территорию смогли въехать две машины через главные ворота?

– У нас одни ворота, – заметил охранник.

– Вот. Это, несомненно, облегчает обеспечение режима. Вы же ответственный человек? Вам можно доверить серьезное дело?

– Безусловно, – по-прежнему любуясь собой, ответил Андрей Николаевич.

– Получается, вы не могли не заметить, как на территорию въехало две машины. И сейчас обманываете следствие.

– Но позвольте, вы мне не предоставили никаких доказательств, даже неловко, что вы считаете возможным так себя вести со мной, – это было немного похоже на хамство, Сева даже перестал улыбаться, а я допустил ошибку, не заметил активный мыслительный процесс на лице Севы. И не смог уберечь сторожа.

– Протекторы свежих шин изъяты экспертами. Машины были на территории. Рядом с тем местом, где был убит гражданин Рюриков, – я не видел смысла реагировать на хамоватое поведение нарцисса и алкоголика, чей распад личности был в полном цвету, на мой непрофессиональный в наркологии взгляд. Мне нужно было его допросить до того, как начну его жалеть.

– Благословенны забывающие, ибо они не помнят собственных ошибок! – вдруг процитировал, кажется, Ницше, сторож, демонстрируя прежнюю начитанность. – Неужели ваши эксперты не ошибаются? Кто никогда не ошибается?

Сторож заулыбался на грани с «оскалился». Откинулся назад и опять принял очень самовлюбленную позу. Ему казалось, что он парировал блестяще. Я с трудом сам не улыбнулся после такой демонстрации. План допроса четко сложился у меня в голове. Я решил, что надо минуту сторожу передохнуть, пусть насладиться своей победой. И решил предложить ему покурить. Сквозь запах перегара четко чувствовался горький запах дешевого курева. Когда сам не куришь, с этими ароматами не ошибешься. Но я не успел.

Сева, удивленный поведением сторожа, решил выступить. И выступил. Я его понимаю. Кладбищенский сторож, маргинал и алкоголик, с его «земли», ведет развязно себя на допросе по делу об убийстве, да еще когда он, Сева, сидит за спиной.

Понимаю, но не разделяю. Сева встал и подошел к сторожу справа сзади. Взял со стола лист бумаги, положил перед сторожем. Взял ручку. Положил на бумагу.

– Ну хватит, Николаич! Поговорили. Тратим на тебя наше рабочее время. И вот время товарища прокурора особенно жалко. Напиши-ка нам всю правду.

Я почувствовал приближение катастрофы. Но останавливать катастрофу было уже поздно. Сева был центром мира и этого кабинета. Под его напором могли разрушаться цивилизации.

– Я всегда придерживаюсь исключительно фактов, – заявил охранник. Он еще не понял, что дела его плохи, но, кажется, начал догадываться. В голосе появилась не свойственная его психологическому статусу неуверенность.

– Это пока слова. Напиши нам правду.

Охранник взял ручку. Подвинул к себе бумагу. И сделал по-настоящему большую ошибку. Он сказал:

– Безумию дарована привилегия говорить правду, никого не оскорбляя, – процитировал охранник Эразма Роттердамского или Мартина Лютера. – Что писать?

Разве можно давать столько возможностей оперуполномоченному Московского уголовного розыска? Что писать? Сева торжествовал. Я посмотрел на стажера и Гошу. Они смотрели на происходящее с любопытством. Беда. А я-то надеялся, что чего-то не знаю и все не так плохо.

– Пиши, Николаич. Справа в углу: «Прокурору города Москвы. От такого-то Козлова… Андрея Николаевича»… вот от тебя… да. Теперь по центру: «Чистосердечное признание»…

Позже Сева не мог объяснить, что он имел в виду. В чем должен был чистосердечно признаться Козлов Андрей Николаевич? В том, что он заехал один на двух машинах на территорию, или в том, что застрелил гражданина Рюрикова на почве личных и неприязненных к нему отношений? Сева клялся, что он не знал и не знает, что он имел в виду. Как говорится: накатило.

– А-а-а-а-а, – закричал охранник,– а-а-а-а....

Сева искренне растерялся, не понимая, где закралась системная ошибка.

– А-а-а-а-а, – кричал уже третье дыхание охранник, – я так и знал. Я так и знал. А-а-а-а-а!

Сева собрался исправить положение. Пододвинул свой стул, развернул спинкой к охраннику и решительно сел на него, как на коня. Но было уже поздно что-то исправлять. Охранник заплакал.

– Я так и знал. Я так и знал. Разве так можно? Нашли убийцу. Значит, правду говорят, что у вас так делают? Ни слова больше не скажу. Везите меня сразу в тюрьму. Ни слова не скажу… Дайте только с матерью проститься и везите в тюрьму. Все равно никто за меня не заступится…

Фраза про мать была убийственная. Наверное, совсем старушка. Сева сдулся. Это было особенно очевидно, если учитывать, что он сам не понимал, причем тут чистосердечное признание.

– Сева, прогуляйся немного, – сказал я негромко. Сева сразу вскочил и с облегчением покинул кабинет.

Охранник, как и обещал, замолчал. И только сопел.

– Курите?

Он кивнул. Гоша все понял и толкнул стажера. Стажер протянул охраннику пачку сигарет.

– Я своих, если позволите. Покрепче. Натуральные. Без селитры, – сразу длинно нарушил обет молчания охранник. Он достал «Беломор». Прикурил от зажигалки стажера. С удовольствием затянулся и откинулся на спинку стула. И вновь замолчал. Я считал затяжки. После третьей я еще не понимал, с чего начать. И тут снова увидел вибрамы ВЦСПС.

– Отличные у вас ботинки. Вибрамы ВЦСПС. У меня такие же. Сносу нет. Родители подарили, когда я закончил девятый класс. Давно мечтал.

Охранник с большим трудом не ответил мне. Ну и я молчал. Не торопясь перекладывал бумаги. Надо же было руки чем-то занять. Охранник докурил. Тщательно затушил папиросу в пепельнице с головой медузы Горгоны.

– Судя по вибрамам и штормовке, вы опытный турист.

– Приходилось, – все еще сдерживаясь, ответил охранник и тут же не удержался. – Я – мастер спорта по спортивному туризму.

– Да ладно? Значит все категории ходили? И «шестерки» ходили?

– Безусловно.

– Первый раз вижу человека, который ходил «шестерки»!

Охранник был очень доволен.

– А кем вы работали до кладбища?

– Я учитель физики. После 27 лет работы пришлось оставить преподавание из-за принципиальных разногласий с директором.

Эти разногласия очень четко воняли на меня перегаром.

– Андрей Николаевич, мне очень надо узнать, как две автомашины попали сегодня ночью на территорию кладбища. Это вам надо в первую очередь. Вы же не можете отвечать за чужие дела. Это будет несправедливо. Вы пострадаете. А вы уже немолодой человек.

– Да что тут говорить. Из тюрьмы я не выйду… – обреченно махнул рукой Андрей Николаевич.

– А кто вам сказал, что вас ждет тюрьма? Вы сейчас еще покурите, можем вам чаю налить. Чаю хотите? – мне дико захотелось налить охраннику чая в кружку Севы, я готов был даже сам за ней сходить.

– Пожалуй, откажусь. Если можно, еще выкурю папироску.

– Курите. И расскажите, кто вас втянул в эту историю. А потом пойдете домой отсыпаться.

Охранник закурил папиросу, немного наклонился ко мне и доверительно сообщил:

– Вечером заходил Кирилл Алексеевич. Бывший учитель физкультуры из нашей школы. Ну, выпили. Не без этого, как говорится. Он часто заходит. Иногда с товарищами навещают покойников по вечерам. Но такого никогда не было!

Еще бы не хватало, чтобы такое было регулярно.

– И что дальше?

– Попросил зайти навестить кого-то. Я разрешил, конечно. Может, уединиться человеку надо. В одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле, – процитировал он, я не знаю кого.

– А как фамилия учителя физкультуры? – поинтересовался Гоша.

– Турнев Кирилл Алексеевич.

Гоша мне кивнул, и они со стажером вышли. Зацепка. Но, может, просто зашел выпить с бывшим коллегой.

– Значит, вы не видели, когда машины въехали на территорию?

– Так не было никаких машин. Исключительно мы с Кириллом Алексеевичем.

Похоже, все-таки был пьян и все проспал. Учитель физики. Мог мне преподавать. Могли вместе в походы ходить. И тут я зачем-то задал необязательный вопрос.

– А сколько лет вашей матери?

– Какой матери? Моя мать умерла 20 лет назад.

– Зачем же вы просили разрешить с ней проститься?

– Думаю, условия момента, к слову пришлось. Я испытал стресс.

Меня снова посетило желание нанести охраннику тяжелые моральные увечья.

Я позвонил в прокуратуру заму по следствию. Доложиться. Пока слушал гудки, представлял, как звенит телефон на столе у зама, считал гудки, чтобы было прилично прервать звонок после пяти, и мечтал, чтобы никто не ответил, потому что сил докладывать не было никаких. А еще я тайно мечтал, что сейчас «зам» с нескрываемым облегчением скажет: «Выезжай. В "город" дело забирают».

На пятом звонке зам ответил. Спокойно выслушал. И сказал: «Понял. Работай». Мысль о том, что такого серьезного мужчину завалили, а никому дела нет в вышестоящей прокуратуре, меня расстроила.

Мне хотелось есть, спать и опять есть. А не работать по безнадежному делу. И была пятница. Сегодня дело, конечно, не заберут. Это я размечтался, придется жить с ним до понедельника. И в субботу вместо выходного у меня теперь, похоже, рабочий день со всем вытекающим из этого факта энтузиазмом.

С особой тоской я вспомнил о вставленной в печатную машинку бумаге для написания обвинительного заключения по очень неприятному делу об изнасиловании.

Четверо арестованных по этому делу сидели. А пятый уже умер в тюрьме от туберкулеза. Причем, туберкулез у него был диагностирован только при поступлении в следственный изолятор номер один – в просторечье «Матросская тишина». И в такой стадии, что его сразу перевели «на больничку» умирать. Туберкулез был в открытой форме, и, конечно, его носитель был предельно заразным. Стадия называлась «возвратная». Это когда излечился – и опять заболел. Антибиотики, которые были в тюрьме, его уже не брали. А ничего другого не было. И не в тюрьме не было, а в целом в стране. А может, никакие уже не брали, и у него все равно шансов не было.

Они были простыми строителями из Украины. Приличные когда-то люди из маленького городка. Попали под влияние одного конченого. Уже осужденного в прошлом дважды за изнасилование. Тоже из этого городка, но познакомились в поезде. Он напросился вместе с ними работать. Втянул их в регулярное пьянство. А кончилось все изнасилованием.

Хорошая женщина, учительница младших классов. Всю ночь насиловали. Прям на квартире, где работали. Потом выбросили в коридор и легли спать. Через минут сорок за ними пришли. Один был такой пьяный, что его добудиться не смогли и прям спящего привезли в отдел. А конченый не спал. Спрятался в шкаф и его реально забыли на квартире. Ушел бы запросто. Охраняемой границы тогда между странами не было. Ищи его потом и запрашивай выдачу через генеральную прокуратуру.

Но дежурный опер вспомнил, что женщина говорила о пятерых. Вернулся в квартиру. И в шкафу нашел этого вожака «случайно возникшей преступной группы». Он сразу начал давать признательные показания. Всех сдал. Умолял дать возможность немедленно искупить вину. Дать возможность извиниться перед женщиной. На очной ставке упал перед ней на колени. В общем, следующие два часа провел по системе Станиславского. А потом начал писать на всех жалобы. На меня писал три раза. Отказался от показаний. Даже зачем-то угрожал собственному адвокату. Конченый.

А четверо украинских строителей могли прожить честную жизнь, если бы не встретили его где-то недалеко от Жмеринки или Винницы в поезде «Кишинев-Москва». Семьи остались без кормильцев. А один вообще отошел. А тело его семья даже не смогла забрать из-за отсутствия средств.

Я не испытывал к ним жалости. И к женщине не испытывал жалости. Нельзя жалеть того, кого уважаешь.

Она была очень сильная. В милиции сдали ее телефон и адрес родственникам. Они звонили. Караулили в подъезде. Предлагали деньги. Уговаривали. Угрожали. Караулили у школы детей и показывали им фотографии своих детей, «которые остались без отцов и теперь будут голодать из-за вашей матери».

Нас еще на семинаре по уголовному праву предупреждал преподаватель: самое слабое звено в делах об изнасиловании – жертва. Боль забывается, стыд притупляется. Берут от родственников деньги, боятся, в результате меняют показания, не приходят на суд. Все это, на самом деле, бесполезно.

Изнасилование – дело так называемого «частно-публичного обвинения». Возбудить по заявлению можно, а прекратить – нет. Но так было всегда. Эта женщина оказалась просто кремень. И муж был всегда рядом с ней. И даже на допросах сидел рядом и держал ее за руку. При всех деталях сидел и держал ее за руку.

С тоской я вспоминал о бумаге, вставленной в машинку вчера перед уходом, потому что хотел закончить писать обвинительное заключение сегодня. А теперь придется им заниматься неизвестно когда. А там еще по одному делу сроки подходят.

И все это усугубляется тем, что на следующей неделе я дежурный следователь по району. Это значит, что все изнасилования и убийства в районе с нуля часов понедельника до нуля часов следующего понедельника будут моими. А я уже в пятницу устал. А мой товарищ Дима Голов, который дежурит на этой неделе, всегда приезжает вовремя. И наверняка был на работе в девять утра. Но меня уже увез холодный милицейский «козел» на холодное кладбище тусоваться с милицейскими генералами. Были же знаки. Стоял во дворе «козел», и всякие воробьи не так пели. Ума если нет, то уже и не будет. Только я положил трубку, как меня нашел Сева.

– Тебя Голов ищет. Он на моем телефоне. Говорит, работу у него отбираешь. Хлеб, так сказать.

– Всего только хлеб? – я хотел пошутить, очень остроумно и с выражением, но не смог придумать, как продолжить. И завис. Зато придумал Сева:

– А я ему так и сказал. Тебя хлебом не корми – дай поработать.

– Сплюнь срочно!

Сева быстренько, мелко несколько раз сплюнул через левое плечо.

– Сплюнул. А зачем?

– Просто давно не видел, как ты плюешься.

– Развел меня? Все не можешь мне простить? У тебя же был первый день. Грех не пошутить менту над прокурорским, пока он еще на человека похож.

Тут Сева был прав. Пошутить над прокурорским можно было только в самом начале. Впрочем, как и произвести хорошее впечатление. Потом милиционеры так доводили, что веру в хорошего милиционера убивали уже в зародыше. И пошутить не удавалось.

В первый день работы я приехал со старшим следователем Потехиной в качестве наставника на свое первое убийство. А потом зашли в отдел допросить свидетелей. Убита была старуха-процентщица. Топором. Клянусь. Так вот: Сева увидел нового следователя и приготовился. Ждать пришлось недолго.

Мы вернулись в отдел и собрались пить чай. Я попросил кружку. И Сева с радостью мне вручил. А потом сказал небрежно: «Ты только поосторожней. Вчера 20 дагестанцев задерживали на рынке. Часа три здесь продержали. А у них там чесотка бушует». Я не то чтобы испугался. Но все в его словах показалось мне логичным. Во всех новостях рассказывали о вспышки чесотки в Дагестане. Я с пониманием кивнул: «Я пойду помою». И два раза с мылом помыл в туалете кружку. А когда я вернулся все уже пили чай. И Сева еще более небрежно продолжил: «С другой стороны, мы им из своих кружек пить не даем». Было очень смешно. Всем, кто уже пил чай. И мне тоже смешно, но я все равно начал мстить.

И мстил несколько раз. И напоминал за что. Сева пытался ответить, но я был на стреме. Потом я забыл уже. А Сева не смог. И теперь каждый раз, когда ему казалось, что я его подкалываю, он мне напоминал всегда про то, что я не могу простить. По-моему, ему просто нравилось вспоминать о своем остроумии. Такие понты наоборот. Типа как я круто тебя сделал, что ты теперь не можешь остановиться. Меня это веселило, потом раздражало, потом опять веселило.

Я поднял трубку и, как только мог неприятно, сказал:

– Не хочешь забрать у меня дело к себе в производство?

– Меня шеф предупредил, что ты так скажешь, – тоже неприятно ответил Голов, – велел идти к тебе на помощь.

– А зам ничего не сказал, я только что с ним говорил.

– А он еще не в курсе. Сейчас пойду доложу. И выезжаю. К обеду надо обязательно успеть. Вы пойдете в «Узбечку»? Мне манты оттуда круглосуточно снятся, – сказал без намека на иронию Игорь.

Очень серьезно сказал. Игорь страдал чем-то вроде булимии. Он всегда готов был есть. Всегда помнил, где и что можно съесть. За каким углом торгуют пирожками, в каком магазине есть кулинария с котлетами, где пирожное картошка с лимонной цедрой (вот гадость), а где пирожное картошка залито шоколадом (это отвратительно). Слухи ходили, что когда он дежурил по городу, то проверял все холодильники, если кого-то убили на квартире, и все съедал. В это я не верю, но стоило только порезать бутерброды и сложить их горкой на тарелке, как Игорь начинал их есть. Быстро, часто и почти не жуя, это факт. А когда его упрекали в нежелании подождать остальных, вполне справедливо замечал, что остальные будут не есть, а закусывать. А он никогда не закусывает потому, что никогда не пьет.

– Погоди. Сейчас подумаю. Может, какой-нибудь обыск надо получить.

– Может, не надо? – голос Голова стал чрезмерно печальным.

– Вы все передо мной виноваты. Особенно ты. Два адреса – и забыто.

Надо признаться, наш прокурор не любил подписывать ордера на обыски. Но я пока не понимал, что мне обыскивать и зачем. И вообще было полное ощущение, что у нас ничего нет и не будет.

В ожидании всегда голодного Голова, который с радостью дал себя послать на помощь ближе к обеду, я опять заснул. Рубанулся минут на двадцать в кабинете Севы. Прям положил трубку – и сразу вырубился: как сидел в кресле, так и обмяк. Ничего нет полезней второго утреннего сна с похмелья. Я проснулся звонкий и подвижный во всех суставах. С еще более ярким чувством голода и желанием физической культуры. Много бы я дал сейчас, чтобы так просыпаться хотя бы иногда. Как я малодушно спал в самое рабочее время, никто не видел. Можно будет сказать, что говорил по телефону. Хотя, если честно, я вряд ли был кому-то нужен. Был бы нужен, уже нашли бы. Трудно потерять следователя прокуратуры в одном отдельном отделе милиции. В дверях я столкнулся с соседом Севы по кабинету – пузатым и шумным украинцем Петренко. Он слегка придавил меня в проеме животом и довольный хохотнул:

– Шо-то малый пошел прокурор. Раздавишь и не пометишь.

С начальством и людьми Петренко говорил на обычном русском. С остальными – на своем абсолютно диком суржике, который искренне считал украинским языком. Так ему самому казалось правильным. Если Петренко перешел с тобой на суржик, значит, делает вид, что ты свой. Реально своим у него был только один человек, и тот – жена.

– В японской полиции выгоняют с работы, у кого талия больше девяноста сантиметров, – сказал я, внимательно разглядывая сверху украинский живот, который меня так тепло и плотно придавил.

– Так що вони едят? Рис и траву. Мы их все одно на сале и картопле обыграем.

С этим поспорить было сложно. Петренко в армии был, конечно, старшим сержантом. А при демобилизации получил звание старшины за особые заслуги перед артиллерией. Эта продольная полоска на погонах давала право пойти на работу в милицию с сохранением воинского звания, то есть старшиной. Это уже обещало дать старт мощнейшей карьере. Но Петренко совершил первую большую ошибку. Он пошел работать в московскую милицию. Когда спохватился, было уже поздно. Девушка, которая ждала его из армии в родном селе, приехала к нему в Москву, стала его женой и совершенно больше не собиралась уезжать. Союз развалился. Начал расти живот, а азербайджанцы, торгующие фруктами, понесли, тогда еще участковому Петренко, первые премиальные. И ему пришлось смириться. Но тут же он совершил вторую большую ошибку. Перешел работать оперуполномоченным, где перспективы получить большие звездочки казались ближе. Потом участковым разрешили давать за выслугу целых подполковников. А дорасти до подполковника в розыске еще надо поработать. Никого не зашибить, ничего не потерять, никуда не выстрелить, никуда не попасть, если выстрелил. И Петренко иногда любил вздохнуть о своих больших ошибках. О том, как ему было хорошо работать участковым. И о том, какая у него была бы жизнь, если бы он не позарился на огни большого города, а пошел бы работать старшиной в милицию ближайшего к родному селу города Малая Виска.

Ходили слухи, что все ларьки у метро принадлежали его родственникам и кумовьям. Это было очень похоже на Петренко. Метро было на территории другого отдела. Никакого палева. Но он рядом – при хозяйстве.

Я шел в сторону рекреации, где должно было идти перманентное совещание, но меня догнал Гоша со стажером.

– Пойдем к Евсееву. Покажу чего.

И показал. Пистолет системы Стечкина в целлофановом пакете.

– Где взял? – довольно хладнокровно поинтересовался Евсеев.

– У кладбища. Проверили со стажером еще раз. Там в урне под утренними бычками и нашли.

– Аккуратисты, – заметил Евсеев про убийц. – Могли бы сразу сбросить. А мы почему не нашли?

– Это на автобусной остановке. От входа метров пятьдесят. Мы мимо ехали. На удачу проверили.

Надо признаться, простая милицейская удача, или чуйка, была при Гоше всегда. Но я не удержался и тяжело вздохнул. Все посмотрели на меня.

– Залепите мне воском глаза. Залейте воском уши. И тогда обсуждайте. Ну сколько можно быть такими раздолбаями! А что, если случится невероятное и вы же сами и раскроете дело? Гоша, вот ты и раскроешь. А оружие не изъято. Ты его просто взял и принес в пакетике, как пирожки с рынка. Неужели было трудно послать за мной и на улице найти понятых? Ну, еще 20 минут полежал бы ствол с окурками, – не сказал я.

А сказать ничего не успел, потому что в кабинет зашел упругой походкой Сева и мгновенно схватил пистолет со стола:

– Ого! Стечкин! А чего он такой грязный?

Но Гоша бескомпромиссно взял Севу за руку, отобрал пакет с пистолетом и довольно сурово сообщил:

– Похоже, из него завалили Рюрика.

– Да ладно? Откуда? Мы же его не нашли!

– А мы нашли, – и, повернувшись ко мне, добавил немного даже заискивающе Гоша, – Сева только за пакет подержал. Все нормально.

Я лично ничего нормального не видел. Могли нормально изъять оружие. Нормально все оформить. А теперь я буду вместе с товарищами милиционерами нарушать все, что можно нарушить, а можно было вообще не нарушать. Я опять тяжело вздохнул.

– Сева, давай понятых. Оформляем, – не выдержал моего вздоха Евсеев.

– Ща. Пять минут, – Сева был готов превышать и нарушать всегда.

– Давайте так, – сказал я как можно более отстраненным от коллектива голосом, – мы сейчас выходим на место. Кладем обратно пистолет. Ловим прохожих, а не берем своих понятых. И все оформляем.

– Да, ла-адно, – протянул Сева, – у меня отличные понятые. Все подпишут и никуда выходить не надо.

Сева был так искренне расстроен, что мне захотелось его убить.

– А завтра случится чудо и вы раскроете убийство Рюрикова. А ко мне потом припрутся три еврея-адвоката и будут рассказывать про этих понятых всякие чудеса, – я, конечно, не верил, что, если такое дело раскроют, мне придется его довести до суда. Еще меньше верил, что его вообще раскроют, но мне понравилось, как я придумал про трех евреев-адвокатов, и я не смог не сказать и добавил максимально неприязненно, – у вас эти отличные понятые по сто протоколов в год подписывают.

– Все так. Делаем по правилам. Эксперта не забудьте, – завершил дискуссию Евсеев.

Где товарищ подполковник увидел возможность делать все по правилам, я не понял. Сейчас мы выйдем на место. Положим пистолет, где лежал. Поймаем двух прохожих. Сделаем вид, что сейчас его достанем и посмотрим на него, как в первый раз. Эксперт проверит на отпечатки пальцев. Конечно, ничего не найдет. Валить такого человека и оставить отпечатки – это просто лоховство, а судя по расстоянию, с которого стрелял киллер, он был совсем не лох в этих делах. Мы упакуем пистолет как важнейший вещдок. Торжественно принесем обратно в отдел. И все это будет описано в протоколе за моей подписью. И все благодаря творческому нетерпению моего почти друга Гоши. Зачет.

Времени потратили на все минут двадцать. И мое раздражение только усилилось от голода и холода. А когда мы все-таки пришли в «Узбечку», там уже сидел Голов и жрал самсу, не в силах дождаться, пока ему погреют шурпу. Так и сказал вместо «здрасьте»:

– Что-то сегодня здесь долго, – и жалостливо посмотрел на меня в поисках участия, жуя самсу в угоду своей булимии.

Кусок печеного лука из начинки приклеился к его нижней губе и двигался в такт жеванию, очень медленно сползая на подбородок. Это отвратительное зрелище спасло Голова от неминуемой расправы с моей стороны. Я почти уже был готов начать его избивать. Но, во-первых, мое превосходство в физической форме было слишком очевидно и нечестно. А во-вторых, зрелище с ползущим луком его так деклассировало, что сделало физическое насилие невозможным. Хорошо бы лук упал на рубашку и оставил жирное пятно. Я благородно взял салфетку и протянул Голову:

– Вытри рожу. Сейчас на рубашку упадет.

– А что там? Где? – взял салфетку и застыл в ожидании Голов. А на меня дыхнул таким мощным духом от начинки самсы, что у меня от голода почти закружилась голова.

– Лук на бороде. Слева.

И Голов вытер справа. А поскольку он не переставал жевать, то лук сделал еще одно поползновение и упал на воротник рубашки, как я и мечтал. Нездоровое удовлетворение разлилось по моему телу.

– Опоздал, – сказал я с напускным сочувствием.

– Ну вот. Опять, – Голов все время ронял на себя еду и всегда жирную.

Он схватил солонку и высыпал на место падения лука тонну соли.

– Абсорбенты, абсорбенты…– бубнил он, высыпая соль.

В эту минуту принесли суп и плов. Я отобрал у Голова плов. И простил Голова.

Мы сидели в рекреации, совершенно одни, и делали вид, что работаем. Точнее, я делал вид, а Голов мне помогал. Пятно от жирного лука на его рубашке исчезло совсем. У него был абсолютный талант по приведению в порядок своих испачканных жирной едой частей одежды.

Я допросил всех ничего не значащих свидетелей; это только звучит солидно – «свидетель», просто другого статуса в уголовном процессе для всех, кого зачем-то надо допросить, не существует. И все. Делать было абсолютно нечего. Опера из округа разъехались разнюхивать, подглядывать и трясти агентуру по поводу сегодняшнего убийства. И я уже был в предвкушении: чего они там на завтра принесут.

Братва наверняка сама активно обсуждает произошедшее, а там агентуры – навалом. Сейчас версий будет, и одна другой краше.

Сева бегает по району в поисках учителя физкультуры и его машины. Хотя не факт, что бывший коллега сторожа имеет отношение к убийству, но больше у нас все равно ничего нет.

Есть еще вторая машина. Точнее отпечаток ее протектора с характерным дефектом. Сход-развал на правую сторону «подъел» шину. И одна шина – предположительно, правая передняя – «подъедена» с двух сторон. Но это все на уровне предположений и случайностей. И машина, может быть, стояла там случайно. И протектор не «подъеден», а просто забит рисунок грязью. На эти все идентификации по шинам полагаться лучше не очень. Другое дело –отпечаток ладони на обойме, обойма в пистолете, а пистолет в кармане злодея или хотя бы в бардачке его машины. Это нормальное такое доказательство. Жить можно, но на свободе нет. Но если мы раскроем такое серьезное убийство из-за того, что братва припарковала тачки на грязной октябрьской обочине, а не на асфальте, это будет круто. А значит, не будет никогда.

Гоша и стажер уехали на Петровку доложиться. Там все были взволнованы таким качественным убийством такого человека. Значит, скоро и до наших дойдет, но уже после выходных, к сожалению.

Парни обещали вернуться. Это у них запросто. Гоше просто некуда идти, у него после разводов даже своего дивана не осталось. Все лето жил на даче. А как похолодало, живет где придется. Говорят, даже комнату в общежитии просил, но кто даст комнату уроженцу города Москвы? Сейчас помыкается – и попросится к матери. Она очень крутая женщина, но тяжеляк. И Гоша тянул изо всех сил, и поэтому всегда возвращался поработать. А стажер еще не наработался. И тоже вернется с Гошей. Вообще, с ним нарушен порядок вещей из-за того, что стажер – хороший парень, но блатной. Надо было ему пару лет нажраться работы в розыске на «земле». А потом уже перейти на Петры. Тогда бы он не хотел по пятницам возвращаться на территорию. А он из школы милиции сразу уехал во второй отдел. И поэтому все время болезненно хотел работать.

Голов сидел в позе переваривания. Это он сам так называл позу на стуле с расслабленным животом и согнутой в полукруг спиной. И вычитывал обвинительное заключение по какому-то делу. Наш зам очень любил ставить на вид за грамматические ошибки. А Голов страшно этого стеснялся и поэтому по пять раз себя проверял. Если он находил ошибку, то обреченно вздыхал, исправлял ручкой ошибку, делал пометку на полях и продолжал чтение. Если честно, так делал один Голов. Нам запретили портить бумагу. Денег тогда в государстве не было ни на что, даже на бумагу, и недавно мы получили указание из генеральной прокуратуры печатать обвинительные заключения с нулевым межстрочным интервалом. Даже так. И вычитывание уже напечатанных документов было недопустимой роскошью.

Я сидел и думал о том, что у нас есть. И ничего не находил. Есть только машины. Если их установим, то сдвинемся. Но могли просто заехать помянуть кого-нибудь из своей банды. Физкультурник мог зайти к старому собутыльнику выпить. Еще неплохо было бы понять, что вообще делал такой серьезный преступник на кладбище ночью. Но не понималось. В общем, ничего у нас конкретного не было.

На самом деле, следователю невыгодно, чтобы дело было раскрыто. От нераскрытых дел забот никаких. Допросил свидетелей. Назначил экспертизы, дождался экспертизы и приостановил. А когда появляется фигурант, начинается.

У нас был не очень большой район. А были совершенно неуправляемые районы. В основном «спальники», где в одном квартале проживало столько, сколько в некоторых городах. В центре, где люди живут нечасто и в невысоких домах, работать было проще всего. А убийства – в основном заказные, и поэтому не раскрываются. Но что тогда творилось в «спальниках» – не передать. А штатное расписание осталось еще советское, когда убийств было в пять раз меньше.

А вот как раз с раскрытием в спальниках было неплохо, потому что в основном «бытовуха», по пьяни: где убил, там и заснул. Я шел как-то по улице около прокуратуры города и практически наступил на своего однокашника. Я его тупо не узнал. Пять лет проучился с ним на одном курсе и не узнал. Это был не человек. Он была тень.

– Леха, привет… Как дела?

– Привет… Какие дела? За мной 23 арестованных…

Я охренел. 23 человека в следственном изоляторе по твоим делам – это как жить?

Когда на учебе в «Сербского» нам показали бабушку, которая зарезала соседку и была признана невменяемой, следователи из регионов читали дело и возмущались низким уровнем следствия в Москве. Прям возмущались. А дело было именно этого моего однокашника. Я попытался заступиться и рассказать, что за этим следователем 23 арестованных. И он сделал все, что мог. Мне просто не поверили. 23 арестованных за одним следователем – такого просто не может быть. А они были.

Еще я понимал, что надо пойти позвонить заму по следствию. Два его следователя пропали и молчат. Но надо было еще подождать. 16.00. Нельзя так рано звонить. А то еще выдернет в прокуратуру поговорить ни о чем. Позвоню, как порядочный, в 16.40. Зама уже будет ждать жена, и он не захочет подставляться, ожидая двух своих следователей. Тем более что они просто горят на работе в пятницу вечером.

Голов неприятно рыгнул и сказал:

– Мне один врач говорил, что, если плохо переваривается, надо немного сладкого. Поджелудочная включится и выбросит ферменты.

Наверное, я посмотрел на него слишком тупым и безразличным к питанию взглядом. И Голов добавил почти трогательно:

– Ну чтобы протолкнуть. Понимаешь?

– Иди попроси у кого-нибудь. В отделе по несовершеннолетним: у девочек всегда есть к чаю, говорят.

Голов безропотно встал. Но в дверях задержался.

– А тебе не надо? Катю проведать.

– А причем тут Катя?

– Ну так… Она к тебе явно неровно дышит.

Мне стало неловко. Еще выражение такое вульгарное – «неровно дышит»! Я собрался и предельно хладнокровно сказал:

– Глупости не говори, – но, по-моему, мой голос выдал мою неловкость, приподняв немного высоту тона.

– Ну и зря. Почему я не нравлюсь Кате? Я бы сразу женился. Но я хорошим девчонкам не нравлюсь. Не знаю почему, – Голов искренне расстроился.

– Потому, что ты все время жрешь и воняешь все время едой, а женщины хотят внимания. Откуда у тебя внимание? – поддержал я товарища.

– Да, – согласился Голов, – я болен. Мне нужен врач. Я болен и одинок. Но я тоже хочу нравиться Кате, – надулся на жизнь Голов.

– Катя тебя полюбит, а ты променяешь ее на тарелку харчо.

– С грецкими орехами? – искренне и с эмоциональной вовлечённостью поинтересовался Голов.

И ушел просить печенье.

О чем вся эта жизнь? Я люблю Алису. И только ее. Алиса со мной солидарна и тоже любит только себя. Катя нравится Голову. Я, кажется, нравлюсь Кате. Успокаивало в этом несправедливо устроенном мире то, что Катя безуспешно нравится всему личному составу милиции, и Голову не должно быть слишком обидно. Плохо, наоборот, когда нравится только тебе, а ей нравятся все остальные. Эта мысль показалась мне достаточно мерзкой, и я успокоился.

– А, вот вы все где, – весело сказал Сева, хотя «всех» был один я, – нашел я физкультурника. И машину его нашел.

– Клево. Вот кого нам точно надо уже допросить. И где?

– Не знаю! – так же весело ответил Сева.

– Ты же сказал, что нашел?

– Ну, я его нашел, в смысле, где живет, знаю, какая машина. Телефон. Все знаю, – искренне весело продолжал Сева.

– У нас были его данные. Нетрудно узнать, где он живет и какая у него машина. А сам он где?

– Живет в съемной квартире, а машина по доверенности, между прочим, – немного обиделся Сева плохой оценке своего труда. – Живет прям над «Узбечкой» на втором этаже. Вырос на соседней улице, так что у нас в паспортном столе есть его фото по форме один.

– Дома его нет?

Честно говоря, вопрос был лишним: такой радостный Сева явно уже проверил адрес, который меньше чем в ста метрах от отдела. Но есть такие вопросы, которые мы задаем и думаем, что так надо. Говорит же тебе мама или жена: «Ты пришел?», видя тебя пришедшего, а ты и вправду пришел.

– Нету, и машины нету, но где-то она есть! – почему-то опять радостно продолжил Сева.

А я уже хотел немного поработать. Но не судьба. Пятница берет свое. Конец рабочей недели не будет зафиксирован допросом физкультурника. Я даже расстроился.

Вернулся жующий Голов.

– Я сказал, что ты здесь, а Катя про тебя даже не спросила. Это хороший знак! – прям при Севе сообщил Голов.

– А что Катя? Какая Катя? Наша Катя? А что с ней? Почему она должна спросить? – оживился Сева.

– Нет, не ваша, – сказал я холодно и зло посмотрел на Голова.

– А у вас что с ней – шуры-муры? Расскажи. Я могила, – не на шутку разволновался Сева.

– Это другая Катя, – решил исправить враньем свою ошибку Голов, – из прокуратуры. Это по работе.

– Из прокуратуры? – подозрительно спросил Сева. – А кто там у вас Катя?

– Ты ее не знаешь. Помощник по милиции. С другим отделом работает, – продолжал врать Голов; я даже не знал, что он так может.

Словосочетание «помощник по милиции» подействовало на Севу отрезвляюще. Это были те девочки, через которых наша Родина портила жизнь милиционерам, в основном через отмену постановлений об отказе в возбуждении уголовных дел, так называемые «отказные» или «отказники». Сева сразу загрустил. Вынесение необоснованных «отказных» в те года было главным инструментом по улучшению показателей, и только девочки – помощники прокурора по милиции – стояли между законностью и полной ликвидацией преступности.

Тут все и пришли. Евсеев, Гоша, Никитин и стажер. Никитин выглядел очень помятым после дежурства. До обеда был еще ничего, а потом как-то осунулся и помялся. Все потому, что он курит. Если бы он только пил, то выглядел бы значительно лучше.

– У нас есть новости, – сказал Евсеев, садясь почему-то сразу на два стула, и с выражением посмотрел на Никитина.

– Мы, кажется, знаем, какие машины были у кладбища, – сказал Никитин, прикуривая сигарету от спички.

Он реально до сих пор прикуривал от спичек и любил потрясти коробкой со спичками перед тем, как положить обратно в карман; наверное, это был какой-то тайный знак своему неврозу. Никитин был хороший опер, плохой начальник уголовного розыска – и от всего этого очень нервный. Вот спичками тряс, и всем остальным иногда тоже.

Все молчали и ждали, пока помятый Никитин закончит артистическую затяжку перед тем, как сообщить важную новость.

– У нас тут в гаражах ворованные тачки перебивают, – тут он вспомнил, что рядом целых два следователя прокуратуры и поспешно добавил, – иногда. Мы сегодня с ними поработали, и они сообщили нам марки автомашин.

– А они откуда знают? – поинтересовался Голов.

– У них заказ из Махачкалы на серебристый шестисотый мерседес. Как раз такой и стоял. Они метнулись за инструментами. А когда вернулись, тачки уже уехали.

– Так они только перебивают или сами угоняют? – усмехнулся я.

– Перебивают, но тут такой соблазн, – с сочувствием к людям, падким на криминальные соблазны, сказал Никитин, мне показалось, что от него тянет этим сладковатым алкогольным запахом больше, чем утром. – Триста метров до гаражей. Как устоять?

Действительно. Как устоять? Только метнуться за инструментами. Мне даже интересно стало, что это за инструменты имел в виду Никитин.

– А вторая? – спросил я.

– «Семерка» БМВ? – второпях спросил Сева.

– Да, «семерка».

– Вот! – торжествующе отреагировал Сева и посмотрел в блокнот. – Я3355МН. Это машина физкультурника! Управляет по доверенности. Принадлежит некому Соловьеву. Я ее нашел!

– И где она? – резко спросил Евсеев.

– Не знаю, – продолжал чему-то улыбаться Сева.

– Так. У нас есть физкультурник, которого нет. Его машина, которой нет. И мы знаем, что вторая – серебряный мерседес, – подвел итог Евсеев.

– И обе машины могли там стоять случайно, – сказал я.

– Вряд ли, – довольно уверенно для предложения с частичкой «ли» сказал Гоша.

– Да. Похоже, не случайно, – сказал Евсеев, – но могли.

– Давайте исходить, что не случайно, все равно больше ничего у нас нет, – согласился я, – тогда нам нужно найти и допросить физкультурника, установить второго водителя и тоже найти.

И тут все, кто курил, разом закурили. Гоша, Никитин, стажер и Сева. И даже Голов, который иногда покуривал, попросил:

– Дайте и мне.

И тоже закурил. Евсеев не курил, но и не обращал внимания на куривших при нем, и я остался задыхаться один. От обиды и одиночества мне захотелось поныть, но не было повода. Да и некому. Жизнь – боль.

Сева встал и заглянул в окно.

– Отсюда окна физкультурника видны. Но пока темно.

– Верный оперативный признак, – не удержался от усмешки Гоша.

– Давайте все пройдем по порядку, – вспомнив, что он начальник, Евсеев достал блокнот. – Итак, что мы имеем. Сегодня ночью, ориентировочно в промежутке между 2–3 ночи, на кладбище убит криминальный авторитет Рюриков Леонид Леонидович.

– Две подряд буквы Л – это плохое сочетание, – вставил Сева, но все привыкли, и никто не отреагировал.

– Сторож был пьян и ничего не помнит, – продолжил Евсеев, – точнее, спал бухой. А напоил его старый знакомый Турнев Кирилл Алексеевич, который периодически выпивал с ним в этой сторожке и ранее. У кладбища в это время стояли две машины. Точнее, на кладбище. Одна, предположительно, принадлежит по доверенности Турневу, другая не установлена. У нас есть отпечатки протекторов. Пистолет «стечкин», из которого, предположительно, убит Рюриков. Адрес фактического проживания Турнева. Что еще?

– Есть информация от наших коллег. Но информация не подтвержденная и взаимоисключающая, – вступил Гоша.

– Заказал Толю Сухумского и приговорен какими-то ворами, – Евсеев стал вспоминать версии по памяти, хотя вынул и положил на стол блокнот, где он все записывал, – конфликт с Шатровым.

– Шатров убит год назад, – вставил Гоша.

– А так и не скажешь. И еще мне сообщили версию про каких-то ментов на стрелках, которых он куда-то посылал вместо себя, – Евсеев вздохнул. – Опять все знаем, а раскрыть не можем. Как так? Такое ощущение, что Рюриков – наш близкий родственник. Сутки не прошли, а мы уже породнились. Все про него знаем. Завтра в 11 совещание. Будем выяснять, откуда информация. Вы будете? – обратился ко мне и Голову Евсеев.

– А надо? – спросил я.

– Дружественным сотрудникам прокуратуры всегда рады, – заулыбался Евсеев.

– Я буду. А Игоря отпустим. Чего ему там делать? Пусть отдыхает. Шабат!

Я так убедительно сказал «шабат», что все почему-то усмехнулись, кроме Голова, а он молчал, но от удовольствия прям надулся и покраснел.

– Меня послали на помощь только сегодня, – радостно сообщил Голов, продолжая радоваться шабату; я бы тоже так сообщал: типа вы работайте, парни, в субботу, а я нет. Ну, я, может, как-то повредней бы сказал.

– Интересно, сколько в Москве серебряных «шестисотых»? – задумался Евсеев. – Ничего эти из гаража больше не сообщали? Может, хоть фара была разбита или диски из чистого золота?

– Я не спрашивал, – опрометчиво ответил Никитин и, пытаясь исправить ошибку, быстро добавил, – но ничего не было, сказали бы, точно сказали бы!

Но Евсеев уже почувствовал, что Никитин заюлил и без его, Евсеева, руководящего участия уже не обойтись.

– Тогда поехали. Заскочим в гаражи и по домам.

– Да зачем? Я сам…

– Мы быстренько… Сева! – напомнил Евсеев Севе, что его это специально касается.

– Да и нет их… пятница же… чего им в гаражах делать? – Никитин уже знал, что все решено, но остановиться не мог и только ухудшал свою и без того тоскливую репутацию.

– Вы как? – спросил Гошу Евсеев.

– Мы готовы, – просто ответил Гоша.

– Наручники у кого-нибудь есть с собой? – Евсеев, наверное, недолюбливал гаражи.

– У меня есть! – с трудом скрывая радость обладания импортными наручниками, ответил стажер.

Мы с Гошей переглянулись и усмехнулись в унисон, только он налево, а я направо, получилось как раз параллельно.

– Ну, тогда – по коням, – бодро подвел итог Евсеев.

Меня ждала Алиса. Еще было время, но уже подгорало. И я искал в себе силы сказать мужественно: «Вас подождать?». Но Евсеев, похоже, не собирался возвращаться из гаражей на работу, и я увидел у него на лице желание как-то с нами распрощаться. У него явно уже были планы на вечер помимо борьбы с преступностью и жены. И тогда я уже спокойно, даже немного небрежно сказал:

– Вас подождать?

– Да нет. Вы поезжайте. Мы же только поговорить.

Да, да, для каждого хорошего разговора нужны наручники, как же иначе. И пять милиционеров с пушками.

– Ну, тогда удачи! До завтра, – я почему-то чувствую себя так неловко, когда говорю «удачи». Есть такие безобидные слова, которые портят речь своей какой-то секретной пошлостью.

– Поехали, – Евсеев встал и только заметил, что сидел на двух стульях и сам удивился.

– Ну, чем они нам помогут? – грустно спросил мироздание Никитин. – Простые работяги…

– А мы попросим их серебряный мерседес поискать. Они же все равно его в Махачкалу ищут, – то ли пошутил, то ли приговорил простых работяг Евсеев.

Мы вышли с Головым из отдела. Темень была уже полная. Но почему-то всегда такой кайф выходить из накуренного помещения именно в среднеосенний вечер.

– Забыл заму позвонить, – как-то отрешенно сказал я, – опять на вид поставит.

– Я думаю, к понедельнику забудет.

А я подумал, что я думаю, что не забудет, но говорить об этом не было сил.

– Как считаешь, Никитин в отношениях с этими в гараже? – так сложно Голов иногда формулировал.

– В интимных?

– Можно и так сформулировать, в каком-то смысле…

– Хорошей «разборке» без милицейской крыши трудно прожить, – решил я немного подогреть Голова.

– Так ты думаешь, Никитин… как бы это сказать…

– А ты точно хочешь это знать?

Голов задумался. И думал долго. Секунд тридцать.

– Нет. Точно не хочу. Но очень любопытно.

Вот что ответил Голов? Непонятно.

– Думаю, нет.

– Я тоже так думаю. Но не знаю, почему так думаю.

– Потому что он – раздолбай. А для таких дел нужны высокоорганизованные коррупционеры.

Голов на всякий случай молча согласился.

– Ты звони, если нужна будет помощь. Я на работе до обеда точно буду.

– Зачем? Отдыхай. У тебя же шабат.

– Я не признаю шабат. Они не признают меня евреем, а я за это не признаю их шабат.

Голов действительно имел серьезные причины поработать в субботу. Но я уже был слишком рассеян и ничего не ответил. Сегодня вечером меня ждала Алиса, и я уже ни о чем другом не мог думать. А еще надо было заехать на стоянку за машиной, которую с утра я побоялся заводить, чтобы не заснуть случайно за рулем.

Алиса училась на последнем курсе в инязе на вечернем. И умела говорить на французском, что придавала ей особый шарм, или как его там правильно называть. Я, правда, ни разу не слышал, как она говорит по-французски. Но сама мысль, что твоя девушка делает это, должна сильно волновать независимо оттого, кто это слышал. Моя девушка говорит по-французски. Моя девушка переводчик с французского. Меня так волновали эти формулировки. Наверное, потому, что она не была моей девушкой и, похоже, не собиралась.

Нас познакомил Орех. Он приехал с ней в «Ньюс Паб». На день рождения одного нашего общего знакомого. Орех так был рад, что она приехала с ним, что мы просто его не узнавали. Над ним даже посмеивались, но он ничего не замечал. Он и знать не мог. Откуда ему было знать, что над ним посмеиваются, если над ним до этого никто и никогда даже не пытался посмеяться.

Особо разошелся именинник. Ему сильно Алиса понравилась, а он из тех мужчин, которые сразу теряют волю и человеческое достоинство рядом с красивой женщиной. Притом, что им, этим мужчинам, не светит. И более того, мне кажется, именинник бы даже зассал попробовать познакомиться с Алисой без Ореха. А вел он себя прям неприлично. Алису это даже не веселило. Она все видела, но таким поведением именинник сразу перевел себя в разряд ее холопов. А Орех ничего не замечал. Он так гордился, что Алиса пришла с ним, что ему можно было припой капнуть за шиворот, а он бы не заметил. А мне было обидно за друга. Он же не просто старший друг, он был когда-то моим самым настоящим кумиром. Спортивный кумир в твоем виде спорта – это не какой-нибудь рок-музыкант или духовный лидер из сектантов. Это серьезно. И когда именинник совсем разошелся, я воспользовался началом танцев, сдвинулся на освободившиеся стулья, поближе к имениннику и пробил ему под столом с ноги под коленку. Нетравматично. И потом выразил на лице недоумение его поведением. Он немного поостыл. Если честно, он и сам знал, что выглядит в такие минуты не очень, но не мог себя полноценно контролировать. Так что он смирился и немного затих. Процентов на сорок. Правда, позвонил мне на следующий день и соврал, что у него гематома на полноги. Точно наврал, знаю я это место, там гематома появляется только через день.

Начались взрослые танцы под электрические гитары. По тем временам – высшая форма культурного отдыха. Если, конечно, на гитарах играли правильные люди и в правильном месте. Для этого Орех Алису и привел. Правильным было все. А компания вообще была очень продвинутая. Девушке показать не стыдно.

Алиса танцевала, как греческая богиня. Она чувствовала себя, видимо, не очень ловко за одним столом в новой компании. Поэтому танцевала много, и даже слишком показательно и слишком радостно. А Орех танцевал рядом с ней. Немного нелепо. Смешно поднимая руки над головой и неловко перебирая ногами. Иногда подпрыгивая, иногда даже как-то кружась. Выглядел он очень счастливым. Мне было на него смотреть радостно и стыдно. К Алисе я с того вечера стал относиться очень плохо. Она так откровенно парила моего друга, что по-другому я к ней относиться не мог.

Но я сделал большую ошибку. Я поговорил об Алисе с Орехом. Случайно получилось. Во всем опять виновата гордыня. Как всякому влюбленному мужчине, Ореху хотелось поговорить об Алисе, но Орех никогда не был слишком уж разговорчив. Может, он даже не знал, что хочет поговорить об Алисе, пока я с ним не поговорил. А я прям почувствовал, что ему тяжело. Что эта переводчица с французского парит моего друга, а ему даже не с кем поговорить о ней.

Я почувствовал себя очень умным и тонким. Практически психоаналитиком с практикой в Голливуде или проповедником корейской секты, где все женятся, который все знает про межполовые отношения. И я сам аккуратно вывел тему разговора об Алисе. Хотел поддержать друга.

Но мы всегда такие хорошие, когда не знаем, кто мы. И не признаемся себе в том, что делаем. Я хотел поддержать друга, а на самом деле хотел потешить свое эго. И за это поплатился.

Орех почувствовал мою поддержку. Он не из тех, кто будет искать разговоров о своих переживаниях и ныть кому-то. Орех стал искать моей компании, когда он с Алисой. Он видел, что нам есть о чем поговорить с ней. Видел, что ей интересно со мной, и беспомощно пытался этим воспользоваться. В начале мне все это показалось даже трогательным. И я с удовольствием приносил себя в жертву увлечению друга. Алиса немного раздражала. Даже много. Она вертела Орехом, как хотела. Принимала дорогие подарки. Хотя без пошлостей типа шубы, но, может, был просто не сезон. Ездила на нем с учебы домой по вечерам. Ходила с ним по дорогим ресторанам. А теперь в этих дорогих ресторанах он периодически платил еще и за меня.

Надо признаться, Орех был рожден настоящим пацаном задолго до появления движения. Он считал своим долгом тратить деньги на товарищей. Особенно на тех, кто не нашел себя. Он мог купить путевку в санаторий в Израиль больному псориазом однокласснику. Оплатить ремонт разбитой машины соседу отца по даче потому, что он живет извозом и иногда подвозит отца в город. Он искренне полагал, что если получает деньги из общака, то они общие. Пока они были, конечно, в этом общаке и в жизни Ореха.

Когда Алиса позвонила мне сама первый раз и попросила свозить ее по делам, прям так и сказала: «По делам», я немного удивился, но в целом был польщен. Тем более она сама назвала причину: «Миша не может, ты не мог бы мне помочь?» Это прозвучало как «замени товарища в трудную минуту». В голове моей так прозвучало. Ни фига это было не так. Я согласился.

Дела оказались самые что ни на есть необходимые. Алисе надо было встретиться с подругой и пройтись с ней по магазинам. Точнее по вещевому рынку, тогда это так называлась – «по магазинам». А я вместо того, чтобы слить ее за такие дела (как вообще можно было подумать, что я повезу кого-то по магазинам!), все время переживал, что после большого американского внедорожника Ореха моя «девятка» выглядит не очень. Но, к сожалению, Алиса была хорошо воспитана и не придавала принципиального значения внешним понтам. И мое порабощение началось.

Вначале я сопротивлялся как мог. Из-за Ореха, конечно. Мне казалось, что веду я себя нечестно. Не по-мужски. Не по-товарищески. Как там еще можно себя вести «не» в такой обстановке?..

Я нелепо сопротивлялся. Начал избегать встреч с Орехом и Алисой. Орех мне звонил:

– Привет. Ты завтра как? Алиса про тебя спрашивала. Считает, что ты ее за что-то невзлюбил…

– Да нет, просто занят все время, – старался я говорить спокойно, чтобы не было слышно, как у меня радостно щемило посередине груди оттого, что Алиса про меня спрашивала, – за что я могу ее невзлюбить?

– Ну, я не знаю. Вы очень сложные для меня. И ты, и она.

– Хорош, Орех! Я очень простой.

– Завтра что? Алиса хочет в бильярд поиграть. Я не умею и не хочу начинать. Выручай.

И я шел играть с Алисой в бильярд. И с трудом сдерживал себя, когда Алиса слишком низко наклонялась над столом. Или даже садилась на стол для удара. Или типа случайно касалась меня бедром, проходя мимо. И рядом был Орех, и ничего не замечал от счастья. Потом мы прощались, Орех увозил Алису домой, а я еще ходил какое-то время вокруг бара, где мы играли, или сидел на лавочке у входа безо всякой необходимости там сидеть. Все это было невероятным испытанием. Я потом даже машину вел с трудом. И полночи смотрел в потолок, думая о ней.

Но так долго продолжаться не могло. И однажды Орех заехал ко мне на работу. Где-то за полгода до этого была смешная история. История случилась из неудержимого желания некого Славика Мелешкина брать деньги в долг и потом их тщательно проигрывать. Славик торчал денег всем по кругу. И мне в том числе. Мне немного. Я быстрей всех понял, что Славик играет.

У нас была встреча одноклассников, мы пили пиво, ели чипсы с соленым печеньем и, собственно, ничего больше не делали. Типа мальчишник. Один из наших залетел, и надо было жениться. Он потом родил тройню и так и не оправился от этого никогда. Мы пили пиво на бульваре за Гоголем. Историческая точка. Наши ботаны пили лимонады. Я уже зарабатывал и пил эти кислые французские вина и воняющие торфом односолодовые виски. И проедал какие-то неприличные деньги по ресторанам. Но с парнями старался не выделяться. И с удовольствием пил лимонады на бульваре, хотя не ботан, а просто за рулем. И тут Славик идет по бульвару с дорогой проституткой. Этих проституток тогда было не перепутать, что-то в них было неуловимо одинаковое. Славик бросился ко мне обниматься. Девушку не представил, что было ожидаемым палевом. А потом как-то неловко отвел глаза от одного из наших. И не зря. Мой одноклассник работал крупье в казино. И сразу всем рассказал, как Славик проигрывает у них свою жизнь. А вчера выиграл. Раздал всем много чаевых и взял с собой эту девицу. Видимо, столько вчера ей отсыпал, что сегодня никак не мог расстаться. Игровые и героиновые – это все. Удар по карману всех их знакомых. Да так попросят, что еще будешь сам бежать давать в долг. А то еще и воровать начинают. И я прекратил со Славиком все контакты. И простил в душе долг, потому что душа не должна изнывать оттого, что никогда не вернется.

Прошло года два, и я сталкиваюсь прям у входа в нашу прокуратуру со Славиком. Он по-прежнему был очень наряден: кашемировое пальто неприлично яркого цвета, такой же пиджак, но другого неприлично яркого цвета, какие-то туфли с вышитым рисунком… Но все было явно не слишком свежее. Славик, похоже, не мог дойти до магазина одежды, не встретив по дороге рулетку.

А ведь когда-то он прилично зарабатывал. Возил в страну все подряд, как все. Был одет с иголочки во все самое именное, говорил по-английски и по-французски. Одним из первых среди моих знакомых купил себе почти новый мерседес. Конечно, ворованный в Германии, но мерседес. А потом решил, что жизнь удалась. И улетел в небеса. В начале жизнь продолжала удаваться. И тогда он начал играть. И буквально за полгода потерял все. Партнеры по бизнесу перестали с ним делиться. Крыша запретила ему к этим партнерам даже приближаться, когда он дернулся. Славик кинулся за справедливостью к другим бандосам. На встречу приехали его новые бандосы и его старая крыша. Обнялись. И порешили, что он им всем должен за беспокойство и попытку соскочить.

Что-то у него забрали, но далеко не все. Все он проиграл. Он проиграл абсолютно все. И остался всем должен. Но играть не прекратил. Когда мы с ним столкнулись, он от неожиданности сбился с шага и застыл; особенно примитивно плоским стало его лицо. Я же виду не подал, потому что увидел его чуть раньше и когда он меня еще не видел. Это было очевидное преимущество, которое всякому живому человеку приятно.

– Здравствуй, Славик, – ухмыльнулся я, как мне показалось, очень достойно ситуации.

– О, привет! Давно не виделись! – Славик немного справился со своим лицом и сразу начал отыгрывать ситуацию. – Где пропадаешь? Я тебя искал несколько раз. Темы были серьезные.

Я смотрел на него и пытался придумать, как ответить пообиднее. Как-то обозвать его лживым и земляным червяком, но не в лоб, а тонко и умно, как и должен говорить гадости культурный человек. Я вспомнил пару наших общих знакомых, которые с удовольствием оторвали бы ему ноги. И подумал, что можно позвать его в кабинет и кому-нибудь из них позвонить. Но мысль была какая-то не мужская. Мне показалось, что такие мысли меня унижают, и они остались в фантазиях. Идея отвесить ему звонкого пендаля мне больше нравилась, но исключительно своей простотой. Я испытал физическое удовольствие от мысли про пендель. И меня сразу отпустило. Мне стало легко и приятно, а Славик был морально уничтожен в моей голове навсегда, как мне тогда показалось.

– Да какие у тебя темы, Славик, ты же играешь! У тебя одна тема, точнее две. Красное и черное.

– Ну, ты вспомнил! Я год уже не играю. Да мне и некогда, – он был так убедителен, что червяк сомнения чуть не шевельнулся во мне, но Славик тут же еще более убедительно добавил. – Помнишь, у меня были неприятности? Я решил, что это знак и я все должен отдать. И все отдал. Но зато очистился. И так после этого поперло. Я теперь занимаюсь алмазами. В основном в Якутии живу; холодно, но оно того стоит. Развиваюсь. Я просто бешено развиваюсь. Ты не представляешь, как я сейчас развиваюсь. И какие у меня связи теперь. Камешки любые двери открывают.

Славик говорил, а я не мог отвести взгляд от его белой джинсовой рубашки и от очень затертого ворота этой рубашки.

– Сейчас буду делать совместное предприятие. «Де Бирс», как узнали, хотели войти, но я отказал. А то все не поместимся. Сам понимаешь, очень серьезные американцы заходят, – тут голос его изменился, стал ниже, тише и секретнее. – Тебе правду скажу. Американцы – это прикрытие. Там колумбийцы. Картель. Ну, ты понял. Денег у них, как у дурака фантиков, но все нелегальные. Платят по 80 центов с доллара. Понял? Заходят на 20 долларов, а отдают сто. Так и сказали мне: «Вячеслав, нам нужны легальные деньги, но мы не знаем, что делать. Помоги нам». Я сказал: «Ок, комрады. Сейчас помогу. А вашу неучтенку мы в России быстро оформим».

Славик раздухарился. И даже засмеялся от мысли про чью-то неучтенку. Я молчал и ждал, когда он перейдет к делу.

– Но для тебя найдем долю малую, обещаю! – перешел издалека к делу Славик.

– Да вы, похоже, крутые. Наверное, у меня столько нет, сколько надо, чтобы в такую тему войти.

– А сколько есть? – честно и откровенно спросил Славик без паузы вообще.

– Да особо ничего нет. Я на пенсии.

– Хитришь… ну, как хочешь… Но имей в виду – озолотимся… я, прям, бегаю от инвесторов… как в Москву приеду, сил никаких нет… хоть на улицу не выходи…

Я понимающе кивал. Ну а как? По Москве Славику ходить было действительно не очень уютно. И тут Славик решил, что пора попробовать.

– Слушай, у меня все активы в Якутске и Америке. Выслали десятку. Но пока придет, сам понимаешь. Можешь мне одолжить? Пару дней надо продержаться.

Я прям видел, как сейчас скажу Славику, что он мне уже два года должен, а он обещает все вместе отдать. Там, правда, немного, но я сумму не буду называть, чтобы не выглядеть мелочным. Просто скажу, а он пообещает все вместе отдать.

– Славик, ты мне еще с тогда должен.

– Да, я помню! – Славик даже просиял. – Ты же пропал. Вот. Все вместе и отдам.

– Пойдем ко мне зайдем. Посмотрю, чем могу помочь. – Тут я понял, что не смогу его просто так отпустить. Правда, что делать дальше, тоже не придумал.

– А ты где-то здесь сидишь? – в голосе не прозвучало тревоги, так Славик был уверен, что я ему поверил.

– Да, вот. Заходи, – я шагнул в сторону и открыл дверь в прокуратуру. Так что вывеска оказалась закрыта для Славика. И мы вошли. Правда, уже в коридоре Славик почувствовал неладное. Вывески у кабинетов были все-таки на русском языке. Славик шел по коридору и с удивлением читал должности владельцев кабинетов.

– А что это?

– Прокуратура. Нам сюда.

Мы вошли в кабинет, и Славик немного растерянно уселся на стул.

– А ты чего, здесь офис снимаешь? – Славик не сдавался, но огромная пишущая машинка на столе прямо-таки излучала во все стороны свою карательную функцию в документообороте российского правосудия.

– Я здесь работаю следователем. Там же написано, – честно говоря, бумажки, вставленные в вывески, на которых были написаны наши фамилии, были очень мелкими и увидеть, что я здесь следователь, он не мог. Но и не увидеть слово «следователь» не мог.

– И что? Интересно? – понимающим голосом сказал Славик. Мол, я все понял, ты тут работаешь коррумпированным следователем.

Две секунды я думал, как побольней ему ответить, но ответить не успел. Дверь резко отворилась и в просвете появился наш прокурор.

– Что там по делу Илиеско? – спросил прокурор.

– Вот, допрашиваю. Потом буду готов доложить, – я не планировал так врать прокурору. Я вообще не знаю, зачем и почему я это сказал.

– Я – в «город», – теперь уже немного соврал прокурор, поскольку после обеда, если он уезжал в городскую прокуратуру, то только домой. – Завтра жду в девять тридцать. Работайте.

Дверь так же резко закрылась.

– Ну вот. До завтра у нас с тобой время есть, – сказал я.

Славик ничего не понял, но ощутил, что надо начинать волноваться.

– А кто такой Илиеско? – зачем-то задал Славик вопрос, на который ему совсем не нужен был ответ.

– Маляр. Говорят, хороший. Эдуард Игнатьевич Илиеско. Уроженец села, – я быстро посмотрел в бумаги, потому что запомнить это было не реально, – Джурджулешты, республики Молдавия или Молдовы, как теперь говорят.

– И что? – Славик вообще ничего не понимал.

– 1970 года рождения. Изнасилован хозяином квартиры, где делал ремонт, и его знакомым. Со слов хозяина, они вступили в связь по согласию. Более того, Илиеско брал с него деньги за услуги, так сказать. А потом к ним присоединился его ранее не установленный знакомый. Говорит, познакомился только утром. Примерно так.

– А я причем? – Славик сдвинулся на стуле поближе к выходу, но бежать не решился. Даже не покрылся испариной.

– Знакомым будешь? Надо, Славик. Я ничего не могу сделать. Прокурор сказал: «Работайте». Теперь ничего нельзя уже сделать.

– Как знакомым? Я же не знакомый.

– Ну, ничего, – я достал бланк протокола допроса, – Мелехин Вячеслав… как тебя по отчеству?

– Александрович. А тебе это зачем?

– Александрович. Не волнуйся. Мне этот Илиеско не нравится. Запишем, что ты с ним по согласию, и я вынесу постановление, чтобы тебя отсечь от уголовного дела. По согласию – это же совсем другое дело.

– Ты гонишь, – попытался улыбнуться Славик.

– Мне не до шуток. Ты же видел. Я уже прокурору тебя случайно спалил. Ничего не могу сделать теперь. Но по согласию теперь можно. Не волнуйся.

– Да хорош… как это по согласию? – испугался Славик.

– Значит, все-таки насиловал Илиеско?

– Никого я не насиловал!

– Слушай, – сказал я тревожно, – совсем забыл, мне в канцелярию надо, пойди покури пока, пару минут.

Я действительно пошел в канцелярию. Там окна выходили на дорогу, где сейчас будет сваливать от меня Славик.

Он появился сразу. Но его было просто не узнать. Он шел какой-то сгорбленный и несчастный. Человек без денег, без друзей, охваченный отвратительной и неизлечимой зависимостью. Он, конечно, понял, что я просто над ним издевался. И от понимания, что он такой придурок и не заслужил другого отношения, Славика всего как-то скорежило. И стыдно, наверное, было, что чуть не повелся на такую глупость. Должны же в нем остаться хоть какие-то человеческие чувства! Не все же у него скрутила рулетка. Славик шел несчастный и раздавленный, в старом кашемировом пальто яркого цвета, в каких-то с вышивкой туфлях, которые были очень сильно стоптаны, и сзади при каждом шаге это было слишком хорошо видно. А я торжествовал. Жесткое и не очень уместное ребячество. Но государство само виновато, что мы были такие. Все дело в текучке кадров от маленьких зарплат. Было бы хотя бы половина следователей за 30, как при Союзе, может, и мы все были бы взрослее.

Когда я рассказал эту историю Ореху, он так хохотал, но, главное, затаил мысль зайти ко мне на работу. И вот зашел. Сидел напротив и пил чай с лимонными вафлями. Смеялся, что первый раз в кабинете следователя и, надеется, что в последний. А потом вдруг сказал без всякой подготовки:

– Тебе нравится Алиса.

– Хорошая, – ответил я слишком спокойно на вопрос, который мне никто не задавал.

– Я не об этом. Алиса тебе нравится. Вот я думаю: нам надо поговорить.

На меня высыпали бочку с горячими углями.

– Орех, ты можешь не волноваться…

– Я и не волнуюсь. Достало все. Устал я. Крови она мне столько выпила… Не знаю, что мне делать. Посоветуй.

– Как я тебе посоветую? Не хотел бы я быть на твоем месте.

– А на своем?

– И на своем, – отпираться было уже бессмысленно.

Орех помолчал. И я помолчал. Что может быть глупее, чем любить одну женщину, которая никакого не любит.

– Я пришел сказать, что я все. Твоя очередь.

– Орех, ты чего? Все у тебя получится, – я был очень искренен и переполнен позитивом, чувство благодарности к Ореху за то, что он соскакивает, уже целиком поселилась во мне.

– У меня уже ничего не получилось. Да еще Лиза узнала откуда-то. Разводом угрожает. Затемнение какое-то. Никогда со мной такого не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.