Елена Счастная
Враг моего сердца

Глава 1

Вода в колодце покрылась за ночь тонким ледком. Морозы ещё не отпускали, хоть и минули давно Вьюницы[1], а скоро уж и Комоедицы[2] начнутся. Елица подышала на ладонь, стянув рукавицу: от задубевшей верёвки пальцы стыли мигом. Не торопилась нынче уходить зима, как будто и забыла совсем, что пора бы уж на лето поворачивать.

Ведро, ударившись в хрусткую корку, раскололо её, зачерпнуло воды. Дохнуло из колодца стылым дыханием родника. Наполнив одно за другим два ведра, Елица закрепила их на коромысле и, легко вскинув на плечи, понесла к избе. Идти недалеко. Торопиться не хотелось. Дышалось нынче так дивно – хоть и ветер лютует по ночам, завывает ещё над крышей, будто ищет кого-то, и снег порой сыпет, а всё одно – весной пахнет. И дух этот живительный, дарующий надежду на справный год, ничто не прогонит. Елица пошла неспешно по узкой улочке меж невысоких изб, одна другой новее. Звяница разрасталась всё больше. После того, как князь Борила Молчанович построил неподалёку отсюда, на границе с косляцкими землями, острог – и людей своих оружных оставил для охраны от набегов с юго-востока, что стали гораздо чаще в последние луны.

– Нежана! – окликнул позади сильный, звенящий на морозе голос. – Давай помогу!

И, казалось бы, много лет её этим именем кличут, а всё никак не привыкнуть… И нехорошо на душе порой из-за этого необходимого, но всё же – обмана. Она вздохнула тихо, чтобы незаметно было, и обернулась. К ней, на ходу запахивая узорный, любовно вышитый матерью, кожух, спешил Денко, улыбаясь во весь рот. Большуха[3] Мстислава, встав на пороге сеней и выглядывая поверх плетня, с благосклонностью посмотрела на сына. Ухаживания его она одобряла и считала, что никакой другой невестки ей в доме не надобно, если Елицу заполучить удастся.

– Мне не тяжело, – та улыбнулась в ответ. – Да и идти-то всего пару дворов.

Елица качнула головой вдоль улицы, понимая уже, что слова её будто горох от стены отлетят. Говорят, женщины влюблённые глупеют – да куда там! Мужчины разума тоже лишаются мигом, как начинает в жилах кровь быстрее бежать. А уж по весне – и подавно. А потому Денко, никаким осторожным увещеваниям не вняв, перехватил коромысло и водрузил себе на плечо играючи. Красуется. И ведь что ему ни говори, а всё равно делает вид, что не понимает.

– Сильная ты, Нежана – вижу. А я всё равно сильней. А потому тяжести тебе таскать не дам, – он подмигнул.

И только любоваться им: сероглазым, румяным, пышущим удалью и здоровьем – любая девица сомлеет, а Елица только кивнула благодарно. Парень поправил шапку, из-под которой торчали вихры цвета небелёного льна, и пошёл дальше, нарочно не спеша.

Соседи, уже выходя во дворы и начиная каждодневные заботы, с любопытством поглядывали в их сторону. Шептались и гадали, верно, когда Елица наконец сдастся и согласится за Денко замуж выйти хотя бы на словах, ведь срок её вдовства пока не истёк. Две зимы ещё ждать, как минует семь лет – а там она снова сможет наравне с гожими в невесты девицами сватовство принимать.

А что? Средний сын старейшины Благослава – вдовице, которая пять лет как без мужика мыкается, куда уж лучше найти. Каждая девка в округе на её месте оказаться за счастье почтёт. Так они рассуждали, всей весью желая Денко победы в этой затянувшейся незримой борьбе с женской гордостью и упрямством.

Парень довёл Елицу до калитки и встал, не торопясь спускать коромысло с плеча и явно ожидая приглашения пройти дальше. Она прогонять его не стала – невежливо всё ж – и пропустила вперёд, придержав створку. На невысоком – о две ступени – крыльце их уже поджидала Сновида. Головой покачала недовольно – уж она по известным причинам никаких восторгов не испытывала от того, что Денко вокруг Елицы крутится. Всё это ей казалось опасным.

– Утречка доброго, Сновида Ждановна, – вежливо поздоровался парень. – Ставить куда?

Будто первый раз до их дома вёдра нёс.

– Доброго, – кивнула старуха и махнула рукой в дальний угол сеней.

А Елицу таким взглядом обожгла, будто она во всём виновата. Хоть никогда никаких надежд та сыну старейшины не давала. Проследив за тем, как парень составляет вёдра на пол, волхва вдруг принюхалась и, всплеснув руками, скрылась в избе. Послышалось её тихое ворчание о том, что с этой молодёжью у неё едва каша не пригорела.

– Вечером свидимся? – Денко нарочитым жестом отёр лоб тыльной стороной ладони, хоть и ничуть не вспотел – только разрумянился пуще да тело разогрел с утра. Работаться теперь будет лучше.

– Коли работы никакой не будет по дому, – Елица неопределённо повела плечом.

Это было почти то же самое, что сразу “нет” сказать. Работа, она никогда не переведётся. А её с детства не приучали бездельничать, кем бы она ни родилась. Денко помрачнел, распознав прозрачный намёк.

– Ты бы хоть иногда в беседе появлялась. Прясть да ткать там тоже можно.

– Не положено мне слишком часто туда ходить – знаешь ведь. Не маленький, чай, – Елица глянула в сторону двери, мысленно призывая Сновиду, но та, видно, совсем захлопоталась.

Денко опустил голову, о чём-то крепко задумавшись, смял в кулаке снятую шапку. Порой заметно становилось, как терпение его иссякает, словно ручеёк в знойную пору. Но он всегда находил его снова.

– Знаю всё, Нежа, – снова взглянул, и в глазах его почудился лукавый блеск. – И ждать буду, сколько понадобится.

И вдруг – кто бы мог подумать – вперёд качнулся. Мигом сковал подбородок пальцами и губами к губам прижался. Елица задохнулась даже, моргнула недоуменно, когда он прервал торопливый, но на диво жаркий поцелуй. Позабыл, похоже, что получал когда-то по лицу за такое. После покушаться перестал, а теперь вот за старое взялся.

Быстро натянув шапку, Денко покинул сени и пошёл по искристому, недавно выпавшему снегу назад. Елица только губ коснулась кончиками пальцев, глядя ему вслед. Вздохнула, жалея, что не может объяснить ему всё так, как того душа требовала.

– Вот ты ж посмотри, – буркнула Сновида. – И ничто-то его не берёт. Упорный тебе достался, будто назло.

Елица, вздрогнув, повернулась к ней. Старуха щурилась от яркого света Дажьбожьего ока, что отражался от белоснежных сугробов и разливался кругом, словно топлёное масло.

– Придёт время, всё поймёт, – Елица прошла мимо неё в избу.

С наслаждением вдохнув чуть дымный, прогретый от печи воздух, скинула свиту и повесила её у двери. Здесь почти ничего не было видно после ослепительно белого двора: свет, кроме печи, давали только несколько лучин да небольшие щёлки в приоткрытых волоках.

– Как то время придёт, он и вовсе голову потеряет. Нехорошо вышло, – Сновида, поправляя убрус, с сердитым видом уселась на лавку. – Хотя чему удивляться. Ты – женщина справная, молодая совсем. А он в самую пору вошёл, чтобы жену себе искать. И Мстислава его только распаляет пуще. Будто сами духи ей чего нашептали о тебе.

Елица взяла с высокой полки пару мисок – утренничать пора – и поставила на стол, только хмурясь от справедливых слов Сновиды. Никто в Звянице не знал, кто она на самом деле. Считали, что дальняя родственница волхвы, отправленная родичами той в обучение после гибели мужа в одном из сражений с войском остёрского князя Светояра. Так оно и было по правде-то. Но не ведали звяничане, что Сновида вовсе Елице не родня, а сама она – княженка, дочь правителя, которого они почитали и во всём поддерживали. Отчего-то Борила Молчанович не хотел истинного имени дочери всем вокруг открывать. Порой казалось, очень уж оберегает, будто она только – та слабость, которой могли воспользоваться недруги. Хоть и наследник у него был: старший Отрад – а о дочери он всегда заботился отдельно.

Сама она порой мыслила, что оно и хорошо: жить так, будто за тебя кто другой живёт. Не трогает болезненных глубин души, где осталась будто дыра после смерти Радима. Сколько лет прошло, а всё иногда колет. Но служение Макоши и постижение безграничной мудрости и глубины её под надзором Сновиды помогли со временем унять самую лютую боль. И обиду на отца, который будто услал её с глаз долой.

– Я уж и так в беседу не хожу, – тихо проворчала Елица, раскладывая по мискам кашу. – Знаю, что он там сидеть будет. Смотреть. И девки меня здешние скоро дубинками где вечером встретят. В их-то глазах я точно собака на сене.

– Побоятся, – Сновида достала из неглубокого прохладного подпола крынку молока. – Ты ж будущая жрица Макоши. Волхва.

– Да где ж мне. Как срок вдовства пройдёт, батюшка меня сызнова замуж выдаст, – Елица бездумно протёрла краем рушника и без того чистые кружки.

– Значит, верховной жрицей будешь там, куда за мужем ехать доведётся, – сурово одёрнула её старуха. – Борила не просто так тебя ко мне отправил. Он лучшего тебе желает.

Елица только головой покачала. Думается, отец просто не хотел, чтобы в бытность вдовицей она слишком часто виделась с мачехой – княгиней Зимавой. Не очень-то они друг друга любили, хоть и делить им было особо нечего. Просто нравами не сошлись.

Вечером погода выдалась наконец поистине весенней. Солнце совсем разгулялось. С крыш закапало весело, раскис от влаги снег вокруг дома и сараев. То и дело пробегая по двору, Елица поднимала лицо к ясному небу и улыбалась невесть чему, а после и вовсе собралась в беседу. Хватит затворничать да от Денко бегать: она ему всё объяснила, а там уж пусть на себя пеняет. Жуть как хотелось уже с другими девицами поболтать-посмеяться, узнать последние вести, что в княжестве ходят. Сновида тому не особо обрадовалась, но не запрещать же теперь: Елица давно уж не дитё неразумное, за которым пригляд нужен.

Как темнеть начало, она взяла с собой урок на весь вечер: лишь бы Денко не начал веретено отбирать или кудель. А то с него станется, чтобы о себе забыть не дать да лишний раз всем вокруг показать, что Елица-Нежана ему лишь принадлежит, хоть ничего она ему ни разу не обещала.

Ещё издалека, пройдя по улице, что начала в сумерках, без тепла Дажьбожьего ока, подмерзать, она услыхала отдаленные голоса девушек. Те торопились в тёплую избу, что раньше была общинной, а теперь предназначалась больше для женских посиделок да для гостей. Шли, переговариваясь, взвизгивая и хохоча, когда кто-то оскальзывался на коварном насте. Они предвкушали уже, как позже нагрянут и парни, вспугнув всех гоготом и шутками, что всегда сыпятся из них при виде молодых невест, точно из дырявого мешка – просо.

Погавкивали собаки во дворах, не зло, а больше для порядка: чтобы молодухи не слишком шумели, не тревожили уставших за день соседей и родичей. Выплыл на небо рогатый месяц, узкой полоской рассекая жемчужную россыпь звёзд. Шептал лес за рядами изб и у края старого пала[4]. Но казалось, Елица слышала даже этот тихий разговор высоких сосен, меж которых заплутал сонный ветер. В такие вечера, когда по чистому небу не проплывало ни единого обрывка облака, она гораздо острее чувствовала, как наблюдают за людьми из самого Ирия мудрые Боги. Может, и стезя её в том – волхвой стать? Не идти больше никогда замуж, не возвращаться к былой, почти забытой жизни? Служить Макоши, пряхе судьбы, не обращая внимания на мелкие тревоги.

Она остановилась у двери, встряхнула головой – тихий звон колтов как будто отрезвил. Дёрнула ручку и вошла в наполненный гомоном девичьих голосов дом.

– Нежана! – воскликнула тут же звонкая Веселина. – А мы уж думать начали, что ты совсем нас позабыла!

– Насиделась дома, хватит, – она улыбнулась и прошла дальше, выбирая место на лавке поудобнее и посветлее.

Но многие уже оказались заняты. Веселина чуть подвинулась, приглашая расположиться рядом, и подталкивая соседку, зеленоглазую Лушу, которая на небрежный жест только красивые губы недовольно поджала. С Елицей они особой дружбы не водили: она казалась дочери охотника заносчивой и нелюдимой. А ещё Денко, на которого у неё когда-то были большие надежды, голову заморочила. Ладно хоть в привороте не обвиняла, но кто её знает, что будет дальше.

– Что, совсем надежду потеряла, что Денко от тебя отстанет? – рассмеялась Веселина. – Правильно. От него всё одно нигде не укроешься. Чего дома киснуть?

Посмотри-ка: с виду хохотушка легкомысленная, да не такая простая. И парни на неё летят, словно на огонёк, и девушки вокруг собираются, сами того не замечая, тянутся к ней. И вовсе не скажешь, что глупая, только красотой одной Лелей одарённая – многое понимает. А потому только с ней Елица за пять лет сошлась ближе всего.

Она, скинув плотную одежду, села рядом с подругой, укрепила рядом пряслице, стараясь не замечать, как смотрит на неё Луша. Другие же девицы, которых сегодня пришло всего пятеро, лишь поздоровались приветливо, как будто видели её в беседе совсем недавно. Только закипела работа, закрутились веретёна, как Веселина – первая соловушка в Звянице – затянула неторопливую песню. Елица прислушалась к знакомым словам, а через миг подхватила – голоса их слились так ладно, будто всю жизнь они вместе пели. Девушки совсем притихли, словно зачарованные. Даже дыхание как будто затаили. Одна лишь Луша пыхтела громко: и всё-то у неё не ладилось сегодня. То нитка запутается, то петелька соскочит, то кудель оборвётся. И что ж разобрало её так нынче? Ведь не первый раз вместе на посиделках собираются – и никогда присутствие Елицы не злило её так сильно.

И песня-то не была печальной: о том как речка бежит, а пригожий пастух на её берегу пасёт коз, тревожа душу тайком наблюдающей за ним девушки чудесным голосом свирели – а на сердце с каждым словом как будто тяжелее становилось. Елица с беспокойством поглядывала на дверь, подумывая о том, не стоит ли уйти сегодня ещё до того, как придут парни. Но решила, что спешный побег только вызовет насмешки девушек. А того пуще – можно с Денко где на улице столкнуться – ещё хуже будет.

Потому она осталась на месте, завершив первую на сегодня песню. Внутри встала масляной пеленой муть нехорошего предчувствия. И, забрав дыхание весны, что сегодня радовало всех, снаружи снова угрожающе завыл ветер. Девушки заговорили тихо, но Елица не слушала. Почему-то в голову лез только треск пламени в печи и голос непогоды, что навалилась снова. Но скоро захрустели по ломкому насту дорожки шаги. Зазвучали голоса парней – но не весёлые, а как будто приглушённые и озадаченные.

Первым вошёл Денко, окинул взором избу и в Елицу вперился. На его лице не промелькнуло и тени удивления, словно он точно знал, что сегодня встретит её здесь. Кто-то подтолкнул его в спину – проходи, мол, не задерживай. И вслед за ним ввалились остальные молодцы. И при виде их девушки тут же смолкли, а в глазах их погасли все искры первой радости.

– А я к тебе заходил, Нежа, – бросил Денко, проходя дальше, к печи, но отчего-то даже кожуха не снимая, будто сразу уходить собрался. – Думал нет тебя тут. А вам, девицы, всем по домам идти надо. Вести у нас недобрые.

Парни расселись по лавкам, не прерывая Денко: всё ж он сен старейшины, а значит среди молодых уважаемый – ему и слово первому.

– Что случилось? – Елица встала, стараясь не вскочить слишком резко.

Девушки, тараща от испуга глаза, начали помалу собирать пряслица, сматывать незаконченные уроки. Не похоже было, чтобы Денко шутил, хоть порой парни и любили придумать какую забаву, чтобы в заблуждение ввесть, а после посмеяться.

– Говорят, князь Борила Молчанович вместе с княжичем Отрадом погиб в последней схватке с остёрцами. Войско наше отступает, а те идут по землям к самому Велеборску. Глядишь и к нам скоро забредут. А там грабить примутся да бесчинствовать.

Девушки заохали, переглядываясь и не понимая, верно, что на такое можно сказать. Попросту не верилось. Денко рассказывал ещё что-то, вступили в разговор и другие парни, хоть сами толком ничего не знали. А Елица, снова опустившись на лавку, слышать их почти перестала, будто оглохла. Только смотрела перед собой, пытаясь осознать страшную весть. Давно она отца не видела, да казалось сейчас, будто вчера встречались. И мягко гладил он по макушке, как маленькую, приговаривал, что всё будет хорошо, и скоро она сможет вернуться в Велеборск. И Отрад подтрунивал над ней незло, предостерегая, чтобы в глухих отдалённых от стольного города весях она не поддалась на чары Лешего и не ушла с ним в чащу. Словно вокруг самого Велеборска не стояли дремучие, с пятнами старых и новых лядин[5], леса. И Хозяин их не наблюдал за каждым, кто входил в его владения.

Да только не уберегли, значит, духи и Боги, которым возносились перед боем щедрые требы, князя и его наследника. Обратил благосклонный взор Перун на остёрцев, что давно уже на землях своих едва не впроголодь живут, от лета до лета перебиваясь редкой дичью, засушенными грибами да кореньями.

Елица сморгнула слёзы – и быстро стёрла мокрые дорожки с щёк. Чтобы не видели. Встала на трясущиеся ноги и принялась надевать свиту, не попадая в рукава. Кажется, её окликнули, один раз и другой. Денко тронул за плечо, заставляя посмотреть на него.

– Ты не бойся, – долетел до слуха его голос, будто эхо в дупле старого дуба. – Мы за вас постоять сможем. Коли эти супостаты в Звянице появятся. И воевода нам поможет с кметями.

– Почти всё княжеское войско не смогло, а ты, значит, сможешь, – она зло посмотрела на него. Резанул голос острой ледяной кромкой – и парень даже шаг назад сделал, а девушки необрительно зашептались.

Елица схватила пряслице и вышла во двор, ни с кем не попрощавшись. Пошла, сбиваясь на бег, по неровной скользкой дорожке. Едва не упала, оцарапав ладонь о колючий наст, что покрывал сугроб: рукавицы-то в беседе оставила.

– Стой! Ноги переломаешь! – торопливые шаги настигли со спины, и крепкие пальцы поддержали под локоть. – Нежа… Неженька.

Она повернулась к Денко и повисла у него на шее, вжимаясь лицом в плечо. О многом он мог догадаться, увидев её слёзы, которые никак нельзя было удержать, но собственные тревоги, видно, застлали разум сына старейшины. А ещё небывалый порыв, что обрушила на него девушка, за которой он гонялся, как за зайцем в голодную пору. Парень принялся гладить её по покрытой платком голове и спине. И зашептал что-то неразборчивое, но ласковое.

– Не бойся. Всё хорошо будет, – тёплые губы коснулись виска. – Может, и не дотянутся они до нас. Не верю я, что легко до Велеборска дойдут. А там воеводы ещё людей соберут – прогоним их. Ну? Не плачь.

Он мягко целовал её лицо, проводил ладонями по щекам. А Елица и возразить не могла ничего – казалось, только слово скажет, шевельнётся лишний раз – и тут же рассыплется на осколки: такое страшное горе сковало её, будто обожжённая глина. Кто-то выглянул из беседы – и скрылся внутри снова.

Только когда Денко прижался к губам Елицы, она наконец очнулась. Дёрнулась назад, отталкивая его.

– А тебе всё одно подавай! – бросила гневно и снова домой пошла.

И как только допустила такое? А уж чего себе сын старейшины вообразил – одной только Макоши ведомо. Но парень упрямо поплёлся следом, не приближаясь, но и не теряя её из вида. Верно, и правда защитить хотел неведомо от кого. И тут только стало заметно, как поселилась в каждом дворе едва ощутимая тревога. Голоса звучали как будто громче обычного, разносясь по улице даже сквозь бревенчатые стены. Покинули беседу и девушки с остальными парнями: негромко переговариваясь, разошлись в стороны – по домам. Метнулся, завывая, вдоль тропинки ветер, бросил в спину ворох колючего снега, звякнул колтами у висков, забрался ледяной рукой под воротник.

Елица, так ни разу не обернувшись на Денко, добежала до своей избы и, неосторожно хлопнув дверью, встала у порога – словно силы все, собранные на дорогу, растеряла. Сновида встала с лавки в красном углу, где только что будто бы к Богам обращалась. Может, и просила чего. Может, надеялась, что слухи, долетевшие с запада до Звяницы неверные – и княже жив. Или такие чаяния наполняли сейчас только душу Елицы?

– Слышала уже, вижу, – проговорила старуха тихо, словно голос у неё вдруг сел. – Приходил Денко – рассказал. Посмотрела я – нет твоего отца в мире живых – ушёл.

Вот так – парой слов разбила всё, на что ещё можно было надеяться.

– А Отрад? – Елица негнущимися пальцами развязала пояс свиты.

– И брат твой тоже.

Сновида подняла взгляд – сумрачный, словно опрокинулась в него вся тёмная бездна ночного неба. И не могла пробиться сквозь эту потустороннюю пелену даже искра сострадания. Волхва всегда была женщиной суровой и не слишком ласковой. Наверное, поэтому её выбрал отец для обучения дочери – чтобы в ежовых рукавицах держала. Но и тепла от неё можно было дождаться не больше, чем от заледеневшего полена.

Елица прошла внутрь, едва не шаркая ногами по полу. Только бы теперь до лавки своей добраться, уткнуться в подушку – и никого не видеть.

– Теперь ты наследница, получается, – задумчиво рассудила Сновида. – Старшая дочь всё же. А молодшему братцу твоему до взросления далёко ещё.

Елица только рукой на неё махнула. Об этом она не хотела думать сейчас. Да и кто её, вдовую и в делах правления несведущую, допустит к княжескому столу? А теперь, когда неприятель подступает к столице, ещё неведомо, как всё обернётся. Может, и вовсе чужой князь город займёт. Даже, скорей всего, княжич. Потому как сам князь Остёрский в походы сам уже не ходит – точит его хворь уж много лун как. А у Светояра два сына. Молва о них ходит самая недобрая, что об одном, что о другом. Вряд ли кто-то из них не захочет своим княжеством обзавестись. Да только в Велеборск ехать всё равно нужно. Нельзя сейчас забиваться в угол и прятаться за подолом Макоши от всех свалившихся невзгод, сетуя на Недолю, что пожелала вплести нынче свою нить в судьбу княженки.

Заснуть не получалось почти до утра. Всё никак не хотела укладываться в голове страшная мысль о том, что отца и брата уже нет в этом мире. Если пали они в битве, кто справит теперь по ним тризну и страву? Если наступал неприятель – никто, верно, и не забрал их тела с поля брани. Только когда бледный свет восхода пробился в узкую щёлку приоткрытого волока, Елица всего на миг смежила веки – и провалилась в тяжкий сон.

А проснувшись, тут же решила, что ей нужно ехать в Велеборск. Она уже и вещи собирать принялась, как остановила её вернувшаяся со двора Сновида. С удивительным проворством она подошла и выдернула из рук Елицы рубаху, которую та уже сворачивала, чтобы уложить в дорожный мешок.

– Далеко собралась? – уколола ехидством. И рубаху за спину спрятала, не дав забрать назад. – Верно, хочешь, чтобы все догадались, кто ты такая. Или татям на дороге решила попасться? А может, и остёрцам? Их, верно, теперь много будет рыскать. Молодая девица им только в радость. Позабавятся власть.

– Воеводу Осмыля попрошу кого в охрану дать, – неуверенно буркнула в ответ Елица, всё яснее осознавая глупость своей задумки.

– А то воеводе людей девать некуда, – плеснула побольше яда волхва. – У него самого кметей на пару десятков. С одной стороны косляки ножи точат, а с другой теперь остёрцы того и гляди нагрянут. Самое время сумасбродных княженок до дому провожать.

Елица села на лавку, глядя в свой полупустой мешок. Всё верно старуха твердит: недобрый час пока в Верлеборск рваться. Сначала понять надо, что там сейчас происходит, кто на стол княжий метит. Но стоило лишь в очередной раз вспомнить, что там остался вместе с матерью младший брат Радан, как в груди стало холодно. Но и понятно было, что ничем она помочь им не сможет. Осмыль вот, молодой, но уже получивший доверие Борилы Молчановича воевода, коли людей соберёт, так и полезнее окажется. А она что? Заклинать врага станет? Так она волхва, к тому ж недоученная, а не ведьма какая.

– Ты не суетись, девочка, – на удивление мягко проговорила вдруг Сновида. – Разузнать всё надо хорошо, с духами посоветоваться, а там уж решать. Борила не хотел бы, верно, чтобы ты себя по неосторожности погубила.

– А как же Зимава? И Радан, – Елица всё ж всхлипнула, пытаясь удержать новые слёзы.

Волхва только губами покривила.

– Уж княгиня за себя и сына своего постоять сумеет. Не тебе о ней тревожиться.

Решив, верно, что сказала она всё, Сновида вернулась к печи и неторопливо разожгла огонь, почти уже угасший. Елица вынула вещи из мешка, сложила снова в сундук. Надо бы к воеводе наведаться. Расспросить о том, что слышно теперь: кроме волхвы, только он ещё знал, кто она такая. Отец доверял ему, как себе. Любой, кто не знал князя достаточно, решил бы, что тот наказал Осмыля, услав так далеко, на самый восточный край владений. Кто знал отца много лучше – понял бы, что в том было важное поручение.

Пытаясь занять себя, а больше всего – тревожные мысли, Елица бралась нынче за всю подряд работу, едва не поперёк Сновиды всюду лезла. А та не слишком ей мешала, понимая, что только так можно отринуть печаль хоть на время. Во всей веси царило небывалое напряжение. Пустынно стало – и даже вновь разгулявшаяся к самым Комоедицам погода не заставляла людей выйти во двор чаще, чем требовалось заботами. И дети, чьи тонкие голоса слышались на улице постоянно, теперь, кажется, все оказались при деле. Словно звяничане каждый миг опасались, что налетят на весь вражьи ватаги. Но и о князе, что защищал их и правил ими разумно многие годы, они, хотелось верить, хоть немного печалились.

Пропал на время из вида Денко, от которого раньше не бывало отдыха ни дня. И первый день после побившей будто бы морозом жизнь Звяницы вести прошёл в мутном тумане неизвестности. Но Елица всё же чуть пришла в себя и успокоила мысли.

А на следующее утро вдруг пришло с заставы распоряжение воеводы всем волхвам явиться в острог. Елица, смутно чувствуя, что всё это не просто так, увязалась за Сновидой. Идти было недалеко: крепость, расположенная на обрывистом берегу реки Звяни виднелась из веси хорошо – стоило только встать на улице между домов. Её потемневшие от солнца и дождей бревенчатые стены закрывали едва не половину неба. И чем ближе подходишь, тем больший трепет поселяется в душе при виде добротных башен с пустыми провалами бойниц, высоких ворот, над которыми белеет, раскинув ветвистые рога, череп лося, принесённого в жертву и уложенного в землю при строительстве. Говорят, долго тогда волхвы просили милости Лесного хозяина, чтобы разрешил взять крепкого зверя из его бесчисленных стад и оставить оберегом на месте нового укрепления, которое так и получило название своё – Лосич.

Елица вслед за волхвой прошла по людному перекинутому через ров мосту, не обращая внимания на выкрики уже распалившихся с утра торговцев. Жизнь у стен острога шла, казалось бы, как обычно. Все уже оправились после нерадостных известий. А что? Князь, он погиб где-то далеко. И где-то далеко Велеборску угрожает опасность быть разорённым остёрцами. А здесь пока всё спокойно – и оттого кажется, что и впрямь ничего не поменялось.

Волхвов собирали у здешнего святилища. Там их уже поджидал сам Осмыль: не слишком высокий, но на диво крепкий молодой муж в самых силах, чтобы воевать и других за собой вести. Завидев Сновиду, он чуть наклонил русоволосую голову в сторону, высматривая за ней Елицу. Кивнув волхве, её придержал за локоть, когда мимо проходила, и тут же отвёл в сторону. Пока вызванные им жрецы приветствовали друг друга и Богов, что сегодня с особой строгостью взирали на всех вырезанными в обтёсанных древесных стволах глазами, Осмыль проводил Елицу до самого терема. Но внутрь они не пошли: встали на высоком крыльце: так ушей меньше, которые имеют, как известно, все стены.

Окинув взглядом полупустой, тонущий в талом снегу двор, воевода вздохнул.

– До сих пор не верится, что князя Борилы теперь нет на этой земле, – он посмотрел на Елицу. – И Отрада…

Его зеленовато-серые глаза и правда таили в глубине великую печаль: всё ж князь был ему почти родичем, а сын его – братом. Ещё с самой юности он служил поначалу отроком в младшей дружине, а после поднимался всё выше, нарабатывал мастерство и матерел, словно волчонок с каждой новой охотой. Елица помнила его ещё безбородым молодцом, сотником. И влюблена в него была по юности – смешно вспомнить. О нём говорили тогда, что непременно быть ему воеводой. Так и случилось по прошествии почти десяти лет.

– Мне нужно в Велеборск, воевода, – она упёрлась взглядом в отполированные сотнями прикосновений перила. – Сердце не на месте от того, как подумаю, что там сейчас творится.

Осмыль покачал головой, сразу руша все надежды на его помощь.

– Не время сейчас, – он задумчиво провёл пальцами по короткой бороде. – Мне батюшка твой яснее ясного сказал: дочь мою ты должен беречь, точно свою собственную. Иначе я тебе, говорит, голову оторву собственноручно. А как я тебя сейчас отправлю туда, где невесть что творится? Несколько кметей вчера выехали к Велеборску: узнать, что там да как. Может, помощь нужна. Или спокойно всё, а войско княжеское наступление остёрцев всё ж остановило. Мы ж на отшибе, посчитай, живём. До нас вести долго доходят, если сами не пожелаем их услыхать.

– А если Велеборск захвачен? Разрушен? – Елица вцепилась пальцами в гладкое дерево, содрогаясь от одной мысли об этом.

– Тут уж решать придётся, – воевода развёл руками. – Если в стольном граде уже враг, то и до нас рано или поздно доберутся. А отбиваться нам от больших ратей не с руки.

– Значит, отсиживаться будем… – и хотела Елица сдержать упрёк в голосе, да не получилось.

– А это уж предоставь мужам решать, княжна, – Осмыль тон её легко разгадал и тут же ожесточился, переняв вынутые из памяти и такие знакомые слова отца. – Мы хоть и крепость, а не город. И задача наша – от косляков границы стеречь. А они, как прознают, что князь с наследником погибли, так навалятся тут же. А может, остёрцы побесчинствуют малость да к себе вернутся. Как часто уже бывало.

Елица вздохнула, понимая справедливость его слов. Только самый бестолковый разве что может ринуться в неизвестность, не прощупав даже, тверда ли у него дорога под ногами. И никто не бросится в схватку с противником, что гораздо многочисленнее, не попросив заступы Богов.

Потому-то и собрали сегодня волхвов: в тёмный час самое время обратиться к божественному свету. Будут сегодня гореть костры в святилище до самого утра, будут звучать песни жрецов и литься жертвенная кровь. Потому как не Ладе или Макоши возноситься станут молитвы – а Перуну. Чтобы умилостивить, вернуть его благосклонность, что на время оставила велеборского князя и его сына.

– Надеюсь, настанет то время, когда я сама буду решать, что делать, – поразмыслив, мрачно произнесла Елица. – И стол велеборский я просто так не оставлю.

Осмыль, приподняв брови, повернулся к ней, не ожидая, видно, таких слов. Оглядел лицо, хмурясь и пытаясь, верно, понять, что кроется за ними, не выльется ли решимость княжны в какое безрассудство.

– Конечно, будешь, – улыбнулся примирительно. – А сейчас доверься пока мне.

Глава 2

Думали остёрцы борьбу с неприятелем закончить ещё по осени. Но дело это растянулось до весны. А вот теперь ещё на три ночи засело войско у стен Велеборска. Словно в трясину угодило. Часть изрядно потрёпанной рати сгинувшего в последнем сражении князя Борилы всё же успела добраться до городских ворот и укрыться за толстыми бревенчатыми стенами. И погода благоволила заступникам: вернулись отступившие было холода, покрылась льдом и без того почти неприступная, укреплённая остро отёсанными кольями насыпь. Каждая атака остёрцев откатывалась назад.

Воины Велеборска поначалу рьяно отстреливались, но чем дальше, тем всё реже: берегли стрелы. А Леден берёг людей. Как и его старший брат Чаян, который с болезнью их отца уже, можно сказать, встал на его место: слушались молодого княжича, точно правителя самого, и за последний год кмети, воеводы и даже вои начали считать его едва не князем. Поговаривали, таясь – да совсем-то не скроешь – что Светояру совсем недолго осталось. А сыновья у него толковые, хоть и со своими недолями на плечах.

Что бы о них ни судили, а всё равно побаивались и опасались, как бы со смертью князя не стало на остёрских землях ещё голоднее и хуже, чем теперь: много лет уже словно жизнь схлынула оттуда. Никакие молитвы волхвов, никакие требы, что порой приносили Богам, а не съедали сами, не помогали облегчить злую напасть, что с каждой зимой только нарастала.

И потому твёрдо решили Леден вместе с Чаяном, что теперь им обратного пути нет, кроме как Велеборское княжество захватить и дойти до самого стольного града. Всеми силами заставить князя вернуть сокровище, украденное им много лет назад, то, что питало землю, помогало родить полям и влекло дичь в силки и на стрелы охотников. Да горькая незадача приключилась: окружив один из небольших отрядов в здешних лесах, воины Ледена убили самого князя, хоть и приказано им было ясно: правителя не трогать, а только взять в полон. Да куда уж втолковать что-то разъярённым и почти одичавшим от полуголодной жизни ратникам? Погорячились – не исправить теперь.

И вот всё уцелевшее войско вынуждено было торчать узкой цепью становищ вкруг Велеборска – насколько позволяла опоясавшая его с запада широкая и уже начинающая скидывать лёд река Велечиха.

Бессмысленные и только отбирающие лишние жизни стычки у стены города решено было оставить уже на второй день. Чаян приказал воинам ждать и отдыхать, а сам отправил своих людей в детинец Велеборска, к княгине Зимаве с обещанием сохранения жизней всем уцелевшим, если она пожелает встретиться и выслушать его и Ледена. Пока никакого ответа от вдовы Борилы Молчановича не возвращалось. Тела её мужа и сына лежали в стороне от лагеря на снегу, укрытые навесом, ожидая, когда по ним справят настоящую тризну в родных стенах.

Ждали и живые тоже, не теряя времени даром: в здешних лесах дичи было столько, хоть голыми руками лови. Да и в тех весях, которые проходило войско на пути в Велеборск, поживиться удалось на славу. Леден едва ближнюю дружину унял, чтобы не лютовали сильно, не грабили подчистую и не портили всех подряд девок. Только совсем уж без этого не обошлось. Но схлынула первая яростная волна с воинов, которые полной грудью нюхнули долгожданной победы, и на время всё стихло.

Только Леден всё не переставал наблюдать за войском, прислушиваться к их разговорам, что начинали снова полниться нетерпением. И настроения воинов тревожили его всё больше. Он с утра уже обошёл лагерь вместе с воеводой Буяном, самолично проверяя дозоры и в сотый раз повторяя распоряжения десятникам: ждать и не силиться отыграться на местных. Те кивали, тая в глазах шаящий огонёк гнева и обиды на более благополучных соседей, которым теперь не зазорно добром и поделиться.

К полудню, когда ярое по весне Дажьбожье око выглянуло из утренней дымки, Леден вернулся в расставленный для них с братом шатёр и скинул на сундук подбитый волчьим мехом плащ.

– Надолго их не хватит. А как подмога придёт, так и вовсе озвереют, – бросил Чаяну, который только недавно сам вернулся с охоты в ближний лес.

Будто человеческой крови за эти дни ему было мало.

– Сегодня всё решится, – тот поднял на него хитроватые глаза.

И выражение лица у него снова стало таким, будто он чего задумал. Обычно после в детстве им обоим хорошо влетало. Чаяну – за шалости, а Ледену – так, заодно. Потому как их всегда считали почти единым целым.

– С каких пор ведовствуешь? – Леден понюхал налитый в кружку отвар, где плавала, испуская аромат, от которого рот сразу наполнялся слюной, ярко-красная клюква.

Видно, где-то в разворошённых закромах велеборцев отыскалась. Такой крупной ягоды на остёрских болотах давно не рождалось.

– С тех самых, что пока нам не вернули отрубленные головы наших кметей. А значит, княгиня думает, – Чаян неспешно прошёлся вокруг очага.

– Думает… Думать она и до осени может. У них за стенами запасов, небось, и на год хватит осаду держать. А нам придётся зады в грязи просиживать.

Он отпил горячего, заботливо приготовленного для него отроком питья. Во всём теле тут же потеплело, пробрало до самых кончиков пальцев. Но извечный холод где-то в самых дальних уголках нутра, к которому Леден за столько лет уж привык – всё равно остался.

– Ничего. Зимава, говорят, женщина не только красивая, но и умная. А значит, примет верное решение, – рассудил Чаян.

Странно было, что ни разу велеборскую княгиню в глаза не видев, он был такого высокого о ней мнения. Сам Леден судить о незнакомой женщине заранее не брался. Женщина ведь что мутное озеро – кажется, нагрето на солнце и так приятно в него окунуться, а того и гляди напорешься на острый, сокрытый в мягком иле камень.

– А тебе, гляжу, с ней встретиться не терпится, – он хмыкнул, усаживаясь на подвернувшийся тут же сундук, поближе к огню. – Верно, она сговорчивей окажется, чем её муж.

– Сговорчивей уж точно. А разговаривать с ней по-разному можно, – брат загадочно прищурился, словно уже мысленно перебрал все возможности знакомства с княгиней.

– Смотри, как бы она тебе во время разговора жбан горячей смолы на голову не вылила. Или ещё куда, – попытался остудить его Леден, но его намёк остался непонятым. А может, Чаян просто вида не подал.

Шутки шутками, а время сейчас не шло им на пользу. Того и гляди, с окрестных весей, а то и небольших городков, соберутся вои – неприятеля за границы княжества выбивать. А своё пополнение, не столько для боя, сколь для устрашения велеборцев, придётся ждать ещё несколько дней. Победить, конечно, снова победят – не просто так, размяться, сюда пришли. Да кому новые смерти нужны? Их и так Морана каждую зиму довольно собирает.

Но на счастье, хорошенько поразмыслив и решив, видно, что досужее упрямство никого не доведёт до добра, княгиня к вечеру того же дня отправила подручных Чаяна с ответом обратно. Ворвался, взметнув полог, в шатёр быстрый, точно брошенная сулица, Митра, десятник в Чаяновой дружине. Испил воды, что стояла в кувшине на столе и заговорил, чуть отдышавшись:

– Княгиня согласна.

– Я вот сейчас совсем не о том подумал, – хмыкнул Чаян.

Десятник улыбнулся во все зубы, но, поймав взгляд Ледена, кашлянул и продолжил серьёзно:

– Она согласна открыть ворота и выслушать вас. Но при условии, что бесчинства войска в окрестностях прекратятся.

К такому они были готовы, но не преминули перед отбытием в Велеборск напомнить о том своим людям ещё раз. Буян пообещал самолично сечь тех, кто ослушается. Собрав для охраны и солидности два десятка кметей из ближней дружины, Леден и Чаян погрузились на лошадей и направились к воротам, охранял которые огромный турий череп. О нём ходило в становищах много толков: мол, добыл его сам князь Борила на охоте. А то поговаривали, бык сам выбежал из леса во время возведения стен, тем самым показывая милость не только Хозяина леса, что окружал будущий город со всех сторон, но и самого Перуна.

В город внесли и тела князя с сыном: пусть княгиня погребет их, как следовало по совести. Леден, держась рядом с санями, на которых и лежали мертвецы, невольно поглядывал на Борилу Молчановича, с лица которого чуть сполз холщовый покров. Тот выглядел так, будто погиб только что: холода сохранили его хорошо. Виделась в лице извечная твёрдость, даже перед ликом смерти не потерял он стойкости. Три дня с его гибели прошло, пора отпускать душу из ненужного больше тела.

По необычайно пустой и тихой мостовой проехали молча: тут даже Чаян насторожился. А ну как повыскакивают сейчас откуда ни возьмись стрельцы да утыкают стрелами, точно соломенные чучела. Но никто незваных гостей не встречал, только ощущалось самой кожей невидимое наблюдение из каждого дома вдоль улицы. Над крышами повисла к сумеркам сырая хлябь и всё вокруг тонуло в зябком предчувствии скорого дождя. Леден беспрестанно посматривал по сторонам, ожидая подвоха за каждым углом. Он людям всегда доверял меньше брата. Такова уж была его суть, с того самого случая, что сковал сердце и душу льдом, разум – холодом и подозрительностью. Если уж Чаян однажды подвёл его, что говорить о других.

Детинец вырос перед взором среди расступившихся в стороны изб. Стража, явно настроенная кровожадно, встретила у ворот, но препятствовать ничем не стала. Видно, приказ княгини и здешнего воеводы Доброги прозвучал для них яснее некуда. Они проводили проехавших мимо княжичей и кметей тяжёлыми взглядами, а увидев сани с телами – зашептались низко и угрожающе. Кром впустил завоевателей без лишней крови. Но неведомо, что ждало внутри.

И удивлением оказалось, что за стенами детинца их встретил сам Доброга, седоватый муж, высокий почти ровно настолько, насколько и широкий в плечах. Удара его меча не выдержал бы, верно, и дубовый пень, а ему и в руку не отдалось бы даже. Сумрачно серые глаза его блуждали по лицам воинов. А на Ледене он задержал взгляд почему-то даже дольше, чем на Чаяне. И сразу стало понятно: и малого понимания между ними не случится. Его люди убили князя: это почти то же самое, как если бы он самолично его зарубил.

На крыльце высокого терема, до которого пришлось ехать между солидных срубных амбаров и дружинных изб, стояла княгиня Зимава, сжимая у горла отороченный мехом норки воротник корзна. Она смотрела остро, не виделось на её лице застилающего разум и взор горя. Верно, уже осознала и приняла. Из-под белоснежного убруса, перехваченного тканой лентой, украшенной колтами, выбились несколько светлых прядей. Она сердито смахнула их с лица, не отводя взгляда. И чем ближе подъезжали к терему, тем яснее становилось, что княгиня – женщина и впрямь красивая. Да только не время пока её наружностью восхищаться. За ней могут скрываться самый скверный нрав, самая большая твёрдость воли, да ещё неведомо что.

За плечом её стоял другой муж, светловолосый почти до белизны. Был он уже в годах немалых, хоть и не стар ещё. И легко можно было распознать в нём северянина, коих вовек не забудешь, если один раз с ними торговать довелось. Или сражаться – это уж кому как. С одной стороны его голову пересекал неровный шрам, почти до самого затылка. Истинно татья рожа – так можно было бы назвать его вернее всего. Но имя его было гораздо короче – Эрвар. Даже в Остёрском княжестве о нём слыхали.

– Здрава будь, княгиня, – громко гаркнул Чаян, спешиваясь. – И ты, воевода.

– Вам, Светоярычи, здравия желать я пока не стану, – ответила Зимава приятным грудным голосом. – Выслушаю покамест.

Подоспели отроки – забирать коней. Они зыркали с любопыством, но не без страха. Кажется, никто здесь ещё не знал, чем обернётся встреча вдовы с теми, кто убил её мужа.

Воевода, с которым уже приходилось сходиться в бою если не воочию, то через его ратников, сделал пару шагов навстречу, заглянул в сани и нахмурился, кажется озадаченно. Верно, на своём веку ещё ни разу не встречал такого, чтобы враг возвращал тела побеждённых туда, где им быть положено.

– Да они, Зимава, никак хвалиться к тебе приехали. Добычей своей или трофеями – тут уж как назовёшь, – проговорил зычно, явно желая воззвать к гневу княгини.

Та покривила губами, сощурив ярко-голубые глаза. Приготовилась яриться. Но что-то в её взоре не давало поверить в то, что она готова убить пришлых прямо в этом дворе – хватало разумности.

– Мы не хвалиться привезли, а отдать вам, чтобы погребли, как полагается, – Леден покосился на воеводу. – Чай не звери какие. И князя с княжичем положенных стравы и тризны не хотим лишать.

– Это их не вернёт, – бросила Зимава, едва глянув в сани.

Тут же, словно по приказу, пришли и кмети – да повели запряжённую лошадь куда-то вглубь двора. Воевода тихо сказал что-то одному из них, а тот лишь кивнул и ушёл вслед за товарищами.

– Ну, пойдёмте, значит, – спускаясь с крыльца, бросила женщина. – Говорить будем.

Вместе со своим стражем она пошла вслед за Доброгой через двор – видно в общину. Где ещё советы держать и обсуждать насущное, как не там. Леден переглянулся с братом, качая головой. Вот уж пришли победителями в город, а разговаривают с ними едва не как с холопами последними. Такое княгине спускать нельзя, а уж тем более воеводе её нахальному. Пусть и старше их, а всё же с княжичами разговаривает, а не с татями придорожными. На лице Чаяна тоже виделось явное недовольство. А уж он если серчать начнёт, так потом всё гораздо хуже может обернуться, чем задумывалось. И не гляди, что с виду – распоследний ащеул[6], лычак разношенный, который на какую угодно ногу надевай, хоть на правую, хоть на левую.

Вместе со своими кметями, которые зорко наблюдали, кабы что не случилось, они дошли до длинной приземистой избы, откуда неожиданно потянуло и кашей, и наваристой ухой, никак со стерлядью: и хоть последние дни никто в войске не голодал, а всё равно в брюхе аж заныло. Неужто княгиня врагов и угощать собралась? Разделят хлеб – и не противники теперь. Такого пока случиться не могло. Но запахи не обманули: в общине был накрыт если не слишком богатый, то вполне щедрый стол. Тут сидели уже и гридни – из ближней дружины князя, и суетились челядинки, с опаской поглядывая на входящих молодцев. Уж чего они успели наслушаться за те дни, что Светоярычи вели своё войско через всё княжество – одной Макоши известно. Но слухи те явно были недобрыми. Хотя, коли подумать, доброй славы они и не искали.

– Значит ли это, Зимава, что ты победу нашу над вами признаёшь? – Чаян обвёл яства недоверчивым взглядом. – Или отравить нас решила?

Зимава неспешно села на почётное место, но то, что во главе стола было – оставила пустовать. Воевода сел рядом с ней слева, справа устроился молчаливый Эрвар, а с двух сторон их окружили гридни: от пришлых тоже добра не ждали.

– Коль вы победили и войско Борилы прогнали до самых стен Велеборска, то не мне с этим спорить, – она улыбнулась вдруг.

Холодно, дрожащими губами – но выказала тем будто бы толику приветливости. Её ладное, с правильными, мягкими чертами лицо озарилось на миг, а после снова будто изморозью подёрнулось. Не зря она была дочерью варяжской женщины, привезённой одним боярином когда-то давно с дальнего свейского острова. Взяла она и от отца что-то, но и северную кровь в наружности сохранила. И получилась от того такая пленительная смесь, что сейчас все мужи замерли, не сводя взглядов с княгини – и едва не у каждого, верно, при виде неё в головах зародились вполне понятные мысли.

А уж Чаян и вовсе стал на сытого кота похож. Зимава обращала на него взор чаще других, присматривалась и думала о чём-то, хмуря плавно изогнутые брови. Поняв её намёк, княжич сел на место во главе, принимая тем самым её решение по сути – сдать город. Леден опустился по правую руку от него. Сейчас брат всё равно что от имени Светояра говорил – старший сын, наследник. А потому он пока вперёд него не рвался. Тщеславные порывы вообще редко тревожили его душу, как и многие другие страсти. Но он и знал, что того, чему сбыться суждено, всё равно не миновать.

Кмети их сели на противоположную сторону от людей княгини и замерли, не притрагиваясь пока к еде.

– Я пожалуй, яства чуть позже отведаю, – Чаян вновь взглянул на Зимаву. – А пока вот, что скажу. Ты, верно знаешь, и воевода твой, что давно, больше двух десятков лет, муж твой украл у нашего отца Сердце Лады, что хранилось на остёрских землях испокон веку. С тех пор ещё, как пращур наш, Остромысл поселился средь озёр и основал самую первую весь. И много лет после этого наши края бедствуют, потому как их лишили жизни.

Воевода сдвинул брови, посматривая на княгиню, вид которой стал весьма озадаченным. Будто о Сердце Лады она слышала первый раз.

– Я знаю, о чём ты говоришь, княжич, – она повела плечами, когда Чаян замолчал, будто ей зябко вдруг стало. – Слыхала давно и о Сердце, и о том, как оно появилось. И почему Светояр с мужем моим столько лет враждует. Но где Борила Сердце то укрыл, я не ведаю.

Многие женщины хитры, в заблуждение всех вводить горазды. Но сейчас всё выглядело так, будто княгиня говорила истинную правду. Сам Леден, как и Чаян, дело ясное, никогда того Сердца даже в глаза не видел. Но знал с самого детства, что тот, кто им обладает – того будет окружать благоденствие и любовь Рожаниц, дающих плодородие землям и счастье – людям.

Кощуны то были или светлая истина – а бабка ещё сказывала, что пращур всего их рода княжеского был волхвом сильным. Когда племя его степняки погнали с южных земель на север, он обратился с великой просьбой к Рожаницам, принёс щедрые требы, и они одарили его своей милостью. Дали оберег, что заключал в себе силу плодородной земли – и с ним на новых, поросших дремучими лесами землях племя его обрело новый дом и благодать, совсем как там, откуда они ушли.

Сказать по совести, Леден надеялся на то, что им удастся отыскать Сердце не только потому, что с возвращением его в остёрские владения, туда снова вольётся полнокровная жизнь. Он думал, что и ему оно поможет. Поможет унять вечную стужу в сердце, вечный колючий холод, поселившийся внутри. А потому искать его он готов был сколько угодно долго.

– Так что? Скажешь, что и ведать не ведаешь, где оно? И что муж твой ни разу о том собственной жене не говорил? – нетерпеливо подогнал он застывший вдруг разговор.

Зимава перевела на него равнодушный взгляд.

– Нет. Видно, тайна эта для него была очень ценной, если он не доверил её даже мне, – она осеклась, словно на миг задумалась о чём-то.

По лицу Зимавы проскользнула тень, но пока она ничего к своим словам не добавила. Молчал и Доброга, озадаченно пощипывая бороду.

– Советую тебе хорошо подумать и вспомнить, княгиня, – в голосе Чаяна сверкнула знакомая угроза.

– Над чем тут думать, если я не знаю? – Зимава улыбнулась растерянно.

– Над тем, что, если Сердце не отыщется, то люди в Велеборском княжестве пострадают гораздо больше, чем уже пострадали, – вновь заговорил Леден, теряя терпение. Страшное разочарование уже разлилось внутри, и выскользнула из пальцев, словно изворотливая рыбина – надежда. – Они познают, каково оно – жить и не знать, сколько родят поля, и хватит ли зерна хотя бы до середины зимы. Найдутся ли в лесу ягоды да грибы. И покажется ли на охоте зверь. И куда бы люди ни шли – недоля преследует их, потому как милость Лады отвернулась от них. Она и от вас отвернётся рано или поздно. От краденного не бывает добра.

Чаян слушал его, медленно кивая. Последние зимы выдались самыми тяжёлыми. И надо было думать, что следующая окажется ещё паршивее.

– Сказала же вам княгиня, что она не знает! – рявкнул воевода.

– Постой Доброга, не ярись, – возразила женщина спокойно. – Кажется, я вспомнила, кто знать может. Хоть уверенности в том у меня никакой нет, – она вздохнула, опустив взгляд в стол, но подняла его снова. – Только вы пообещаете мне, что никого в Велеборске и любых весях княжества без нужды не тронете.

Чаян слегка склонил голову набок, явно, неприкрыто даже любуясь княгиней. Он поразмыслил больше для вида, а когда уже все заёрзали на скамьях, кивнул.

– Обещаю, Зимава.

Княгиня вздохнула, словно на что-то решаясь.

– У Борилы есть дочь средняя. Зовут её Елица, но вы, может, о том слышали.

– Ну, слышали, – буркнул Леден.

Кто ж о той княженке не слыхал. В своё время, когда Чаян только жену себе выбирал, ходили слухи, что Елица – самая завидная невеста во всех окрестных княжествах. Да только остёрцам о ней и думать запрещалось. Потому-то никогда они её не встречали.

– Она овдовела пять лет назад и живёт сейчас в дальней веси – Звянице, что под Лосичем. Учится волхованию у одной из местных жриц, – голос Зимавы становился всё холоднее. Похоже, дочь Борилы от другой женщины она недолюбливала. – Они с князем были очень близки. Он многое ей доверял. Возможно, Елица сумеет вам помочь.

Доброга сокрушённо покачал головой. И весь его вид выражал неодобрение того, что рассказала сейчас неприятелям княгиня. Леден внимательно оглядел его лицо, натолкнувшись на ответный хлёсткий взгляд – и понял, что в той незнакомой пока княженке и может крыться ответ. Не зря Борила её спрятал.

– Что ж, это уже гораздо лучше, – Чаян облегчённо улыбнулся. – Но всё проверить ещё нужно. Может, обманываешь ты нас, в заблуждение вводишь, чтобы время потянуть. А потому мы останемся здесь. Ни тебя, ни людей твоих я гнать пока не буду – покуда не прояснится всё. И за сыном твоим приглядывать стану тоже. А войско моё останется у стен Велеборска столько, сколько потребуется. Здесь жить им гораздо веселее, чем на родных землях.

– Радана не трожьте, прошу! – ощетинилась вдруг Зимава. – Он-то перед вами в чём провинился?

– Княжич не виноват, верно, – согласился Чаян. – Но так мне будет спокойнее. Как решение придёт, то и ему больше ничего грозить не будет.

– А если вы какую хитрость замыслите, меня или Чаяна задумаете извести, – добавил к его словам Леден, – то наши люди не оставят от ваших весей и бревна целого. Так будем судить.

– А не слишком ли?.. – заикнулся воевода, вставая.

– А не слишком ли ты, Доброга, много лезешь туда, где решение твоё не нужно? – Леден приподнялся тоже, уперевшись ладонями в стол. – Сядь! И молчи. У тебя, верно, тоже семья где-то здесь есть. Мы не станем лютовать попусту. Не станем проливать лишнюю кровь. Но и обиды не стерпим, коли такие будут.

Крепкие пальцы Чаяна вцепились в его скованное наручем запястье. Леден повернулся к нему и вновь опустился на лавку, усмиряя гнев. Зимава побелела вся, почти сравнявшись цветом лица с повоем. И как бы она ни храбрилась, как бы ни пыталась удержать надменный и подобающий её положению вид, а всё равно стала вдруг похожа на испуганную девицу, которую подкараулили в темноте у бани. Только смятение быстро исчезло из её глаз, она снова выпрямила спину.

– Будь по вашему, – улыбнулась. – А пока можно скрепить наш договор трапезой.

Княгиня махнула рукой – и снова захлопотали кругом челядинки, одна другой пригожее. Принесли новые яства, что ещё не успели раньше. Кмети оживились, поглядывая на девушек уже гораздо веселее. Да и те, поняв, видно, что ничего дурного не случилось, глядели теперь на парней с другим интересом. Началась вечеря слегка напряжённо. То и дело обменивались все подозрительными взглядами, но как только разлился по жилам хмельной мёд – стало как будто жарче кругом. Даже воевода чуть разомлел, не переставая, однако, следить за новыми хозяевами Велеборска. Это не было похоже на пир: слишком долгая вражда связывала всех, кто сидел сейчас за столом. Но и был то первый шаг если и не к миру, то к союзу. А там всё разрешится.

Леден захмелел не слишком: не потерял пока осторожности, да и Чаян пил в разы меньше того, что выпить он мог. Кмети, не больно усердствуя, но не в силах сдержаться, пощипывали челядинок за мягкие места, чувствуя себя, верно, почти князьями. А девушки хлопали их по рукам без большого рвения.

Леден собрался уходить из общины одним из первых. Хотел вернуться лагерь, но вспомнил, что всё ж должно теперь власть показывать. И уж если сдали им Велеборск, то и оставлять его не стоит.

– Ты сильно тут не усердствуй, – бросил напоследок брату, а тот, погасив притворное веселье в глазах, только кивнул серьёзно.

– Утром поговорим. За княжной ехать надо, – ответил тихо, но так, чтобы было слышно сквозь гомон.

– Княгини стерегись, – коротко глянув на Зимаву, посоветовал Леден. – Она-то, гляжу, тебя сильнее мёда хмелит.

– Не боись, – Чаян снова улыбнулся.

Княгиня, заметив желание Ледена покинуть застолье, подозвала одну из челядинок и шепнула ей что-то. Девушка нерешительно глянула на него, но кивнула, сжав губы, подчиняясь приказу женщины, которая, несмотря ни на что, ещё обладала здесь неоспоримой властью. Видел он сегодня эту девицу не раз: всё рядом крутилась, ухаживала и мёд подливать не забывала. То рукава коснётся, то склонится близко-близко, а то, повернувшись, мазнёт длинной косой по спине.

– Пойдём, княжич, хоромы твои тебе покажу, – девушка подошла, торопливо обогнув стол.

Он попрощался с кметями и последовал за ней. Признаться, голова гудела от мыслей и всего, что случилось сегодня. В груди нехорошо тянуло от смутной неуверенности в том, что всё выйдет так, как нужно. И не давали покоя размышления о княженке, за которой предстояло ехать. Он сразу понял, что ему. Чаян город, завоёванный не столько мечом, сколько словом, пока оставлять поостережётся. А дело это слишком важное, чтобы отправлять по нему десятника или даже воеводу Буяра, что остался сейчас в становище – приглядывать за вверенным ему войском.

Колючая прохлада прогнала и то слабое опьянение, что поселилось в голове в душной общине. Леден прошёл за челядинкой через двор и поднялся по знакомому уже крыльцу в терем. Здесь было сумрачно и тепло – пока ещё топили, не доверяя изменчивой весенней погоде.

Они поднялись ещё выше и, пройдя по открытому ходу на втором ярусе, вышли к хоромам, которые занимал раньше, если не сам князь, то, возможно, его сын Отрад. В просторной горнице было убрано – нарочито, отчего она потеряла жилой вид. Челядинка разожгла лучины, закреплённые в солидных кованых светцах – и вокруг сразу стало уютнее. Ошибиться не пришлось: хоромы и правда принадлежали воину. На стенах висели щиты и шкуры, добытые в охотах. Одна – медвежья – раскинулась на полу у широкой застеленной лавки. Необычно много окон было прорублено в стенах: верно, летом здесь можно было обходиться без лучин.

– Постой, – остановил Леден собравшуюся уже уйти челядинку.

Девушка встала у дверей и медленно повернулась к нему. Леден подошёл, на ходу распахивая накинутый на плечи, но не застёгнутый кожух. Девушка приняла его и аккуратно повесила на вбитый в стену сучок. А он наблюдал за ней, разглядывая миловидное, тронутое россыпью веснушек личико и стройную, хрупкую фигуру, скрытую чуть мешковатой рубахой и простой, без вышивки, понёвой. Неспроста её княгиня сюда отправила. Задобрить хотела. Знала, что после бесконечных сражений, дорог и стояния под стенами Велеборска, мужам нужно отдохнуть. Да только девица гостя остёрского боялась, видно, немало, хоть и выказывала внимание весь вечер. Он улыбнулся слегка, когда она снова на него взглянула, ожидая распоряжений.

– Подойди.

И челядинка послушно шагнула навстречу.

– Как звать тебя?

– Мира, – почти шёпотом.

Он неспешно развязал перехватывающий талию её тканый поясок, отшвырнул на притулившуюся у стола скамью, а за ним – понёву, которую тот и держал. Девушка взгляд опустила и только всхлипнула тихо, когда Леден прижал её к себе. Торопливо впился в губы, всё сильнее ощущая, что напряжение минувших седмиц сбросить ему просто необходимо. Челядинка противиться не стала – ответила, а после принялась распоясывать его рубаху. Стащила её, бросила рядом со своей одеждой. Провела ладошками по плечам, несмело разглядывая его.

– Холодный какой, – пробормотала растерянно.

– А ты согрей.

Леден коснулся её подбородка кончиками пальцев. Девушка с готовностью откинула голову, приглашая припасть к мягким губам. Нашарила гашник и принялась распускать его. Леден закончить ей не дал – подхватил на руки и до лавки донёс, а там задрал подол и взял её, не собираясь уж тратить время на долгие ласки. Она и так желала его, хоть опасалась по-прежнему. Приятно жаркими стали её руки, и глубоко начала вздыматься её грудь под тонким льном рубахи. Быстро распалилась. А ему лишь это сейчас и нужно было – больше ничего. Только видеть, как изгибается под ним тонкий стан. Как ярких, блестящих губ срываются вздохи один другого громче. Он излился остро – аж в глазах потемнело на миг. Битвы битвами, а без девиц порой тоскливо. Челядинка замерла, мелко дыша от тяжести навалившегося на неё тела. Леден чувствовал на губах соль её кожи, и запах её волос, будто бы чуть травяной, приятно щекотал ноздри.

Едва отдышавшись, он встал и оправился.

– Иди, – буркнул.

И девица, подхватив вещи, вышла, не скрывая лёгкой обиды во взоре. Непонятно, на что ещё рассчитывала. Ещё недолго побродив по горнице, Леден улёгся спать. Только мысли о грядущем не давали смежить веки. Доносился со двора отдалённый гомон развеселившихся кметей. Шуршали где-то шаги. Прислушиваясь к знакомым и в то же время чужим в этом чужом месте звукам, Леден всё же уснул.

И сон его оказался необычайно дивным, чего давно уж не случалось. Снилась ему девушка, сидящая на поросшем короткой молодой травой берегу неглубокой речки, под раскидистой сосной, что ткала ветвями на земле узорные тени. Незнакомка плела косу, медленно распутывая влажные пряди тонкими пальчиками, и тихо напевала незатейливую песенку. Не замечала даже, что кто-то за ней наблюдает в этот самый миг. Голосок её, приятный и звонкий, переливами стелился над водой. Рубаха девушки, щедро вышитая обережными узорами, намокла пятнами и липла к нежной коже. Заострившаяся от прохлады грудь ясно виднелась сквозь подсвеченную Дажьбожьим оком ткань, как и стройные крепкие ноги. От вида их в заледеневшем нутре будто что-то вспыхивало огнём и плавилось, оседая тяжестью в паху.

Девушка вдруг смолкла и прислушалась. Леден затаил дыхание, не понимая ещё, находится здесь, в укрывающих узкую полосу бережка зарослях ивняка, на самом деле – или это всё ему и впрямь мерещится. Незнакомка обернулась, вгляделась тревожно в глубину зелёной чащи. Лицо её оказалось приятным: большие глаза орехового цвета, гладкие скулы, чуть вздёрнутый нос и губы – нижняя слегка полнее верхней – прикусить бы легонько, а после провести по ней самым кончиком языка, успокаивая. От мыслей таких аж перед взором плыло. Она была как будто ещё очень молода, но во взгляде её не осталось обычной девичьей восторженности и наивности. Пытаясь разглядеть кого-то среди плотного переплетения тонких ивовых ветвей, она как будто не ждала любого сердцу парня, а скорее думала встретить некую беду.

Она произнесла словно бы чьё-то имя – не слышно за журчанием воды. Леден вздрогнул и проснулся.

Оказалось, в дверях стоит отрок из своих. Уж когда успел добраться сюда из становища? Леден нахмурился, пытаясь спросонья вспомнить, как его зовут, хоть и знал хорошо – вот же напасть, словно поленом пришибло! И лицо той девушки из сна так и стояло перед взором до сих пор, очерченное яркой каймой отражённого от воды света.

– Как ты тут оказался, Брашко? – имя отрока наконец вспыхнуло в памяти.

Леден сел на лавке, потирая глаза. Судя по слабому свету, что лился из приоткрытой двери, на дворе уже светало. Мальчишка прошёл дальше в хоромы, с любопытством озираясь.

– Так послали за тобой: в путь сбираться надобно. Чаян Светоярыч уж поднялся. Видеть тебя желает, княжич. А я вот вещи в дорогу из становища принёс.

Вот же Чаян, неугомонная душа. Будто вожжа его под хвост постоянно бьёт. Он хоть спал нынче? Тихо про себя поругиваясь, Леден умылся беспощадно ледяной, принесённой только что из колодца, водой и оделся в чистое. Поспел он и в гридницу к утренне, где его уже ждал брат в окружении кметей.

– Как спалось на новом месте? – усмехнулся тот, едва глянув. – Невеста приснилась?

Леден аж вздрогнул, ясно вспомнив неостывший ещё сон. Да какие же ему невесты? Многие девицы, наслушавшись про него кривотолков, намешанных с правдой так, что не отличить одно от другого, едва не вперёд собственного дыхания от него бежали. Боялись, что горя он принесёт столько, что не поднять. И правы были отчасти. Он сел за стол: перед отъездом подкрепиться нужно справно. Да что-то не особо хотелось. Зато кмети, прислушиваясь к назревающему разговору княжичей, уминали за обе щеки.

– Не помню, – буркнул Леден. – Может, и снилось что.

– А я вот видел, – Чаян сощурился довольно.

Кабы невеста та ему во сне женой не успела стать. Леден едва сбитнем не поперхнулся.

– И что, хороша?

– Краше не знавал ещё, – брат кивнул уверенно. – Только где бы её теперь наяву встретить.

Он вдруг помрачнел: ему на судьбе тоже счастья семейного написано не было. Совсем даже наоборот. Жена его первая и любимая, умерла в родах вместе с младенцем, когда было ему самому всего девятнадцать зим. С тех пор он снова жениться не пытался: потому как убедился, что рок на нём страшный, напророченный ещё в детстве. А теперь вон глаза загорелись, словно и правда встретил где девушку, что тронула его сердце. Но и о том, что ждёт каждую его супругу, он тоже помнил. Только потому, верно, Чаян отринул нерадостные думы и продолжил серьёзно:

– За княженкой Елицей ехать нужно, братец. И, кроме тебя, дело это мне доверить некому. Сам понимаешь.

Леден кивнул. Правду сказать, покидать брата сейчас, когда в Велеборске им совсем не рады и могут задумать ещё хорошую подлость, ему не хотелось. Но и деваться было некуда.

– Сегодня же отправлюсь, – не стал он возражать. – Только кметей из становища возьму. Да нескольких – из дружины Доброги. Своих там лучше признают да выслушаю внимательнее.

– Вези её сюда скорее, – Чаян уставился куда-то в дно кружки. – Да не запугивай сильно. А то знаю я тебя. Нам союзник нужен, а не лютый враг.

– А тут как ни поверни, мы враги ей, – Леден пожал плечами.

Чаян кивнул задумчиво, но больше ничего говорить не стал. Скоро собрались кмети в дорогу до дальней Звяницы. Обратились напоследок к Богам в здешнем святилище, принесли требы на удачный путь. Да и выехали за неприветливые ещё ворота.

Пустые глазницы турьего черепа ощутимо вперились в спину. Леден даже хотел обернуться было, да не стал. Дорога повела его на запад, к границам с неспокойными косляками. И от мысли о встрече с загадочной княженкой, которая, возможно, знала самое важное для всех остёрцев, внутри тревожно замирало.

Глава 3

Комоедицы гремели на всю весь уже несколько дней. У стен Лосича шла широкая ярмарка: многие купцы с окрестных земель поспешили сюда, чтобы наторговаться перед долгой дорогой. Как протают торговые пути, что, по правде сказать, не больно-то засыпало снегом и зимой, отправятся они на юг и запад – повезут из Велеборского княжества оружие и пушнину, добротный лён и золотые-серебряные украшения. А привезут назад редкие ткани, вино да самоцветы – много чего ещё, что трудно сыскать на этих землях.

Казалось, даже ветер не мог смахнуть накрепко пропитавший воздух запах лепёшек – символов Дажьбожьего ока, что с каждым днём грело всё сильнее. Пекли и жаворонков да коровок – скорее приманить весну и уважать Богов – дарили их родичам и знакомым, чтобы поделиться радостью и удачей на весь год. Вот и Елица не могла на улицу выйти, чтобы не принести после в избу пару румяных птичек. И сама раздаривала с пожеланиями хлебородного лета и счастья. Но больших гуляний она всё ж сторонилась. Как ни заманивала её Веселина нацепить какую звериную личину, а то и вовсе парнем переодеться да побегать по веси, распугивая прохожих и будоража собак во дворах.

Такие гуляния было слышно издалека по хохоту молодых голосов, по бешеному лаю псин и радостному визгу детей, что всегда сопровождали шумные ватаги ряженых. И совсем уж скрыться от них не удавалось. Приходилось после отлучки возвращаться в избу изогнутыми тропами, чтобы не налететь на лишнее внимание и не попасть под шалости захмелевших от быстрого бега крови по телу друзей.

Да вот сегодня не с руки было плестись едва не вкруг всей веси – несла она почти полную корзину яиц от Избавы, выменянную на несколько мотков прекрасной, крашеной тайными травами Сновиды пряжи. От её особого отвара нитки приобретали дивный и очень стойкий красный цвет – самое то, чтобы подросшей дочке понёву соткать – любой парень залюбуется.

А потому Елица пошла сегодня по главной улице, сначала хорошо прислушавшись – нет ли где поблизости знакомого гогота и щёлканья трещоток, отгоняющих злых духов. Показалось, вокруг тихо, а потому можно было и успеть до дома добраться, несмотря на то, что подходило уже самое время для вечерних гуляний. Но не прошла она ещё и половины пути, как, нарастая, пронёсся от двора старейшины Благослава первый отголосок веселья. Елица ускорила шаг придерживая корзину с хрупким грузом, но ноги, как назло, то и дело соскальзывали по коварному ледку, что притаился под рыхлым после солнечного дня снегом. Гурьба, окликая каждого прохожего и заглядывая в каждый двор, двигалась аккурат ей навстречу. Скоро показались впереди тёмные фигуры ряженых. Торчали в небо длиннющие рога страшных личин. Развевались кудлатые космы их шкур. Елица отошла поближе к ряду плетней, надеясь в душе, что её не заметят. И уже вот она – крыша нужной избы, а дойди попробуй.

Жутковато рыча вперемешку с заливистым смехом и обрывками песен, ватага приблизилась, но всё внимание их привлекла кучка девушек, что шли со стороны реки. Сокрытые под нарядами чудищ парни тут же окружили их, а их подруги, которых можно было узнать по голосам, только раззадоривали товарищей и пытались нагнать на пойманных жертв ещё большего страха.

Да только девицы не сильно-то испугались: начали откупаться от “нечистых” пирогами да лепёшками. Да и против того, чтобы загребущие руки парней, которым скрытые лица добавляли изрядно наглости, их приобняли, они вовсе и не были. Елица попыталась проскочить за спинами ряженых и выдохнула облегчённо, когда к ней никто даже и не повернулся. Она уже взялась за верх калитки, как рявкнул позади низкий голос:

– А вот и моя добыча!

Окутало её запахом сырой шерсти и бересты. Жадные руки обхватили поперёк талии и потащили куда-то. Едва не рухнула в снег корзина, и трудно было отбиваться – плетёная ручка так и норовила соскочить с локтя. Елицу прижали к стене соседского овина, забрали ношу. Прямо перед глазами возникла кособокая личина то ли медведя, то ли ещё какого зверя.

– Я откуплюсь, – выдохнула Елица, всматриваясь в тёмные прорези глазниц. – Только пусти.

Попыталась оттолкнуть пленителя, но разыгравшаяся кровь и дурман безнаказанности, похоже, придавали ему больших сил. Парень сдёрнул маску и отшвырнул в сторону. Едва только Елица успела узнать в нём Денко, как тот сунул горячие ладони ей под распахнутую свиту и поцеловал. Так знакомо и ненасытно – аж в голове становилось шало от смеси студёного воздуха, что скользил по щекам и шее, и жаркого дыхания парня.

– Конечно, откупишься, – проговорил он прерывисто. – Отпущу, как нацелую вдоволь.

Елица ударила его в плечи, но скорее она смогла бы сдвинуть стену этого овина, чем заставить сейчас изголодавшегося буйного Денко отступить хоть на полшага. Он нещадно мял её губы и блуждал руками по талии и спине, то и дело впиваясь пальцами сквозь ткань. Никак сам проснувшийся Ярила бил хмелем ему в голову. И позабыл он все предостережения, все отказы, которых было за эти годы немеряно. Он брал, как думал, своё. А все увещевания Елицы, видно, считал лишь игрой, что только приманивала его сильнее.

– Хватит! Пусти! – она наконец смогла хоть немного отстраниться.

Вся спина взмокла от усилий, в глазах стояла пелена невольного морока, что свалился на неё от рьяных ласк.

– Всё равно моей будешь, сколько ни сопротивляйся, Нежа, – Денко поднял с земли личину и отряхнул от снега.

Взглянул исподлобья, не тая во взоре страшного огня вожделения. Скрипнула дверь избы и во двор выглянула Сновида: видно, обеспокоилась тем, что Елица долго не возвращается.

– Не буду! – зло ответила та, подхватывая на удивление аккуратно поставленную в снег корзину. – Не буду, пойми уж!

Денко желваками дёрнул и откинул от лица светлые волосы. Хорош – сказала бы без раздумий любая другая девица, залюбовалась бы пылкой страстью, от которой темнели его глаза сейчас, да и сдалась бы, верно, на милость завоевателя.

– Люблю я тебя, Нежа, – он покачал головой. – Всю душу ты мне изъела. Нешто не гожусь для тебя? Чем не угодил?

– Да всем ты гож, Денко, – она пожала плечами, пряча от него взгляд и прикрывая краем платка румянец, что жаром опалял щёки. – Не серчай.

Она выбралась из сырого сугроба, куда парень её загнал. Сновида увидела её и резко махнула рукой, подзывая.

– Слышишь? – неожиданно бросил Денко совсем невпопад.

Елица обернулась на него: он прислушивался, вытянув шею. И верно: весёлый гомон на улице стих, а на смену ему пришёл отдалённый глухой топот копыт, что отражался от стен домов и возвращался глухим эхом. Много всадников ехало сюда, и сам звук их приближения уже навевал смутную тревогу. Они промчались через всю весь насквозь, не остановившись даже. Видно, стремились в Лосич, а селение им без надобности. Одёжу их рассмотреть в сумерках не удалось толком: а потому и непонятным осталось, кто они да откуда. Лишь успела Елица заметить их предводителя. Молодого и статного, но такого отстранённого, будто весь он был погружён в свои мысли. На плечах его горело в отсветах чермного заката такое же по цвету корзно. Будто у князя самого.

– Что за сокол? – хмурясь, проговорила подошедшая к калитке Сновида. – Явно ведь непростой.

Елица переглянулась с ней, а после и с озадаченным появлением незнакомцев Денко.

– Вроде, не воевать нас едут, – парень развёл руками. – Но как будто на остёрцев похожи.

– Тебе всюду теперь остёрцы мерещиться станут, – фыркнула волхва. – Но там посмотрим. Видно, воевода им нужен. Да то пока не наше дело, – она покосилась на Елицу и качнула головой в сторону избы. – Пойдём уж. Хватит миловаться.

– Да я не… – начала было оправдываться Елица, но бросила.

Сновида всё прекрасно понимала и ворчала так, больше для Денко, который хоть и нахальный, а под её взором часто робел.

Они вернулись в дом, оставив парня снаружи. Елица поставила корзину в клеть, где хранились все припасы, и вернулась, разматывая на ходу шерстяной платок. Дома сменить его можно было на лёгкий – льняной. А то и вовсе походить так, ничем не накрываясь. Гости здесь случались не так уж часто.

Тяжело упали на плечи косы, оттянули разрывающуюся от переживаний голову.

– Терпи, Елица, – вздохнула Сновида, наливая в кружку горячий сбитень с брусникой и орехами. – Просыпается Ярила. Будоражит кровь парням. Сила в них сейчас играет самая буйная.

– Мне уж эта сила. И так никакого спасения нет, – Елица села на лавку, косясь в сторону ткацкого стана.

Работы ещё на сегодня достаточно. В самый день вешнего солнцеворота работать нельзя, а сейчас – без дела зазорно.

– А ты подумай, – вдруг на удивление взвешенно предложила волхва. – Теперь неведомо что в Велеборске творится. Говорят, княгиня город-то сдала. Ворота врагам открыла. Может, и не стоит теперь Денко гнать.

Елица аж глаза округлила. Кто бы мог подумать, что Сновида когда-то так заговорит.

– Что же ты? Совсем уже не веришь, что всё образуется? – она поставила кружку на стол чуть громче, чем нужно. – Я всё ж княжна ещё!

– Княжна… – согласилась волхва. – Но ты всё ж подумай.

На том странный разговор и завершился. И как Елица ни пыталась, а не могла прогнать из головы слова старухи. То казались они справедливыми, то превращались в полный вздор. Так она и уснула, беспокойно проворочавшись с боку на бок полночи. А утром встала, едва дождавшись, как светать начнёт и, прислушиваясь к сопению Сновиды, собрала бельё на стирку. Хорошо с утра сполоснуть в речке да высушить под солнцем. День обещал быть погожим: тёплые лучи Дажьбожьего ока разливали по небу бледный мёд. Уже проснулась где-то несмелая капель, верещали пичуги в зарослях дикой яблони за околицей двора. Елица, умостив под мышкой широкую корзину, дошла до пологого берега, где, дыша сыростью, посверкивала полынья. Мерно споласкивая рубахи да рушники, задумалась о своём. И вспомнился ей вдруг давнишний незнакомый всадник, что проезжал по веси с соратниками. Так и стоял в глазах его добротный плащ, сшитый явно из заморской ткани. И взгляд его холодный, точно эта вот полынья: только погрузишься ненадолго – и замёрзнешь насмерть.

Елица почти уж закончила стирку, как услышала, что по тропинке приближаются к ней торопливые шаги. Мелкие – девичьи. Она обернулась: Веселина встала над ней, пытаясь поскорее отдышаться.

– Случилось чего? – Елица встала, вытирая озябшие руки.

– Случилось. Вчера в Лосич остёрцы приехали. Сегодня вот у нас появились с воеводой. Тебя спрашивают. Осмыль меня отправил к тебе, говорит, укройся пока в лесу. Иди в избушку старую, где травница жила, помнишь? Пока не утихнет всё.

– А то они меня по следам не сыщут, коли надо будет.

Елица хмыкнула и, подхватив корзину, направилась прямиком обратно к дому. Не будет она от остёрцев прятаться, по чащобе блукать. Если уж сам Осмыль их привёл, значит, дело важное. Выслушать надо. Веселина посеменила за ней, испуганно прижимая ладонь к груди.

– Да ты что? А вдруг худое что сделают? Зачем ты им вообще понадобилась? – пыхтела она позади, едва поспевая.

– Худое хотели бы сотворить, не пришёл бы воевода с ними.

А почему приехали – то невеликая премудрость. Вместе с Велеборском и её Зимава выдала прямо неприятелю в руки. А вот зачем – то, стало быть, сейчас прояснится.

Вместе с подругой они вышли на улицу, заглянули в избу волхвы – там оказалось пусто. Зато шум множества голосов, словно собралось вдруг вече, слышался уже издалека. Толпилась у беседы почти вся Звяница. Люди роптали и требовали ответа, видно, от воеводы, чего остёрцы проклятущие хотят и зачем им понадобилась ученица волхвы. Осмыль молчал, зато вместо него ответил вдруг сильный, чуть хриплый с дороги голос:

– Никого мы из вас не тронем, и девице дурного ничего не сотворим. Скажите где её искать, и мы разойдёмся быстро.

Елица протолкнулась сквозь плотную толпу, оставив Веселину где-то за спиной. Звяничане встретили её разочарованными вздохами: не послушалась – пришла. Кто-то смотрел недобро: боялся, что навлечёт она на всех неведомую беду.

– Нежану мы вам не отдадим! Ишь чего удумали! – рявкнул вдруг Денко, а товарищи поддержали его стройным гулом.

Елица вышла вперёд и встала, озираясь. Цепкий взгляд вчерашнего всадника впился в её лицо – и почудилось в нём на миг смятение, которое, впрочем, быстро погасло. А его самого можно было теперь разглядеть гораздо лучше. Высокий – на полголовы выше стоящего рядом Осмыля – он выглядел ледяным идолом из-за слегка бледной, как будто отдающей в синеву, кожи и необычно морозного оттенка серых глаз. Бесстрастное лицо его оказалось неожиданно молодым. Хищно изогнутые крылья носа его раздражённо подрагивали: видно препирательства с местными уже успели ему наскучить. Сдержанно он оглядел Елицу в ответ – и губы его сомкнулись плотнее.

– Ты, стало быть, Нежана, которая не Нежана вовсе? – проговорил он спокойно, с оттенком интереса.

Осмыль вздохнул тяжко: и сейчас ему, видно, не хотелось, чтобы звяничане узнали, кто она такая на самом деле.

– Я-то знаю, кто я, а вот тебя вижу впервые, как и людей твоих, – Елица осеклась, заметив среди окружавших его кметей как будто кого-то из дружины воеводы Доброги. А может, просто почудилось: велеборских кметей она не видела давно.

Молодец усмехнулся криво и неспешно приблизился. Шагнул ему было наперерез Денко, да его остановили друзья, что-то торопливо зашептав.

– Люди зовут меня Леденом, – он всё продолжал обводить взглядом лицо Елицы, и между бровей его то и дело мелькала то ли озадаченная, то ли суровая морщинка. – Сын я князя остёрского – Светояра.

Люди охнули тихо: похоже, и не ведали до сего момента, кто перед ними стоял, хоть по дорогому булатному мечу, висящему у пояса, и одежде легко было понять, что не обычный он кметь и даже не воевода. Одет он был не кричаще богато, но браная ткань синей рубахи, что виднелась в чуть распахнутом вороте кожуха, и красивый плащ, вышитый по краю, подбитый волчьим мехом – всё говорило о том, кто он, едва не человеческим языком. Другое дело, что Елица могла распознать это быстрее других.

– Зачем меня ищешь? – вдоволь насмотревшись, перешла она к главному.

– Уж не на стол княжеский усадить хочу, – Светоярыч сощурился насмешливо. – Дело у меня и брата моего к тебе есть. Только о нём говорить здесь я не намерен.

– А может, всё ж скажешь? – не переставая яриться, уколол его Денко.

Леден нахмурился и повернулся к нему. Сын старейшины вовсе не сник, а только, кажется, распалился сильнее.

– Уж не с тобой ли мне совет держать прикажешь? – голос княжича сверкнул ледяной издёвкой. – Кто ты такой, знать не знаю, да только слышу тебя уж больно много.

– А ты мне рот не затыкай, сокол залётный, – оскалился Денко. – Думаешь, княжич облезлого княжества, так помыкать тут всеми можешь? И девиц уводить только по одной прихоти своей?

Елица упёрлась взглядом в парня, безмолвно призывая посмотреть на неё. Видно, много ещё дерзостей готово было сорваться с его языка, да только мысли разумные за ними не поспевали. И явные тычки большухи в спину не могли остановить разошедшегося в своём гневе отпрыска, как и тихие увещевания друзей.

– А девица, стало быть, твоя, коли ты мне в глотку готов вцепиться за неё? – показалось, чуть удивился княжич.

– Если и так, – самодовольно хмыкнул Денко. – Оспорить хочешь?

Леден покачал головой, поглядывая на Елицу.

– Не по себе ты девицу выбрал. Да и кулак в твоих соплях я марать не хочу. Сама со мной поедет.

– А если не поеду? – возразила та больше для вида.

Если бы он не был уверен, что ему удастся увезти её в Велеборск, вряд ли заводил бы сейчас такие речи.

– Лучше бы тебе поехать, княжна.

По толпе пробежал недоуменный рокот. Звяничане начали переглядываться и переговариваться тихо, все, как один, косясь на Елицу. Осмыль провёл ладонью по лицу. Все поручения, что оставил ему отец, оказались невыполненными.

– А я знала, – негромко, но нарочно так, чтобы услышали, сказала вдруг большуха Мстислава. – Знала, что непростая она. Уж так и эдак к ней, а всё нос воротит.

Денко что-то сердито сказал матери, но та только рукой махнула. Слово ведь – не воробей. Пока люди обсуждали услышанное, остёрский княжич ещё ближе подошёл – и голову пришлось задрать, чтобы ему в глаза посмотреть. Недолго они мерили друг друга взглядами, да показалось, что полдня прошло. Много можно было прочитать во взоре Ледена, но больше всего – разочарования и усталости, что, видно, преследовали его всегда. И это в столь молодые годы. Елица вовсе глухой не была и порой слышала о братьях Светоярычах многое. Что оба они воины сильные, могучей выучки и великой ярости. И что отца своего чтят безмерно и всё готовы сделать для него. И что прокляты они оба с детства самого – каждый на свою недолю. А младший Леден, как говорили, ещё и Мораной “поцелованный”. Оттого он и не жив, и не мёртв как будто. А что это значит – может, лучше и не знать вовсе.

– Ну, что, поедешь в Велеборск, княжна? – глухо проговорил он после тяжёлого молчания, во время которого словно стихли все до единого голоса кругом. – Или силой везти прикажешь?

– Боюсь, силой я тебе не позволю княжну увезти, – возразил Осмыль. – Я отцу её обещание давал.

Княжич обернулся к нему и кивнул понимающе. И очень не хотелось, чтобы лосичанской дружине пришлось вступать в бой по такому вот глупому поводу. Но оно так и случится, если нужно: все об этом знали. И знали, что остановить остёрцев не удастся. Сложно решать, когда в душе будто что-то на две части разрывается, когда не хочется ехать вместе с неприятелем в Велеборск, но ехать надо. Только хуже будет подставить своим упрямством невинных людей под гнев жестокого, как говорили, княжича Ледена Светоярыча. Кто знает, чем тогда обернётся спокойный с виду разговор?

– Поеду, – Елица кивнула. – Собраться дашь?

Леден вдруг скупо улыбнулся.

– До следующего утра можешь сбираться. И прощаться, с кем надо, – милостиво разрешил он. – А сбежать надумаешь – многие пострадают. Завтра, как рассветёт, я буду ждать тебя здесь.

Княжич развернулся и махнул своим людям. Все кмети, что блюли порядок среди звяничан, двинулись за ним средь расступившейся толпы обратно к Лосичу. Елица напоследок встретилась взглядом с Осмылем – тот вздохнул, ничего больше не говоря. Ждал он, видно, что остёрцы с боем нагрянут, убивать примутся да грабить. А оно вон как всё обернулось – и поделать с этим ничего было нельзя. Не звери всё ж – друг на друга без причины кидаться.

Незаметно подошла и Сновида – тоже промолчала. Вместе они вернулись в избу, и Елица принялась собирать вещи: что в сундук, а что в мешок дорожный. Наткнулась на тонкий кожаный поясок, к которому был привешен дивный заморский кинжал в ножнах. Золотая его рукоять с замысловатым узором из переплетённых стеблей и цветов ярко посверкивала даже в скупом свете лучин. Его подарил отец перед тем, как оставить её в Звянице. Сказал, на память, будто без подарка она тут же его забыла бы. А теперь всё виделось совсем по-другому. Елица медленно вытянула клинок – и мелькнула в голове шальная, почти безумная мысль.

– Ты ж княжна, а не воин, – буркнула за спиной Сновида, словно отголосок внутренних сомнений. – Даже если повезёт тебе сильно, убьёшь ты его. Что дальше-то делать станешь?

Елица отложила кинжал в сторону. Прятать она его не станет далёко – на пояс повесит завтра. Так ей будет немного, да спокойнее.

– Пусть я и не воин, а обращаться с ним меня учили.

Волхва фыркнула недоверчиво. Конечно, никто кметя из княжны не воспитывал. Но она, бывало, напрашивалась на уроки к Отраду: покажи, мол, самое простое, чем себя защитить можно. Ведь времена неспокойные. Братец учил, но посмеивался, конечно – она и сейчас как будто видела перед собой его лукавые, материнского разреза, глаза. Он был очень на неё похож: и рыжеватыми прямыми волосами, что на солнце становилось будто бы медными, и высокими скулами, и тонким, с лёгкой горбинкой, носом. Княжич был красив: все девицы, с кем рядом проходил, аж дышать забывали. И позови любую – побежала бы, не оглядываясь за ним. Но вот не успел жениться, хоть отец и стращал его, гневился, что молодость свою на ратное дело лишь тратит. Битвы битвами, говорил, а без жены, без наследников воин – только меч один, железка заострённая – в землю ляжет, и никто о нём не вспомнит больше. Останется после только ржавчина да полоски истлевшей кожи. Отрад слушал и соглашался даже, а всё равно поступал по-своему.

Так и случилось: сомкнулась над ним курганная земля, потолкуют теперь люди о его доблести и силе, повздыхают о безвременном уходе – да и забудут. Только Елица помнить будет до самой смерти.

Вечером, как начало смеркаться, пришла Веселина. Остановилась у порога, робко переминаясь. И как будто все слова позабыла, которые сказать хотела. Словно знание о том, что Елица – княжна – всё изменило в их дружбе, а может, и испортило вовсе.

– Посидишь нами в беседе сегодня? – заговорила, наконец. – Или не положено тебе?

Елица составила на стол горку вымытых после вечери мисок и улыбнулась.

– Посижу, конечно. Не говори глупостей.

Сновида одобрительно закивала. Её как будто и саму начала одолевать некая печаль. Неужто жалко стало с Елицей прощаться после того, как бок о бок они пять зим прожили? А казалось ведь, что старуха, точно сучок на поваленной берёзе, высохла, не осталось в душе ничего, кроме житейской суровости и связи с Макошью, которой она верно служила уж много лет.

Елица собралась: напоследок успеет ещё хоть что-то напрясть – и вместе с Веселиной дошла до беседы. Подивилась ещё, что кругом так тихо: ни гуляний сегодня, ни шума, обычного для разгара Комоедицы.

В избе уже ждали другие девицы – и расступились в стороны, давая присесть на самое лучшее и светлое место. Поглядывали с интересом и опаской, будто первый раз увидели. Только Веселина грустила больше. И как закрутилась привычная для посиделок работа, девушки понемногу начали спрашивать, а как княженке раньше жилось, и что теперь будет, как она с княжичем остёрским уедет?

О жизни своей она рассказывала, что не особо она от их отличалась. А вот о том, что теперь с ней станется, и сказать было нечего.

– Дык что будет, – дёрнула плечом Луша. – Выберет себе кого из княжичей да и замуж выйдет. А то и силой уведут. Они теперь здесь хозяева. Захотят – любую из нас в сарай сведут своим воинам на потеху.

Веселина и нос сморщила.

– Ой, ну тебя! Скажешь тоже. Сказал ведь княжич, никого не тронут. А вообще… Страшно это, Лушка, – укорила её. – А то ты не знаешь, что о них говорят. У одного любая жена в родах умрёт. А второй и сам будто мёртвый: ни любить не может, ни дитя зачать.

– А вы чего это меня замуж уже выдали? – Елица рассмеялась, пытаясь увести разговор в другую сторону. – Я ни за кого из них идти не собираюсь.

Уж меньше всего ей сейчас хотелось о Светоярычах говорить. Хоть и на душе от мыслей о них неспокойно делалось.

– А то не пойдёшь, ежели прикажут, – не унималась Луша. – Вдовства твоего срока уж мало осталось.

– Ты бы не злобствовала попусту, Лушка, – буркнула другая девица, молчаливая и терпеливая всегда Горина. – Радоваться тебе надо. Денко твой ненаглядный снова свободен окажется. А ты всё не успокоишься.

– Свободен останется, и что? – упрямо возразила та. – Она ж так ему под кожу въелась, что не выдрать теперь. Кабы не зачах.

Но не успела ещё Елица что-то на это ответить, как ввалились в беседу и парни. Талая земля скрыла звуки их шагов, а потому девушки даже вздрогнули, как скрипнула дверь и ворвались их голоса вместе с ними. А вид у каждого из них был такой загадочный, что впору встревожиться. Но на удивление, никто разговоров о приезде остёрского княжича не завёл – и за то Елица была им благодарна. Денко оказался на нынешних посиделках необычайно молчалив. Всё сидел да лишь зыркал то ли обиженно, то ли и вовсе зло. А нечего было поперёк старших в перепалку с Леденом лезть. Тот нос ему быстро утёр, а сын старейшины этого стерпеть не мог.

Разошлись поздно. Прошли всей гурьбой через весь, провожая Елицу до калитки. Думала она, признаться, что Денко хоть что-то на прощание скажет, но тот и рукава её не коснулся. Что ж, раз так решил расстаться, может, и насовсем, то его право.

Сновида уже легла: только глянула коротко сквозь сумрак, сощурившись от света разожжённой на столе лучины – и отвернулась вновь. Елица заснула нынче до странности быстро. И утром встала ещё затемно, от чего-то боясь опоздать, хотя и ясно, что без неё княжич не уедет. Да как бы промедлениями новых бед не вызвать. Сновида собрала в дорогу хороший туесок с зерном разным, из которого всегда кашу сварить можно. И мяса вяленого положила, и масла горшочек. Ехать не слишком долго, но и неблизко тоже. Вряд ли в Лосиче в дорогу княжичу не дали провизии на всех. Да и на пути в любой веси княженке помочь не откажутся. Только от этого душевно собранного туеска всё равно так тепло внутри стало. Елица обняла волхву на прощание, надеясь, что свидеться с ней ещё сможет.

– Я обряд тебе небольшой на дорогу справила, Макошь за тебя попросила, чтобы берегла от беды, – забормотала Сновида, поглаживая её по спине. – Стерегись ты сокола этого. Холодом своим опалит хуже огня. Но выполни, что предназначено. Оттого всем лучше станет.

– Я постараюсь, – Елица прикусила губу, чтобы не расплакаться ещё чего доброго.

Пришли и парни, что накануне пообещали помочь донести сундук до места. Подхватили его вдвоём, чуть крякнув, и потащили впереди, то и дело притворно сетуя на непосильную тяжесть.

Снаружи дышалось легко. Ушли последние остатки мороза, словно почуяла Морана, что недолго ей осталось властвовать – и начала отступать в тень ещё хранящих белые сугробы лесов. Блестели подтаявшие лужицы в следах ног на дороге, посвистывали птицы то на чьей крыше, то на яблоне в каком саду. И чем ближе Елица подходила к беседе, тем яснее слышала гул мужских голосов, нетерпеливое пофыркивание лошадей и грохот собственного сердца в ушах. Она ведь даже не знала ещё, зачем в Велеборск вместе с княжичем едет. Просто поняла, что выполнить ей нужно что-то важное. А вот теперь так вдруг страшно стало: ведь с врагом своим, получается, в дорогу собралась. А там кто его знает… Она невольно коснулась через свиту кинжала на поясе и так глупо себя почувствовала: можно подумать, кто-то из кметей или хоть Леден сам вынуть его ей позволит.

Собралась нынче толпа поменьше, да всё равно зевак пришло немало, будто диво какое увидеть хотели. Все заоборачивались, стоило одному только заметить, как приближается та, кого все ждали. А может, любопытно им было, сбежит она всё ж или нет. Не сбежала. И тут же кмети начали на коней садиться, а через миг выехал навстречу и княжич, одетый нынче и вовсе по-дорожному: в обычные штаны да кожух без вышивки. Даже меч свой особый он за спину повесил – лишь рукоять над плечом виднелась. Сверкнули подозрительно его студёные глаза из-под околыша шапки, словно и сам он не больно-то верил, что Елица придёт.

– Здрава будь, княжна. Верхом ездить горазда? – крикнул ещё издалека, глядя сверху вниз. – Или на телеге поедешь вместе с зерном?

Елица фыркнула только. Уколоть её решил – зубоскалит. Вон, лошадь-то для неё уж подготовлена. Да и воевода Осмыль наверняка рассказал, что верхом княженка держится получше многих мужчин, хоть не слишком ей это и подобает. Вот и сам воевода кобылку её под узду держал, поглядывая беспокойно и виновато. Она сама закрепила к седле свою ношу. Ларь её поставили в повозку с припасами. Чуть приподняв подол, она легко запрыгнула на лошадь и увидеть успела ещё, как взгляд Ледена скользнул по её на миг открывшейся, обрисованной мягким сапожком лодыжке.

– Ты не бойся, княжна, – тихо буркнул воевода, на миг придержав повод, прежде чем отдать его Елице. – С тобой кмети Доброги. Вступятся, коли чего.

– Знаю, – только и ответила она.

И почувствовала будто бы чей-то взгляд из толпы. Обернулась даже, но никого не увидела из тех, кого можно было ожидать. Мелькнуло только бледное лицо Веселины. Да большуха Мстислава, сложив руки на груди, следила за отъездом нежданных гостей, внезапно отнявших у неё девицу, которую она уже считала своей невесткой.

После краткого приказа выдвигаться, Леден поехал насквозь через весь на запад – к Велеборску. Минули скоро околицу. Остался позади шум Лосича, которому даже летом и осенью, в разгар торга, было далеко до столичного. Осталась за спиной в своей избе Сновида. А впереди – только неизвестность глубокого колодца, над которым Макошь занесла руку, чтобы вынуть оттуда очередную нить судьбы. И покуда не столкнёшься с ней – не узнаешь, что сулит теперь встреча с княжичем остёрским, куда он заведет её, и что таит за своими стенами тот город, что Елица всегда считала домом.

Глава 4

Первый день пути до Велеборска прошёл точно в тумане. Елица будто бы ещё осталась мыслями в Звянице, зацепилась, страшась обратиться к будущему. До другой веси, а уж тем более погоста, добраться так и не удалось. Всё ж Лосич стоял чуть в стороне от других селений, на краю земель, что ещё только обживались. Да и не слишком рвались сюда люди, зная, что совсем близко начинаются владения косляцких родов. Те не строили городов и много кочевали. Перенимали жизненный уклад соседей не слишком охотно и преграждали, как сетовали порой купцы, удобные торговые пути.

И раз крыши, чтобы под ней заночевать, не случилось, кмети споро развернули небольшое становище. Для себя – тесноватые, но хотя бы прикрывающие от студёного и коварного ещё ветра. Для княжича поставили небольшой шатёр. Елица, признаться, думала, что и для неё развернут отдельное укрытие, но оказалось, что Леден не собирается больше оставлять её без присмотра. А потому вторую лежанку, слегка приподнятую над землёй, установили для неё под тем же навесом. Она и глазам своим не поверила поначалу: повернулась к княжичу, который спокойно сам расседлывал своего буланого коня, что-то тихо ему говоря.

Отрок принял у него седло и оттащил в сторону.

– Что же ты, княжич, считаешь, что с тобой в одной палатке спать стану? – Елица едва не задохнулась от негодования.

Да как бы ей не поплохело совсем от того, насколько близко с неприятелем придётся целую ночь провести.

Леден сдвинул брови и оглянулся на скромный шатёр, которого, впрочем, вполне на двоих хватало. Пожал плечами, словно не понял, что так её возмутило. Кмети, которые хлопотали поблизости, устраивая костёр и место вокруг него, чтобы согреться, так и уши навострили, ожидая, что княжич ей ответит.

– Если ты, княжна, за честь свою переживаешь, то пообещать могу, что не трону, – совершенно невозмутимо разъяснил тот. – А коли сплетен боишься. То они вон неболтливые.

Княжич качнул головой в сторону своих воинов и подмигнул кому-то из них. Парни тихо хохотнули. Дело-то понятное: не такая уж дальняя дорога перед ними лежит. Да к тому ж, чем ближе к Велеборску, тем чаще на пути будут попадаться веси, погосты, а то и настоящие гостевые дома в городках покрупнее. А потому тащить лишний груз для всего-то одной ночёвки в лесу, совсем не разумно. Вон, кметям едва не вповалку моститься придётся, да никто из них не жалуется. Они люди привычные. Но для Елицы всё это было так странно, что аж волоски на шее поднимались. И так стыд на себя взяла – одна, без подруги, с гурьбой мужчин в дорогу отправилась. А тут ещё и это…

– Если с княжичем спать не хочешь, то к нам можешь забраться, – решил пошутить кто-то из воинов.

– Или снаружи постелить можно, – добавил Леден. – Но с кметями теплее. Только за сохранность твою я тогда не ручаюсь.

И видно стало по лицу его, что неосторожных слов дружинника он не одобрил, но в открытую не стал его отчитывать. Да только тот болтун и так услышал прекрасно угрозу, что прозвучала в тоне княжича – голову понурил и притих. Елица не стала больше ничего о том говорить: выбирать не приходится. Она просто помогла отроку, которого звали Брашко, приготовить похлёбку – повечерять, а после осталась ненадолго у костра, слушая тихий разговор воинов. Как ни трудно им жилось в Остёрском княжестве с их вечными неурожаями и часто скверной погодой, а вспоминали они дом. И тех, кого там оставили, радуясь, что выжить удалось и доведётся ещё вернуться в свои избы.

Скрывшись было в шатре, Леден вернулся скоро и тоже сел у огня, пока отрок хлопотал у очага внутри, протапливая укрытие. Елица повозила ложкой по дну пустой деревянной миски и покосилась на него, задумчивого и всё такого же отстранённого, как и всегда. Словно не было в княжиче той искры жизни и любопытства к ней, что заставляла кметей говорить друг с другом, вспоминая былое и заглядывая в грядущее.

И от этой неподвижности и безразличия он становился похож на холодный месяц, что висел, сияя сквозь голые ветви, на тёмном небе над его головой.

– Может, расскажешь, зачем меня из Звяницы забрали? – решилась она спросить. – Или просто род княжеский решили под корень извести?

Леден повернулся к ней, снова окинул тягучим взглядом – и захотелось поёжиться.

– Если бы я убить тебя хотел, княжна, то не стал бы тащить до Велеборска.

– А может прилюдно казнить хотите, – она дёрнула плечом.

Княжич вдруг хмыкнул громко. Кмети притихли, посматривая в их сторону. Вспорхнула где-то в чаще ночная птица – глухое хлопанье её крыльев разнеслось вокруг и смолкло.

– Вы, гляжу, у себя в княжестве думаете, что все, кроме вас, звери неразумные и кровожадные, – он снова впился иглами глаз в её лицо. – Но нет, не польётся твоя кровушка по мостовой Велеборска, не бойся. Пока что. А дело для тебя у нас важное. Но без Чаяна я говорить о нём с тобой не буду. Но, может, и сама догадаешься, коли поразмыслишь.

Елица прищурилась, разглядывая его. И насколько же спокоен его голос, словно река по ровному месту льётся. И во взоре – ничего не вспыхивает, не отражается – а потому мыслей истинных никак не поймёшь. Хоть, вроде, и разозлился.

– Ты всегда такой? – не удержалась она. – Словно в лёд вмёрзший?

Леден встал и глянул мимо неё будто бы между сосновых стволов в сторону речки, одного из бесчисленных и порой безымянных притоков Звяни. Отсветы огня делали кожу княжича будто бы немного теплее, но всё равно не скрадывали её особого оттенка.

– Тебе же оттого лучше, – бросил он и пошёл к воде. То ли умыться, то ли просто скрыться от неприятных расспросов.

Как только он затерялся среди густого, но по весне ещё безлистного орешника, как один из кметей шевельнулся на своём месте и буркнул:

– Всегда.

Парни ещё что-то тихо обсудили, но так, что Елице вовсе не было ничего слышно. Она сполоснула в нагретой воде свою миску, оставила сушиться на колышке – и зашла в шатёр. Расстарался Брашко, навёл уют даже на одну стоянку. Огонь в неглубоком, обложенном камнями очаге горел ровно, разливая в стороны тепло. Дым выходил в отверстие крыши, а стены из плотной ткани, которой не страшен даже дождь, не пускали наружу нагретый воздух. На землю отрок бросил два слегка потёртых ковра. Расставил столик, застелил лежанки. Елица посмотрела на него благодарно, когда он вошёл следом, неся латунный кувшин с водой – умываться, если нужно.

– Я тут тебе, княжна, занавесил – переодеться, – отчаянно краснея и даже слегка заикаясь, проговорил парень и кивнул на дальний угол шатра рядом с её, видно, лежанкой. – Ну, мало ли…

Там и правда было развешено на растянутой между опор верёвке большое полотнище. И где только сыскалось? Надо же, какой Брашко предусмотрительный. Вряд ли княжич выбегать наружу станет, коли чего. А тут и верно ведь – укрыться можно. Елица приняла его помощь – умылась, после чего отрок без лишних приказов вышел. Она скрылась за занавеской и скинула свиту, а за ней – понёву. После сдёрнула рубаху, чтобы переменить её на более тёплую – из тонкой цатры – ночью не замёрзнешь, и удобнее, чем в куче одёжек. Да так и замерла, схватив сорочку, когда услышала, что в шатёр кто-то вошёл. Едва отыскав ворот и натянув рубаху, она осторожно выглянула из укрытия. Леден сидел спиной к ней у очага, протянув к нему руки. Она быстро проскочила к своей лежанке и юркнула под шкуры. Княжич только коротко обернулся.

– Говорю же, не бойся, – буркнул и встал.

Елица зажмурилась, слыша, как шуршит его одежда. Но не удержалась, открыла глаза на миг, когда заплескалась вода в ведре. Увидела лишь обнажённую спину княжича, что плавными изгибами сходилась от широченных плеч к узким бёдрам – и быстро отвернулась к стене. Скоро и Леден лёг, а Елица ещё долго прислушивалась к гулким ударам собственного сердца, вздрагивая от каждого его движения. Тихо продолжился разговор кметей у костра. Несколько раз, показалось, прозвучало её имя. Но скоро и они устроились в своих палатках, оставив одного дозорного.

Так и Елицу постепенно сморило: несмотря на страшное волнение и ломоту во всём теле от долгой езды верхом – отвыкла.

Да только ночью, совсем под утро, когда трудно было бороться со сном даже стойким дозорным, разнёсся по лагерю неразборчивый шум. Топот копыт, хруст ледка под ногами. Тихие голоса – и приглушённый вскрик. Но его хватило, чтобы проснулись в своих палатках кмети. И вскочил Леден. Елица только глаза разлепила, а он уже схватил лежащий рядом в ножнах меч.

– Не выходи, – бросил.

Он сунул ноги в сапоги и быстро покинул шатёр. Столкнулся с кем-то в тот миг, когда закрылся за ним полог. Лязгнула сталь, и как будто чьё-то тяжёлое тело упало в схваченную изморозью грязь. Кмети уже тоже вступили в схватку. Мужики бранились и тяжко пыхтели, схлёстываясь друг с другом. Елица, кутаясь в волчью шкуру, встала и отыскала свой кинжал. Сжала до боли в пальцах неровную от узоров рукоять, и замерла сбоку от входа, не зная, кто ввалится сюда в следующий миг.

Прошила плотную ткань шатра шальная стрела – и упала рядом с потухшим почти огнём. Елица рухнула плашмя на землю, пачкая белую сорочку. И тут же стрелой пробило стену там, где она только что стояла. Едва приподнявшись, она отползла вглубь шатра – а то так и застрелят случайно – и скрылась за ненадёжным укрытием развешенного полотнища. Но за ним как будто было чуть спокойнее.

Дыхание грозило разорвать лёгкие, ладонь с зажатым в ней кинжалом потела – и Елица то и дело вытирала её о подол. А схватка всё продолжалась, и от звуков её в голове что-то звенело.

Но скоро всё начало стихать.

– Оставьте его! – грянул приказ Ледена.

Кто-то ворвался в шатёр. Приглушённые ковром шаги – и занавесь взметнулась, сорвалась с верёвки и плавно опустилась наземь. Елица выбросила вперёд руку с оружием. Княжич поймал запястье, заломил за спину и обхватил её поперёк талии, прижимая к себе. Его гневное дыхание коснулось шеи, потревожило мелкие завитки волос.

– За тобой твои друзья примчались. Думали, большой ватагой нас возьмут… Ты их надоумила? – прошипел прямо в ухо.

– Никого я не звала!

Елица попыталась вывернуться, как брат учил. И ей удалось. Даже кинжал не выронила. Взмахнула им, когда княжич приблизился вновь. Увернулась, едва он хотел поймать её. Леден усмехнулся криво. Топнул, обманчиво нападая и заставив отпрянуть. Он выждал немного, оглядывая её с интересом, и в пару прыжков настиг. Смял грубой силой, вырвал оружие из руки. Очередная попытка освободиться только привела к тому, что оба они рухнули кубарем на ковёр. Елица и сама не знала, зачем вырывается. Зачем угрожать ему стала. Но внутри сейчас бушевала такая неуёмная буря, словно перевертень она, а не человек. И того и гляди, как вырвется наружу какой страшный зверь. Аж в глазах темнело – до того яростно она отбивалась от Ледена, который, кажется, ничего плохого ей не желал. Но он всё же усмирил её, почти распяв под собой и придавив своим телом.

– Угомонись, княжна! – выдохнул. – Ты меня больше них уже измотала.

На удивление его голос оказался совсем не злым. Скорее озадаченным. Елица замерла, перестав выкручивать прижатые к земле запястья. Леден навис над ней: ворот рубахи его оказался разорван, на шее красовалось три царапины: и когда только успела его достать? Но на губах княжича почему-то играла едва заметная улыбка. А глаза, обычно холодные, как будто потеплели, превратились из просто льдисто-серых в голубые. И тогда только, чуть охолонув, Елица почувствовала, как прижимаются его бёдра к ней через рубаху, как тяжко вздымается грудь почти перед его лицом – и тонкая цатра не скрывает даже самых мелких изгибов её тела. Жар страшного стыда бросился к щекам. А в завершение всего Леден ещё и скользнул взглядом по её губам, шее и остановился ниже.

– Пусти, – Елица слабо дёрнулась. – Я напугалась просто.

– Точно звяничан не звала? – недоверчиво прищурился княжич, не торопясь выполнять просьбу.

– Не звала.

Леден встал, одёргивая испорченную рубаху: в такой теперь, как ни штопай, на люди не покажешься. Он тихо буркнул что-то и протянул Елице руку – помочь подняться. Она на себя и вовсе смотреть не хотела: и так можно представить, что выглядит похлеще кикиморы. Вся измазанная в земле, встрёпанная и потная, словно камни таскала. И что нашло на неё, в самом-то деле? И потом только поняла. Взыграла, видно, обида за всё: за убитых родичей, за неизвестность, что ждала в Велеборске. И за страх, что расправятся с ней всё ж, как только встретится она со старшим Светоярычем.

Леден кое-как оправившись, зашагал прочь из шатра. Поднял по дороге стрелу, что так и валялась у очага – головой покачал.

– Как оденешься – выходи, – приказал и скрылся за пологом.

Тихо загомонили парни, как будто слегка насмешливо встречая княжича. Но пара его резких слов – и они замолчали. Елица растерянно огляделась, не зная, за что и схватиться теперь, но всё же нашла силы успокоиться и переодеться в дорожное. На ходу запахивая свиту, она вышла к костру. Там, связанные по рукам, сидели прямо на сырой земле с десяток звяничанских парней, с кем не раз приходилось в беседе вечера проводить. Был даже один кметь из людей Осмыля. Неужто и воевода к тому руку приложил? Да быть того не может! Скорее, кто-то надоумил своих товарищей напасть на спящий лагерь и отбить княжну, пока воины спросонья не очухались. Но не были бы они в ближней дружине княжича, коли позволяли бы себе неосторожность и невнимание.

Елица окинула взглядом всё вокруг – лежали в стороне и тела убитых. И тут же к горлу горечь подкатила. Не убереглись, по глупости своей и горячке в бой кинулись с теми, кто их гораздо сильней. Разве матери одобрили бы такое? Разве отцы допустили бы, чтобы их сыновья, опора их в старости, кинулись защищать княженку от ими же придуманной беды? Как она сможет им теперь в глаза смотреть, коли доведётся ещё встретиться? Хоть и помощи не просила, а всё равно будто по её вине это случилось.

Кмети Ледена, утирая с лиц брызги крови и озадаченно трогая ссадины, расступились. Княжич вышел вперёд и швырнул под ноги Елице кого-то настолько измазанного в грязи, что невозможно было узнать сразу.

– Вот, заступничек твой главный, – процедил он. – Что прикажешь мне с ним делать? Он на мою жизнь покушался. И моих воинов сна лишил. Я могу его прирезать, как свинью. И никто мне за это ничего не скажет. Я прав буду. По совести.

Парень поднял голову – и хоть Елица уже догадалась, о ком было сказано, а всё равно не удержала вздоха, когда увидела Денко. Сын старейшины, кажется, ничуть не боялся опасности, что нависла над ним тяжким молотом. Он неподвижно смотел, хмурясь и слизывая с губы то и дело выступающую кровь.

– Что ж ты, Денко… – она покачала головой. – Зачем?

– За тем, что не мог тебя зверю этому отдать. Сколько они людей в княжестве положили, отца твоего убили. И брата. Не так, скажешь?

– Всё так, – ответил за неё княжич. – Да только здесь чистеньких никого нет. Ни с той, ни с другой стороны. И думается мне, что не из одной справедливости ты ватагу собрал и нас ночью порешить всех хотел.

– Да, смотрю, зря я это задумал, – будто и не слушая его, добавил вдруг Денко. – Ты, княжна, уж и в шатре одном с ним ночуешь. Что, меня четыре зимы гнала, а на участь подстилки остёрской быстро согласилась?

Леден шагнул к нему было, да Елица руку подняла, останавливая. Чего серчать сейчас и яриться на неосторожные слова: обида в нём говорит и гордость, поруганная поражением.

– Что ты теперь с ними делать будешь, княжич? – она отвела от Денко взгляд.

– Да вот руки чешутся голову ему отсечь, – Леден безразлично пожал плечами. – Она ему всё равно без надобности: такой лоб вырос, а думать не научился.

– Отпусти их, прошу! – в груди аж дыхание от ужаса спёрло. – Прости им. Они поймут, они получили своё.

– Ты шутишь, верно, – хмыкнул княжич. – Одного отпущу, а там каждый думать начнёт, что руку на меня поднимать может. И тебя с грязью смешивать.

Елица подошла к нему и за плечи схватила. Да тут же отпрянула, одумавшись.

– Что хочешь сделаю, только отпусти.

Кмети Ледена скабрезно зафыркали, переглядываясь. А он сжал пальцами черен меча, словно выхватить собрался. В горле что-то застыло камнем – и на глаза навернулись слёзы. Насмешка воинов понятна: что она предложить ему может? Хоть и княжна, а богатств особых не держит, как и власти что-то решать. Да и что нужно тому, кто уж и Велеборск захватил? Как тронуть глухое к чужим страданиям сердце, если оно застыло давно?

– Ты и так сделаешь всё, что я захочу, – глухо проговорил Леден, схватил Денко за грудки и приблизил его лицо к своему. – Радуйся, дурачина. Поживёшь сколько-то ещё, коли бестолковая башка тебя снова на какое лихо не толкнёт. Отпустите их. Пусть тела забирают и катятся отсюда.

Он отшвырнул парня от себя и пошёл к шатру. Кмети поворчали, конечно. Но руки пленникам развязали и, едва не пнув под зады, отправили прочь – безоружных. Елица не стала ничего говорить Денко. Даже благодарить за непрошеную заботу не хотелось: он только всё осложнил своими самоуверенностью и злостью. Она лишь взглядом коротким проводила сына старейшины, когда тот в седло взгромоздился, а после вернулась в укрытие, слыша, как удаляется топот копыт.

Леден уже ополоснулся, смыл кровь и пот да переоделся в целую рубаху. На Елицу только мельком глянул, как вошла и отвернулся.

– Все жрицы Макоши такие жалостливые?

– А зачем тебе лишняя кровь на руках? – она села на свою лежанку. – Думаешь, убил бы его, и тебя сильнее в Звянице и Лосиче полюбили бы?

Княжич повернулся к ней и голову чуть набок склонил насмешливо.

– Той крови на моих руках столько, что щелоком не отмоешь. А вот любви не достаёт, это верно. И отца твоего с братом я убил – тоже врать не стану. Не своими руками, правда.

Елица губы сжала плотнее, чтобы не пустить резкие слова, что так и норовили вырваться наружу. Он так спокойно говорил о том, кого жизни лишил, ничуть не жалел и не пытался даже притвориться. Жаль всё-таки, что не хватило сил и умений его убить подаренным отцом кинжалом. Думается, Макошь простила бы ей этот шаг. Как ни хотела она обойтись без смертей, а всё равно не вышло. И сколько ещё будет таких случайностей?

Пока сражались да решали, кому жить, а кому умирать, посветлело небо, залилось бледной синевой. Поплыли золотые кудлатые облака над тихим лесом, что взирал на всё, что творилось под его ногами, с равнодушием векового старца. Кмети тоже успели на дорожку ополоснуться в холодной речке. Видно, застудиться не боялись. После поутренничали плотно: беспокойное утро отняло много сил. Становище свернули быстро, погрузили скарб на телегу да двинулись дальше.

Быстрее резвых коней бежала недобрая слава впереди отряда Ледена. На каждом погосте их встречали хоть и вежливо, но с опаской. Ходили разные толки: и что в лесу воины княжича положили едва не полсотни селян, а он сам – больше всех. И что везут княженку силой в Велеборск, чтобы отдать на откуп проклятию, что довлеет над старшим Светоярычем. На неё смотрели сочувственно, но помочь, благо, ничем больше не пытались. Попросту боялись, что их тоже постигнет не самая лучшая участь.

Леден был молчалив, да и Елица не особо старалась с ним разговаривать. Разве судьба его и мысли должны тревожить ту, кого он лишил многого? А между тем – она часто слышала, как обсуждали кмети – княжич порой просыпался ночами в кошмарах. Только отрок Брашко умел помочь ему и успокоить: потому как долго ещё после этого не сходило с него шалое буйство. А потому Елица только радовалась, что не приходится больше ночевать с ним в одном шатре.

Не прошло и седмицы, как проступили средь поредевшего в преддверии широкой равнины леса далёкие, точно горы, стены Велеборска. Окружали его, словно болотные кочки, палатки и шатры остёрского становища. Все тропы были истоптаны ногами неприятельских воинов, взрыты копытами чужих лошадей. Елица так отчётливо чувствовала, как вгрызаются они, словно зубьями, в здешнюю землю. От злости и обиды желая причинить боль тем, кто жил лучше них. И оттого душа наполнялась ещё большим негодованием.

Они проехали через лагерь, почти не задерживаясь. Только проведал княжич воеводу своего – Буяра, мужа хоть и молодого, но солидного во всем и серьёзного. Он глянул на Елицу хоть и без особой приветливости, но с интересом и – странное дело – надеждой. Отчитался Ледену, что всё у них как обычно. Что пополнение давно уж прибыло, и Велеборск они теперь точно из рук не выпустят – так Чаян сказал.

Оставив в становище несколько своих кметей, княжич двинулся дальше – и скоро они вошли в Велеборск. И показалось даже, что жизнь течёт здесь совсем как всегда. Словно никто не заметил, что правит ими теперь совсем другой человек. Не Борила Молчанович, что занимал княжеский стол много лет, а вовсе неприятель, с которым то и дело вспыхивала вражда. И оттого тоскливо стало. Люди готовы мириться со многими переменами, если жизнь их при этом не становится хуже. Елица ехала среди высоких изб, слушая, как трещат под копытами лошади осколки ореховой шелухи, ловила взгляды посадских и не понимала, узнаёт ли её здесь хоть кто-нибудь. Но горожане смотрели всё больше мимо: дела у них, а в Велеборск постоянно кто-то приезжает.

Показались впереди стены детинца, стражники на ней ещё издалека увидали отряд Ледена и открыли ворота. Елица въехала на знакомый двор, что отличался от того, который она когда-то покинула, всего несколькими новыми постройками. Кажется, больше стало дружинных изб, и поставили в стороне ещё одну житницу. Княжич остановился у крыльца терема, и тут же стайкой воробьёв вылетели из-за угла конюшата – засуетились, принимая поводья, начали зыркать с интересом: многие из них Елицу и не видели ни разу. Леден подошёл даже – помочь спешиться, но она будто и не заметила его – спрыгнула наземь сама. Открылась дверь, и на крыльцо вышел незнакомый муж, такой же молодой, как и княжич, и похожий на него, конечно, да так, как похож летний, кудрявый от буйной листвы дуб на самого себя – только зимой. Он поправил наспех накинутое на плечи корзно и спустился. Окинул Елицу живым любопытным взглядом искоса и улыбнулся, то ли Ледену, то ли ей.

– Здрав будь, братец!

Они обнялись, могуче похлопав друг друга по спинам.

– Вот, привёз, как и обещался, – Леден качнул головой в её сторону.

– Вижу, – старший Светоярыч шагнул ближе. – И ты здрава будь, княжна. Меня Чаяном зовут, но ты уж, верно, сама догадалась.

Елица только кивнула в ответ, ничего не отвечая. Не хотелось ей любезностями сыпать перед теми, кто город, её отцу принадлежащий, захватил, и кто с ней неведомо что хочет сделать. Чаян неспешно оглядывал её – и не было в его взоре ни единой искры угрозы. Пока длилось неловкое молчание, вышли со стороны сада две женщины: одна наставница, прислуживавшая Елице ещё тогда, как она невестой зваться начала, а раньше ещё и одной из нянек ей приходившаяся – Вея. А вторая молодая совсем, миловидная челядинка, с большими зелёными глазищами и перекинутой через плечо рыжевато-русой косой. Женщины встали слегка поодаль, ожидая приказов. Леден, явно скучая, встретился с юной служанкой взглядом, а та и взгляд опустила, отчего-то зардевшись.

Чаян ещё раз улыбнулся приветливо.

– Ты отдыхай иди, княжна, а после мы уж встретимся и поговорим обо всём, что на душе скопилось, – ласково сказал он, словно родной.

А она всё хотела разгадать печать мыслей, что лежала сейчас на его лице. Княжич в ожидании приподнял тёмные брови. Метнувшийся по двору ветер бросил ему на лоб волнистые русые пряди.

– Благодарю, Чаян, – наконец разлепила губы Елица. – Хоть в своём доме я и могу решать сама, что мне делать.

Совсем уж невежливой оставаться нехорошо: встретили её не угрозами и требованиями, а как гостью долгожданную. Но и повелительный тон княжичу лучше было бы оставить. Чаян после её слов только с братом переглянулся многозначительно: видно, всерьёз не принял.

Не слушая разговоров, что им вовсе не предназначались, кмети уже потихоньку разошлись. Женщины осторожно приблизились, приглашая идти за ними. Елица и пошла к женскому терему, глядя себе под ноги: от внимательного взгляда Чаяна не по себе становилось.

– И я отдохну с дороги, коли ты с разговорами не торопишься, – Леден вздохнул и направился к крыльцу.

Брат – вслед за ним, всё глядя в спину Елице – она так и ощущала всем нутром его особое внимание. И показалось, услышала тихие его слова самым краем уха:

– Это ж она…

Леден проворчал что-то ему в ответ. Что крылось за этим, понять было совсем нельзя, но в душе только лишнее беспокойство разрослось.

Сад, скрывающий дорожку к женскому терему, встретил трепетной тишиной. Такой, какая бывает перед самым рассветом. Ещё миг – и проснутся птицы, засвистят-зачирикают, приветствуя новую зарю. Пока ещё живительный сок не тронулся по стволам и ветвям старых яблонь и груш, но они уже сбрасывали оковы зимнего сна. Тропинка совсем протаяла, хоть и оставалась ещё на сапожках грязь. Внутри высокого, щедро украшенного резными наличниками и подзорами женского терема было дурманно тепло. Елица тут же распахнула свиту и отдала её Вее. Словно самой близкой подруге она обрадовалась собственной горнице, оставленной после замужества. Здесь всё было как прежде: всё та же лавка, стол и только слегка обновлённые скамьи подле него. Даже светец на нём стоял тот же: выкованный княжеским кузнецом Тихомиром.

Она села у окна и, отодвинув волок, посмотрела во двор. Отсюда было видно только краешек дружинного поля с ристалищами и стоящими вряд длинными избами. С другой стороны – кусочек главных ворот и башни.

И до того в груди защемило от чувства, будто в прошлое она вернулась. Но не в то, счастливое, когда ещё были живы и матушка, и отец. Когда Отрад только-только сходил в свой первый поход. А в какое-то другое. Искажённое водами колодца Макоши. Перепутались нити, свились пока в непонятный серый клубок, а как распутается – может, ещё и хуже станет.

Позади хлопотали женщины, разбирая вещи из сундука. Тихо охала Вея над испорченной той злосчастной ночью сорочкой из дивной цатры. А молодая челядинка, которая назвалась Мирой, молчала всё. Вдруг открылась дверь, пустив по горнице вихрь сквозняка. Елица обернулась, задвигая волок. Зимава оставила у входа свою ближнюю подругу Оляну, чей муж, кажется, служил в детинце старшим среди гридней, прошла дальше и лишь по одному её взмаху руки женщины выскочили прочь, едва поклонившись. Вот уж странно, что княгиня, всего лишившись с приходом Светоярычей, ещё сохранила здесь какую-то власть. И держала себя так, словно ничего для неё не поменялось.

– Здравствуй, Елица, – она неспешно подошла, окидывая взглядом хоромину, будто и не бывала здесь никогда. Хоть по-правде сказать, нечасто заходила даже в то время, как Елица всегда жила в детинце.

Княгиня снова вперилась в неё безразличным своим взглядом: порой на Оляну она смотрела теплее. Елица встала и принялась развязывать обёрнутый вокруг лица убрус.

– Здрава будь, Зимава, – встряхнула косами.

Не от кого ей в своей горнице прятаться. Но княгиня, судя по тому, как искривилась мягкая линия её губ, этого не одобрила, словно та на людях с непокрытой головой показалась.

– Я рада, что ты вернулась, – она опустилась на скамью у стола. – Одной мне здесь совсем тяжело стало. От мысли, что Борилы нет. Что он не вернётся больше. Справили мы по ним с Отрадом тризну и страву, как полагается. Княжичи тела их привезли.

Ну хоть одна благая весть за все последние седмицы. Не такими уж жестокими оказались Светоярычи: оказали последнее уважение князю и его наследнику.

– На курган к ним схожу, – она кивнула, да задумалась. – Если Чаян меня здесь теперь не запрёт.

Княгиня только бровью дёрнула – и зародился в её глазах загадочный блеск. Неужто что-то уже задумала? Она всегда была женщиной острого ума, хитрой, что лиса рыжая. И мужчинами, говорят, вертела по юности так, что Бориле едва не пробиваться пришлось к ней через толпу женихов – и не гляди, что князь.

– Не запрёт, думаю. Он тебя вовсе не стращать сюда привёл. Хоть и не жди, что жить теперь ты будешь по-старому.

– Ничто уже не будет по-старому, – Елица пожала плечами. – Чего они хотят от меня, не знаешь?

Зимава улыбнула невесело, неспешно проводя ладонью по гладко оструганному столу.

– Знаю. Ведь с той же просьбой они сначала ко мне пришли. Да я им помочь не смогла. Да и не уверена, что ты сможешь. Но тогда, боюсь, нам худо может стать. Они уже и так у меня Радана забрали. Увезли неведомо куда, чтобы я покладистей была.

Княгиня губы вдруг сжала и опустила взгляд. Елица подсела к ней, погладила по спине, не зная ещё, как утешить её может. Оставалось только надеяться, что у братьев на маленького княжича рука всё ж не поднимется. Хотя, когда дело до вражды доходит, порой ни старого, ни малого не жалеют.

– Что они просили у тебя? – Елица заглянула в лицо княгини.

– Сама с ними говорить будешь, – она встала вдруг резко. – И надеюсь, что не станешь упрямиться, как отец твой. Он нас до такого довёл тем, что никому уступать не хотел. Хоть и неправ был когда-то. Обидел остёрского князя. А нам теперь расплачиваться.

Больше ничего у неё спросить не удалось. Внезапно взъярившаяся Зимава ушла, едва не хлопнув дверью. А Елица так и осталась сидеть на лавке, не понимая, чем её разозлила. Вот так всегда бывало, как появилась в Велеборске дочка северной женщины, а после и женой князю стала. Прельстился он её молодостью и красотой, да не учёл скверный нрав, который за пленительной наружностью казался ему мелочью незначительной. Сильно она на Елицу не нападала, но стычки у них порой случались. Всё казалось Зимаве, что князь дочери своей больше внимания уделяет, сильнее жизнью её тревожится. Но как-то жили. Хоть порой и не удавалось угадать, как теперь, что из сказанного вызвало гнев княгини.

Вернулась челядинка Мира вместе с наставницей, которая, кажется, не хотела пока и взгляда с неё спускать – чтобы не оплошала где – и принесла поесть из поварни, с пылу, с жару.

– Как же я рада, что ты вернулась, – заговорила наконец Вея, когда младшая её товарка вышла ненадолго. – Да только жаль, что в недобрый час это случилось. Но будем надеяться, что Макошь не оставит тебя и всё будет хорошо.

Елица пригубила немного разбавленного мёда и съела наваристых щей из последней уже капусты, наблюдая за тем, как вещи её находят каждая своё место.

– Ты мне баньку справь, Вея, – попросила она, едва притупив голод с дороги. – Смыть всё это хочется.

Жаль только банька, даже с самым добрым жаром, не поможет избавиться от воспоминаний и тупой боли, что засела внутри.

– Справлю, а как же, – улыбнулась наперсница. – Сразу легче станет.

Лучше той бани, что была построена в Велеборском детинце для князя и его семьи, Елица никогда и нигде не встречала. Может, банник жил в ней особенно добрый: никогда не шалил, не норовил ошпарить или напугать – то ли сложена она была так хорошо и правильно, что пар в ней рождался поистине целебный.

Вечером, когда уж разлился по небу сулящий тепло закат, как стихли последние ристанья дружинников перед вечерей, Елица вышла из бани во двор и правда обновлённой. Едва накрыв голову платком и даже не запахивая свиту, она пошла до терема, не дожидаясь наставницу и челядинку, что, напарившись до одури, еле волокли ноги где-то позади. Она уж почти вывернула на нужную дорожку, как едва не столкнулась с кем-то кто вышел ей наперерез со стороны дружинных изб. Подхватило налетевшим ветром платок с головы – но его поймали.

– Осторожнее надо быть, княжна, – первым она узнала так и засевший в памяти мягкий голос Чаяна, а уж после разглядела в сумерках и его самого. – Застудишься. Погода ещё коварная.

Елица подняла на него взгляд, спешно прибирая за спину разметавшиеся по плечам волосы. Княжич, внимательно оглядывая её лицо, накинул ей на голову платок. Она сквозь землю тут же захотела провалиться – столько в его жесте оказалось странной заботы. Кажется, и понимала она умом, что муж этот много бед натворил, пока до Велеборска вёл своих ратников. И сколько ещё натворит, если наперекор ему пойти. А всё равно злиться на него не получалось. Что за напасть? Бывают же такие люди. И самые они опасные, потому как знают о своей силе.

– Если быстро до терема добегу, так и не застужусь.

Елица обернулась, с облегчением заслышав голоса женщин.

– Тогда беги. После приходи в общину, – голос княжича стал серьёзным. – Пора бы нам уже и обсудить дело важное.

Он ещё немного подержал концы платка – даже сердце на миг замерло – и отпустил. Быстро скрылся вдалеке, а после уж и Вея с Мирой нагнали.

Пока собиралась Елица, чтобы хоть на княжну, а не холопку стать похожей, уже и стемнело почти, как она ни торопилась. В общине её ждали все: и братья Светоярычи, и Зимава со своим верным Эрваром, как будто она что-то решить могла. Был тут и воевода Доброга, который появлению Елицы будто и не обрадовался вовсе. Верно, его уж больше беспокоили становища остёрских воинов под боком, чем то, зачем княжичи вообще сюда прибыли. И лишь взглянув на верного соратника отца, она поняла, что у него-то и можно найти подмогу, спросить совета.

– Ты садись, княжна, не стой у двери, – подозвал её Чаян, и тогда только она заметила, что и правда застыла на месте, как вошла.

Елица села рядом с Зимавой как раз напротив Ледена: едва о взгляд его, точно о самый лютый лёд, не обожглась. Но он быстро отвернулся, ожидая, что брат его говорить станет – и странное чувство прошло.

– Ты, верно, знаешь, княжна, – снова заговорил старший. – Твой отец давно уж забрал с наших земель оберег, что князю Светояру принадлежал. Сердце Лады он называется.

– Знаю, и потому они так долго воевали и мира найти не могли, – Елица кивнула, уже догадываясь, о чём пойдёт разговор дальше. – Да только отец мой на то право имел. Богами одобренное.

– Не знаю, какие-такие Боги ему добро на кражу дали. Наш отец – потомок самого Милогнева, – оборвал её уверенную речь Леден. – А Борила служить ему клялся. Побратимом назвал – кровью единой. А после предал!

Слышала Елица о Милогневе – первом князе-волхве по прозвищу Вепрь, что поселился на этих землях несчётные зимы назад. Выбрал он для этого озёрный край, богатый лесами, среди рек, что текли во все стороны. И благоволили ему всегда Рожаницы. А после потомок его милость эту потерял, сиречь забрал её Борила. А уж почему то случилось – о том он дочери никогда не сказывал. Говорил только, что никого тем обидеть не хотел и против воли Богов ни шагу не сделал.

– За давностью лет уж не поймёшь, кто кому предком приходится, – возразила она. – Все мы правнуки Богов. Разве не так?

Младший княжич сощурился недобро, а Чаян лишь удивлённо усмехнулся. На лицо его вернулась уже знакомая улыбка, от которой, верно, растаяло не одно женское сердце. Вон и Зимава глядела на него совсем благосклонно и всё будто размышляла о своём.

– Ты, княжна, не спорь, – он примирительно поднял ладонь. – Наш род владел Сердцем во все времена. Тут уж тебе кто угодно это подтвердит. А ссора с другом не давала права твоему отцу обкрадывать его. Да не только его, а всех людей, что живут в Остёрском княжестве. Но нам нужно вернуть Сердце на ту землю, где ему быть положено. И кому как не тебе знать, куда Борила его запрятал.

Елица сжала крепче сомкнутые в замок пальцы. И страшно стало в душе, гулко – пронеслись слова княжича в ней раскатистым эхом и не нашли отклика.

– А если я не скажу, что будет?

– Будет плохо всем, – пожал плечами Леден. – Нам терять нечего. Сама понимаешь. Займём эти земли, каждую избу перевернём, но отыщем, что нам нужно.

И правда ведь: терять им нечего. Многие из Остёрского княжества пытались счастья в других краях снискать, но нигде, говорят, его не находилось. А там, где прознавали про странную недолю, что преследовала их, и вовсе с опаской глядели на “проклятых”. Боялись, что всем от их соседства худо сделается. Может, и помочь хотели бы, да не знали, как.

– Может, не так тебя тревожит судьба людей тебе незнакомых, княжна. Но уж судьба твоего брата меньшего уж должна беспокоить, – вот при этих словах и стало яснее белого дня, что за наружной добротой Чаяна скрывается большая жестокость нрава.

Зимава губу прикусила и упёрла взгляд в стол. Эрвар коснулся коротко её плеча, бросая на княжичей, словно камни, тяжёлые взгляды. А у Елицы аж в груди похолодело. Нешто можно жизнью дитя несмышлёного помыкать? Да, верно, как судьба за горло схватит, и не то себе спустишь.

– Я не знаю, где Сердце искать, – мысли забились в голове, словно попавшие в силки птицы. – Я не знаю…

Отчаяние напополам с паникой заполнило всё нутро. Елица шарила взглядом по лицам княжичей: бесстрастному – Ледена и как будто сочувственному – Чаяна.

– А если подумать хорошенько? – пронизанный разочарованием голос младшего Светоярыча пробил по спине ознобом.

И Елица думала. Она перебирала в голове всё, что могло быть связано с Сердцем, всё, что когда-то говорил о нём отец. И не находила нужных нитей. Как бы он ей ни доверял, а самое главное утаил. Может, считал, что так надёжней. А может, просто хотел уберечь.

– Этого просто не может быть, – вдруг хрипло проговорила Зимава. – Не может быть! Ты врёшь. Он должен был тебе сказать! Смерти Радана хочешь? Чтобы стол княжеский тебе одной достался?

И не успел Эрвар остановить взбеленившуюся княгиню, как та вскочила и, ухватив Елицу за волосы прямо через убрус, дернула её со всей силы вверх. Та едва через скамью не кувыркнулась. Вышибло от боли и неожиданности слёзы из глаз. Короткий взмах руки Ледена – и блестящий, словно рябью покрытый прихотливым узором истинной булатной стали меч упёрся Зимаве прямо в грудь. Взрезалась висящая на ней нитка ожерелья, и крупные стеклянные бусины посыпались на пол с тихим звоном.

– Ты что, княжич? – гаркнул, вставая, Эрвар. – Бабе угрожать?

И тут же клинок плашмя прижался к его подбородку снизу, срезав несколько волосков с бороды варяга. Леден окинул всех взглядом, в котором не билось ни единой искры хоть каких-то страстей.

– Зато смотри, как быстро охолонула, – он кивнул на тут же опустившую руки княгиню. – А то устроили бы тут курятник. Растаскивай их. Сядь, варяг. А то морду тебе и с другой стороны располосую.

Эрвар опустил взгляд на меч и медленно сел рядом с мгновенно помертвевшей княгиней. Чаян, единственный кто со своего места и не двинулся, только усмехнулся довольно. Но не преминул отчитать брата:

– Ты всё ж с женщинами полегче. А то так и не женишься никогда.

– Можно подумать, мне это надобно, – хмыкнул тот, убирая меч в ножны.

Елица ничуть не удивилась тому, как Леден решил успокоить Зимаву. Скорее теперь её удивляло, как он оставил в живых Денко и его уцелевших товарищей. И в этот миг он чем-то неуловимо напомнил ей Отрада. Хоть и были они настолько разными, как живая, согретая Дажьбожьим оком земля отличается от холодного гранита скалы.

И вдруг эта мысль прояснила что-то в голове. Словно вспышкой пронеслось воспоминание о том, что было ещё до замужества Елицы. И о странных отлучках отца в те края, где он и нашёл для дочери супруга. О том, как он настаивал на свадьбе с парнем кровей простых, даже не боярских. Всего-то за сына старосты дочь отдать решил. И отбыла она после обряда рука об руку с мужем в те края, где старые, укутанные в леса горы окружали россыпь больших и малых весей. И так Борила наказал давнему другу своему Остромиру, отцу Радима, беречь самое ценное, что есть у него. Может, и не дочь он вовсе имел в виду? Одно сложилось с другим так ладно, что можно было лишь поблагодарить Зимаву и Ледена за эту короткую встряску.

– Кажется, я всё же знаю, где искать Сердце, – негромко пробормотала она, но все вдруг смолкли и вперились в неё с ожиданием. – Только ехать далёко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вьюницы – день Мораны, Навий день, отмечался 1 марта почитанием усопших родичей.

Вернуться

2

Комоедицы – Масленица.

Вернуться

3

Большуха – жена старшого (большака), другими словами, старейшины или предводителя рода.

Вернуться

4

Пал – выжженный под пашню участок леса.

Вернуться

5

Лядина – пашня на месте выжженного леса.

Вернуться

6

Ащеул – зубоскал и насмешник.

Вернуться