Дмитрий Перцов
Тетрадь с гоблинами

Глава 1. Что мы делаем в заброшенной лечебнице?

Из статьи в Википедии:

«Бьенфордский Шар – восьмое чудо света. Гигантская неподъемная сфера, установленная в центре столицы Орвандии. Не имеет ни единой трещинки, входов и выходов. Механизм его создания до сих пор не известен».

Чертовщина началась в конце мая, когда над Бьенфордом загорелся Шар, а я – видный одиннадцатиклассник – все еще не определился в жизни. В какой вуз подавать документы? Не знаю, и оставьте меня, наконец, в покое!

Плохо, что нельзя оставаться школьником лет до сорока. Не сдавать экзаменов, не сидеть в офисе, как букашка. Не искать работу круглыми сутками, как моя мама. А просто, по-человечески, рисовать огромную сатанинскую пентаграмму в заброшенной лечебнице.

– Где свечи? – спросил я.

Рома заерзал на инвалидном кресле.

– Давай убедимся, что они правильные.

– Рома, нет никаких правил для свечей. Просто нужно тринадцать. Давай их сюда.

– Правила есть всегда… – пробурчал он, но в рюкзак все-таки полез, вытащил зеленые аромасвечи и недовольно протянул их мне.

Рома – уникальное создание. Мой сосед по парте и кто-то вроде лучшего друга. “Кто-то вроде” – потому что я верю в лучших друзей получше. В тех, кто не осторожничает при выборе ложки для обуви и кто не носит шерстяной свитер на исходе весны, к тому же с воротником.

Вызывать демона мы собрались вчетвером: я, Рома, Сеня (ой, о нем я вообще молчу) и Света. На 3-й Звездной улице, в печально известной клинике. А что еще делать, домашние задания? Увольте: я против вредных привычек. И это аморально – портить бумагу формулами.

– А что, если запах яблока раззадорит его? – гнул свое Рома. – Об этом мы и не подумали. Ставлю на голосование перенос вызова демона. Дату оговорим отдельно. Кто за?

– Ничего мы переносить не будем.

Я расставлял свечи по углам недорисованной пентаграммы.

– Мы, кстати, кого вызываем? – спросил Сеня. Оранжевая бабочка на его шее смялась, и он ее аккуратно поправил. Имидж Сени, как всегда, строился на контрасте: отутюженные рубашечки поверх кое-где выглядывающих синяков; прилизанная на шишках прическа. Сеня вечно с кем-то дрался. Точнее, били в основном его, но это не мешало ему сохранять… ну, что-то точно сохранять. Глаза, типа.

Вопрос Сени показался мне странным, учитывая, что сегодняшнее развлечение он и придумал.

– Что значит – кого? – нахмурился Рома. – Сатану.

– Какого конкретно? – не унимался Сеня.

– Они что, разные? – грозно спросил Рома и встал с коляски.

И нет, Рома не инвалид. Кресло с колесами он нашел недалеко от заколоченного входа. При помощи амплуа человека с ограниченными возможностями Рома собирался разжалобить демона, если все пойдет не по плану. Или наоборот – по плану.

– Естественно, разные, – сказал Сеня. – Как и женщины. Да, Светочка?

– Ты придурок больной.

– Не спорю. Останусь лечиться прямо здесь. Ты со мной? – Сеня тот еще сексист, но, несмотря на это, почему-то нравится девушкам. – Давайте лучше вызовем дух главврача этой больницы.

– Ты точно болен, – радостно кивнула Света.

Лечебницу закрыли лет тридцать назад. В тайных помещениях, по слухам, лечили маньяков. На сайте «Леденящие душу истории Бьенфорда» писали, что врач зарезал половину медицинского персонала, после чего отравился яблоком. За это черные юмористы прозвали его Белоснежкой.

Сегодня даже бездомные боятся ночевать на 3-й Звездной, а собаки лают на стены, как на грабеж средь бела дня.

– Дух – это не демон, – сказал Рома. – С ним нужна другая защита. Оберег, а не святая вода, например. К тому же, с мертвыми играть нельзя.

– Почему?

– Могут проклясть.

– А мы и не договаривались вызвать именно демона, – сказал Сеня. – Мы договорились встретиться в больнице и вызвать кого-нибудь.

– Я об этом не договаривалась! – возмутилась Света. – Сеня, ты обещал, что мы сыграем в квест, а потом съедим по хот-догу.

Кто такая Света, я, кстати, без понятия. Просто Сеня с ней пришел. В прошлый раз была Алена, и она мне понравилась больше, несмотря на то, что молчала во время игры в “Крокодил”.

– Светочка, это лучше, чем квест, а хот-дог мы правда съедим. Ты вот знала, что главврача сорок лет назад разорвали на куски поехавшие пациенты?

Рома икнул и сел обратно в кресло. Я еще раз осмотрел широкое больничное фойе: стойку регистратуры с паутиной и деревянными ячейками, железные шкафы, скамейки. Если уж осуществлять задуманное, то более подходящего места не найти. Я дорисовал пентаграмму, поставил по углам свечи и сказал:

– Мы можем вызвать кого угодно. Азраэля. Абаддона. Люцифера. Жевательного гномика. Пиковую Даму. Демона учебы. Хоть Билла Мюррея. Вызывалка у нас отросла.

– А где растет вызывалка?

– В районе рта.

– Демона учебы – это подходит, с этим я согласен, – сказал Рома. – Вызовем, и место в универе нам обеспечено. И деньги.

Я зажег первую свечку.

– И с завучем поможет разобраться…

Желтый огонек сделал атмосферу инфернальной. После моих слов повисла неловкая пауза.

– Дим, – нарушил тишину Сеня.

– А?

– А это правда, что тебя исключать собираются?

– Правда.

– Тебе до выпуска две недели. Как это возможно?

– Вот так. Насолил им.

Что тут говорить. Теперь вы знаете обо мне главное: я – никчемный неудачник, и сегодня худший день в моей жизни.

– Кому насолил?

– Руководству школы, видимо. Минобразования. РОНО. Разведке, полиции, армии, президенту. Это ты хотел услышать? Всем я насолил. По причине своего существования.

– А что ты сделал-то?

– В том-то и дело. НИЧЕГО.

– Вообще ничего?

– Ничего из того, что должен был. Я не записался на тест[1], провалил контрольные, рисовал на стенах. Этот список длиннее, чем список Ромы, когда он идет в аптеку за витаминами.

– И что ты можешь сделать?

– Вроде придет какая-то комиссия. Если хорошо себя покажу, сделают поблажку. Но хорошо себя показывать я не умею. Вы умеете себя хорошо показывать? Я – нет. Я даже не знаю, по какому предмету будет проверка. Может, тетради возьмут мои, и всё. А они пустые. Может, фотку посмотрят, а я на ней не очень вышел.

Эта речь (да, она моя и есть, но не суть) меня расстроила. Я сидел посреди пентаграммы с испачканными мелом руками, будто демона уже вызвали, но ошиблись адресом, ибо ничего, кроме как грустить, я делать не умею.

– Давайте начинать, – попытался включить оптимизм Сеня. – Повеселимся. Дима, расскажи как.

– Я только про пентаграмму и свечи прочитал. Как дальше – не знаю.

Сеня не сдавался:

– Я погуглю, что нужно делать. Займись свечами.

– Мог бы сразу погуглить. Прежде чем предлагать.

– Ой!

Я защелкал зажигалкой, стараясь не обжечь пальцы.

– Тут пишут, что есть три способа призыва Сатаны, – объявил Сеня. – Первый – деревенский. Нужно выйти на перекресток с черным котом, и…

– У нас нет перекрестка, – сказал Рома.

– И деревни, – добавил я.

– И кота…

Сеня согласился.

– Вы правы. Второй способ – городской. Нужно написать объявление “Продам душу”. Своей кровью. И расклеить кругом. Тогда Сатана нас найдет.

– А есть что-то с пентаграммой? Я зря чертил, что ли?

– Есть, – Сеня поднес телефон к носу и прищурился. – Нужно встать в центр пентаграммы и несколько раз прочитать заклинание. Остальные участники должны взяться за руки. Важно правильно сформулировать желания, иначе все пойдет наперекосяк.

Над кафельной плиткой гулял вечерний ветер. Задувал сквозь разбитые окна больницы. У подоконника стояла кушетка, на ней – продавлен человеческий силуэт. На Бьенфорд опустилась тьма.

Мое внимание привлекло нечто, что в дальнейшем изменит всю мою жизнь. Над поломанным столом, ближе к выходу, еле-еле держалась на двух гвоздях полка. На ней лежала книга… Или тетрадь? Журнал?

Я передал Роме зажигалку и подошел к столу. На нем черной краской кто-то написал: “… и каждый превратится в тень”. Начало фразы стерлось, но я не растерялся, и придумал сам: “Сначала всех нас одолеет лень…”

Я сел на корточки. Артефакт оказался тетрадью – обычной, школьной, потрепанной, без рисунков на обложке. Если это дневник серийного убийцы или хотя бы журнал психиатра, будет занимательно.

– Что ты там нашел? – крикнул Рома.

– Пока непонятно.

– Потом руки продезинфицируй!

Я открыл тетрадь. С первой страницы на меня смотрело человекоподобное чудовище. Реалистично нарисованные карандашом клыки, выпирающие из массивной пасти, казалось, вот-вот проткнут бумагу, а взор, того и гляди, пронзит самую душу.

Была еще надпись. Я включил фонарик: “Дорхан”. И ниже – мелко: Расскажет правду.

Я перевернул страницу. На ней – другой монстр, нарисованный не менее мастерски, – более приземистый, чем первый, с широкими скулами, надломанным клыком и сединой в бороде. Бугристые лапы его держали книгу, а на левом глазу – предмет, отдаленно напоминающий монокль.

Грохид. Поделится ученостью.

– Дима, иди сюда, я все зажег.

– Ага.

Продолжая рассматривать рисунки, я вернулся на место.

– Это тетрадь? Чья?

– Без понятия.

Ребята подошли ближе и невольно отшатнулись, увидев Грохида.

– Красиво, – сказал Сеня, – но как-то…

– Фантазия у кого-то больная, – прокомментировала Света. Ее поддержал Рома амплитудным кивком.

Я быстро пролистал тетрадь. Монстров было около десяти, один другого краше. У Ромы, Сени и Светы моя находка не вызвала особого интереса. А я уловил в ней нечто теплое. Словно меня встретили старые добрые друзья…

– Может, начнем? – предложил Сеня. Он встал в центр пентаграммы и уставился в телефон. – Я готов произносить заклинание. Тут что-то на латыни…

Он прокашлялся и провозгласил:

– Etis atis animatis! Etis atis amatis!

И какого дьявола мы собрались вызывать? Звучание латыни вкупе с тринадцатью свечами – это сильно, но не верю, чтобы главное зло планеты на такое клюнуло.

– Это шляпа какая-то, – сказал Рома.

– Что-то другое предлагаешь? – нервно спросил Сеня. – Дай хоть до конца дочитать.

– Дочитывай, но что шляпой родилось, шляпой и умрет.

Я открыл тетрадь наугад. Высокий худощавый монстр Р’сах’ал с надорванной ноздрей, эдакий пират с осанкой офицера и недобрыми намерениями. По уверению подписи, он поможет обнаружить путь. Ишь ты, какая помогательная команда.

Сеня возобновил свою речь. Через минуту он закончил, и… ничего не произошло, разве что Света громко цокнула языком. Сеня предположил, что прочитать надо дважды, но я его перебил. Я как раз перелистнул очередную страницу и понял: вот оно.

– Стой. Хватит этого. Мы вызовем Тень.

В углу, по всем канонам ужастиков, хлопнула дверь.

Да так сильно, что пока что я сделаю паузу и просушу ладони.

* * *

– ***[2]!!! – закричал Сеня.

Тетрадь выпала у меня из рук, но я успел ее поймать. Рома схватился за телефон:

– Ребята, срочно уходим. Я звоню в полицию и пожарным.

– Лучше священникам, – поддержал Сеня.

– Темно перед глазами, – Рома тяжело задышал, – не могу разобрать цифры.

Присутствие духа сохранила только Света.

– Это, блин, ветер, дебилы, – сказала она и укуталась в плед.

Выдохнули и расслабились мы только после того, как я набрался мужества проверить, куда эта дверь ведет. В кладовую, метр на метр.

– Дебилы, – повторила Света.

– Что за Тень-то? – спросил Сеня. – Как в “Волшебнике Земноморья”?

– Нет. Тут ритуал описан, – я кивнул на тетрадь. – Вот и предлагаю попробовать.

На очередном развороте был изображен некий Лехорг. Утонченно-аристократичный, но от этого не менее жуткий персонаж. Подпись гласила: Поможет призвать Тень. На соседней странице красивым почерком выведен план действий. И чуть ниже, другой ручкой: «Делать этого не рекомендую».

– Не стоит ей доверять, – важно сказал Рома.

– Почему? Не прошла проверку инстанций? Рома, заколебал. Вечно мы боимся всего. Давай попробуем! Что мы теряем? Все равно у Сатаны отпуск. А Тени – это из мифологии Древней Орвандии. Враги богов. Хтонические чудовища.

– Зачем вызывать врагов? – не унимался Рома.

– Тут сказано, что Тени всемогущи. Они исполняют желания. – И прочитал вслух: – “С каждым годом они приходят в наш мир все чаще. Их можно подчинить”.

– Ну не зна-а-а-ю, – протянул Рома, делая вид, что ему все наскучило. – А кто еще есть?

– Рома, тут не лавочка демонов! Плохого ничего не случится, я прочитал. Наоборот: Тень может забрать все плохое, если правильно попросить. Света, дай плед, пожалуйста.

– Мне холодно.

– Он нужен для ритуала.

Света поворчала, но плед отдала, а потом двинула Сеню локтем.

– Нужно поставить рядом девять свечей.

– На пентаграмме?

– Пентаграмма не нужна. Мы переехали в другую мифологию, забыл?

Я задул три свечи, остальные поставил вплотную друг к другу.

– Короче. В этом ритуале главное… м-м-м… как я понял, много чувствовать. Надо посмотреть на свою тень и вспомнить какое-то приятное мгновение. Справитесь?

– Я ничего не понял, – сказал Рома.

– Написано, что Тень клюет на эмоции, потому что у нее их нет. Многие бьенфордские оккультисты в прошлом веке совершали этот ритуал. Все норм, Рома, не беси.

– Что надо сделать? Еще раз.

– Смотри на свою тень. Вот она, сбоку. Сосредоточься. И вспомни что-нибудь приятное.

Мы отвернулись каждый к своей тени. О чем бы подумать? О пасте болоньезе? О… О! Подумаю-ка я об Аннет, давненько этого не делал. О ее рыжих волосах. О ее взгляде лисицы. Мое сердце заколотилось в любовном экстазе. Я посмотрел на тетрадь и прочитал вслух:

– О, Тень, что была изгнана! Эй, смеяться нельзя! – Я прокашлялся и повторил: – О, Тень, что была изгнана! Мир полон света, так приди же за ним, явись к нам, возьми же наши чувства, это дар тебе от богов Орвандии. Явись!

Я накинул плед на свечи.

– Эй, он сгорит! – возмутилась Света.

– Тс-с…

Мы затаили дыхание. Тень вот-вот должна была возникнуть.

* * *

Ничего не произошло.

– Облом, – сказал Сеня.

– По домам? – предложила Света.

– Нет. Есть запасной план.

– Может, фиг с ним? – с надеждой спросил Рома.

– Да тихо вы! Вам, друзья, надо научиться доводить дела до конца. Смотрите: тут написано, что любимое лакомство Тени – страх. Нужно, чтоб кто-то из нас сильно напугался.

– БУ!

– Не, надо пострашнее.

– Включим “Ведьму из Блэр”?

– У меня идея. – Я указал на табличку с изображением ступенек на дальней стене фойе. – Кто-то должен спуститься в подвал. Туда, где был морг.

– Есть более приятные способы попасть в морг, – сказал Сеня.

Мне нравилась моя находка, моя тетрадь. И то, что в ней написано, – тоже нравилось. Я был уверен, что к чему-то все это да приведет. К хорошему ли плохому – увидим. А пока… Я достал коробок со спичками.

– Кинем жребий. Кто вытащит короткую – тот и спускается. Все согласны?

Глава 2. Что я за сын такой?

Короткую вытащил я.

Посмотрел на нее и сказал:

– Ладно, давайте по домам.

– Дудки, теперь интересно. Иди, – подтолкнул меня Сеня.

Чего я еще ждал? Великие герои не боятся брать быка за рога. Непонятно, зачем его брать в принципе, но герои не всегда отличаются умом, вспомните Геракла, который пытался застрелить из лука солнце.

– Только недолго! – потребовал Рома. – Как хоббит: туда и обратно.

– Хорошо, мам.

Я свернул тетрадь в трубочку, засунул ее в задний карман, подошел к двери, наступил на целлофановый пакет, и этот звук показался мне самым громким в мире (не считая того ора завуча, когда я запустил к ней в кабинет ящерицу). Слева от лестницы я увидел лифт: полустертые кнопки, укутанные пылью и паутиной… Я был бы не я, если бы никуда не нажал, и вот мой палец уже пытался нажать на кнопку «вниз».

Лифт загудел.

– Ты че там делаешь?! – крикнул Рома.

– Электричество есть! Ромыч, твои нервы генерят энергию!

Когда мы только пришли в больницу, то первым делом пощелкали все выключатели. Ничего не работало, и это не удивительно: сомневаюсь, что призраки платят по счетчикам. Но как объяснить поведение лифта? Существованием другой линии питания?

Лифт остановился. Двери с грохотом открылись, приглашая меня войти. Свет внутри не горел. Я посветил фонариком и увидел длинную и узкую кабину, предназначенную для кушеток[3].

– Ты же не собираешься туда заходить? – спросили ребята у меня из-за плеча. Любопытство привело сюда всех троих. – Иди по лестнице.

Лестница казалась более безопасным видом транспорта в морг. Но, в конце концов, моя задача – испугаться, ведь так? К смельчакам Тень не явится. Да и лифт кажется надежным[4]. Чтобы не передумать, я сделал шаг и нажал на кнопку.

– Эй! – крикнул Сеня.

– Пусть едет, дурак.

Двери закрылись. Я остался один. В темноте. И меня затошнило. Лифт с места не двинулся. Я схватился за железные перила и на всякий случай проклял тетрадь. Мало того что темно, так еще и пространство замкнутое. Я пнул стену. Не сработало. Тогда пнул с разворота, как Чак Норрис, и железный монстр тронулся. Я потер ладони.

– С лифтами только так…

Прибыв на место, мой «кэб» раздумывал, выпускать меня наружу или, может, не стоит. Никак я ему приглянулся?

– Ну все, пора выходить, брат, – сказал я. – Открывай. Приехали. Приехали, блин, олух.

Двери оставались закрытыми. Я нажал ладонями все кнопки, и единственное, что активировалось, – это режим клаустрофобии. Почему-то зазвучала тишина. Я принялся ходить по узкой кабине лифта туда-сюда.

– Эй! Выпустите!

Я заметался, как мыш в коробке, даже забыл о существовании мягкого знака. По шее стекали капли пота. Я замурован. В кармане вибрировало, и нет, это был не телефон. Вибрировала (а может, мне показалось?) тетрадь. Я достал ее и посветил на страницу, где ехидный Лехорг предлагал призвать Тень. Реалистичность этого монстра показалась мне излишней, несвоевременной.

– Отвали, – сказал я.

Луч фонарика метался по стенам. Казалось, здесь снова стоит кушетка. На ней, накрытое желтой простыней, вытянулось окоченевшее тело. Два санитара везут его вниз, переговариваясь и перешучиваясь.

Я взял себя в руки. Призраков и демонов не существует. Даже если я практически слышу их шепот. Я взрослый, чтобы бояться подобных вещей. Эта мысль – “я взрослый” – успокоила. Глубокий вдох – и двери открылись. Хорошо. Это хороший знак. Теперь надо… что, бежать? Или медленно, ощупывая пространство, идти вперед?

Я выскочил, налетев на столик медсестры. С него посыпались склянки, шприцы и какие-то железяки. Грохот ударил в грудь, страх проник глубоко в меня и застрял по соседству с сердцем.

Паранойя твердила, что я тут не один, что в темноте кто-то есть. Нет, не здесь, не в морге. В темноте вообще. И желательно бы с этим кем-то не связываться.

Одна мысль наслаивалась на другую. Тьма вокруг меня шевелилась – рыскала, охотилась. Полки, дверцы холодильных камер – все ожидало в засаде.

Сейчас как умру от разрыва сердца! Вдоль стен, на двухэтажных кроватях (или как это называется в больнице), я это увидел только сейчас, – лежали трупы. Я закричал и ринулся бежать, не разбирая дороги. Хотя, в общем-то, бежать было некуда. Кроме мертвых теней здесь присутствовало что-то еще. Что-то, чего не следовало подвергать анализу.

«Тьма обитаема» – пронеслось в голове. Я замер. Закрыл лицо тетрадью и стал шептать, повторяя навязчивое: «Тьма обитаема, тьма обитаема, тьма обитаема» – как мантру, спасительную формулу.

…и – внезапно – это сработало. Все, что шевелилось, исчезло. Все, что пугало, перестало пугать. Я увидел пустую комнату. Морг полуразрушенной клиники. Никаких мертвецов, не считая моих нервных клеток, павших в бою. Пора сматывать удочки. Сделав разворот вокруг своей оси, я…

– БУ!!!

– А-а-а-а!!!

– Эй, ты чего? Это же мы!

Голос Сени и свет его телефона разогнал последние остатки темноты.

– Мы по лестнице спустились. Ну как, нормально испугался? Где Тень?

Стук сердца замедлялся. Становилось спокойнее. А потом я засмеялся, и это продолжалось битую минуту. Круче, чем стендап.

– Я им говорила, что это плохая идея, – сказала Света, когда я, насмеявшись, посветил фонариком ей в лицо. – Эй, убери, ярко.

– Ты тут с ума не съехал? – спросил Сеня.

– Нет, но мне пришла в голову неплохая идея.

– Какая?

– Давать имена нервам. Джонни, Ястреб, Мистер Молекула. Когда перенервничаешь, можно провожать их в последний путь.

– Сеня, я говорила, что мне не нравятся твои друзья? – спросила Света.

– Ребята! – крикнул Рома. – Мне кажется, я что-то увидел.

– Где?

– Вон там. Там что-то шевелилось.

Сеня посветил, куда показывал Рома, но там была лишь белая стена.

– Может, и не шевелилось, – пожал плечами Рома. – А-а-а, нет, шевелится! Теперь вон там!

– Рома, хорош.

– Да я напуган до усрачки! Ну вас к дьяволу, со всеми вашими дьяволами! Я пошел отсюда. А там, у той стены, что-то есть, и оно вас сожрет, нахер выплюнет, потому что вы невкусные сто процентов.

Рома, громко топая, ушел.

– Что его напугало? – спросила Света.

– Его пугает сам факт того, что что-то может пугать, – сказал я.

– А Тень-то мы вызвали?

– Вызвали, – Сеня посветил на себя фонариком снизу: – Я ЖУТКАЯ ТЕНЬ, БОЙТЕСЬ МЕНЯ.

Прежде чем мы поднялись, я все-таки изучил место, на которое триггернул Рома.

Но происшедшее все-таки оказалось игрой разума, а стена – стеной. И ничем более. Однако фраза «тьма обитаема», продолжала крутиться у меня в голове.

* * *

В пустынном дворе нашего ЖК «Дом цветов» царила тишина. Типичный спальный район. Редкие окна тускло светились; на легком ветру шевелились веревочные качели. Вдалеке выла карета скорой помощи.

Только одна деталь привносила в картину разнообразие.

Посреди двора маячил силуэт. Широкоплечий, мрачный, с ножовкой. Заметив меня, силуэт выпрямился. Я шел к подъезду; после дождя земля и песок смешались в липкую массу, и я ступал кроссовками в какую-то жижу. Человек стоял на моем пути. Когда мы сблизились, я сказал:

– Привет, пап.

– Доброй ночи, сынуля! – улыбнулся мой папа своей недельной щетиной и достал из кармана старенький кнопочный телефон. – Дай-ка маме твоей позвоню, что возле дома ты… Алло, дорогая? Тут Димон. Ага. Ага… Ну, утром поговорите. Ага. Доброй ночи, – он положил телефон. – Чует мое сердце, разговор вас ждет серьезный. В загуле был?

– Да, с девчонками. А ты что? Древесный маньяк опять вышел на охоту?

– Угадал, пройдоха! Маленькую крепость пытаюсь сообразить…

Папа обожает работать с пилой, досками и с чем угодно еще. О таких, как он, говорят: мастер на все руки. Работа у папы проектная – делает мебель и деревянные игрушки для всяких богачей, но заказов последнее время мало.

Зато у папы недавно появилась настоящая мечта…

– Конкурс уже через две недели, а я еще и тридцати процентов работы не сделал, ни черта не успеваю. Как тебе?

Месяц назад мэрия Бьенфорда объявила городской конкурс на самую креативную и душевную детскую площадку. С некислым призовым фондом. Участвовать мог каждый желающий. Отличная инициатива, на мой взгляд, а уж как благотворно она повлияла на отца – словами не передать.

– Получается круто, – сказал я, оглядывая уже готовые объекты: деревянные горки-слоны, веревочные мостики, переброшенные через импровизированный ров, фигурки сказочных существ. Жители единогласно его поддержали: правда, пришлось собирать подписи, что никто не против.

– Ну-ну, только не перехваливай, а то зазнаюсь. Мало стараюсь я, мало. А победит, конечно, какая-нибудь фабрика, которая вложит в это дело деньги. Так в наше время все и работает. Я – так, для сердца. И для твоих детишек. Смотри, звезда падает! Загадай желание!

Я улыбнулся. То “тень”, теперь звезда. Всем так не терпится реализовать мои мечты, хоть в очередь становитесь. Ну хорошо… Опять про Аннет подумать? Нет. Если честно, моим тайным желанием всегда было оправдать надежды родителей. Но я тщательно это скрывал. Потому что – сами понимаете: никаких надежд я не оправдаю.

– Мама расстроена, сын… – сказал папа, вытирая пот со лба. – Этот негодяй ее все-таки уволил. Довел до слез – и уволил.

Папа толкнул ногой одну из досок, а потом бережно подобрал ее и положил на теннисный стол.

– Вот гад, – сказал я.

– Это мягко говоря.

Мама работала в рекламном агентстве. Придумывала крутые видеоролики и слоганы. Последнее ее произведение висит на бордах по всему городу – реклама капель: «Оставь насморк без носа». Ее руководитель присвоил мамины достижения, и во всех пресс-релизах значился автором он. А когда мама решила восстановить справедливость, обвинил ее в краже идей.

Мне хотелось убить его прям вот этой папиной пилой.

– Ты с пониманием к ней отнесись… Если ругаться завтра будет, например.

Он выпрямился и подошел к вишневому деревцу с меня ростом, которое только начало цвести. Впервые в своей древесной жизни.

– Помнишь, как сажали?

– Помню.

– Да… В природе есть всё, сын. У нее только и стоит учиться. И искать – у нее, и совета просить. А вишня – ты однажды подойди к ней, когда тяжело будет, обними, и сразу ответ услышишь. Красавицей-то растет, скажи? Молодчагой.

– Хоть кто-то…

– Так, ты давай без этих соплей и дуй домой. А я еще чуть-чуть поработаю, потом схожу в круглосуточный за яйцами и макаронами на завтрак. Мама велела.

– Хорошо… Пап?

– А?

– А ты когда-нибудь вызывал с друзьями Тень?

– Кого?

– Да я так… А можешь маленького монстрика сделать? Для меня?

– Это – всегда пожалуйста.

* * *

Мама уже спала. Я проник в свою комнату и тихо закрыл дверь. Взял со стола кусок недоеденного утреннего круассана. Посмотрел в окно.

Ночной Бьенфорд окутал меня темнотой, как покрывалом; я облокотился на подоконник и стал пить этот город, как пьют стакан прохладной воды в жаркий день. Вдоль дорог горели фонари, такие же, как в XIX веке, освещали пустынные улочки и одинокие беседки. Двухэтажные домики с разноцветными островерхими крышами, ласкали взор. Я посмотрел вдаль, на Шар. Он висел в центре города вопреки всем законам природы, физики и здравого смысла.

– Как дела? – тихо спросил я у Шара. И помахал, легонько так, пальцами. Вы не думайте, я не псих, я не ждал ответа – просто мне нравится беседовать с Шаром. Я открыл окно, вдохнул весеннего воздуха.

– Жаль, не вижу своего будущего, – сказал я Шару, – так, как вижу тебя.

Я еще раз вздохнул, сказал: “Спокойной ночи”, закрыл окно, выключил настольную лампу и лег в кровать. Воображение подсказывало мне, что поздно я отвернулся. Если честно, я – натурально! – всем телом ощущал, что Шар мне ответил.

Я вспомнил о своей загадочной находке. Зажег лампу, достал из рюкзака Тетрадь и открыл на первой странице. Интересно, стоит ли рассказать о ней папе?.. Он любит подобные артефакты. Маме-то точно нет…

На меня со страниц яростно взглянул Дорхан. Который Расскажет правду. И тут…

– Оп-па-а, – вырвалось у меня. На соседней странице, которая – я уверен в этом! – до сих пор пустовала, сейчас была выведена изящная, прямо-таки каллиграфическая дневниковая запись.

Он поранил палец. Она спит. Он произнес: “Ёшкин!”. Она спит. Он положил пилу. Она спит. Он посмотрел на звезды. Она спит. Он сказал: “Ну болван”. Она спит. Он смеется. Она спит.

Я пролистал тетрадь, череда грозных морд отсвечивала в теплом свете и не то грозила мне, не то манила. Я решил, что остальных гоблинов изучу утром, и вернулся на первую страницу.

Запись исчезла.

Глава 3. Сонный паралич

Учебник по психологии, 9-й класс:

Сциофобия – боязнь теней. Считается культуральным синдромом в Орвандии, поскольку практически все орвандцы испытывают подсознательное неприятие теней.

Утром я сражался с Мелким за туалет. Не потому, что фанат утренних процедур, и это не дело чести, просто – ну а как еще? За что-то ведь надо бороться, иначе и смысла нет. Победил в итоге я, потому что, ладно, победил он. Это же Мелкий, и этим все сказано: чуть что – сразу жаловаться родителям, а мне и без того хватает скандалов.

Брат у меня, хоть и раздражает, но он крутой. Его проблемы в детском саду обусловлены, на мой взгляд, тем, что Ваня слишком рассудительный для своего возраста, а шмакодявки из его группы не ценят ум и смекалку, им больше по душе игрушки.

– Ты выиграл битву, но не войну, – сказал я в дверь, на что Мелкий отреагировал коротко:

– Уходи.

Отец вовсю трудился на улице, я бы не удивился, если б он и не возвращался домой. Из спальни вышла мама. Я сказал: “Доброе утро, мам”, но она ничего не ответила и, хоть и заспанная, но, как и всегда – аристократически изящная, прошла на кухню. Злилась.

Мне не терпелось проштудировать Тетрадь. Закончив утренние дела, я вернулся в комнату, сел за стол, сделал профессорское лицо и приступил к изучению. Бумага зашуршали в руках.

Монстров в тетради было десять. Один другого краше и убедительнее. Привожу сюда их имена и “роли”:

Дорхан. Расскажет правду.

Грохид. Поделится ученостью.

Р’сах’ал. Поможет обнаружить путь.

Лехорг. Поможет призвать Тень.

Вирадан. Поможет защититься от Тени.

Билиштагр. Удержит от ошибок.

Шахрэ. Удержит чудовищ.

Зухра. Распознает врага.

Далибен. Защитит от Темноты.

Рахинд. Возьмет тебя в руки.

Каждый монстр – на левой стороне разворота. Страницы справа пустые (вчерашняя загадочная запись у Дорхана также исчезла). Эта закономерность, однако, имела исключения.

Во-первых, возле Лехорга по-прежнему был описан ритуал призыва Тени. Возле Вирадана описания ритуала не наблюдалось, и это меня смутило: где есть вызов, там должен быть способ защиты, разве не это первая заповедь оккультиста?

Интересным оказался разворот с Шахрэ. Монументальный чудик в мощных доспехах и с шипастой дубиной был изображен не один. Пустые клеточки занимали мелкие гоблины. Как мы себе их и представляем: мускулистые, злобные, вонючие. Я подумал, что основная десятка монстров – патриархи или генералы, гоблинская аристократия, а эти коротышки, одичалые и тупые, как второклассники, – их прислуга.

Настоящей же сенсацией для меня стали листы с гоблином по имени Далибен. Справа от него был незаконченный список с заголовком:

Найти 5 законов Тьмы

1. Тьма обитаема.

2. …

3. …

4. …

5. …

Узнали слова под пунктом «1»? Там, в подвале, они рассеяли тьму. Я нашел этому рациональное объяснение: видимо, когда я бездумно листал тетрадь, надпись отпечаталась в подсознании, а затем всплыла. Всплыла – а осадочек остался.

Вопрос в том, кем Тьма населена. Некими существами? Или речь о том, что темнота порождает фантазии? На секунду меня отвлек от дел Рома. Он написал в телегу “Доброе утро, нам надо срочно поговорить”. Я ответил ему “Доброе”, и вышел из сети.

Моим следующим шагом стал гугл. Я вписал по очереди все имена монстров, но «Поиск не дал результатов. Может, вы имели в виду какую-то фигню?» Только Зухра оказался «обозначением планеты Венера в Средневековой исламской литературе».

Я решил побольше узнать про Тень. На странице Лехорга значилось краткое указание, что с Тенями следует обращаться осторожно. И это, в общем, все. В интернете о Тени с точки зрения орвандской мифологии было ровно 0 (демонстрирую пальцами) информации. Мои научные изыскания прервала мама. Она заглянула в комнату и спросила:

– Ты есть будешь?

– Буду, – сказал я.

– Тогда иди.

* * *

– Чай сделать?

По голосу мамы сложно угадать, набор каких именно негативных эмоций ее гнетет. Мама всегда говорила четко и строго, и за это все ее уважали.

– Можно.

Она включила чайник, достала с полки мою кружку с машиной. Чай я любил пить из нее (а теплое молоко – из пузатой чашки с бегемотами).

– Где был вчера? – спросила мама, глядя не на меня, а в сторону.

– Гулял с ребятами. Были в центре, смотрели на Шар. Как твои дела? Папа рассказал, что…

– Ясно.

Помолчали. Когда чайник вскипел, мама заварила орвандский белый чай “Chai-Chik”, поставила передо мной тарелку с двумя сосисками, поджаренным хлебом и бобами в томатном соусе. Села напротив. Я чувствовал, что предстоит разговор (РАЗГОВОР), и занял выжидательную позицию.

– Поработал – можно и погулять, да?

Я подул в чашку. Горячо-о-о.

– А?

– Ну как. Ты вчера весь день усиленно готовился к тесту. Штудировал учебники, конспектировал, учил. Вот я и подумала: хорошо, что ты развеялся. Молодец.

Мама смотрела так, будто сейчас вспыхнет, как политый бензином “форд” в американском фильме. Вчера я весь день ел и играл в приставку, ни к чему не готовился. Вечером ушел, ничего не сказав, а вернулся в грязных кроссовках и пыльной футболке.

– Мам, ну я…

– А напомни мне, какой тест ты будешь сдавать? Нам через две недели ехать подавать документы… Вдруг там есть дополнительные вступительные экзамены? Напомни, пожалуйста.

– Я пока выбираю.

– А, точно… А что выбираешь, прости? Между чем и чем?

– Между… Журналистикой. Режиссурой. И, наверное, археологией. Я бы мечтал поехать в Египет, спуститься в гробницу фараона с лопаткой и найти сокровища. Как Индиана Джонс.

– В какой конкретно вуз?

– Ну… Режиссура вроде есть в национальном.

Вот тут-то мама и вспыхнула. Вряд ли из-за моей фразы, просто дошла до точки кипения.

– Дима! Ты не выяснил ничего! Ты провалялся весь день за своими игрушками, как и позавчерашний день, как и последние полгода! И проваляешься этот! Я права? Такой у тебя план? Ты гулял с Ромой, а он на курсах довузовской подготовки – круглый отличник!

Мама попыталась взять себя в руки. Отвернулась к окну, уперев руки в боки. Я молчал и просто держал чашку.

– Режиссура есть только в двух вузах Бьенфорда, – сказала она спокойно. – И в оба, помимо теста, нужно выполнить практическое задание. В Высшем институте кинематографии требуют принести короткометражный фильм.

– Ух ты, – сказал я.

– Я знаю обо всех университетах. Обо всех! Потому что я, в отличие от тебя, занималась этим вопросом. А твоя лень – это катастрофа. Дима, я мечтаю гордиться тобой. Но…

– Что – но?

– А тебя что вообще интересует? Если бы не надо было учиться и работать, чем бы ты занимался? Так и играл бы да книжки читал?

– Ну… Не только. Делал бы всего и много.

– Чего – всего?

– Ну, всего. Книги читал бы. Смотрел бы фильмы, сериалы. Играл бы в игры. Слушал музыку. Придумывал бы разное… Не знаю, разные развлечения. – Я вспомнил, как мы вызывали Тень, и меня передернуло. – Ходил бы в театр.

– То есть продолжал бы бездельничать.

– Нет, почему. Это ведь тоже все важно. Каждая прочитанная книга откладывается внутри. Я это называю эмоциональной эрудицией.

– Может, эмоциональным интеллектом?

– Нет, это другое.

– И как ты заработаешь на этой своей эрудиции?

– Никак.

– Может, литературным критиком станешь? В Университете культуры и искусства есть такая специальность.

– Я не знаю. Может…

Мама опустила голову. Я встал, подошел к ней и попытался обнять. Но мама сказала:

– Иди в школу. Получай свои двойки. Твоя жизнь – делай с ней что хочешь.

И вышла из кухни. А через секунду услышал чавканье под ухом: Мелкий разобрался, что делать с сосисками на моей тарелке.

* * *

Я сидел в школьной столовой с тремя капустными пирожками, мини-пиццей, булочкой с шоколадной глазурью и остывшем чаем в граненом стакане. Вертел в руках брошюру Университета гуманитарных наук имени Сольва Топрэ[5].

Я всеми силами пытался захотеть поступить.

Не выходило.

Вроде бы все чудесно: живописный зеленый кампус, большая территория; запах старины в корпусах. И обучение увлекательное: копайся себе в закрытых архивах, получай доступ к складам музеев, пиши рецензии на театральные постановки.

… Сиди на бесконечных лекциях. Штудируй домашку. Страдай.

Почему мама так злится? Бывают же гении, у которых нет высшего образования. Билл Гейтс, например. “Он умел программировать, – сказал в голове мамин голос. – А что умеешь ты?” А я умею рисовать круги мелком и вызывать древних духов. Хотя и то не факт.

В столовой пахло тушеной капустой и гречкой. Мы договорились с Ромой, что встретимся здесь, но он, как обычно, опаздывал. Наконец его кудрявая шевелюра замелькала между столиками, и через мгновение на стул напротив плюхнулся рюкзак. Сам Рома, одетый в, наверное, самый толстый свитер из своей коллекции и широченные вельветовые брюки, почему-то сел наискосок от меня.

– Если ты мне сейчас не скажешь, что видел вчера в подвале, я не буду снимать с тобой “Послание”. И дружить не буду.

Я рассмеялся.

– Слушай, ну у нас с “Посланием” и так беда.

Речь шла о ежегодном итоговом видео от выпускников. Каждый из нас должен (не прям обязан, но так принято) сказать на камеру пару слов напутствия будущим выпускникам. Потом мы публикуем это в сообществах школы в соцсетях. С какого-то момента пошла мода на то, чтобы снимать в необычных местах и ситуациях. Мы с Ромой сразу договорились сделать это вдвоем.

– Дим, я по-дружески прошу. У меня проблема.

– Что такое?

– А точнее, их сразу много. Чудовища.

– Чудовища?

– Они пришли ночью. И окружили меня со всех сторон.

– Мне тоже часто снится школа.

– Нет, тут другое. – Рома откусил от моей булки, и шоколадная глазурь посыпалась на стол. Потом Рома, наверное, вспомнил, что у него нет аппетита, и, скривившись, положил булку обратно на тарелку. – Во-первых, это был сонный паралич[6]. Помнишь, ты рассказывал? У тебя же тоже было, да?

Конечно, я помнил, попробуй такое забыть. Сонный паралич случился со мной два года назад, и от этого воспоминания меня трясет до сих пор. Я проснулся незадолго до рассвета, в час волка[7], с ясным осознанием, что возле моей кровати кто-то стоит. И в углу комнаты тоже. И эти “кто-то” – они немыслимо иные, они больше, чем страшные призраки, они в глубине самых ужасных чертогов мира (так я написал в своем дневнике, это была единственная запись в моем дневнике). Хочу встать, но не могу, хочу включить фонарик, но руки мне больше не принадлежат. Других (чудовищ, как назвал их Рома) в комнате становится все больше. Они гудят, как атомная электростанция. И медленно приближаются. Наваждение закончилось само. Я обрел руки-ноги и побежал в ванную умываться. С тех пор ночами боюсь засыпать в абсолютной темноте.

– Ром, понимаю тебя, – сказал я. – Но в целом нет ничего страшного. Тебе просто надо нормализовать график сна, купить другой матрас, не пить кофе на ночь.

– Нет, все не так просто. Во-первых, ты меня знаешь. Я все, что касается комфорта и безопасности, делаю идеально. А во-вторых, непростой это был сонный паралич. Я и не уверен, бывает ли он простым.

– И что с ним не так?

– Что, если там, в морге, и правда кто-то был? Когда я проснулся ночью, мое сознание изменилось. Я ощутил, что рядом со мной находится кто-то, кого я уже видел. В больнице. Вдруг мы по-настоящему вызвали Тень?

– Никого мы не вызвали, Ром.

– Так не пойдет. Скажи способ защититься. Ты должен! Это была твоя идея вызвать Тень, не моя.

– Ладно, – вздохнул я. – Смотри. Рецепт такой: берешь соль.

– Так.

– Перец.

– Так.

– Лук.

– Так.

– Смешиваешь.

– Та-а-а-а-к.

– И ешь.

– Блин, Дима! Не смешно! Почто издеваешься? Видишь, мне страшно по-настоящему? В этой твоей тетради – там должно быть написано, что делать, если все пойдет наперекосяк. Покажи мне.

– Там ничего нет.

– Открой.

Я достал тетрадь с гоблинами, положил на стол, и пролистал до страницы Вирадана.

– Вот, – сказал Рома. – А говоришь, ничего нет. Прочитаешь вслух? Почерк неразборчивый.

Я попытался не выдать своих эмоций, но меня начало трясти. На соседней с Вираданом странице появилась запись. Мелким, сложным, красивым шрифтом, и как будто она была там давным-давно. Еще один ритуал. Зуб даю на отсечение, утром его…

Я сделал два глубоких вздоха (спокойно, Дима, чернила, возможно, невидимые, и на них повлиял дневной яркий свет в столовой или, например, запах пирожков) и прочитал первую строчку.

Тебе следовало внять предупреждениям!

Тень не сумеет явиться в мир, но она явится к тебе. Станет частью тебя. Ты станешь Тенью. Она будет помыкать тобой через сны.

Служебная заметка (написано сбоку, красной пастой): написать про сонный паралич на странице Грохида.

Я отложил тетрадь.

– Что такое? – спросил Рома.

– Чепуха.

– Прочитай вслух.

Я открыл тетрадь на странице с монстром в мантии университетского преподавателя и с «моноклем» в глазу, но с таким же, как у остальных, боевым оскалом. Поделится ученостью. Соседняя страница была пустой.

– Что ты там листаешь? Ты можешь вернуться на страницу с защитным заклинанием?

– Рома, блин, дай мне время! И ручку.

– Что?

– Ручку.

– У тебя своей нет?

– Нет, я дома оставил.

– Боже, ты же в школу пришел!

Он вытащил из рюкзака ручку с обгрызенным колпачком – Рома, когда нервничает (а нервничает он каждые полтора часа), заказывает сам у себя это любимое блюдо – и остервенело жует.

– Что ты там писать собрался?

– Сейчас.

Сонный паралич, – вывел я на пустой странице и – вот дурак! – принялся ждать. Разумеется, желтоватый потертый лист никак не отреагировал на мою “Р”, похожую на виселицу.

– Ладно, держи ручку.

Я вернулся к Вирадану и пробежался глазами по тексту:

Один есть способ отвернуть Тень от тебя. Вирадан. Благородного происхождения корф из рода Рахинд ре Абран – изобрел этот путь. Он – властелин мостов и путей. Не люди любимцы Теней, но – корфы. Даруй ей одного из нас. Даруй того, кто будет создан твоими руками.

Далее шло последовательное описание действий, абсурдных и стремноватых. Я почесал затылок.

– Смотри, Роман-Романиссимо, – сказал я, пытаясь разобраться с ритуалом. – Мы должны нарисовать корфа.

– Кого?

– Судя по всему, эти чуваки в тетради – не гоблины… Загуглишь, кто такие корфы?

– Продиктуй по буквам.

– К-о-р-ф.

– Такого нет.

– Короче, суть такова. Во-первых, нам нужно два зеркала. Во-вторых, мы должны нарисовать такое существо, как в тетрадке, – я небрежно пролистал страницы, – на любой поверхности. Затем направить зеркала одно на другое, чтобы образовался зеркальный коридор, и отражаться в нем должен тот, кого мы защищаем, а также нарисованный корф.

– Что-то сложно.

– Это еще не все. В зеркальном коридоре мы должны отсчитать шестую дверцу и мысленно попросить этого гоблина-корфа, чтобы он увел Тень, ибо, как сказано в тетради, именно шестая дверь всегда полуоткрыта.

– Я ничего не понял, но ты мне объяснишь по ходу дела.

Рома достал из рюкзака учебник по астрономии и беспощадно выдрал из него листы.

– Рисуй, – сказал он нервно, – быстро. Немедленно!

– Подожди, – мне пришла в голову великолепная идея. – Давай сделаем это изящно. Оставим после себя след. И, может, таки снимем наше “Послание”.

Глава 4. Шар светится

Белая стена в мужском туалете бесила меня всегда. Даже больше скажу: в топ-миллиард вещей, которые меня бесят (мой любимый топ), она занимает уверенную середину. Приходишь на унитаз расслабиться или, например, прогулять урок, а попадаешь как будто в больничную палату.

На этой стене и будет красоваться мой шедевр. Особенно хорошо то, что прямо напротив нее висит огромное зеркало.

– Великое полотно защитной магии войдет в века, – сказал я вслух и распростер руки. – Ты снял?

– Нет, – сказал Рома. У него и телефона-то в руках не было. – В таком формате мы “Послание” записывать не будем. Нас заставят платить штраф за порчу казенного имущества.

– Тогда ты останешься без “Послания”.

– Главное – изгнать злого демона.

Я сказал тихо:

– Кто бы злого ссыкунишку из тебя изгнал…

– Что?

– Ничего. Приступаем.

Красками, карандашами и маркерами, которые мы прихватили в комнате отдыха, мастер мог бы создать настоящую красоту. Но они, к счастью, попали ко мне. И я взялся за работу.

Корф (ну и слово, чем им “гоблин” не угодил?) не получался: с каждым штрихом он все меньше походил на антропоморфное[8] существо. Благо в описании ритуала разрешалось нарисовать тяп-ляп. Еще и Рома мешал:

– А что обычно делают Тени с людьми? Это может привести к… БОЛЕЗНИ? Если что, вот нашатырь, я на раковину поставил. А к смерти может привести? Кто вообще такие Тени? О них мало информации. Это что-то из древности? Они заразные?

– В Тетради сказано, что их нельзя поминать всуе. Иначе плохо. Не прогоним.

Мое вранье на Рому подействовало. Он замолчал и стал сновать за моей спиной, подходя то с одной стороны, то с другой – следил за работой. Но в какой-то момент не выдержал:

– Сейчас завуч придет. Поймает и отведет в кабинет.

– Рома, это мужской туалет.

– Ну она мужчина.

Я не ответил, потому в точности не знал. С завучем у меня напряженно. Как-то она схватила меня за локоть в холле и наорала при всех: “В вашем возрасте человек должен знать свою жизнь на десять лет вперед! – кричала она, – и стремиться к великим целям!” На это я ответил, что у меня есть цели, и я стремлюсь к ним каждый день. Она спросила, какие это цели, и я сказал, что покушать.

Я сосредоточился на зеленых пальцах монстра: пока они походили на сардельки с сыром и немного на огурец, но не на конечности. Ей-богу, пальцы – самое сложное в рисовании, при условии, что ты лох (не ты, дорогой читатель, а, предположим, Рома). Сложнее только нос и внутренний мир художника.

В какой-то момент я (с ужасом) обнаружил, что у меня нет красного карандаша, а так хотелось нарисовать корфу красный пупок! Пришлось довольствоваться желтым.

– Так, – сказал я. – Теперь ты тоже должен что-нибудь нарисовать. Ритуал-то на тебя в первую очередь направлен.

Рома подрисовал какие-то узоры на костюме корфа и вернул мне мелок.

– Так достаточно?

– Наверное. – Откуда мне было знать? Я ориентировался на полупонятные записи в тетради, без видео-обзоров и отзывов пользователей. – А теперь становись. Вот сюда, да, прямо к корфу. Держи зеркальце (эту дамскую штучку мы нашли в комнате отдыха).

Хитрость ритуала (и это мы обнаружили, только когда приступили к активной части), заключалась в том, что “поймать” коридорчик внутри зеркал – очень сложно. А тем более – отсчитать шестую дверцу, да еще и сделать так, чтобы в отражение попали и Рома, и корф.

– Не могу.

– Сосредоточься, Рома, это вопрос жизни и смерти!

Я включил камеру, чтобы зафиксировать происходящее, и, чем черт не шутит, – все-таки смонтировать смешное “Послание”. Рома шевелил губами, подсчитывая стенки зеркала. Он стоял рядом с корфом, держа в руках зеркальце, и выглядел серьезно. “Этот герой сражается со сверхъестественным”, – тихо сказал я.

– Ты что, снимаешь?!

– Не отвлекайся! Ты поймал?

– Вроде да.

– Теперь говори медленно: “Тень, уйди. Тень, уйди. Тень, уйди”.

Рома, щурясь, стал произносить заклинание. Я подошел к окну, отыскал удобный ракурс и подумал, что контент получается неплохим.

– Блин, – сказал Рома. – Мы ж забыли… Иннокеша.

– Не отвлекайся. Прогоняй Тень.

– А сколько еще надо?

– Не отвлекайся.

Иннокеша – наш учитель труда. Каждый день ровно в 14:00 он ходит в туалет. Ну, и писает. С чем связана такая пунктуальность – уму непостижимо. Еще пра-пра-выпускники обратили внимание на эту закономерность, и теперь все поколения школы хранят это уникальное знание, как рецепт вареников.

Я продолжал снимать. Все это напоминало театр абсурда, однако моя ироничность быстро стухла, когда я…

Я ощутил чье-то присутствие. Словно – раз! – и мы здесь больше не одни. Я подошел к Роме. “Тень, уйди, – шептал он, – Тень, уйди”, – словно в трансе. Я посмотрел в зеркало и обнаружил необычную вещь: руки Ромы не дрожали. Они застыли, точно у ледяной скульптуры, но зеркальный коридорчик ходил ходуном. “Тень, уйди, тень, уйди”, – шептал Рома, считая дверцы зеркала. Первая, вторая, третья, четвертая, вот пятая и…

Я упал на плитку туалета. Грохнулся на пол вместе с телефоном (благо удержал его в руках) – без причины, ни с того ни с сего.

– Ты чего? – Рома помог мне подняться. Зеркальце выпало из его рук и разбилось.

– Не знаю. Голова закружилась.

– Думаешь, все сработало?

– Должно, по идее…

– Не ударился?

– Все норм. Снимем финальный кадр?

– А что должно быть в финале?

– Ничего. Встань возле корфа.

Я отошел назад, включил запись, и тут сработал закон Мёрфи[9]: чуть повернув камеру, я увидел разъяренный взгляд. Иннокеша, наш учитель трудов, смотрел прямо в объектив.

– Мелкие тварюги! – заорал он, глядя на стену (которую в белый красил именно он), и взял Рому за ухо.

– Ай!

Я подбежал к ним, толкнул Иннокешу в бок. Тот выпустил Рому и повалился на стену.

– Бежим!

– Стоять на месте! – Иннокеша бросил руку вперед и ухватил меня за край рубашки. Я дернулся, побежал к окну, на счастье оказавшемуся открытым.

Рома стоял на подоконнике. Я схватил урну и бросил ее под ноги трудовику. Благодаря этому выиграл пару секунд, которых нам хватило, чтобы выскочить во внутренний двор школы.

* * *

– Бежим в актовый зал, типа мы фоткаемся и не при делах.

Шел конец учебного года. Вместо некоторых уроков проводились выпускные мероприятия. Сейчас наши одноклассники фотографировались на выпускной альбом. Сессия началась час назад, но, если не успеем – ничего страшного: альбом с легкостью обойдется без лица Ромы.

– Как думаешь, мы прогнали Тень? – спросил он.

– Я не знаю. Скорее всего.

– Дебильный Иннокеша. Вонючий. Он же не мог повлиять ни на что?

– Вряд ли. А ты чего застыл там? Что-то почувствовал?

– Ты о чем? Это ты застыл. Когда я говорил: “Тень, уйди”, ты смотрел на меня, как истукан, и не шевелился. Я даже отвлекся, говорю: “Ты ок?”. А ты просто смотрел в одну точку.

– Не прикалывайся.

– Я не прикалываюсь, это ты не прикалывайся.

– Я не прикалываюсь. Так ты почувствовал что-то или нет?

– Вроде да. Облегчение. Внутренний голос говорит мне, что все получилось.

– А если это голос Тени?

– Не смешно.

Мы пришли в актовый зал, где одноклассники разбились по кучкам: гоп-кучка Темы Крупного, кучка ботанов во главе с Угрюмовым, спортсмены и Степан (снимали какие-то сальто, видимо для “Послания”), кучка «змеиный клубок» и Алиса. Перед фотографом позировала Вера Тото. По лицу фотографа я догадался, что Вера просит ее перефоткать в восьмидесятый раз.

Одна пара репетировала выпускной танец на сцене под руководством классного руководителя Раисы Мельберновны. В этой паре была Аннет, моя тайная любовь. Она танцевала с мажором Пуаном, который смотрелся рядом с ней, как табуретка рядом с солнышком: нелепо, неправильно, абсурдно. Я успокаивал себя мыслью, что они не встречаются: этому у меня была масса доказательств. Но утверждать, что у Аннет нет кого-то еще, я не мог.

Я вздохнул. Такому оболтусу, как я никогда не танцевать с красоткой Аннет. Ее очаровательность так гармонировала со средневековыми портретами, развешанными на стенах, что я таял, как эскимо. А она, танцуя, даже не замечала меня. Смирись, Дима: отношения – не твое.

Я подошел к фотографу в тот момент, когда Тотоева медленно и томно проговорила: “Ну ла-а-адно, пусть будет э-эта”.

– Давайте меня, – я сел на стул.

– Вообще-то я следующий! – сказал Угрюмов.

Угрюмов, в принципе, не угрюмый, но всё равно всех бесит. Потому что ботан. Люди, вкалывающие ради оценки, напоминают мне принтер: тот тоже делает, что скажут, а результат – черточки на бумажке.

– Отстань, Угрюмов. У тебя рубашка мокрая, – ответил я. Правда, Угрюмов был в футболке, но это если придираться.

Со мной справились в один дубль. На фото я даже улыбнулся (уголками губ вниз) и слегка моргнул глазом. Но мне не захотелось отнимать время у самого себя: нужно было еще попялиться на Аннет.

– Как оформим вашу карточку? – спросил фотограф, худощавый мужичок в бейсболке.

– Что?

– Карточку вашу как оформим?

– Оформите ее моей фотографией.

– Смотрите: возле каждого ученика идет индивидуальное оформление в стиле специальности, которую он выбрал.

– А.

– Какую вы выбрали?

– Маг.

– Прошу прощения?

– Волшебник.

– Может, лучше юморист?

– Может.

– Слушай, – он вдруг перешел на «ты», – мне по барабану: я запишу хоть волшебник, хоть динозавр, хоть покемон – только ты потом не сможешь исправить альбом, он тебе на всю жизнь.

– А если я скажу “почтальон” и это будет на всю жизнь, то нормально?

– Нет, ну…

– А если “Фотограф на выпускных”? Вы как себя подписывали в альбоме?

Мужичок на секунду замолчал, вылупившись на меня почти идеально круглыми глазками (глупенькими, навыкате). Потом подозвал Угрюмова и сделал вид, что меня нет. А я услышал реплику, произнесенную самым неприятным голосом в мире: «Позорище, Каноничкин», – голосом завуча.

Я повернулся. Дородная женщина, которую боялась вся школа, смотрела на меня в упор; над ее глазами вздымались колючие дуги бровей. Рядом с завучем стоял Иннокеша.

– Здравствуйте, Маргарита Константиновна! – сказал я добродушно, но на части, где “…вна” почему-то проглотил слюну, а вместе с ней – окончание отчества. – А мы тут фотографируемся.

– Молчать!

Я вздрогнул. Все умолкли и покосились на нас.

– Вы бессовестный и негодный ученик.

– Почему вы так говорите, Маргарита Константиновна?

– А что это вы делаете вид, что ничего не понимаете? Дурака корчить из себя у вас лучше всего получается, а, Каноничкин? Дебила корчить из себя, да? В этом вы мастак. А чтобы написать заявление на тест – тут уж надо мозгами подумать – не ваша история.

Этого следовало ожидать. По какой бы еще причине она на меня наехала. Но неужели нельзя все высказать наедине, без лишних ушей?

– В шестом классе вы были олимпиадником. В седьмом о вас написала районная газета. А теперь в школу приходит выговор от министерства образования – за то, что способный ученик скатился!

Тут тренд, который задала завуч, поддержали мои одноклассники.

– Кто способный-то? – вопросил Тема Крупный.

– Каноничкин вроде… – ответила Алиса.

Они засмеялись. Я сделал шаг назад, нотация завуча набирала децибелы. Она всегда так, когда заводилась, по нарастающей, – пока не начнет закладывать уши и гореть от стыда и гнева лицо.

– Ваш одноклассник Угрюмов ездил и в Москву, и в Бухарест, и в Киев на международные олимпиады. Даже по химии!

Угрюмов гордо поднял подбородок.

– А вы – что? С таким отношением вам не светит выехать даже за пределы Орвандии, да и работу не найдете интереснее, чем водитель трактора. Да! Вот так! Водитель трактора, Каноничкин!

После “шутки” про трактор засмеялись все. Абсолютно все. Я не знаю – быть может, Ромка не засмеялся. Я увидел, что на меня смотрит Аннет.

– Но ваша выходка в мужском туалете – это верх безобразия. Все ведь знают, что он натворил? – И завуч сказала то, чего я не смогу ей простить никогда: – Я знаю, что вашу маму уволили с работы. Понятно, в кого вы пошли такой.

Завуч перегнула палку – это поняли даже одноклассники. Смех прекратился. Взгляды устремились в пол (а чьи-то – на попы). Но кровь во мне закипала. Я должен был отомстить – прямо сейчас.

Комната пришла в движение. Голос завуча стал тише. Я обратил внимание на свою тень – она вибрировала, как старая “нокиа”. Я посмотрел вокруг, и меня прошиб холодный пот. Тени. Они метались, будто в страхе. Обретали другие формы. Не человеческие… Неужели я схожу с ума?

Завуч причитала. Про то, что я ее не слушаю. Про то, что я бандит. И мне хотелось подтвердить ее слова. Будь что будет – выгонят меня или нет, я выскажу ей все. Я использую все свои познания в обсценной лексике.

– Знаете, Маргарита Константиновна…

Но тут мы услышали громкий топот: в актовый зал вбежал запыхавшийся Никита Евроньюз.

И закричал:

– Шар! ШАР! ШАР ЗАГОРЕЛСЯ!

* * *

Как правило, Никите не верят. Он придумывает “сенсационные новости”, чтобы обратить на себя внимание: то у него министр образования вводит запрет на зачеты, то Алиса оказывается трансгендером. Но сегодня особый случай: Никите поверили сразу – его выдали щеки. Обычно они красные, но из-за вранья мигом бледнеют. Сейчас же щеками Никиты можно было стрелять, как лазерной указкой.

Тот же час мои “глюки” испарились, тени нормализовались, а слова, типа: “в задницу” (и иже с ними) так и не были произнесены. Я вернулся в реальность.

– Его подожгли? – осторожно спросил Крупный.

– Шляпчик, говори по-человечески, что случилось! – велела завуч. Шляпчик – это фамилия Никиты, и в некотором роде его суть.

– Нет, он… он светится. Как луна!

Мы включили телефоны. Мой новостной канал в телеге писал следующее:

!!! Сегодня днем, около 13:30, начал светиться Бьенфордский Шар. Природа свечения пока неизвестна. На месте работает группа исследователей.

Примечание: Шар – древнеорвандское сооружение из неизвестного науке материала. Диаметр Шара – 250 метров. Ряд экспертов считает, что Шар являлся главным религиозным монументом древних орвандцев. Согласно летописям, он мог светиться и 2000 лет назад до н. э.

Новость обновляется.

И фото, при взгляде на которое во мне булькнули пузырями эмоции. Я лет пятьсот ждал чего-то подобного. Я словно узнал, что выиграл в лотерею, или что-то еще покруче – меня назначили главным режиссером Голливуда. Шар, мой Шар, подавал признаки жизни.

– Спорим, он взорвется, – сказал Крупный.

– Не говори глупостей, Крупнов, – отмахнулась завуч. – Ты исчерпал свой лимит десять лет назад, – и вышла из актового зала. Иннокеша последовал за ней, бросая на меня суровые взгляды. Ретировалась и классная руководительница. Из взрослых остался только фотограф.

– А подпишите меня, – сказал я ему, – гангстер.

– А? Что? – не понял он.

– Просто мысль.

Мы переминались с ноги на ногу. Что дальше? Продолжать фотографироваться не комильфо, хотя Рома воспользовался ситуацией и сделал несколько кадров.

Расшевелил всех Иськин:

– Кто первый сфоткает и запостит Шар – тому с остальных по сотке, – объявил он.

– Начинается…

А я только ждал повода. И мысленно благодарил Иськина за инициативу. Это в его стиле, Иськин – человек-челлендж. Сколько кроссовок истерто, синяков поставлено и, главное, учительских голосовых связок сорвано из-за историй, начинающихся со слов: “Кто первый, тот…”

– Я на это не куплюсь, – сказала Рита Тотоева, самая азартная девчонка в классе.

– И я, – подтвердила Алиса, хотя она ни разу ни в чем не участвовала, кроме случая, когда мы играли в “жопу[10]” во время шоу вокальных талантов.

Крупный сказал:

– Пошел ты.

Его друзья загоготали и, вытащив сигареты, ушли. Другие тоже вышли: и мерзавец Пуан, и Аннет. Остались самые стойкие: Евроньюз, Угрюмов (неожиданно), Алиса, Рита, Барышня (о ней я расскажу отдельно), Рома, Степан и Сидорович (о нем тоже попозже).

– Тебе лишь бы денег, – сказала Рита, но я видел, что ее попа уже разгоняется, готовая рвануть с места.

– Ну да, – подтвердил, нахмурившись, Иськин.

Степан, спортсмен, футболо-баскетболист и просто хороший волейболист, произнес:

– Согласен, это бред.

И, оттолкнув Иськина, побежал к открытому окну.

– Стой, Володырев!

Крысиные бега начались! Мы рванули к разным выходам. Я посмотрел на Рому:

– А ты?

– Я домой. Слушай, ты не расстраивайся, что завуч там наговорила, ты же знаешь, она…

Я увидел, что Алиса вызывает такси. Глупая! С пробками в это время тебе и к вечеру не добраться до Шара! Пора показать этим бестолковым, кто тут самый умный. Победа будет за мной.

– Спасибо за поддержку, Ромыч. Я погнал.

– Удачи! Не подкачай.

* * *

Я единственный, кто додумался ехать на наземном метро. До ближайшей остановки пятнадцать минут, на первый взгляд это кажется минусом, но компенсируется скоростью транспорта и отсутствием пересадок. Большинство выбрали метро и автобусы. Иськин, Рита и Евроньюз прислали в общий чат селфи из вагона. Я написал им: “Вы проиграете”, а они ничего не написали.

Компанию мне составил Стивен Кинг и его аудио-рассказы. Я смотрел в окно поезда, впитывая городские ландшафты и мрачные фантазии короля ужасов. Киевский район сменился Карнавальным, узкие улочки – широкими проспектами и торговыми центрами, пряничные домики – небоскребами. Подъехали к Набережной реки Сивка, и до меня донесся запах выпечки – здесь расположена старинная хлебная фабрика. Ближе к площади Мира, где висел Шар, появлялись толпы иностранцев. Азиаты, американцы, арабы, русские, все возраста и национальности – я бы не удивился и эльфам верхом на единорогах.

В один момент я открыл Тетрадь – на странице Грохида, где, сидя в столовой, написал “сонный паралич”. Ниже появились слова, выведенные красивым почерком.

Сонный паралич.

Так люди называют Асглисианэ. Великий миг, когда лицом к лицу с Тенью (или Тенями) встречается существо человек. Миг нарушения границ и восстановления первозданного. И невозможно дышать, потому что в Мире Теней воздуха нет.

“Не очень-то научно”, – подумал я, забыв удивиться взявшейся из ниоткуда надписи.

Когда на станции “Шаровая” поезд затормозил, я спустился по эскалатору. Мимо прошла группа людей в рясах и капюшонах, с транспарантами. Надписи гласили:

Шар вернет Орвандии Орвандию.

и

Боги пришли, чтобы дать отпор.

Через пару минут дома расступились, и перед моими глазами возник Шар. Я остановился, невольно открыв рот. Величайшее Чудо света светилось. Люди фотографировались, игнорируя волшебство рядом с ними. Многие извращались: делали фото, на которых «держали» Шар указательным и средним пальцем. Или “касались” его кончиком языка.

Какой-то блогер в прямом эфире рассказывал небылицы.

– …я пообщался с физиками, но никто не может сказать, что заставляет Шар светиться. Один упомянул бозон Хиггса, но точной инфы нет. Подписывайтесь на мой канал!

Я включил телефон. Навел камеру на Шар. Тапнул для фокуса. Хотелось зайти внутрь, стать частью Шара, и речь не о том, чтобы проникнуть за ограждения, установленные десять лет назад, а – прямиком в него. Нужно нажать на кнопку, выиграть нелепый спор, но он казался таким незначительным.

Я увидел новый смысл. О нем мне никто не рассказывал. Школы, университеты, экзамены, деньги… Передо мной светился Шар, понимаете?

“Ха-ха, я первый, выкусите!” – написал Сидорович в чат и скинул фото. Я опустил камеру: вот и все, нет, так нет. Но проигранный спор – чепуха, потому что вместе с Шаром что-то светилось внутри меня, и хотелось, чтобы это продолжалось вечно.

– Эй. Мне нужно пять баксов, не одолжишь?

– Что?

Я дернулся от неожиданности. Рядом стоял маргинал в куртке цвета хаки, от него несло спиртом, пара зубов отсутствовали.

– Ты че, школота? Дохера умный?

– Да нет, я…

– Денег, блин, дай. Хорош таращиться! – и он срифмовал слово “шар” с каким-то матом.

– Простите, я…

Он больно сжал мою руку над локтем. Я оглянулся на Шар, будто это папа, который отобьет сынулю от бродячей собаки.

– Ты че, блин… – начал маргинал, но тут резко отдернул ладонь и растерянно уставился на меня. Я тоже растерялся, ибо: секунду назад ударил током беспомощного негодяя; мои легкие, со вздохом, обратились катушкой индуктивности, скопили электрический заряд и выпустили его наружу. Хохолок на макушке негодяя взметнулся и заерепенился одиноким камышом.

– Я пойду, – вежливо сказал я и отошел.

Потом я встретился со Степаном, Иськиным и другими одноклассниками. Мы скинулись Сидоровичу на его выигрыш, а он решил угостить всех куриными ножками. Мы нашли свободный столик в KFC. Нам повезло: столик оказался с видом на Шар.

– Мне кажется, – сказал спортсмен Степан, и все, больше ничего не сказал. У него такое бывает, наверное, из-за бокса.

– Я в шоке, – призналась Рита. – Такой красивый! Но людей много, посмотреть не дают.

– Как думаете, почему он так?

– Светится?

– Ага.

– Моя версия, – сказал Угрюмов, – что это объясняется фосфором. Ученые упустили, что в составе Шара есть фосфор, а сегодня произошла какая-то химическая реакция.

Сидорович занял противоположную позицию:

– Шар – это живое существо, – и добавил: – супер-живое.

– Он как светлячок? – поддержала его Алиса.

– Да.

– А ты, Канон, что думаешь?

– Воздержусь от комментариев.

– Мне кажется, – сказал спортсмен Степан, и мы уставились на него, чтобы мысль он все-таки закончил. – Мне кажется, Шар сделает нас всех сильнее, – предположил Степа, смутившись.

– Было бы неплохо, – сказала Рита.

– Надо обсудить его на Великом факультативе.

– А вы знаете, какой он будет в этом году?

– Никто не знает.

– Уже в среду, да?

– Ага.

Потом все начали троллить Никиту Евроньюза, но так, без причины, без огонька, на автомате. Все, кроме меня. Я просто о другом думал, а он видимо решил меня за это отблагодарить и сказал:

– Я знаю, что тебя завтра придут проверять, Канон. Подслушал, когда стоял возле кабинета директора. На урок истории придет комиссия. Вызовут тебя. Завуч считает, что ты историю сто процентов провалишь.

– Угу… Спасибо, Ник.

Я макал стрипсы в остро-сладкий соус терияки, а та область мозга, которая отвечает за надежду, так и норовила захватить надо мной власть. Надежду на что, спросите вы? Да, в общем-то, на все. Надежду абсолютно на все.

Шар светился.

Шар светился!

Глава 5. Второй закон Тьмы

С просторов интернета:

Шар – это совесть человечества. Смеем ли мы надеяться, что она проснулась?

Тем же вечером, когда я улегся в ванну, дома отключили свет: наглядная демонстрация моего врожденного везения.

– Вы там серьезно?! – крикнул я.

– Какие-то проблемы с подстанцией, – сказал папа утробным басом.

Зараза. Хотел отмокнуть после тяжелого дня, а в итоге потону в темноте. Хорошо хоть пену успел сделать высококлассную. С кленовым запахом, да так, чтоб переваливалась за бортики.

Я погрузился по самый подбородок и сделал “буль-буль-буль”.

– Сына, тебе свечу принести?

– Не, я с телефоном.

– А то свечки нынче нарасхват. Брату твоему и четырех мало.

– И что он с ними делает?

– Чего?

– Что он с ними делает, говорю?

– Чего? Плохо слышно.

– МНЕ НЕ НУЖНЫ СВЕЧИ.

– Это я сразу понял.

Я подставил ногу под струю воды, взял телефон и залип в новостную ленту. Крупный был прав, когда говорил про взрыв. В соцсетях миллион фоток с хештегом #шар. Даже шумиха вокруг финала чемпионата Европы по футболу, когда сборная Орвандии проиграла немцам со счетом 5:3, была не такой громкой.

Авиаперевозчики объявили, что запускают дополнительные рейсы в аэропорт Бьенфорда, уровень пробок достиг десяти баллов. Публиковались разные версии, одна нелепее другой. Вплоть до того, что Шар – это космический корабль.

В инстаграм-сториз появилась новая маска, и теперь половина сториз пестрела людьми с Шаром вместо головы. Мировые бренды сориентировались с ситуативным маркетингом: Apple запостили фотожабу, где на небе висит надкусанное яблоко, Nike объявили, что выпустят лимитированную коллекцию светящихся мячей. Продавцы диско-шаров написали в твиттере “Не благодарите”.

– Дима, хочу писать! – крикнул Мелкий в дверь.

– На том свете пописаешь.

– Дима-а-а-а!

– Ой, прости, света ж нет.

– Ма-а-а-м!

– Играйся со свечами! – крикнул я вдогонку и положил телефон на стиральную машину.

Я выдавил на голову мандариновый шампунь. Защипало глаза. Я стал драться с водой и вдруг услышал, что на телефоне включилось видео.

– И че-как это, – сказал я, выпузыривая пену изо рта. Видимо, забыл заблокировать, и фейсбук автоматически воспроизвел ролик с котами.

Но моя гипотеза не подтвердилась. Я взял телефон и увидел на экране запись, снятую утром в школьном туалете: с Ромой, корфом и трудовиком. Ни дать ни взять, замкнуло что-то, переглючило.

Тем не менее, видео я выключать не стал: оно смешное, не грех досмотреть до конца. Трудовик Иннокеша заслужил “Оскара”, а Рома – тот еще истеричка. И корф получился таким, что хоть вставляй в рамку и вешай в галерее.

… но тут я подпрыгнул, расплескав воду. На рисунке было кое-что, чего я не рисовал. Глаза корфа, полные ярости, пылали ярко-красным, хотя этого цвета, как вы помните, не было. Я поставил видео на стоп-кадр, сделал скриншот, и телефон выключился, лишив ванную единственного источника света.

Странно вот еще что. Почудилось, буквально на мгновение, что в последний момент корф на меня посмотрел. Я встал, залив водой коврик, нащупал полотенце и вылез из ванны. Должно быть, перегрелся и мне следует остыть. Я протянул руку к двери, но ручку не нашел. Провел вверх-вниз по деревянной поверхности: ручки нет!

Стойкость духа медленно спустилась в сточную трубу вместе с мандариновой пеной. Я применил оружие № 1 для подобных ситуаций – лихорадочно потыкался в дверь.

Где ручка?!

И я прибег к оружию № 2:

– Мам, откроешь?

Мама не открыла.

Блин, как же так, вы что, забыли, что в моем арсенале только два оружия?!

* * *

А, нет, все хорошо. Я вспомнил, что папа пару недель назад поменял положение ручки, чтоб удобней было открывать. Облегченно вздохнув, я переместился и… Снова не нашел ручку!

* * *

Шучу, нашел. В квартире стояла тишина, будто я жил один. Тьма обитаема – вспомнилось. Ха-ха, она обитаема мною голеньким! Я медленно пробрался в комнату, сел в кресло и почувствовал, что Тьма разрослась, как бамбук. И стала глубже.

Если это можно было списать на игры разума, то следующее происшествие так просто не обоснуешь. Я услышал рык. Не рокот, не раскатистый клич Аслана, и уж тем более – не гудение от перепадов температуры в старых трубах. Рык. Тьма обитаема. Она снова стала глубже. Еще чернее.

Двигаясь полушажками, я вышел из комнаты. Почему мама не кричит от страха? А папа – почему он не выносит нас под мышками во двор? Это такая акция? Поблуждав по квартире, опрокинув чашку и ударившись мизинцем об диван, я убедился, что дома кроме меня – никого.

Надо выбираться из засады. Я вернулся в комнату, нашел рюкзак и вытащил оттуда Тетрадь с гоблинами. Что, если первый закон («Тьма обитаема») не был написан в Тетради изначально? Что, если он появился, когда я произнес его? Я снова услышал рык, со стороны шкафа. Спокойно. Держим себя в руках. Моя гипотеза: правильно сформулированный тезис о Темноте помогает в борьбе с ней. В морге формулировка сама крутилась в голове и оказалась верной.

Благо прямо сейчас в ней тоже кое-что крутилось, не менее верное. Я поднес тетрадь к губам и прошептал:

– Помогите.

Не помогло.

Тогда я прошептал:

– Всегда есть более глубокая темнота.

Я был уверен, что это наблюдение – сто процентов верное. Произнес я его не задумываясь, губы все сделали за меня. Рык со стороны шкафа стал громче. Я выскочил в коридор, влетел лбом в дверной косяк, и заорал; рык отозвался эхом.

– Что тебе надо?! – спросил я у Тетради. – Всегда есть более глубокая темнота же! Нет? Хорошо, тогда вот тебе: у темноты черный цвет. Что, тоже нет? Темнота темная, как темень. В темноте все средства хороши. Если у тебя в душе темнота, то, скорее всего, в ванне тоже (тут мой внутренний Иськин зааплодировал). Темнота темноте рознь.

Мимо.

Так можно перебирать бесконечно. Мне нужна подсказка.

Я добрался до комнаты Мелкого, нашел свечу. Он оставил две штуки на столе, рядом со спичечным коробком. Огонь на фитильке оказался блеклым, неживым, но его хватило, чтобы, вернувшись в комнату, различить надписи на странице Далибена.

Они изменились. Как я и ожидал.

1. Тьма обитаема.

2. …

3. Всегда есть более глубокая Тьма.

4. …

5. …

Вот оно что: я пропустил второй закон! А что, а где? Опять перебирать варианты? Я посмотрел в окно, и вдруг за черным-черным ничем, далеко за горизонтом разглядел его. Шар. Отблески долетали сквозь глубину, и ничто не могло их остановить.

– Тьма опаснее, когда горит Шар, – сказал я. И все вернулось. Моя тумба. Моя кровать. И книжки, маленькие союзники, не дающие приуныть в тяжелую минуту. Вернулся к свету и я. А в Тетради с гоблинами синими чернилами были вписаны три закона темноты.

Как мне удалось угадать формулировки?

Кто… Кто говорил за меня?

* * *

Я повалился на кровать и натянул штаны. Включил фонарик на телефоне (общий свет пока не появился), он снова заработал. Потом подошел к шкафу, где слышался рык. Посмотрел на постер “I want to believe” на внутренней стенке шкафа. На свои рубашки.

Ничего из этого не походило на исчадие мрака.

В комнату ввалился Мелкий.

Разве что он.

– Дима, дай бумагу рисовать.

– Подожди. Ну-ка, встань сюда. Ты же заходил в мою комнату, да?

– Да.

– Когда?

– Дай бумагу.

Я вытащил из ящика альбомных листов и протянул Мелкому.

– Только гоблинов не рисуй.

Мелкий вышел. Ему на смену зашла со свечой мама.

– Как чувствуешь себя? – спросила она.

– Нормально. А что?

– Мне показалось, ты перегрелся в ванной. Вышел с краснючими глазами, ушел в комнату. Голова не кружится?

– Когда это я вышел?

– Минут десять назад. Куда свечу поставить?

– На тумбу.

– Хорошо. Как тебе Шар?

– Красавчик, зажег.

– По-моему, это настоящая магия. Удивительная.

Глаза мамы блеснули.

– Завтра, думаю, этому найдут научное объяснение.

– А я все думала, что это мини-маффины. Помнишь, ты в детстве считал, что по углам прячутся и постоянно шкодят живые кексики?

– Я и сейчас так думаю.

Мама улыбнулась. Помню, я мечтал поймать маффин и съесть его, т. к. по моей легенде он был невероятно вкусным.

– Я хотела сказать, что вчера немного перегнула палку.

– Какую палку?

– Когда наорала на тебя.

– Дубовую или березовую?

– Я серьезно.

– Или осиновый кол?

– Дима! – Она шлепнула меня по коленке. – Я не должна так на тебя давить… Хоть ты, конечно, и оболтус.

– Такое себе извинение.

– Я тебя люблю. Ты должен понимать: как мама, я хочу, чтобы у тебя все сложилось, и твоя жизнь была лучше моей.

Я промолчал.

Кретин-начальник продолжал ее третировать. Когда я вернулся с площади Мира, она сидела с телефоном в руках, с глазами, полными слёз.

– У меня для тебя кое-что есть. – Мама протянула мне коробочку, которую все это время держала в руке.

– Что это?

– Парфюм. Ты до этого не пользовался никогда, да? Думаю, «Живанши» – хороший старт. Девчонкам такой понравится.

Я достал флакон и сделал два раза “пшик-пшик”. Хороший аромат.

– Спасибо, мам.

– Пожалуйста. Я так подумала: ты ведь не обязан поступать в этом году? Подождать годик, походить на курсы, подготовиться. А?

Маме самой не нравилось, что она говорила. Но такая уж она: испытывает чувство вины, стоит ей сделать что-то правильное, но жесткое.

Это она еще не знала, что меня могут отчислить.

– Так себе идея, – сказал я.

– Да?

– Да. – Я подтянул рюкзак и вытащил брошюру Университета гуманитарных наук. – Я хочу поступить сюда.

Отреагировали только мамины глаза. В них отразился и весело заплясал огонек свечи.

– Это здорово! – сказала она. – Очень достойный вуз, с хорошей репутацией. Дерзай! Смотри, какая у меня идея. Сыграем в настольные игры, давай? Я, ты, отец, брат. Позовем Ромку с родителями.

– Прямо сейчас?

– Нет, конечно. Завтра.

– Отличная идея. На миллион долларов.

– Ого! Дорогая! Ну, отдыхай, родной. И спать ложись пораньше.

– А если опять сонный паралич?

– Прекрати. Больше с тобой такого не случится.

– Но ведь… Бабушка умерла во время сонного паралича.

– Бабушка была старенькая.

– Она верила, что силуэты – не игры разума.

– Ты уже взрослый. Бабушка знала тысячи сказок, она и мне их рассказывала. Не принимай их на веру.

* * *

Так, ну что? Подготовиться к завтрашней проверке на уроке истории или поиграть?

В истории, как мировой, так и орвандской, я профан профанович. Когда к родителям приходят гости, среди них обязательно оказывается великий ученый. Он знает ровно один факт, вычитанный в старом журнале, и мнит себя экспертом. А когда я не могу ответить, почему, например, во второй половине XX века в Орвандии стали распространяться славянские имена, он качает головой и делает вывод, что “молодежь сегодня совсем не знает своей истории… ”

В общем, я выбрал компьютер и сел играть в какой-то ужастик. Через полчаса мне надоело. Мне всегда надоедает, когда компьютер выигрывает, разнося меня в щи, и хочется выкинуть монитор в форточку.

Гул кулера затих. В комнату прокрались другие звуки – таинственные, новые. Я глянул в окно и помахал Шару, как моряку дальнего плавания. Затем улегся под одеяло, включил настольную лампу и подобрал с пола Тетрадь.

– Что ты такое, а? – сказал я тоном полковника Датча[11].

Надо разобраться со страницей Дорхана. Позавчера она выдала странные записи, которые впоследствии исчезли. Как активировалась магия? Может, я случайно произнес заклинание? Нет, заклинания-слова – это глупости из детских сказок. Не может магия подчиняться череде искусственно созданных звуков.

Но что тогда?

Я устал. К черту все, надо отдыхать.

После случая с сонным параличом каждая ночь для меня – испытание. Каких только я не придумывал способов, чтобы поскорее расслабить мозг и уснуть! Считал овец. Считал баранов. На этот раз решил побыть настоящим подростком и вообразил Аннет. Рыжизна ее волос посыпалась на подушку золотыми монетами, улыбка усилила тусклый свет. Я даже почувствовал запах… А краем глаза увидел, что в Тетради появляются буквы.

Она легла на кровать. Она взяла комикс про мисс Лайс. Она представила, как она вышла из книги.

Я подорвался, как на петарде: Дорхан со мной говорит?!

Она читает. Она читает. Она читает, она поправила одеяло.

Я отбросил тетрадь в сторону. Подошел к углу. К противоположному. Потом к противоположному. Спокойно, Дима, спокойно. Папа, заглянув в комнату:

– Делаешь первую в жизни зарядку? Уважаю!

– Нет, пап. Просто хожу.

– Толково. А я, пожалуй, отожмусь разок-другой.

– Ага. Ага.

– Ага.

Папа закрыл дверь. В голове моей бушевал тысяча и один вопрос. Это гипноз? Это Тень? Это шутка? Это наука? У гугла не спросить, почему с тобой говорят тетради. Или спросить? Ясно одно: Дорхан всех называет: “он” или “она”. И описывает действия тех, о ком я думаю в настоящий момент. В прошлый раз он писал про маму и папу, потому что я думал о том, стоит ли показывать им свою находку.

Нужно проверить эту гипотезу. Я взял Тетрадь, задумался об одной глубокоуважаемой персоне, и тут, прямо на моих глазах, буквы, относящиеся к Аннет, стерлись, как по щелчку, и на их место пришли другие. Новая надпись гласила:

Он какает.

Я пулей вылетел из комнаты и подбежал к туалету.

– Мелкий, ты тут?!

– Уходи.

– Ты же какаешь, да?

– Уходи!

Так-так-так. Это значит… Это значит, что у меня появилось – не иначе – орудие преследования! Но как оно работает? Что за сила скрыта в Тетради? Я вернулся в комнату и подумал о Роме (впервые в жизни, и того потребовала ситуация).

Он надел пижаму, он закрыл окно, он открыл окно, он закрыл окно, он закрыл дверь, он повернул замок, он лег в кровать, он встал с кровати, он проверил замок, он лег в кровать.

Невероятно, это ж страшно представить, сколько возможностей Тетрадь дает своему обладателю! Я пошевелил мозгами, и – не обессудьте – подумал про Марка Дакаскоса[12].

Он сидит в шпагате. Он смотрит в телефон. Он хочет есть. Он на диете. Он сидит в шпагате.

Я стал играть, перечисляя в голове разных-разных людей: Ван Дамма (он тоже сидит в шпагате), Алису (ест гречку), Угрюмова (учит английский). И так – минут сорок. Но как бы извлечь из этого практическую пользу?

Найти компромат на босса мамы и отомстить ему как следует! Точно! Я попытался, но – увы – я никогда не видел этого человека, а на имя – Козел – тетрадь не отреагировала.

Тогда, чувствуя, что идеи закончились, я просто подумал о себе. И рядом включился телефон. Как в ванной – внезапно. Снова видеоролик. Снова корф, который смотрит в камеру ярко-красными глазами.

И Тетрадь ответила:

Он уснул.

Глава 6. Записка для Аннет

Итак, больше всего на свете я боялся сонного паралича. Помимо него я боялся думать о том, что Джеки Чан однажды умрет. Но случилось нечто еще более жуткое[13].

Я начал лунатить.

Я проснулся не в кровати, а на балконе в гостиной.

Стояла смуглая, выжженная ночь. Только одно окно горело где-то вдалеке, ближе к Холму-над-водой. Моя нога была перекинута через ограждение: еще минуту, и я бы полетел вниз. Я осторожно вернул ногу обратно и выдохнул.

Во дворе активно работал пилой отец. Меня он не заметил, и я сел на табуретку возле старого самоката. Рядом, на столике, лежала Тетрадь. Я принес ее с собой? Или она сама принеслась? Я вернулся в комнату и, зная, что в ближайшее время уснуть не смогу, решил проверить одну гипотезу. Открыл страницу ученого Грохида. Надпись о сонном параличе исчезла. Тогда я написал другую: “Лунатизм”.

Закрыл.

Снова открыл.

Лунатизм – гласила новая надпись.

Не имеющее отношения к луне действо под подлинным названием Ражд, когда Тень, желая узреть, во что превращен мир людей, смотрит на него глазами спящего (существа человек) и по возможности – руководит его телом. Речи человека не имеют осмысленности, поскольку Тень не ведает людских языков и произносит бессистемные словесные конструкции. Ражд не опасен для существа «человек». В большинстве случаев Ражд – благо для мира людей и Мира Теней.

Значит, мной руководила Тень. Строчка, что “Ражд” не опасен, успокаивала, но лишь самую малость. Я закрыл Тетрадь и написал на пустой странице “Тень”. Информации получил немного:

Тень – исконный хозяин мира.

Тогда я написал “Мир Теней”

Мир Теней непознаваем. Определение ему дать нельзя, подобрать эпитеты невозможно, Грохид бессилен.

Ну хорошо.

“Как сдать историю?”

На этот вопрос Грохид не ответил, и я, оставив включенным свет, уставился в потолок. Рука машинально сжала край простыни. Я так рехнусь. Что творится вообще?

* * *

Мама сварганила два сэндвича с ветчиной и помидорами и сказала, что я бестолочь. Я ответил: “Спасибо” и “У меня лучшая мама на свете”. Мама снова выглядела расстроенной. На ее телефон пришла эсэмэска: “Сама виновата)))” от кретина-начальника.

– Мам, – сказал я, – используй нож.

– Что? Ты о чем?

– На врагах.

– А-а-а. Ну да. Хороший совет, Дим. Спасибо.

– Нож – лучшее лекарство.

– А не сон ли?

– Нет.

– Мне не нравятся твои мрачные мысли. У тебя все нормально?

– Да.

Выходя из кухни, я обернулся, и повторил:

– Нож – лучшее лекарство.

Я положил в рюкзак ручку (и все) и отправился на учебу. Перекинулся с папой парой слов о погоде, врубил подборку “грустная музыка для пеших прогулок” и спустя двадцать минут оказался в районе школы и хмурого ее соседа – Башни печали.[14]

– Канон, как дела? – догнал меня спортсмен Степан.

– Нормально. А ты как?

– Айда со мной “Послание” записывать? Я все придумал: сначала мы будем подтягиваться, потом я сделаю выход на две и скажу: “Спорт – это жизнь”. И в конце музыка из «Рокки». Как тебе?

– Мы с Ромой уже свое снимаем.

– Понятно. Подтягиваться-то умеешь?

– Полтора раза.

– Так бы сразу и сказал.

Пройдя через металлоискатель, я поздоровался с охранником, после чего заглянул в туалет и пописал. Там же я изучил каждую деталь нарисованного корфа: глаза, ноздри, пятки. Дал ему имя – Стэнли. Но никаких изменений не обнаружил.

– Что с тобой не так, Стэн? – спросил я вслух, догадываясь, что ритуал мы с Ромой провели отстойно. Иначе не было бы у меня этих видений и самовоспроизводящихся роликов. – Бред.

– Канон, я знал, что ты тупица, но ты еще и странный, – услышал я голос Темы Крупного. Он стоял у окна и закуривал сигарету. – “Послание” со мной снимать будешь?

– А ты что, собираешься?

– Меня мамка заставила. Я ей пообещал.

– И что придумал?

– Вообще топчик, смотри: ты меня снимаешь, и я такой: “Мое послание такое: посылайте вы, чтобы не посылали вас”. И я буду это говорить то в тубзике, то в курилке, то на крыше – ну, чтоб по-пацански.

– А я что буду делать?

– Ты? А зачем тебе?

– Это же наше «Послание»…

– Да не. Ты с Ромео же записываешь. А мне поможешь просто.

Он затушил сигарету, и, сказав: «Подумай об этом», вышел из туалета. Я показал Стэнли средний палец и тоже вышел.

В класс явился одним из первых и решил, что пришло время поступить, как настоящий мужчина, как мужик. Альфа-самец.

Написать анонимку и положить на парту Аннет.

Я взял с учительского стола чистый лист бумаги и вывел первую строчку:

Ты мне нравишься.

И вторую:

Аноним.

Текст получился не очень объемным. Нет, двух строчек недостаточно, чтобы впечатлить мадемуазель. Я скомкал лист, засунул в рюкзак, а на следующем написал:

Ты мне нравишься.

Аноним.

P.S.: даже очень.

Так лучше. Но все равно мало. Я взял третью бумажку, и уродливым почерком написал:

Смотрю на тебя каждый день.

Ты мне нравишься.

Аноним.

P.S.: даже очень.

Я окинул послание критическим взглядом. Какая-то чушь. Я что – маньяк, чтоб смотреть каждый день? Надо смягчить посыл.

Смотрю на тебя почти каждый день.

Но нравишься ты мне всегда.

Аноним.

P.S.: даже очень.

По телу побежали мурашки. Вот это манускрипт! Я вытащил флакон нового парфюма и брызнул. Напрасно. Анька по запаху сразу прознает. Я написал: “Я знаю, что ты читаешь детские комиксы” и – вы уж извините меня за вольность – нарисовал пенис. Психанул.

После чего взял последний лист, чтобы написать финальную версию, без парфюма и прочих штуковин.

Смотрю на тебя почти каждый день. Мне нравится смотреть на тебя. Потому что ты мне нравишься. Ты бы мне нравилась, даже если б я на тебя не смотрел.

Благородный аноним.

Записка получилась роскошной: поэтической и вообще – ну вы сами видите. Не успел я положить ее Аньке на стол, как приперся Рома:

– Люблю избавляться от проклятий по утрам, – он сел громко и массивно, а я от неожиданности упал всем телом на парту, закрывая грудью тайные письмена. Рома это заметил: – что прячешь?

– Ничего.

Класс стремительно наполнялся шныряющими одноклассниками.

Сидорович нарисовал на доске женское лицо и, подписав “Серафима” (кличка учительницы по физике), кидал в нее мокрой тряпкой. Алиса и Рита что-то снимали, надув губы, – видимо, тоже свое Послание.

Я подложил записку на парту Аннет и вернулся на место. Оставалось ждать, когда она придет и влюбится в романтичного незнакомца.

– Пишешь любовные послания? – спросил Рома. – Не забывай предохраняться.

– Так говоришь, будто что-то знаешь о сексе.

– Знаю абсолютно все. Презервативы – главное, далее – проверка паспортных данных партнеров, и убедиться, что тебя не ограбят под утро.

Передо мной на парту упал чей-то карандаш. Я перекинул его через плечо, как того требуют все школьные приметы.

– Ромыч, так что там с проклятием?

– Спал сегодня, как убитый. Спасибо. Твой способ сработал.

В класс зашла Аннет. Я положил одну ногу на парту; взгляд отвел в сторону таблицы логарифмов, демонстрируя эффектный профиль, как на орвандских баксах. Если Аннет посмотрит на меня полным нежности взглядом, мне с того – ничего. Я – ковбой.

– Какой ковбой? – спросил Рома.

– Я опять вслух?

– Ну, да…

Аннет увидела записку, подняла ее и развернула. Я машинально взял черновик, чтобы понюхать. Но он ничем… Не веря своему носу, я опустил взгляд. Записка гласила:

Смотрю на тебя почти каждый день. Мне нравится смотреть на тебя. Потому что ты мне нравишься. Ты нравилась бы мне, даже если бы я на тебя не смотрел.

Благородный аноним.

То ведь это… Правильный вариант. Это значит, что я… Подложил испорченную, с нарисованным пенисом!

Лицо Аннет исказилось. Она скомкала записку, выбросила ее в урну, потом положила перед собой учебники и уставилась в телефон. Я хлопнул себя по лбу.

– Рома, я самый большой болван на свете.

– Что, до сих пор не сдал анализы на аллергию? Не тяни с этим, могу порекомендовать хорошую клинику.

В класс аристократичной походкой графини вплыла Раиса Мельберновна, руководитель нашего класса. Кружева на ее рукавах шевелились в такт томным шагам, и так же томно она промолвила:

– Я с новостями.

– Шар загорелся? – спросил я, считая, что это отвлечет Аннет от плохих мыслей.

– Да, Дмитрий, но я не об этом. – Она изящно коснулась пальцами виска, словно подчеркивая, как ей осточертели эти вульгарные школьники с их проблемами. – Пуан Лакриц сломал ногу.

Ого, ура!

Ну, в смысле… Это плохо, конечно. Но Пуан Лакриц – тот самый выскочка, который должен танцевать Аннет на выпускном!

– Если честно, две ноги, – добавила Раиса.

Ого, ура!

Блин, нет, я так не думаю.

Она обвела нас взглядом. Сидорович, замахнувшись тряпкой, ждал, когда она выйдет из класса. Остальные сидели/стояли молча. Из-за Пуана никто особенно не огорчился. КРОМЕ МЕНЯ. Я НА САМОМ ДЕЛЕ ОГОРЧИЛСЯ, ЯСНО?

– Еще одно. Селезенко, – она посмотрела на Аннет. – Тебе нужно подобрать новую пару на выпускной танец.

Мое сердце зашлось в конвульсиях. Мысленно я уже держал Аннет за талию. Чувствовал запах ее шампуня, пересчитывал ресницы. Я зажмурился от удовольствия. А открыв глаза, увидел, что Мельберновна смотрит на меня, не мигая. Зрачки ее превратились в блюдца, как под гипнозом.

Одноклассники тем временем гадали:

– Кто это? Артем? Паша?

Рома остервенело бил меня локтем: «вызовись!». Аннет делала вид, что ей всё безразлично. И тут классный руководитель все-таки изволила сказать:

– Каноничкин, – она протянула ко мне руку с кружевами, – станцуешь? А точнее, так: станцуешь.

Что?

ЧТО?!

Алиса рассмеялась. Ее подруга – Медуза Горгона – загоготала. И все вдруг бойко расхохотались, а удары Роминого локтя делались болезненными.

– А серьезно? – спросила Рита. – Кто будет танцевать с Аннет? Завтра репетиция.

– Я же сказала – Каноничкин. Почему вы вечно заставляете меня повторять одно и то же, это невыносимо! Завтра соберемся в актовом зале. Дмитрий?

– Я.

– Ты когда-нибудь танцевал вальс?

– Нет.

– Научишься.

Раиса Мельберновна покашляла, чтобы развеять гнетущее молчание. Увидела на доске портрет физички, но тряпки не нашла (ее спрятал Сидорович в портфеле) – и удалилась из класса.

Я остался один. Не буквально, но по ощущениям.

– В смысле, Каноничкин?! – завопила Алиса. Она восприняла новость, как удар под дых, потому что сама осталась без пары.

– Каноничкин с Селезенко, ха-ха-ха!

В классе появился новый мем. Шутки посыпались, как пельмени в кастрюлю. “Канон-Дон Жуон”. “Самая каноничная парочка”. “Димон, по сериалам будешь учиться танцевать?”

Аннет вся сгорбилась; на меня даже не взглянула. Не переживай, Анют. Они посмеются – и перестанут. Знаешь этих зверей. Все будет хорошо. Может, заставить всех умолкнуть через Тетрадь? Я перелистал своих корфов. Никого подходящего…

– Угрюмов, дай денег, – прервал мои изыскания Тёма Крупный.

– Зачем тебе? – спросил Угрюмов.

– На новый учебник.

– Сейчас вернусь.

Угрюмов вышел из класса. Очевидно, насовсем. Он так всегда: уходит – и возвращается ровно к началу урока, под руку с учителем.

– Вот говнюк, – сказал Крупный.

Прозвенел звонок, и вся шантрапа расселась по местам.

Начинался роковой урок истории.

Глава 7. Цивилизация древних орвандцев

В класс сначала вошли клетчатые брюки историка. Следом за ними сам историк, а за историком – Угрюмов. Ботан сел за парту и икнул. Тёма Крупный кинул ему в затылок бумажку, попал точно в яблочко.

– Ай!

– Что такое, Крупнов? – историк, раскладывая на учительском столе свои манатки, хмуро посмотрел на гопника.

– Ничего, Валентин Павлович. Угрюмов дежурный.

– Понятно. Угрюмов, подберете бумажку?

– Но это ведь…

– Шустрее, пожалуйста. Пора начинать.

Мне нравился Валентин Павлович. И за советом можно обратиться, и пошутить на уроке. Наверняка бывший ботан, но не такой мерзкий, как Угрюмов. Один нюанс: он зачем-то говорит о себе в третьем лице.

– Валентин Павлович подготовил вам сегодня что-то интересное! Все знают про Шар? – Он записал на доске тему урока: “История исследования Бьенфордского Шара”. Прямо над портретом учителя физики.

В класс завалился Иськин, любитель тупых шуток и дурацких каламбуров:

– Шар-самовар! – объявил он.

– Садись, Иськин. За шутку – пять, за опоздание – вызову отвечать. Кто-нибудь поделится соображениями? Или вы как обычно расскажете, что “архитектура – это когда что-то там раскапывают?”

– Валентин Павлович! – сказал Угрюмов, – но у нас должна быть тема “Экспансия Австро-Венгерской империи”! Я доклад подготовил на двадцать четыре страницы, не считая титульного листа. Все отступы…

– Спокойно, Угрюмов. Директор распорядился провести внепрограммное занятие. Шар загорелся, вы осознаете? Событие историческое, и, безусловно, мирового масштаба! Вот увидите: о нем напишут в учебниках. И вообще, Угрюмов, на следующей неделе последний звонок. Расслабьтесь.

Угрюмов не расслабился, но ничего не сказал.

– Каково настоящее предназначение Бьенфордского Шара и каков способ его строительства – точно не знает никто. Даже Валентин Павлович, хотя он знает почти всё по истории – он ведь историк. – И, похихикав, добавил: – Древние орвандцы оставили после себя миллион артефактов и сооружений. Шар – самое таинственное из них.

– Почему?

– Что почему, Угрюмов?

– Почему самое таинственное? А как насчет скульптур тигриц или гигантских ножниц?

– Нет, Угрюмов, Шар таинственнее. Тигрицы, хоть и окружены толками, они всего-то украшение королевского сада в Виувистере[15]. А о назначении ножниц мы можем хотя бы догадываться.

– Резать ткань вселенной, – сказал Сидорович.

– Почему бы и нет. А Шар? Ученые предпринимали сотни попыток воздействовать на странный материал, но даже взрывчатка не сорвала с него и пылинки.

– Взрывчатка? – воспрянул Тема Крупный.

– О, да! Немцы пытались взорвать Шар в сороковом году, во время трагической Недели скорби, когда Бьенфорд жил в оккупации.

– Скоты.

– Да. Впрочем, не только немцы…

– 11 «А» тоже скоты, – сказал Никита Евроньюз.

– Может, Шар, – предположил Валентин Павлович, – это такой крепкий дом для древних олигархов? Или бункер? Или усыпальница? У кого есть предположения?

Историк обвел взглядом класс. Проигнорировав вздернутую руку Угрюмова, он остановился на мне.

– Каноничкин! Что скажешь?

– А можно выйти?

– Я тебе выйду, Каноничкин.

– Я не готовился.

– Тогда расскажи, что ты в принципе знаешь о древних орвандцах? Какие они были? Красивые? Умные? Задорные? Удиви Валентина Павловича, а то 11 «Б» не удивлял меня с тех пор, как закрылся в кабинете, чтобы поиграть в хоккей вениками.

Половина класса засмеялась. Вторая половина, занимавшая на том легендарном матче скамью запасных, промолчала. Я собрался сморозить глупость, но тут…

В класс зашла завуч. Вместе с ней вошли лысоватый мужичок в бежевой безрукавке, заправленной в старомодные брюки с одной только стрелкой (на левой штанине), и красивая молодая женщина в летнем сарафане, с повязкой на голове и в босоножках. «Комиссия», – с ужасом шепнул кто-то позади меня.

– Как мы и обсуждали, Валентин Павлович, – констатировала Дыбыдыщ[16], – сегодня вместе с представителями районной образовательной администрации мы посидим на уроке. Вы не против?

– Конечно нет. Присаживайтесь, прошу вас.

Что тут возразить!

Я бы на месте историка отклонил эту безобразную просьбу, ибо она нарушает сакральную целостность учебного процесса. Валентин же Павлович развел руками, и Дыбыдыщ цокающим каблуком направилась в конец комнаты. Комиссия расселась по задним партам.

– Кто отвечает? – спросила завуч.

– Каноничкин.

– А, художник? Что ж, рисовать он не умеет. Послушаем, что знает по истории. Вопрос?

– Вопрос о древних орвандцах. Давай, Дима, это несложно.

Я взялся за спинку стула, встал и повернулся полубоком, чтобы видеть комиссию хоть краем глаза. В горле пересохло. Спутники Дыбыдыщ делали пометки в каких-то таблицах. Что делать? Потерять сознание? Изобразить припадок? Ответить на другой вопрос? Это, кстати, иногда помогает… Но я слишком нервничаю, чтобы фантазировать.

– Каноничкин?

– Да, я тут. – И, не найдя ничего другого, приглушенно выпалил: – И древние орвандцы жили тут.

– Где – тут? В этом классе?

– Нет. Ту-у-у-т. – Я раскинул руки, демонстрируя широту своего ответа. – Они дружили с греками, египтянами… И кем-то еще. Дружелюбные были.

– Совсем как 11 «Б»! – прокомментировал историк и улыбнулся.

Дыбыдыщ не оценила юмор:

– Не смешно, Валентин Павлович. Ваш ученик мямлит, когда дело касается элементарных вещей. Продолжайте без лишних эмоций, эта аттестация также может коснуться и вас.

Мне стало жалко Валентина Павловича, потому что я правда мало что мог сказать. Я читал об орвандцах, даже смотрел документальный фильм, но знания вываливались из головы, как кусочки говяжьего фарша из мясорубки. Дыбыдыщ что-то шепнула комиссии, я расслышал: “…как я и говорила”. Мои одноклассники – спасибо им – не насмехались, а затаив дыхание наблюдали.

– Они строили, – сказал я.

– Это верно. Какое ближайшее к нам строение ты знаешь?

– Башню печали.

– Башню печали, – подтвердил Валентин Павлович и указал в окно, туда, где возвышалась мрачная достопримечательность. – Что еще, Каноничкин?

– Они танцевали.

– Что?

Просто в этот момент я взглянул на хмурую Аннет.

– Они были этими, ну… Типа как рукодельниками. Создавали разные крутые штуковины.

– Штуковины. Правильно! Если кто не знает, “штуковины” – это плоды труда ремесленников, в совершенстве познавших искусство скульптуры, архитектуры, живописи и кузнечного дела. Я прав, Дима?

– Валентин Павлович! – взревела Дыбыдыщ. – Последнее предупреждение! Ведите урок подобающе! А ты, Каноничкин, скажи хоть один внятный факт, иначе комиссия закончится, не успев начаться!

– Простите, Маргарита Константиновна, – сказал Валентин Павлович и поправил очки. Лысый что-то прошептал завучу, вроде как успокоил ее, попросил угомониться. Я вздохнул.

Что делать?

Все-таки потерять сознание?..

Я посмотрел на Тетрадь. Давайте, корфы, помогите, когда это действительно нужно. Или теперь вы просто тетрадь? Ах как удобно – ПРИТВОРИТЬСЯ ТЕТРАДЬЮ! И Аннет сейчас думает, что я дуб дубом. И со школы меня попрут. Как вытащить знания из собственной подкорки? Я ощущал их в себе. Вернее, отблески их, фантомы, не реализованные в словах.

Я хочу ответить на вопрос. Не для того, чтобы получить пятерку или утереть нос завучу. Я по-настоящему жаждал знать. Я любил Орвандию. Я представлял, пусть это и неуместно, что живу в Бьенфорде три тысячи лет назад, в хижине из солнечного камня – как в книжке “Три похода в сторону моря[17]”. Вокруг бегают сказочные сакиты и меньки, с неба следит гигантская бабочка Пилина[18].

– Дмитрий, вы с нами? – спросил Валентин Павлович, косясь на завуча.

* * *

… Что-то случилось. Фантомы знаний вдруг вылетели из меня, обрели форму и вернулись обратно. Я почти увидел символы и знаки. Не написанные воздухом по воздуху, а саму сущность их. Они явились, как гости из иного мира, мира познания.

– Ну, что я вам и говорила, – возбухала тем временем завуч. – Учащийся Дмитрий Каноничкин наглядно демонстрирует абсолютную некомпетентность. Учеба для него – пустой звук. Воспитания, очевидно, никакого. Уж не знаю, что там у него дома…

За происходящим я наблюдал завороженно, как ученый, открывший солнечное затмение. Я видел знания! Я обернулся. Знаки, исходящие из меня, перемешивались с теми, что исходили из Лысого, из Валентина, из блондинки, даже из Дыбыдыщ. Это создало невиданный, волнующий, невероятный всплеск информации, вихрь фактов. Он поглощал меня…

– …он даже не может элементарно сказать, что первого царя объединенного орвандского Царства звали Мароган.

– Мароган II Ослепительный, – сказал я. – Если быть точным.

Валентин Павлович выронил маркер.

Со всех сторон послышалось с десяток «Чего-чего?»

– Отец его – Мароган Хмурый – погиб в Битве кланов, поверженный непокорным войском своего кузена. Он так и не реализовал мечту о царствии орвандцев, и дело довершил его сын. – Я повернулся к членам комиссии. – Прошу меня простить, что задумался. Я выбирал форму доклада для столь широкой темы.

– Да как вы смеете исправлять… – начала было завуч, но Лысый поднял руку.

– Продолжайте, молодой человек, – мягко сказал он, – расскажите нам о древних орвандцах.

– С превеликой радостью. По утверждению историка Хижами Морескьо и его последователей, цивилизация орвандцев сформировалась задолго до шумерской и простиралась на протяжении всего течения Дуная. Об их технологическом и культурном уровне мы можем только гадать, ибо некое событие поставило точку в развитии древнеорвандского общества, благодаря чему вперед вырвались египтяне, а затем – греки.

Я набрал полную грудь воздуха.

– То время кануло в Лету, подобно Атлантиде. Некоторые считают, что Древняя Орвандия – и есть Атлантида, а древние орвандцы – атланты, но это «по меньшей мере, странно» – именно так ответил Александр Берг, доктор наук Бьенфордского университета журналисту газеты “Культура Орвандии” на вопрос об Атлантиде в интервью, опубликованном 31 ноября 2013 года.

– Ого… – сказал кто-то из одноклассников.

– Археологи по сей день находят древнеорвандские руины, их связывают с разрушениями, произошедшими много тысяч лет назад, хотя данных о полноценной войне нет, лишь о мифическом противостоянии Богов и Теней.

И еще:

– Кто разрушил пол-Орвандии незадолго до того, как Золотая эпоха подошла к концу? И какую роль в этом играл Шар? Ответы на эти вопросы нам еще предстоит узнать. А теперь – к фактам.

Жестикулируя в стиле Шопенгауэра[19] и прогуливаясь между партами, я произнес еще несколько круто сформулированных фактов, затронул ключевые вехи орвандского Средневековья, в двух словах описал важные битвы и великих царей, еще раз упомянул Марогана Ослепительного. Из моих уст лилась интересная и всеобъемлющая история. А когда я понял, что со слушателей достаточно, медленно вернулся к своему месту и сел.

* * *

Господи боже мой, КАК ЖЕ Я КРУТ!

Оказалось, что Каноничкин – тот еще крепкий орешек! Угрюмов исходил желчью, Рома с остальными аплодировал, Аннет… смотрела в телефон.

– Молодец, Каноничкин, – сказал Валентин Павлович растерянно. – Хижами Марескьо, кстати, вел археологию в университете Валентина Павловича. Что ж… пятерочка тебе. Думаю, никто спорить не будет.

– В смысле?! – завопил Угрюмов. – Вы этого не задавали!

– Ну и что? За такие познания можно поставить даже две пятерки. Что скажете, Маргарита Константиновна?

На Угрюмова зашикали. Иськин сказал: “Канон – мозгогон”.

Дыбыдыщ пялилась на меня, выбирая между взрывом злобы и взрывом гнева. Наконец вся троица поднялась и, ничего не сказав, вышла из класса. Лысый напоследок улыбнулся, а красивая женщина шепнула: “Молодец”.

– Так их! – сказал Иськин.

– Канон красавчик!

– Догони Дыбыдыщ и всыпь ей как следует!

– Тихо, ребята, тихо, – успокоил Валентин Павлович ликующую толпу. – Продолжим урок. Каноничкин, – он посмотрел на меня, – это было нечто.

* * *

– Откуда ты все это знаешь? – прошептал Рома.

Я не ответил. То, что я стал гением эрудиции, меня самого застало врасплох. Забытые знания, словно дисциплинированные солдаты, собрались и заняли боевую позицию в моей голове.

Научно доказано, что информация из головы не исчезает. Она распределяется по дальним отсекам мозга. Следовательно, вытащить ее можно. Что повлияло на меня? Магнитные бури? Стресс? Воротник Раисы Мельберновны? Я покосился на тетрадь. Неужто какой-то из корфов все-таки помог мне и тут? Пролистав все страницы, я обнаружил изменения на одной из них.

Билиштагр, который “поможет принять решение”. Возле него появился нарисованный ручкой прямоугольник и надпись: “Положить телефон сюда. Надеть наушники”. Я посмотрел по сторонам. Валентин Павлович расхаживал в другой части класса, и в мою сторону не смотрел.

– Подвиг Каноничкина переплюнуть будет сложно, – говорил он. – Но все-таки: кто скажет, что такое “Хачбун”?

Пока кто-то отвечал (а я вдруг понял, что опять ничего не знаю), я подключил наушники к телефону и положил его в прямоугольник. Линии оказались подогнаны четко под контуры гаджета.

Поначалу ничего не происходило, я просто наслаждался шумоизоляцией наушников. Но потом послышался треск, как в старом радио из гаража. И голос – из глубины, из чертовской глубины – грубый и рычащий:

– Тем гордиться тебе не стоит.

Тетрадь не была подключена к электричеству, никаких блютузов и вай-фаев у нее не предполагалось.

– В чем? – тихо спросил я.

– По опасному пути идти не отваживайся, – сказал голос. – Блага, данные землею, принимай. Блага, данные Шаром, отринь, ибо ведут они к упадку, к вечному туману. Своим чередом позволь идти событиям.

– Это Билиштагр? Вы про урок истории?

БАЦ!

Мне в голову прилетел огрызок яблока. Треск в наушниках оборвался, надпись на развороте исчезла. Я обернулся. Главный подозреваемый – Тема Крупный – сосредоточенно дремал.

Я снял наушники. Постойте… Что-то не клеится. Я ведь сижу у окна, справа от него. Окно закрыто. А яблоко… Прилетело слева. Понимаете? Виновник не в кабинете, снаряд прилетел с улицы. Я повернул голову и обнаружил, что улицы за окном нет.

– Э, – сказал я.

За деревянной рамой был еще один класс. Как будто вплотную к нашей школе пристроили еще одну, и сделали это за секунду.

Там, за партами, сидели незнакомые ученики; у доски вел урок учитель. А на меня глумливо смотрел школьник с разноцветными глазами, крутя в руках яблоко. Я не испытал удивления или шока. Эта картина очаровала меня.

Действительность замерцала серой рябью.

Я оказался по ту сторону окна.

Глава 8. Маэстро альтернатив

Сижу в классе. В руке яблоко. Передо мной распечатки неоконченного романа. Я смотрю в окно и мечтаю.

– Каноничкин! – говорит учитель.

Встаю.

– Да?

– Что я спросил?

– Не знаю.

Я правда не знаю. Не слышал, а может – не хотел слышать. Осточертело. Хочу в далекие страны. Да и в ближние. А еще больше – в те, что существуют внутри меня.

– Кто бы сомневался, – говорит учитель. Его лысина тусклее, чем огонек в пыльных светильниках. – Яблоко убери. Ты в классе, а не в столовой. – И почти сплюнул: – Каноничкин.

Меня ничего не удивляет. Будто бы это нормально – оказаться в другом классе, в другой школе, с другими учениками. Я знаю их имена: со мной рядом Рома. А это, впереди, Вася. У меня разноцветные глаза. И серая судьба.

– Иди к доске.

– Я не готов.

– Ты у нас не пирог, чтобы быть готовым.

Учитель жестко бьет указкой по столу. Я кладу яблоко на парту, встаю. Слышу издевательский смех задних парт.

– Канон-лохотрон!

Мне кажется чужим то, что я вижу. И те, кого я слышу, – мне чужие. Я должен вернуться обратно, в свою школу, к Роме, к ребятам, к уроку Валентина Павловича. Но решимости нет. Сейчас все так, как должно быть.

– Всем молчать! – требует учитель, когда бесконечные шутки в мой адрес сливаются в монотонный гул оскорблений.

– Покажи на карте самую высокую точку Азии. Детский вопрос, рекомендую не оплошать.

Рома шепотом дает мне подсказку. Я смотрю на широкое полотно на доске, на карту мира, и не вижу высоких точек. Но я понимаю другое: с картой что-то не так.

Орвандия отсутствует. А ведь она должна быть прямо-о-о… Стоп. А где, собственно, ей следует быть? Я растерянно смотрю на учителя.

– Я… я не знаю, – говорю я.

– Это двойка, – отвечает учитель. – И это… – родителей в школу. Марш на место.

Учитель презрительно оглядывает класс в поисках новой жертвы. Я возвращаюсь к парте.

– Это Джомолунгма, – шепчет Рома. – Что с тобой такое?

– Ничего.

– Спятил? Тебя из школы попрут. Фреда уже поперли, но он тупой был.

– Может, и я тупой.

– Ты просто в облаках витаешь.

Кто-то хватает спинку моего стула и, когда учитель отворачивается, начинает дергать. Я держусь за парту, чтобы не упасть. Оборачиваюсь – и так сильно надеюсь, что это Тема Крупный, настоящий Артем, и что я снова в своем классе. Но нет. На меня смотрит и скалится гнилыми зубами незнакомый, долговязый, коротко стриженый тип с неприятным лицом.

– Че пялишься? – зло говорит он. – Отворачивайся.

Смотрю на учителя. Он ругает мою одноклассницу. Когда-то эта девушка мне нравилась, я даже был в нее влюблен.

– Ну? Я правильно понимаю, что в этом классе мне ничего толкового не расскажут? – спрашивает учитель. – Помяните мое слово: этот вопрос придется поднять на педсовете.

Я встаю и говорю:

– Я мог бы рассказать про Орвандию.

– Про что? – не понимает учитель. – Это из какого-то фэнтези? – И смеется: – Тебе еще и к школьному психологу пора, да?

Класс тоже смеется. Надрывается, точно это космически веселая шутка. А потом резко прекращает. Ровно в тот момент, когда учитель подходит ко мне вплотную и отвешивает пощечину.

– Ай!

В глазах вспыхивают звезды.

– Зачем вы… – начинаю я, но тут происходит совсем ужасное.

Увалень, шатавший мой стул, встает, подходит и тоже отвешивает мне пощечину. Следом за ним Рома поворачивается и молча бьет меня по лицу еще сильнее. А потом все остальные встают и надвигаются на меня.

Я вскакиваю. Листы моей рукописи разлетаются по всему кабинету. Что за флешмоб? Я бегу к выходу. Пощечины настигают меня. Они сыплются со всех сторон. С трудом уклоняюсь от одних, чтобы нарваться на другие. Щеки горят.

А те, кто меня лупят, молчат – не хохочут, не улюлюкают, не ругаются. Лица лишены индивидуальности, как и однотонная форма, напяленная на одноклассников. Я выбегаю в коридор. Бегу, позади слышу топот. Как спастись? Куда бежать?

… И есть ли у меня дом? Да, есть. Там живут мама и папа. Другие мама и папа. Не мои. Мои – и не мои. Бежать к ним? Хотя бы так. Главное – подальше от этих псов. Двери кабинетов открываются. Из них выходят дети и учителя, у всех – одна цель: шлепнуть ладонью Каноничкина. Я бегу дальше, получаю еще несколько ударов и оказываюсь на облезлой лестнице.

Ловушка. Снизу, в едином ритме, поднимается десяток человек – порождений общеобразовательной антиутопии. Мой единственный путь – наверх. Бегу два пролета, спотыкаюсь о ступеньку. Сворачиваю в очередной коридор – безликий и неинтересный, о котором, будь он человеком, должен был написать классик – как о “маленьком человеке” – о маленьком, никому не нужном коридоре.

Двери открываются. Из них высовываются руки-кувалды. Принять бой? Драться я не умею. Хотя мысленно частенько навешиваю бандитам, пристающим к Аннет. Замечаю, что одна дверь остается закрытой. Подбегаю ней, дергаю за ручку, она поддается, и я оказываюсь в пустом классе. Закрываюсь на защелку и громко выдыхаю.

* * *

Лицо болело. А голова? Даже не спрашивайте. Но если спросите, я отвечу: она трещала как горящее полено, а пульсация боли перекатывалась из левого полушария в правое, туда и обратно.

Судя по плакатам с ростками и зернами в разрезе и по запаху тления – я оказался в кабинете биологии. Рома бы обрадовался. Биология из-за молодой учительницы Муслименды Венедиктовны стала его любимым предметом, хотя из всех разделов он понимал только главу “Членистоногие”.

Но! Я – не Рома.

До настоящего момента Рома бы не дожил.

А я дожил.

И я не обрадовался.

Угроза не исчезла. Хотя за дверью было тихо. Либо эти зомби фантастически тупы, раз не додумались искать меня в кабинете (а зашел я у них на глазах), либо их что-то пугает. И к этому чему-то пришел в гости я.

По спине прокатился озноб. Зачесалось ухо. Я взял себя в руки и оценил обстановку. В углу стоял учебный скелет. В противоположном – еще один скелет, покрупнее. На учительском столе лежали стопки тетрадей и методичек, а на стуле – портфель.

Напротив доски вдоль стены громоздился длинный стеллаж. На самой доске мелом было жирно выведено:

Гибель Орвандии и ее последствия

– Что… – тихо произнес я и не узнал свой голос – тонкий, истеричный, чужой.

Я не соображал. Но одно уловил точно: об Орвандии здесь все-таки известно. Я почесал затылок.

– Какая еще гибель? – спросил я у пустоты.

Ответа услышать не ожидал, но он, тем не менее, последовал:

– Вот такая. Вероятная.

Я резко обернулся, смахнув с парты зеленый карандаш. Никого. Кроме скелета в углу да груды макулатуры.

– Кто здесь?

Тишина.

– Я спрашиваю: кто здесь?

Меня обуревали подозрения. Взяв с доски указку, я подошел к скелету и по-мушкетерски направил на него острие.

– Какая «гибель Орвандии»?

Скелет шевельнул желто-белыми зубами, и черные впадины глаз озарились проблеском мысли (раз в полугодие я наблюдаю подобное у Ромы).

– Вот такая. Вероятная.

– Гипотетическая, – тут же прозвучало с другого угла. – Гибель как гибель.

Второй скелет тоже говорил! Размахнувшись, я треснул первого указкой по черепу. Скелет слетел с петель, и кости рассыпались по полу, как я – в комплиментах перед Аннет.

– Прекрати так поступать, – скрипнула снизу челюсть обвалившегося скелета.

– Тебе тоже дать анальгину? – сказал я второму скелету и двинулся к нему.

– Не надо. Пожалуйста, – жалобно захныкал скелет.

– Это почему еще?

– Потому что больно. Увечья.

Я остановился. Увечья – это да. Папа учил: разговор – способ решения любой проблемы. Даже если поговорить не с кем – поговори с ситуацией. Или придумай собеседника. Даже врага. Слова все решают… А указки – нет.

– Вы кто? – мпросил я.

Челюсти первого скелета скрипнули:

– Обычно я не даю справок. Но в этот раз отвечу: я – Маэстро альтернатив.

– Я не даю справок и не назову тебе свое имя, – добавил второй скелет.

– Что значит «маэстро альтернатив»?

– Это значит, что я знаком со всеми альтернативами, которые происходят со всеми альтернативами во всех альтернативах.

– Я не расскажу тебе, что это значит, – подхватил второй, более нахальный, скелет.

– Моя природа – игра, – сказал первый. – В какой-то альтернативе я тебе отвечаю.

– А в какой-то – нет, – добавил второй.

Я зарычал и воскликнул:

– А давайте только один будет говорить?

– Нет.

– Да.

Так разговаривать невозможно. Я сел на парту, поболтал ногами и сделал три глубоких вдоха.

– Что вам надо? – Наконец спросил я.

– Когда с нами кто-то встречается, это значит одно: ему грозит ужасающая альтернатива. Допустить ее мы не смеем. Хотим помочь.

Скелеты пришли в движение. Кости первого стали пересобираться, как лего; второй шагнул с подставки и дергаными движениями двинулся в мою сторону. Скелеты тарахтели и преображались. На костях вырастала шерсть. На черепе вытягивались мохнатые уши.

И вот – скелеты перестали быть скелетами. На меня смотрели два потешных зверька размером с кролика: бордовый и зеленый, один с длинным носом, другой – с коротким.

– Я – Маэстро альтернатив! – сказал Бордовый. – Я живу в тех вариантах событий, которые могли бы случиться, но не случились.

– Я – Маэстро альтернатив, – сказал Зеленый. – Я – повелитель сослагательного наклонения!

– Люди думают: что было бы, если бы я выбрал это, а не то? Так вот: я единственный, кто знает, – сказал Бордовый.

– Например: ты хотел бы купить яблоко, но пожалел денег и украл его. И теперь ты вор, – сказал Зеленый.

– А я видел твою жизнь, когда ты яблоко не крал, и вместо вора стал успешным таксистом, – сказал Бордовый.

– Но мелкие события меня не интересуют. Я предотвращаю те, из-за которых история идет по пути страдания, – сказал Зеленый.

– Или боли, – вставил Бордовый.

– Или смерти, – подытожил Зеленый.

Зверьки уставились на меня, ожидая ответа. Я попытался переварить услышанное и задал самый тупой из возможных вопросов:

– И кто у вас главный?

– Нас не два.

– Мы – один.

– Я – Маэстро альтернатив.

И вместе, указывая друг на друга:

– А это – моя альтернатива!

– Получается, вы знаете, что могло бы произойти с любым человеком, если бы он принимал не те решения, которые принял на самом деле. Я прав? И делаете все, чтобы его не случилось.

– Вероятно, да.

– Почему тогда вы допустили Вторую мировую войну?

Бордовый опустил мордаху, а Зеленый наоборот – гордо ее поднял.

– Это был тяжкий выбор. Но, поверь, альтернатива тоже открывалась не сахарная.

– Самая неприятная альтернатива.

– Мы не предотвращаем события. Мы стараемся это сделать. Зависит от множества факторов.

Они замолчали.

– Эта тема мне не нравится, – осторожно сказал Зеленый. Бордовый добавил:

– Лучше слушай: тебя бы могли звать Пуан.

– Что?!

– А в какой-то альтернативе ты – бородач.

– В семнадцать лет?

– Да.

– А есть альтернатива, в которой моя девушка – Аннет?

– Справок не даю.

– Но вы же только что…

– По своей инициативе говорю всякое, но не по чужой.

– Ладно.

Бордовый посмотрел на доску и снова на меня.

– Гибель страны Орвандия перестает быть альтернативой, – произнес он мурлычущим тоном. – Она становится твоей реальностью.

– С другими странами такое бывало, – добавил его приятель. – Мы их помним, а ты – нет. Шунта – зеленое государство, полное заповедников. Линтия – богатое музыкальными талантами. Виналина, Конди, Сантея. Мы потеряли множество стран. Они исчезли из вашей альтернативы.

– Но Орвандия – пока нет.

Я спросил:

– Что уничтожило эти страны?

– Разное. Не ищи в этом системы. Такова жизнь. И не грусти. Есть страны, которые мы спасли. Мексика, Германия, Украина, Новая Зеландия, обе Кореи.

– И что угрожает Орвандии?

– Не даю справок.

– Тогда за каким хреном я здесь?!

– Справок не даю, поскольку ответа на твой вопрос не знаю. – Зеленый перепрыгнул с парты на парту и пожал пушистыми плечами.

– Я поместил тебя в причудливый мир без Орвандии, чтобы ты почувствовал, как там плохо, – наставительно произнес Бордовый. – И мы знаем, что ты играешь в этой истории главную роль.

Зеленый добавил:

– Но я рискую. Потому что ты можешь быть как спасителем Орвандии, так и ее причиной ее гибели.

– Что?!

– Уничтожение Орвандии может идти по одному из нескольких сценариев. В один вписан ты.

– А в другие?

– Справок не даю.

А Бордовый дал:

– А в другие – один из вас.

Тут я совсем ничего не понял.

– Один из нас? В смысле?

Бордовый ответил:

– Ты не один пришел в комнату.

– О, нет, нет, ты вовсе не один, – сказал Зеленый.

– Вы ошибаетесь. Со мной никого нет.

– Можешь считать и так.

– Но я считаю иначе.

Я медленно повернул голову туда-сюда. Развернулся. Никого. Ражд – вспомнил я. Лунатизм. Момент, когда Тень охватывает тебя и управляет твоими действиями…

Мне поплохело повторно.

И еще раз.

И еще.

* * *

И еще раз.

Маэстро альтернатив в обоих своих воплощениях пялился на меня круглыми глазами. Мы проговорили добрых полтора часа. На самые существенные вопросы бордово-зеленые существа отвечали “справок не даю”. Ни про тетрадь с гоблинами-корфами, ни про мое чудесное выступление на уроке истории узнать ничего не удалось. Я предположил, что гибель Орвандии связана с моим лунатизмом, но и на это не получил ответа. Единственная тема, которую охотно поддерживали зверьки, – их собственное ремесло. Про теорию альтернатив они рассуждали подолгу.

– Дайте я подытожу. Вы знаете, как могут развиться те или иные события. И вдруг получили информацию, что Орвандия может прекратить существование. И что какую-то роль в этом играю я. Но какую – не знаете.

– Хочешь узнать, кто виноват в гибели Орвандии? – осторожно спросил Зеленый. – Узнай. Но не у меня. Почему? Потому что я не даю справок.

– Справок я не даю, – так же осторожно добавил Бордовый и запрыгнул на учительский стол. – Но ты должен кое-что сделать.

О! Единственный неожиданный поворот в нашем разговоре.

– Начни с учителя истории. Спроси о гибели Орвандии.

– У Валентина Павловича?

– Или сходи в Башню печали. Там тебя будет ждать сюрприз.

– Или не ходи в Башню печали. Там тебя может ждать смерть.

Зверьки вмиг испарились, не успел я крикнуть: “А домой-то мне как вернуться?”. В дверь забарабанили сотни кулаков, и действовать нужно было быстро, как в шахматном блице. Я последовал пробудившемуся наитию, подбежал к одной из парт и вытащил из ее ящика Тетрадь.

Я абсолютно точно знал, что найду ее здесь. Дверь распахнулась. В класс ломанулась армия. Я открыл Тетрадь на странице Р’сах’ал’а – корфа-навигатора с длинными пальцами и устройствами на ремне, напоминающими компасы, и обнаружил там карту – небрежно набросанный план кабинета биологии. А на нем – короткие стрелки.

Не дожидаясь, пока меня изобьют лже-одноклассники, я проследовал по стрелкам, распахнул окно и прыгнул. Приземлившись на мокрую траву, я почувствовал запах росы и, кажется, солнца. Любимого орвандского солнца.

Глава 9. Кто это нарисовал?

Рома ткнул меня локтем. Я вздрогнул и поймал на себе пару десятков взглядов. К нашей парте подошел историк.

– Дима, ты слышишь меня? Да, ты сегодня звезда и молодец, но спать на уроке – это чересчур. Вернись к нам.

Валентин Павлович произнес это уютным и добрым голосом. Голосом орвандского учителя. Я дома. У меня получилось. Знал бы историк, сколько смысла в его просьбе вернуться!..

– Хорошо, Валентин Павлович. Извините.

Угадаете с трех раз, кто это сказал? Правильно: я. Настоящий я. Не раскосый болван с яблоком, не смурфик. Впервые в жизни я осознал, что Димы Каноничкина могло не быть. Но я есть. И это удивительно.

Окно слева от нас было приоткрыто. Я вдохнул свежий орвандский воздух, произведенный на майской фабрике. Роскошное блюдо от шеф-повара по сравнению с тем пыльным газом, которым я надышался “там”.

– Чего задумался? – спросил Рома шепотом. – Тебе плохо?

– Все нормально, – ответил я, блуждая взглядом по пейзажу за окном: по Башне печали, по трем дубам, по скамейкам, по каким-то прохожим с колясками.

Мой мозг воспринимал разговор с Маэстро альтернатив как сон. Однако что-то внутри меня сопротивлялось и твердило, что миссия спасения на моих плечах все-таки лежит. Жаль, тут нет Фрейда, чтоб нормально растолковал.

Кстати.

– Рома, я тут один? Со мной никого нет… Да?

– Разве что бактерии и возможно вирус. А так ты один.

– Хорошо.

– Каноничкин и Федоткин! Хватит шептаться! Валентин Павлович негодует. Сейчас влепит “неуд” – и ухом не поведет.

– Извините…

– Мне надо в туалет, – шепнул Рома. – Пойду выйду.

– Передавай привет Стэну.

– Кому?

– Корфу. Твоему спасителю.

– А. Ага. А почему Стэн?

Я пожал плечами, Рома тоже пожал плечами и удалился из класса.

– …Кроме строений, – рассказывал Валентин Павлович, – от орвандцев нам досталось кое-что важное, благодаря чему мы можем судить о темных пятнах истории. Кто подскажет, о чем я говорю?

– Деньги, – сказал Крупный.

– Одежда? – спросила Алиса. – Платья?

– Систематические письменные свидетельства… – начал Угрюмов, но я его прервал.

– Фольклор, – сказал я. И нет, это не было магическое озарение, просто я действительно понял, к чему клонит Валентин Павлович и удивился, что тот же Угрюмов не ответил раньше меня. – Устное народное творчество. И мифы.

– А о чем повествуют мифы в первую очередь?

– О происхождении мира.

– Верно! Очень верно. О мире, о человеке и о богах. Орвандцы верили, что божества покровительствуют эмоциям. Скажем, бог страха Сиамон в представлении древних нисходит в Амелиен[20], когда человек испытывает ужас, встречая, например, волка. А кто подскажет Валентину Павловичу, какие боги были (или есть) у других цивилизаций?

– Марс – бог войны у римлян, – ответил Угрюмов. – Мне пятерка?

– Нет. Но ответ правильный. И в этом – грандиозная разница между нашими народами. Если греки объясняли гром и молнию гневом Зевса, то орвандцы объясняли не само это явление, а свои ощущения от него. Так вот. Одна из легенд гласит, что Бьенфордский Шар – и есть обиталище богов.

– Он раньше всегда светился? – спросил я.

– Так гласят легенды. Боги жили – он горел. А потом они перестали жить. И Шар перестал гореть. Почему он загорелся снова? Уж не вернулись ли к нам древние боги Орвандии?

* * *

Позвонил Рома. Я нагнулся под парту:

– Ты че? – прошептал я. – Урок же.

– Канон, я в туалете, ты должен это увидеть!

– Уверен, что мне это надо? – осторожно спросил я.

– Иди сюда скорее!

К парте подошел Валентин Павлович.

– Дима, у тебя все в порядке? Ты там чего ищешь, знаний?

– Нет, Валентин Павлович, – я вылез из-под парты. – Мне срочно надо выйти.

– Подожди, когда твой друг вернется.

Но я встал.

– Нет… Извините, мне правда нужно.

Я выбежал из класса и спустился на первый этаж. Толкнул дверь в туалет. Рома как загипнотизированный смотрел на корфа и дрожал.

– Охренеть, – вырвалось у меня, – это как так?

– Вот так, – монотонно ответил Рома.

Корфа дорисовали. Виртуозно. Детализировали фигуру, добавили такие натуральные цвета, что корф, казалось, вот-вот сойдет со стены. Ярко-красные глаза выглядели точь-в-точь как на стоп-кадре видео вчера вечером.

– Страшный, – бормотал Рома.

– И тень реалистичная.

– Клыки такие острые…

– А пальцы здорово нарисованы.

Рядом с корфом на стене было что-то написано.

Я подошел ближе.

“Его оживят во имя Орвандии”

Почерк – как на страницах в Тетради. Поймать логическую связь пока было трудно, но очевидно, автор этого рисунка – и есть ее первый владелец.

– Что это значит?.. – спросил Рома.

– Могу сказать только одно: нарисовано лучше, чем было.

– Это не имеет значения. Скажи мне: что значит “оживят”?

– А ты чего у меня спрашиваешь? Спроси у того, кто это нарисовал.

– А кто нарисовал?

– Не я.

– И не я.

Я открыл воду в раковине и умылся.

– Рома, мне надо тебе кое-что рассказать.

Я коротко рассказал о своем лунатизме и о приключениях в ванне. Рома слушал раздраженно, но терпеливо, однако когда речь зашла о видео, он взъерепенился.

– Серьезно? И ты молчал?! Канон, блин, Канон, да на том видео – я!

– Тихо, Рома. Что ты орешь?

– Я тебя ненавижу!

– Слушай, ты же знаешь, как на нас, орвандцев, действует темнота. Может, меня заглючило и это игра воображения.

– Не может быть такой игры воображения!

Рома замолчал. Не так давно он учился каким-то восточным практикам по “защите духа” и сейчас, видимо, применил одну из них: глубоко задышал, и это помогло.

Корф взирал на нас так, будто хотел откусить нам головы. Я прикоснулся к краске. Следа на пальце она не оставила. Во мне боролись два чувства: одно говорило, что чудище нужно замазать, а другое требовало, чтобы корф ожил.

– Я возвращаюсь в класс, – сказал Рома. – Ты идешь?

– Да. Пора бы.

* * *

– Вы как раз вовремя, ребята! – объявил Валентин Павлович. – У нас возник вопрос на миллион! Готовы?

Я сказал “Готов!” и сел за парту. Рома, не обратив внимания на слова учителя, включил телефон и загуглил слово “проклятия”.

– Вопрос такой, – торжественно сказал Валентин Павлович. – Какое чувство (и, соответственно, бог), по мнению орвандцев, было главным? Кто в Орвандии аналог Зевса, Одина, Ра и Вишну?

Повисла тишина.

– Ладно. Валентин Павлович обещает за правильный ответ высший балл. С внесением в базу!

И тогда разразилась буря. Одноклассники наперебой предлагали свои версии, одна тупее другой.

– Бог любви, – выскочила Алиса, и пацаны засмеялись. – Дураки…

– Бог земледелия? – спросил Никита Евроньюз.

– Земледелие – это не чувство, – поправил историк.

– Радость! Смех!

– Депрессуха!

– Секс!

– Ребята, держите себя в руках.

Варианты продолжали сыпаться на историка со всех сторон, и в какой-то момент он не выдержал.

– Это все неверно, – вздохнул он. – Дима! Может, ты знаешь ответ?

– Знаю, – сказал я.

– Ну, порадуй нас.

– Все равны.

Валентин Павлович так обрадовался, что у него соскочили очки.

– Наконец-то! Правильно! Не могло быть верховного божества! Все чувства, а значит – и боги, равноценны. В других мифологиях (например, скандинавской) вы встретите сюжеты, как какой-нибудь Один приказывает своему сыну Тору сражаться с великанами. Но в Орвандии – ни-ни! Здесь каждый отвечает за себя и никому не подчиняется. В наших мифах вы увидите, как Синто – богиня любви – вступает в столетнее противоборство с богом ненависти Кодом на краю золотого лепестка, растущего из Великого Зеленого Облака – за право обладать человеческим сердцем, которое и поныне, согласно легенде, является ядром Бьенфордского Шара. А рассудить их может кто? Верно. Абсолютно никто. Человеком владеет каждый из богов. И, случись что-то, они борются, чтобы мы проявили именно их эмоцию.

Валентин Павлович улыбнулся.

– Каноничкин, не хочешь сдать тест по истории Орвандии?

– Посмотрим, – сказал я.

– Хорошо. Еще одна отметка тебе. Хорошо поработал!

– Спасибо.

Я взял Тетрадь и открыл на странице Вирадана, по наводке которого был нарисован Стэнли. Перечитал внимательно описание ритуала. И обнаружил несколько новых строк:

Могущественный корф был возведен в этот мир. Стэнли поможет противостоять разрушительной мощи Шара. Стэнли поможет Шахрэ удерживать чудовищ. Стэнли оживет во имя Орвандии. Но истинную суть его явления предстоит выяснить тебе. Выясни – и он станет твоим рабом. Навеки.

Шахрэ – седьмой из корфов. Я перелистнул на его страницу, и обнаружил, что мелких гоблинов стало меньше. Самый смешной из них, в левом нижнем углу, отсутствовал. Значит, битва за Орвандию началась? Или чушь это все собачья?

Я получил эсэмэску от Сени:

“Дим, на перемене меня будут бить в курилке, помаги”

Час от часу не легче!

Глава 10. Время нефантастических разборок

С просторов интернета:

Своим названием Башня обязана орвандскому философу Шону Клуено, который навещал ее весь 1859 год каждые три дня, пока не умер во сне. Засыпая, он говорил своей жене: “Печаль окутывает меня в этой башне, дорогая. И если наступит вечная ночь – прошу, не буди меня, не буди меня, моя дорогая”.

Сеня – типичный представитель вида «девятиклассник обыкновенный»: у него растут усики и у него всегда проблемы А неурядицы, в которые он попадает, приходится утрясать мне. Мы познакомились, когда трудовик Иннокеша собрался навешать ему подзатыльников, а я, проходя мимо, сказал: “Большая сила влечет большую ответственность”[21]. Подзатыльников Сеня все равно получил, но дружба завязалась.

– Что-то мне поплохело, – сказал Рома. – Я, наверное, пойду домой.

Рома и правда выглядел бледным. А учитывая, что бледность – и так его любимый цвет кожи, сейчас он и вовсе напоминал снежок.

– Давай. Хотя еще пара кулаков нам бы не помешала.

Рома посмотрел на меня стеклянным взглядом:

– Каких кулаков?

– Да забей… Иди отдыхай. И выздоравливай.

– Полноценного выздоровления все равно быть не может, – он тяжело вздохнул. – Мы все больны.

* * *

Я выбежал во двор. Вперед – мимо беседок в курилку. Знал ли я, что делать? Нет. Драться с девятиклассниками – дело нестатусное. Ударю в грязь лицом – вся школа будет знать, засмеют. Может, не ходить никуда? В конце концов, я не благотворитель, чтобы вступаться за человека, который пишет “помоги” через “а”.

Я двинулся маршрутом школьников-декадентов и оказался в заплеванном уголке, у закрытого киоска неподалеку от Башни печали, где каждый шестиклассник пробует свою первую сигаретку. Сеня стоял у стены с опущенной головой.

– Дима, привет! – Сказал он уныло. Под глазом красовался внушительный фингал.

– Привет. Я опоздал?

– Что? А, нет… – Он прикоснулся к глазу. – Это… Это батя. Пьяный вчера пришел… А я под руку попал.

– И в который раз это произошло?

– Думаешь, я считаю? Он меня как в четыре года первый раз долбанул, так с тех пор и… – Сеня легонько стукнул по кирпичу. – Разрядка у него такая.

– И никто ничего не делает?

Этот вопрос я задавал сотню раз. И каждый раз надеялся, что кто-то что-то сделал. Органы опеки, соседи, полиция в конце концов. Но – нет… Матери у Сени не было, и защитить его было некому.

– Тут ничего не сделаешь.

– Ладно. Сейчас-то что происходит?

– Меня бить собрались…

– Кто?

Сеня кивнул в сторону компашки быдловатых девятиклассников, чей смех походил на вопли суслика, а лица – на брусчатку в Карнавальном районе. Я услышал фразу, типа: “защитничек пришел” и прокуренное кряхтение.

– А ты почему один?

– Почему один? С тобой вот.

– А одноклассники?

Когда я это спросил, к нам, как по заказу, подошли трое щупликов, типичных любителей “Стартрека”. Полная противоположность всем, кого можно называть бойцами. На правой руке у одного из них красовался гипс.

– Вот и подмога, – сказал Сеня.

– Впечатляет, – ответил я.

Курилка напоминала бал чертей: второгодники и прогульщики, двоечники и амёбы, лучезарные дебилы и я. Они галдели, гоготали и жаждали основательной разборки.

– А почему ничего не происходит? – спросил я. – Кто-то должен щелкнуть хлопушкой, как на съемках?

– Ждем главного.

– Главного?

– Да там…

– Сеня, я не пойму: ты с кем опять не поладил? Почему разборка в пятый раз за четверть? Тебе отца мало?

Я тут же пожалел, что это сказал, но Сеня пропустил мою реплику (а заодно – и вопросы) мимо ушей.

– Главный старше меня. Иначе б я тебя не позвал.

– Позвал бы.

– Да, позвал бы. И спасибо, что пришел.

– Пожалуйста.

“Главный” явился, как по звонку. Широкоплечий детина в грязных ботинках, с сигаретой в зубах и развязной походкой. Он по-барски обошел территорию, толкнул плечом девятиклассника и обратился к подельникам:

– Кто тут Сеня, ёмана?

Один из пятерых гопников указал на Сеню, и “Главный” повернулся к нам:

– Ну че, ссыкло?

– Вась, хватит… – тихо сказал Сеня. – Я ничего не сделал…

– В смысле, блин, не сделал?

– А что он сделал? – спросил я.

Вася, окинув меня взглядом, прошипел:

– А тебе зачем? Ты кто такой вообще?

– Хочу знать, что тебе от него надо.

“Главный”, похоже, счел мое желание справедливым, потому что перед смертной казнью всегда зачитывается обвинение, и обратился к группе поддержки:

– Расскажите, что этот кусок дебила сделал.

– Ну… Это… Со Светой гулял…

“Главный” разъярился, будто услышал новость:

– Офигел?!

– Стоп-стоп. – Я старался сохранять конфликт на уровне диалога. – Сеня, с кем ты гулял?

– Я не…

“Главный” не дал ему ответить. Он подошел ко мне почти вплотную:

– Ты мне скажи, вот чё ты лезешь?

От него воняло не только сигаретами и тупизной, а в принципе воняло. До меня дошло, что речь идет о той самой Свете из Лечебницы, у которой я брал плед. Получается, я соучастник.

«Главный» меня провоцировал:

– Может, ты пойдешь домой, а? К мамке своей?

Оттолкнуть злодея – значило завязать драку, а мы с Сеней и его перебинтованным дружком не в выигрышном положении. Замешкаться – значит потерять лицо. Поэтому, глядя в глаза противнику, я сказал:

– Просто так. Тебе чего надо?

Я не настолько, конечно, смелый, как может показаться (вам ведь показалось?). Да и дрался всего дважды. В детстве. С вымышленным соперником.

Главный призадумался и кивнул сошкам. Трое схватили Сеню и попытались оттащить от меня. Двое оставшихся загородили главного. Я успел взять Сеню за шиворот.

– Отвалите!

Началась потасовка. Дружки Сени убежали. Остальная школота наблюдала с интересом и не вмешивалась. Мы перетягивали Сеню туда-сюда, как куклу. Главный бездействовал. Потом он вальяжно дал Сене затрещину, и со стороны зевак послышался гул одобрения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тест – единый экзамен для всех орвандских школьников. Здесь и далее – примечания Димы Каноничкина.

Вернуться

2

Слушайте, вот что-то не позволяет мне писать нецензурные слова на бумаге, вслух – пожалуйста, но тут – нет, извините.

Вернуться

3

И трупов на них.

Вернуться

4

Вот кому, кому он кажется надежным?!

Вернуться

5

Сольв Топрэ – орвандский философ и лингвист эпохи Просвещения.

Вернуться

6

Сонный паралич – состояние, при котором человек просыпается, но не может шевелиться. Ему мерещится, что в комнате кто-то есть. Древние Орвандцы считали, что таким образом мы соприкасаемся с потусторонними силами.

Вернуться

7

Час волка – около четырех часов утра, незадолго до рассвета. Согласно одноименному фильму Ингмара Бергмана, именно в это время чаще всего умирают люди.

Вернуться

8

Не удивляйтесь, что я знаю это слово, я часто запоминаю какую-то фигню.

Вернуться

9

“Если что-то плохое может произойти, то оно непременно произойдет”.

Вернуться

10

Правила игры в “жопу” просты. Вы должны по очереди говорить слово “жопа”, и каждый последующий раз должен быть громче предыдущего. Выигрывает тот, кто был последним и самым громким. Однажды Алиса выиграла – она и единственная, кто проиграл.

Вернуться

11

Персонаж фильма “Хищник”, сыгранный Арнольдом Шварценеггером в 1987 году.

Вернуться

12

Актер снимающийся в боевиках, исполнитель главной роли в фильме “Только сильнейшие” и ряде других.

Вернуться

13

Слушайте, смерть Джеки Чана, конечно, страшнее, это я на эмоциях ляпнул.

Вернуться

14

Одна из главных достопримечательностей нашего района, вы еще о ней узнаете.

Вернуться

15

Виувистер – летняя королевская резиденция орвандских монархов позапрошлого века, находится близ городка Кагул, к северу от Бьенфорда.

Вернуться

16

Так в нашем классе называют завуча.

Вернуться

17

Классическая детская книга, написанная неизвестным орвандским автором в конце XIX века. Повествует о ребенке, который слышал голоса морских животных.

Вернуться

18

Сакиты, меньки, Пилина – волшебные существа, упоминания о которых можно встретить в сборниках орвандских народных сказок.

Вернуться

19

Откуда я вообще знаю, как жестикулировал Шопенгауэр?!

Вернуться

20

Амелиен, буквально – «дом под небом», место обитания человека.

Вернуться

21

Цитата из “Человека-паука”.

Вернуться