Александра Тальвирская
Взрослые сказки
Басни. Песенки. Частушки

© Тальвирская A.M., 2022

* * *

Эти сказки – не ложь, —
прочитаешь поймёшь:
в чаще вымысла строк
плещет слов ручеёк,
в нём до самого дна
правда жизни видна.

Взрослые сказки

Стамеска и молоток

Зашёл к Стамеске Молоток:

«Соседка, дай гвоздей пяток:

Кувалда утром расчихалась,

кровать, не выдержав, сломалась.

Собрался, было, починить,

да нет гвоздей: забыл купить.

А лучше дай-ка мне десяток,

чтоб не случился недостаток:

совсем разрушилась кровать, -

не на полу же ночевать».

А та, радушие храня:

«Откуда гвозди у меня?

Ох, Молоток, какой ты странный,

ведь я по части деревянной.

И есть ещё один момент:

я не ударный инструмент.

Какой ты всё же несмышленый, -

тот покраснел, как рак варёный, -

задаром время не тяни,

иди к Отвёртке загляни.

На третьей полке та живёт, -

отсюда вниз один пролёт, -

тебе шурупов выдаст груду,

они гвоздей надёжней будут.

И муж её с тобой пойдёт,

куда укажешь, завернёт.

Кровать как новенькая станет.

Скажи Кувалде: пусть заглянет:

рецепт, морковных, дам котлет,

для похуденья лучше нет.

А мне, сосед, за мой совет

купи коробочку конфет, -

Стамеска дверь за ним закрыла,

как собачонка, заскулила: -

Ведь мне уж за…; – а мужа нет!

Где чудный свадебный букет?

Я, что ни день, опять с обновкой,

жилплощадь с новой обстановкой,

стройна, блестяща и умна,

а никому-то не нужна! -

глотая слёзы, просидела

пока в окошке не стемнело.

И тут раздался в дверь звонок: -

А вдруг вернулся Оселок[1],

с такими синими глазами,

в руках с шампанским и цветами!

Ведь так красавец обожал,

прошло полгода, и бежал», -

не чуя ног, к дверям рванула,

открывши, горестно вздохнула.

Надежда рухнула на пол,

в глазах жестокий пересол:

там, улыбаясь пухлым ртом,

в руках со сдобным пирогом,

не Оселок стоит с букетом, -

пришла Кувалда за рецептом:

«Привет, подружка, боже мой,

никак ты плачешь? Что с тобой?»

Стамеска ей на грудь упала,

дрожа, как лист, запричитала

и, не спросивши про кровать,

ей стала душу изливать:

«Отвёрткин муж Шуруповёрт

ей ножки моет – воду пьёт:

Пила, бывает, так серчает, -

Напильник в ней души не чает;

вот ты – толста и тяжела,

а мужа всё-таки нашла;

и Наковальня неподъёмна,

а Молот в рот глядит ей томно;

тоща Линейка, просто страх!

а Циркуль носит на руках.

В чулане нашем только я

без пары женщина ничья.

«У всех давно мужья и детки,

а у меня – для сна таблетки.

Ни дня без дела не сижу,

так за собой всегда слежу

и так забочусь неустанно:

с утра с душистой мятой ванна

и с маслом, розовым, массаж,

потом: причёска, макияж…

Салатик съем и побегу.

И в зной, и в слякоть, и в пургу

по бутикам полдня мотаюсь,

так устаю, что вся шатаюсь,

чтоб модный выискать прикид;

а мужа нет! Душа болит.

Бабьё завидует фигуре

и ноготочкам в маникюре, -

никто не валится к ногам;

ну что им надо, мужикам?!»

Кувалда ей: «Что слёзы льёшь?

Кода ж ты всё-таки поймёшь,

что им нужна жена-соратник.

Пускай на ней сермяжный ватник,

пускай собой нехороша, -

у мужиков поёт душа,

когда дом пахнет пирогами,

а не французскими духами,

когда в дому: уют, покой,

жена с ласкающей рукой.

Для счастья, – ты уж мне поверь, -

всегда открыта настежь дверь, -

Стамеску нежно обнимая,

Кувалда шепчет утешая: -

Я научу печь пирожки;

ты состриги-ка ноготки,

купи халат, простой, удобный,

набор кастрюль и фартук модный,

и не забудь про пылесос:

уборка – значимый вопрос.

Реветь, подружка, погоди,

уйми горючих слёз дожди:

пройдёт каких-нибудь полгода,

и переменится погода,

и в твой уютный уголок

вернётся милый Оселок».

* * *

Совет Стамеска приняла

и долго счастливо жила:

к ней Оселок вернулся вскоре, -

цветов на свадьбе было море.

Сестрица Алёнка и братец Ванюша

Брат Иван пришёл к Алёнке, -

старшей Ваниной сестрёнке, -

та без радости: «Входи,

да гляди не наследи:

только что полы помыла», -

братца в кухню проводила.

Неприветлива была:

неприятностей ждала:

милый братец заявлялся,

только если издержался.

Борщ доеден, чай допит,

тут Иван и говорит:

«Ну к кому мне обратиться?

Вот пришёл к тебе, сестрица.

Хуже некуда дела:

жизнь пробоину дала.

Токсикоз жену терзает, -

паразитом обзывает!

Снова нынче на сносях

каждый день орёт в слезах:

"Дочкам денег нет на ленты,

подаю на алименты!" -

ну а мне-то где их взять?

Не идти же воровать!

К дочерям не подпущает,

снять с довольствия стращает,

развестись со мной грозит;

а какой я паразит?

Видит Бог, как я стараюсь:

со здоровьем не считаюсь.

Вот вчера… бутылки сдал;

ну и что? – опять скандал!

Чуть не грохнулась с кровати,

мол, бутылочных не хватит

даже хлебушка купить!

Чем детей должна кормить?

Начала о стенку биться, -

думал: сразу разродится.

Знаешь: как меня трясло?

Слава Богу, пронесло!

Ты богатая сестрица -

можешь с братцем поделиться.

Вспомни, как учила мать:

младшим надо помогать.

Я ж отдам, ты не пужайся,

над племянницами сжалься».

И Алёнка взорвалась,

просто буря началась:

«Не разжалобишь, Ванюша,

не желаю больше слушать:

сколько раз мне обещал -

ни копейки не отдал.

Я не дочь миллионера -

у меня своя карьера.

Деньги, братец, не кую,

потом, кровью достаю:

за три моря из Китаю

шмотки модные таскаю,

их на рынке продаю,

мне хватает на семью.

Маме с папой помогаю,

малых деток добдеваю;

муж без дела не сидит:

лесопилку взял в кредит.

«Если б ты, любезный братец

выпивоха, тунеядец,

на семью бы не чихал,

а, как я, всю жизнь пахал,

не лежал бы на диване,

зазвенело бы в кармане, -

и Ванюше от ворот

учинила поворот. -

Если не остепенишься,

очень скоро превратишься,

ты, в вонючего козла», -

братцу денег не дала,

а сердечко-то заныло…

Про себя сестра решила

лент, продуктов накупить

и племянниц навестить.

Ни копейки не дождавшись,

слов сестры не испугавшись,

чтоб наполнить свой карман,

в банк отправился Иван.

Ссуду взял под сто процентов, -

вроде как для алиментов, -

на еду супруге дал

и себе, конечно, взял,

приоделся, причесался

и пивка попить подался,

а наутро сам не смог

вспомнить: где родной порог,

по каким дворам скитался,

с кем до чёртиков надрался.

В гневе жёнушка была, -

сковородка в ход пошла;

а как ручка отвалилась,

скалка очень пригодилась:

«Это – мой тебе урок!» -

не пошла наука впрок.

Бедолага отлежался

и опять к дружкам подался.

Так Ванюша загулял:

совесть вовсе потерял.

Да недолго это длилось:

предсказание случилось.

С Ванькой сделался испуг:

чтой-то блеять начал вдруг,

чтой-то начал лоб чесаться:

рожки стали прорезаться,

а как в зеркало взглянул,

чуть в слезах не утонул:

шерстью вся спина покрыта,

из-под тапочек… копыта,

так козлищем стал вонять:

невозможно передать.

Как такое углядели,

дочки хором заревели;

а жена ухват взяла -

в шею выгнала козла.

Кое-как пальто напялив,

под платок рога заправив,

через слякоть во дворе

прискакал Иван к сестре

и такой скандал затеял!

Как зарезанный заблеял,

а чего хотел сказать,

не сумела разобрать,

поняла одну лишь фразу:

«Ты накаркала, зараза!» -

хоть по козьему кричал,

мат отчётливо звучал.

Вся Алёнка обомлела,

пуще мелу побелела,

стала воздух ртом хватать,

на себе волосья рвать.

затряслась, запричитала:

«Я тебя предупреждала!..

Говорила я тебе:

пить не бросишь – быть беде!

Хулиганил, матерился -

вот в козла и превратился.

Как с женой-то будешь жить,

малых деточек растить?» -

поревела, пошумела,

а потом и пожалела:

что на бедного рычать,

надо братца выручать.

На ошейник прицепила,

по больницам потащила, -

где с ним только не была,

не хотят лечить козла.

Наскитались, утомились

так, что, с ног уже валились,

взялись с голоду икать,

где бы им поесть искать.

Но в столовку не пустили,

перед носом дверь закрыли

и послали их туда:

вслух не вымолвишь куда.

Так ни с чем и воротились,

отдохнули, подкрепились,

стали думать да гадать,

что же можно предпринять.

В сумку сунули подарки

и отправились к знахарке:

по земле молва несёт:

бабка травкой лечит всё.

В электричку не пробились,

под дождём пешком тащились,

добрались, и бедный зверь

постучал копытом в дверь.

Та их встретила сурово:

«Ты зазаря свого больного

и вонючего козла

занятой мне привезла.

Обратись к ветеринару,

и неделек через пару

станет твой козёл здоров

от копыт и до рогов».

Тут сестрица зарыдала,

объяснять старушке стала:

«Я у местного была, -

отказался от козла.

На меня глядит виляет,

мол, диплом не позволяет,

ведь козёл-то непростой:

братец мой под шкурой той! -

бабка чуть не завалилась,

а Алёнушка взмолилась: -

Страсть боюсь, что волк придёт

и Иванушку сожрёт.

Только ты и можешь взяться

излечить родного братца,

чтобы вовсе не пропал,

человеком снова стал».

Так бедняжка убивалась,

так слезами заливалась,

что знахарка поддалась

и за дело принялась:

козью шерсть с Ивана сбрила,

оба рога отпилила,

на копыта, смывши грязь,

нанесла погуще мазь,

десять травок отварила,

как лечиться объяснила:

«Будешь утром принимать

понемножку: капель пять, -

бедолаг перекрестила,

до калитки проводила. -

А внутри, Иван прости,

мне козла не извести,

сам ты должен потрудиться

в человека обратиться.

О семье подумай, Вань,

хулиганить перестань! -

и добавила: – Не сможешь,

безобразничать продолжишь;

ну тогда уж поделом:

ты останешься козлом!»

На дорожку паре грустной

пирожков дала с капустой.

Полдороги не прошли,

рожки снова отросли; -

а как до дому добрались,

то и вовсе разрыдались:

снова шерстью весь покрыт,

от рогов и до копыт,

так козлищем завоняло,

что Алёнке дурно стало,

и жена их прогнала:

«Не желаю знать козла!»

Что ж… сестрица приютила:

в коридоре поселила; -

а куда его девать? -

всё же брат – негоже гнать.

Муж, конечно, возмущался -

жить к мамаше перебрался

и детей увёз с котом:

«Дочкам вредно жить с козлом».

Снизошло от потрясенья

на Ивана просветленье.

Ванька с горя поумнел:

не сторонится от дел.

Благодарный за заботу

подыскал себе работу:

дни и ночи напролёт

пол в козлятнике скребёт.

До того перетрудился:

чуть умом не повредился:

стал козлов увещевать.

что людями могут стать.

Алкоголь не потребляет.

минералку покупает.

на ночь кушает кефир -

стал трезвей смотреть не мир.

Перестал среду поганить:

материться, хулиганить…

В срок жена в роддом легла -

двойню Ваньке родила.

Говорили: будет дочка, -

оказались два сыночка!

Братец страшно загордился:

наконец сынков добился!

Сколько лет о них мечтал,

Бог услышал и послал.

Ванька с радости взбодрился

и в свинарник подрядился:

если вдвое зашибать,

на семью должно хватать.

Без работы ни минутки…

Через год на третьи сутки

замечать Ванюша стал,

что он блеять перестал,

не козлом воняет скверно -

мужиком, что характерно;

реже надо шкуру брить,

по утрам рога пилить,

натирать копыта мазью:

поправляться начал, к счастью.

Всё жене букеты шлёт:

вдруг простит, домой вернёт.

И Алёнушка так рада:

не болит душа за брата:

силы смог в себе найти -

к излеченью на пути.

Помогает горе братцу

с банком в сроки рассчитаться:

где козлятник поскребёт,

где свинарник подотрёт…

И невестке помогает:

фрукты деткам покупает.

Только б Ваня не ослаб,

одолел бы тот ухаб.

Если парень не сорвётся,

всё наладится, срастётся, -

вот поправится совсем…

Мне ж сказать осталось всем

хулиганам, тунеядцам,

кто с дружками любит шляться,

выпивохам мужикам:

«Уподобитесь козлам.

* * *

Сказке можете не верить, -

не советую проверить:

неизвестно как пойдёт, -

вдруг да шкура отрастёт?»

Царевна Марья

В некотором царстве

много лет назад

(может, государстве),

бились об заклад

рыжий Петька с Ванькой,

пегим и рябым,

что царевна Манька

будет только с ним.

Хороша Маняша:

брови – соболя!

Папенька, мамаша -

всё любимой для.

На заклад с разбегу

выставив узду,

лошадь и телегу,

свинку и козу,

думал рыжий Петька:

«По деревне всей

Ванька хуже редьки:

нет его рябей.

Я ж такой красавец,

хоть и рыжеват!

За кольцо на палец

девки в ряд стоят».

Не скупился Ваня:

«Ставлю кабана,

двух бычков и сани,

и кусок сукна!» -

Был уверен пегий:

«Нет умней меня -

лошадью с телегой

разживуся я.

Пусть жена с приданым, -

звёздами глаза! -

лишними не станут

свинка и коза.

Я ещё, к тому же,

с острым языком!

Что ей, Маньке, с мужем

делать, дураком?

Славно рассчитали

кто красе под стать, -

подбоченясь, стали

клинья подбивать.

Чтобы им добиться

Маниной руки,

ленты да мониста

слали мужики;

сколько посылали

ей серёг, колец;

сколько предлагали

выбрать наконец!

Прели от старанья,

уж и так и сяк…

Маня – ноль вниманья;

дело – швах – висяк.

Кто ж, – гадали парни, -

станет ей судьбой?

И к царевне Мане

кинулись гурьбой.

Маня им с крылечка:

«На своём стою:

я отдам сердечко

первому в бою», -

пусть себе дерутся,

мыслит про себя,

сердца не добьются:

не люблю их я.

Разъезжать в телеге

я не побоюсь -

будь он рыжий, пегий -

сразу соглашусь;

пусть он будет даже

бедный и рябой,

если сердце скажет:

«Вот он – твой герой!»

За царевну Машу, -

гири кулаки,

рожи просто в кашу, -

бились мужики.

Хоть она и рёва,

стоит пострадать:

всё же дочь царёва -

есть что с тестя взять.

Не до края ж века

валенки носить!

Что до человека -

с жабой можно жить.

Эта же красива

и умеет петь.

Пусть слегка спесива,

можно потерпеть.

Где такую сыщешь?

В царстве нет другой,

чтоб такие тыщи

и добро горой.

Если будет венчан,

есть о чём мечтать:

царь недолговечен, -

ей царицей стать.

В лоскуты метеля,

не жалели сил, -

паренёк Емеля

печку заводил.

И к Маняше птицей,

как-то вечерком:

«Хочешь прокатиться,

Маня, с ветерком?!»

По полям катались -

всё стихи читал;

поутру расстались, -

днём сватов заслал.

Те пока неделю

дрались день и ночь,

выбрала Емелю

государя дочь.

Царь им – новобрачным -

терем подарил,

а царица дачу,

чтобы воздух был.

Жили не в печали:

все труды вдвоём,

деток нарожали,

счастья полный дом.

Хоть в бою, том, рыжий

Петька победил,

Манька – вот ведь грыжа:

«Страсть как ты не мил!»

Оба просчитались

выиграть тот бой, -

так ни с чем остались

рыжий и рябой.

* * *

Ум, конечно, кстати

и краса важна,

только их не хватит:

здесь любовь нужна.

Не в подарках дело, -

если ты не мил,

зря терзаешь тело,

не жалея сил.

Индюшка и Медведь

Индюшка навестить родню решила,

гостинцев и подарков накупила, -

сестрицам, маме: новенькие платья

и модные рубашки: папе, братьям, -

покупки в чемодан большой сложила

и, время не теряя, поспешила:

добраться побыстрей туда хотелось:

расцеловаться с ними не терпелось.

От птичника, где Дюша проживала,

к родне дорога полем пролегала,

извилисто длиннющая такая:

не полюшко, а полеще без края.

Десяток метров бодро прошагала,

но солнце так нещадно припекало; -

а на небе ни облачка, ни тучки.

«Пойду-ка через лес: так будет лучше:

там тень, уединение, прохлада,

в такой палящий зной как раз что надо.

И путь по лесу раза в три короче; -

а кто же сократить его не хочет?» -

и, собственной смекалкой восхищаясь,

пошла, лесной прохладой наслаждаясь,

о встрече предстоящей размечталась,

да, заблудившись, в чаще оказалась.

Тропинка в буреломе потерялась, -

туда-сюда Индюшка заметалась.

Не по себе бедняжке как-то стало,

присела на пенёк и заскучала.

Но тут в кустах ужасный треск раздался,

и перед ней Медведь нарисовался:

«Чего сидишь, пернатая, скучаешь?» -

«Шагай себе, Медведь, куда шагаешь, -

вот только объясни мне, толстопятый,

где бурелом кончается проклятый».

Медведь ей объяснил и распростился,

в замшелых елях чащи растворился.

Себя уговоривши не бояться,

из дебрей Дюша стала выбираться,

да видно поняла его неверно:

тропинки нет, – совсем ей стало скверно;

а тут ещё одна беда случилась:

у чемодана ручка отвалилась.

Индюшкино упало настроенье:

некстати ей сейчас уединенье.

«Ох, этого мне только не хватало! -

на ручку посмотрев, запричитала. -

Ну чтоб тебе пораньше отвалиться,

так косолапый мог бы пригодиться».

Индюшка, пригорюнившись, сомлела,

сто раз, о поле вспомнив, пожалела:

там невозможно было потеряться -

давно могла б с любимыми обняться.

Сидит на чемодане – горько плачет

и вдруг глядит: овца сквозь чащу скачет.

К ней кинулась несчастная Индюшка:

«Овечка, душка, милая подружка!» -

от радости бедняжка задохнулась,

в ответ та плотоядно улыбнулась

и двинулась к Индюшке боком-боком,

сверкая не овечьим вовсе оком,

но, грозный треск услышав в буреломе,

окаменела будто в смертной коме:

Медведище, ломая сучья, вышел

и лапой из подружки душу вышиб.

Припадок с заблудившейся случился:

«Ты что, Медведь, совсем с ума свалился?

За что же так кудрявую обидел?

Помочь она хотела, – ты не видел?» -

«Да вот надумал в чащу возвратиться,

что всё с тобой в порядке убедиться,

и вовремя: чуть-чуть бы задержался,

и здесь бы чемодан один остался.

Дорогу ты, Индюшка, сократила

да Волку в зубы чуть угодила.

Давно его лесная живность знает:

Овечкой притворившись, промышляет:

ему же лень за зайцами гоняться,

индюшек глупых проще дожидаться».

Его благодарить Индюшка стала:

«Такой заботы я не ожидала, -

глядела на него с улыбкой нежной, -

ты спас меня от смерти неизбежной!»

Взвалил Медведь на спинушку Индюшку

и вынес из чащобы на опушку,

приделал ловко ручку к чемодану

и, потчуя растроганную даму

душистой, сладкой, спелою малиной,

совет ей дал, беспечной и наивной:

* * *

«В другой раз думай, взвешивай решая -

целее будешь, путь не сокращая».

Лукоморье

I

В иных краях сплошной бардак:

неразбериха, ссоры, драки…

Сосед соседу – злейший враг:

грызут друг друга, как собаки.

А в лукоморье благодать -

Русалка гладью вышивает,

Кощей на картах стал гадать

всем, кто судьбу узнать желает;

Горыныч имидж поменял:

три шляпы фетровые справил,

а кепки Лешему отдал,

чем старика рыдать заставил;

на дубе цепь, – Учёный Кот

по ней туда-сюда гуляет:

идёт налево – песнь поёт,

направо – лирику читает;

у Водяного свой бассейн,

с водицей тёпленькой целебной, -

в нём с наслажденьем Джинн Гусейн

с Лягушкой плещется, царевной;

чтоб даром время не терять,

Лешак ударился в науку, -

поразмышляв с чего начать,

решил привить редиску к луку;

и у Кикиморы дела

блестят, как новенький полтинник:

на топях розы развела,

вишнёвый садик и малинник;

забросив адово свистеть,

прохожих больше не пугает,

стал Соловей-разбойник петь,

да так, что сердце замирает;

Яга отгрохала ремонт,

натёрла воском половицы, -

в избе тасуется бомонд,

по четвергам, у светской львицы;

все тридцать три богатыря

утрами бицепсы качают

и, вечера не тратя зря,

язык китайский изучают;

их старый дядька Черномор,

усевшись рядышком в качалке,

рисует новенький узор,

для вышивания, Русалке.

II

Но вот в один несчастный день

вся благодать перевернулась, -

на лукоморье пала тень, -

Ворона Вещая вернулась

и притащила злую весть:

«Беда-беда! Готовьтесь: скоро

порубят наш дремучий лес

и обнесут глухим забором.

Прогонят нас отсель взашей,

хоть за три моря подавайся…

Чего уставился, Кощей?

Иди в дорогу собирайся». -

«Что ты молотишь ерунду? -

Русалка с ветки. – Весть откуда?» -

«На лукоморье, на беду,

глаз положило Чудо-юдо.

Построить Сити хочет здесь,

чтоб казино и всё такое…

Мне сообщило эту весть

само же чудище лесное.

Просило также передать:

пустое дело с ним тягаться, -

вещички, деточек собрать

и вон из этих мест убраться».

И тут такое началось:

народный гнев разбушевался!

«Не отдадим врагу!..»: – неслось;

а лирик Кот с цепи сорвался

и выражаться начал так,

что слёзы дам текли ручьями;

«Ну всё… он труп! – орал Лешак: -

В прах закидаю кепарями»;

выл Водяной: «Спущу бассейн

и смою в яму выгребную! -

и подвывал ему Гусейн: -

Да-да, зловонную такую!»;

Ворона каркала: «Хватай

и расчехляй, народец, вилы,

точите косы, – враг пускай

увидит дно своей могилы!»;

Горыныч пасти растворил:

«Испепелю его, злодея,

чтоб здесь беды не натворил,

и пепел по ветру развею»; -

«Я паразита истреблю! -

из роз шипенье раздавалось. -

В гнилом болоте утоплю,

чтоб в лукоморье не совалось!»;

Кощей спустился в свой подвал -

из сундука, где злато было,

на пару танков отсчитал,

ещё на пушку чтоб хватило;

Яга летала над толпой,

вся упакованная в латы,

со ступы ядерной метлой

метнуть грозилась в супостата;

«Так свисну, – гаркнул соловей -

окаменеет гад презренный!»;

а Черномор богатырей

благословлял на бой священный.

III

Тут голос подал Берендей:

«Хорош дурниной надрываться!

Чтоб призадумался злодей

и не посмел сюда соваться,

друзья, здесь тактика нужна, -

конфликт, не вспыхнув, рассосётся.

Зачем кровавая война? -

без жертв она не обойдётся.

А ты, Яга, охолони[2]

метёлкой ядерной кидаться:

одни обугленные пни

да ямы могут здесь остаться».

Толпа в сторонку подалась,

и, точно пава выступая,

на сцену дева поднялась,

да раскрасавица такая:

у ней во лбу звезда горит,

а под косою месяц ясный!

Вот дева та и говорит

(и голосок такой прекрасный!):

«Задачка эта непроста,

но у врага, на наше счастье,

есть ахиллесова пята -

дочурка, младшая, Настасья.

На всё для доченьки готов,

любой каприз её исполнив, -

зашлём мы к Настеньке сватов,

ведь ты, Илюшенька, не против?

И я согласна на пари,

что свадьба вскоре состоится,

папашу дочь уговорит

от лукоморья отступиться».

Зарделся Муромец, как мак,

вспотел и начал заикаться:

«Я не какой-нибудь дурак

от предложенья отказаться».

В поход отправился обоз.

В ларцах со сладостями вместе

меха, кораллы, жемчуг вёз

Илюша Муромец невесте.

На жениха едва взглянув,

та кочевряжиться не стала,

в объятья милого порхнув,

богатыря поцеловала.

Как ни противился отец,

дочурка всё же настояла,

тот согласился, наконец,

и Настя Муромцевой стала.

Всё, слава Богу, обошлось:

жестокой бойни не случилось.

На свадьбе – так уж повелось -

всё лукоморье веселилось.

Рекой шампанское лилось,

за блюдом блюдо подносилось,

чтоб слаще елось и пилось.

со стульев – «Горько!..»: – доносилось.

На грудь как следует приняв.

от чувств папаша прослезился

и, уговорам дочки вняв.

от лукоморья отступился.

IV

Вернулась в чащу благодать:

Русалка гладью вышивает,

и, впавши в лирику, опять

Учёный Кот стихи читает;

Горыныч к шляпам прикупил

три стильных галстука в полоски,

салон визажный посетил

и сделал модные причёски;

тряхнув увесистой мошной[3],

к великой радости Гусейна

открыл кафешку Водяной

неподалёку от бассейна;

Лешак в науке преуспел:

сумел привить редиску к луку, -

Кощей на это поглядел

и тоже вдарился в науку.

К экспериментам интерес

залогом стал их дружбой крепкой, -

друзья, вскопав под грядки лес,

морковку скрещивают с репкой;

и у Кикиморы цветы

народ охотно покупает,

та всех бесплатно, с доброты,

малинкой сладкой угощает;

под сенью ивовых ветвей,

как только вечер наступает,

поёт романсы Соловей,

ему Ворона подпевает;

Яга снаряд убойный свой, -

вняв опасеньям Берендея, -

метлу с головкой боевой

хранит в подвале у Кощея;

богатыри и Черномор

днём на песочке загорают,

а как стемнеется, в дозор

по лукоморью выступают.

V

Довольны все, и Берендей

за лукоморие спокоен:

перековавшийся злодей

стал уважения достоин:

бесплатно школьникам раздал

пеналы, ластики и ранцы,

из Мариинки приму взял

преподавать детишкам танцы,

пока от Насти внука ждал

построил детский сад у дуба,

Вороне Вещей денег дал

на три титановые зуба.

* * *

Когда не хочешь воевать,

решенье мирное найдётся,

и кепарями закидать

Вам Чудо-юдо не придётся.

Хавроньины именины

На Хавроньин день рожденья

собрались друзья, подружки, -

в превосходном настроеньи

пребывала наша Хрюшка:

платье шёлковое, мини,

макияж и украшенья…

Важный Гусь – супруг Гусыни -

онемел от восхищенья.

Сервированный со вкусом,

весь в букетах роз душистых,

стол ломился от закусок

и заморских вин игристых.

Юбиляршу поздравляли,

ей подарочки дарили,

лета многие желали

и Хавроньюшку хвалили.

Раскудахталась наседка:

«Кулинарка, хлопотунья, -

не фигура, а конфетка! -

и плясунья, и певунья!»

Ей подкрякивали утки:

«Превосходная хозяйка,

без работы ни минутки,

и характер: просто зайка!»

С аппетитом гости ели,

с наслажденьем выпивали,

под гармошку песни пели

и в «бутылочку» играли.

Так отплясывали польку:

аж паркетины трещали;

дам мадерой – и не только! -

кавалеры угощали.

Сизый Селезень Индюшке

предлагал отведать торта

и нашёптывал на ушко:

«С червячками – это что-то!..»

Муж Козы пошёл резвиться:

комплименты рассыпая,

приставал ко всем девицам,

им проходу не давая,

лез к Корове целоваться,

обнимать её принялся;

а Бурёнка… ну бодаться,

чтобы душный отвязался.

В хлам коктейлями опившись,

стал Хавронью здравить тостом,

да запутался и, сбившись,

обозвал сарделькой толстой.

Осознав оплошность эту.

чтоб исправить положенье,

на французскую диету

сесть озвучил предложенье.

Уничтожив гостя взглядом,

именинница взбесилась,

на Козла, – а он был рядом, -

пышным торсом навалилась.

Завязалась потасовка:

ваза с фруктами упала,

а тушёная морковка

в правый глаз Козлу попала.

Взвыл Козёл: «Ты, что, сдурела?

Напряги остаток мысли.

Чем «сарделька» так задела?

Я же… в самом лучшем смысле».

Хрюша репкой поперхнулась:

«Значит, я ещё и дура?!» -

и от гнева всколыхнулась

вся шикарная фигура.

Гости вилки похватали, -

нарастало возмущенье, -

угрожать расправой стали,

намекая на отмщенье.

Затрясло Козла от страха,

существо его вспотело:

вдруг реальной станет плаха!

как спасти от вилок тело?

Поправляться стал икая:

«Аппетитна, как сарделька,

и изящная такая,

как от лифчика бретелька».

От такого оскорбленья

Хаврю всю перекосило, -

никакого нет сомненья:

дело пахнет керосином.

Кур давя, он заметался,

пару раз с копыт свалился,

но конфликт вдруг рассосался:

миротворцем Хряк явился.

Приголубивши супругу,

нежно хрюкнул: «Ты прекрасна!»

Та к груди припала, друга:

«Осерчала я напрасно:

ничего не понимает

в красоте Козлина драный.

Жаль Козлиху: так страдает:

больно муж у ней поганый!

Я её предупреждала.

за супругом чтоб следила, -

всё с Бараном ворковала.

и понятно: муж – чудило».

Юбилярша подобрела,

макияж восстановила,

платье новое надела

и вниманья попросила:

«Инцидент, друзья, улажен,

продолжайте веселиться;

а кем праздник был изгажен

мы попросим удалиться».

В состоянии подпитом,

и с лиловым глазом, левым,

в драке Лошадью подбитым,

изгнан был Козёл из хлева.

Именины продолжались:

блюда новые вносились,

в рюмки вина наливались,

все опять развеселились.

Про Козла совсем забыли -

стали утром разбредаться,

в онемении застыли:

им рыдать или смеяться:

скотный двор, такой просторный,

весь копытами истоптан,

и витает тошнотворный,

перегарный запах пота.

Завалившийся в курятник,

раздавив яиц полсотни,

подстелив под спину ватник,

дрых Козёл, храпя сквозь сопли.

* * *

Этой сказкой не пугаю,

а тактично намекаю:

тем, кто вусмерть перепьётся,

спать в курятнике придётся.

Гербовая печать

Пошёл на службу Ёжик через лес

и в чащу буреломную залез.

Часа четыре в дебрях проплутал,

портфель, очки и шляпу потерял,

начальству о потере рассказал,

и грандиозный сделался скандал.

Печать с гербом в портфеле том была,

и встали в министерстве все дела.

Такой переполох везде царил:

сбивались с ног коты-секретари;

чиновники неслись туда-сюда;

уборщицы орали: «Прёшь куда?!»

Рычал Медведь-начальник на него:

«Беда от ротозейства твоего!

И что же ты наделал-то, дурак?

Гора непропечатанных бумаг!

Иди ищи! До завтра не найдёшь,

уволю к чёрту, в дворники пойдёшь!»

Пошёл бедняга в лес её искать,

да опоздал: Лиса нашла печать.

Что за предмет она не поняла

и ту находку Белке отнесла:

вещица ей в хозяйстве не нужна:

колоть орешки только и годна.

До ночи Ёж гербастую искал,

проголодался, до смерти устал,

под ель в изнеможении упал,

от нервного расстройства зарыдал:

в чиновниках привык спокойно жить.

теперь придётся дворником служить.

Тут выглянула Белка из дупла.

верёвочную лестницу дала.

Забрался Ёжик в белкино дупло.

там так уютно, чисто и светло.

и пирогами пахнет, – благодать! -

а на столе лежит его печать.

От радости чуть дух не испустил,

печать и пирога кусок схватил

и вылетел, как пуля из ствола,

из белкиного тёплого дупла,

а Белка в след, – «Ворюга! Паразит!

Иголки оборву!..»: – ему грозит.

Наутро Ёж к начальнику пришёл:

«Михал Потапыч, – вот она, – нашёл!»

Тот поглядел на важную печать

и ну на обомлевшего рычать,

за шиворот несчастного схватив:

«Герб стёсан! -

         сквозь сплошной ненорматив.

А Ёжик, в оправдание своё: -

«Да это Белка спортила её.

Такую ценность нет чтоб поберечь, -

её к ответу надо бы привлечь:

орехи дура вздумала колоть!

У ней ума куриная щепоть», -

скукожился[4], надрывно заикал

и со служебной лестницы упал.

* * *

Теперь в убогой дворницкой живёт

и министерский двор весь день метёт.

Метёлку пуще глаза бережёт:

вдруг пропадёт, – сортиры мыть пойдёт.

Старик и молодое тело

I

Заря за окнами горит.

Старуха раньше деда встала,

тот, прозевавшись, говорит:

«Ты б червячков мне накопала,

пойду-ка рыбки наловлю,

а ты наваришь нам ушицы,

я к ней чекушечку куплю

сорокоградусной водицы».

Пришёл старик на бережок,

сел, поудобней, на поддёвку

и, поплевавши на крючок,

стал терпеливо ждать поклёвку.

Денёк июльский припекал,

глядел старик на гладь пустую

и незаметно задремал,

повесив голову седую.

И вот задёргалась уда,

старик чуть в воду не свалился:

где был крючок, кусок пруда

весь забурлил, зазолотился…

Дед ахнул: «Господи, еси![5]-

из вод, бурливых, не моргая, -

«Что пожелаешь, то проси! -

Плотвица молвит, Золотая. -

Чего застыл, как истукан?

С меня ухи как с кильки жалкой! -

старик подумал: зря стакан

на грудь принял перед рыбалкой. -

Сними с крючка – отпустишь ты.

я доброту твою запомню

и голубой твоей мечты

желанье с радостью исполню».

А к слову, – дед тот с детства знал

одну историю чудную:

он сказку Пушкина читал

про диво – Рыбку Золотую.

Тут чёрт и дёрнул за язык:

«Старуха страсть как надоела, -

и смело выпятив кадык, -

теперь хочу младого тела!» -

«Ну что ж, потом не пожалей! -

в ответ Плотвица рассмеялась. -

Чего стоишь? Беги скорей:

оно тебя уже заждалось», -

и золотым блеснув хвостом

Плотва в глубокий омут смылась,

а дед, хватая воздух ртом,

решил, что та ему приснилось.

До деревеньки путь далёк.

Бредёт старик, скребёт макушку,

так случай тот его увлёк,

что позабыл он про чекушку:

«Останусь нынче без ухи

и ладно: борщ старуха сварит,

щи с мясом тоже неплохи…

Видать к грозе так сильно парит».

II

У деда радуга в глазах:

в его избе сидит девица,

вся в мини юбке, в каблуках,

под ноль острижена косица.

«А где старуха-то моя?

Неужто с горя удавилась?!

Неужто стал убивец я?!»

Девица, хмыкнув, удивилась:

«Из-за такого в петлю лезть

и в омут с берега кидаться?

Не про тебя такая честь,

чтоб с жизнью с горюшка расстаться.

Ну что уставился? Ступай, -

не видишь: ногти в маникюре? -

скорей готовь и подавай

мне борщ и кнели[6] во фритюре».

Старик отправился к плите

и с непривычки весь убился!

Девица съела блюда те, -

он спать голодный завалился.

Средь ночи к ней: «С ума свела!

Послушай как трепещет сердце!»

Та на сундук перелегла

и провалилась в сон младенца.

И потянулись день за днём…

Его уделом кухня стала;

краса не думала о нём:

в салонах модных пропадала.

Теперь порядка нет в дому, -

гроша такая жизнь не стоит:

не это тело, – дед ему

трусы стирает, есть готовит.

Упрётся в телек и сидит

журналы модные листает,

поест, попьёт и улетит, -

кто знает, где она летает.

Не хочет шить, носки вязать,

ей не нужна библиотека:

тощища классиков читать, -

шагни шажок… и дискотека.

Он ей: «Сынка давай родим»;

она ему: «Рехнулся старый,

давай телегу продадим,

слетаем в Карловые Вары!»

Он ей: «В избушке приберись»;

она ему: «Сам приберёшься,

и внешним обликом займись,

когда из булочной вернёшься».

И стал старик несчастней всех,

тоска грызёт, ему не спится, -

с утра опять горячий цех, -

уж так прожорлива девица:

то ей шарлотку, то жульен,

а от гороха нос воротит

и объясняет это тем:

горох полнит и воздух портит.

И к телу бедного, – ни-ни! -

как ни просил, не подпускала:

то вдруг критические дни,

то вся от шопинга устала.

Терпел-терпел и осерчал,

взашей девицу эту выгнал,

так по старухе заскучал,

что просто весь в осадок выпал.

III

Едва доплёлся до пруда:

«Явись, Плотвица Золотая! -

и вскоре вспенилась вода,

дед грянул оземь: – Умоляю,

верни мою голубку мне:

Я весь извёлся, пропадаю,

в душе страдания одне.

как дальше жить уж и не знаю.

Покой навовсе потерял…

Ошибся я, в ребро мне дышло[7]!» -

«Да нет, милок, ты опоздал:

твоя старуха замуж вышла.

Ей с новым мужем благодать!

Когда за ней сюда вернёшься,

поклон просила передать

и, что, обратно не дождёшься».

Старик завыл: «О, горе мне:

житья без Любушки не будет!

Возьми к себе, укрой на дне, -

пусть грудь моя дышать забудет!

пускай вода глаза зальёт!

пусть перестанет сердце биться!

пусть тело илом занесёт!..» -

к обрыву кинулся топиться.

Старуха сзади подошла:

«Плотвица просто пошутила,

да у золовки я была,

она меня и приютила.

Младого тела захотел,

тебе ума, души не надо!

И что с него ты поимел? -

одна тоска, а не услада».

Старик несчастный зарыдал:

«Прости меня за всё, что было!» -

её коленки целовал;

старуха, сжалившись, простила.

Забылась горькая беда,

в семье идиллия настала,

и та Плотвица, из пруда,

их дочке крёстной мамой стала.

Опять вернулись в их избу

забытой радости улыбки, -

* * *

чтоб не кусать потом губу,

подумай, что просить у рыбки.

О мышах, жильцах и поэзии

Дом с подвалом, двухэтажный.

занимал чиновник важный:

сам, жена, нимфетка дочка,

два оболтуса сыночка,

свёкр с свекровью, тёща с тестем -

десять ртов с собакой вместе.

Тёща в доме прибиралась,

над стряпнёй свекровь старались,

и нимфетка не ленилась,

на пятёрочки училась;

тесть со свёкром не дремали,

общий бизнес поднимали;

мать без дела не сидела,

ресторанчик свой имела.

Все делами занимались,

а сыночки так болтались.

Издалёка было видно,

что семья питалась сытно:

не пустыми щами, кашей, -

в общем, дом был полной чашей.

Всё однажды изменилось, -

на семью беда свалилась, -

завелись в подвале мышки:

мама, папа, их детишки,

дед и бабка, сват и сватья,

многочисленные братья,

сестры, тётюшки и дяди

жили дружно – правды ради -

и просторно: не ютились,

как положено, плодились.

Был налажен быт мышиный:

две стиральные машин,

есть буфет, а в нём фужеры

для шампанского, мадеры,

три комода, шифоньеры,

всё из дуба – не фанеры,

телевизоры, кушетки…

и в пинг-понг играют детки.

Поголовье не тощало:

корок с маслом всем хватало.

Как-то раз свекровь решила,

из того, что в доме было,

по рецепту, просто чудо,

приготовить прелесть блюдо

и, закончивши готовку,

позвала семью в столовку.

Только сели кушать ужин,

толстый мыш был обнаружен,

а потом ещё десяток.

С тёщей сделался припадок,

пульс зашкалил у свекрови,

у мамаши дыбом брови,

а нимфетка завизжала

и к подружке убежала,

свёкр с чиновником метались,

в серых вилками кидались,

тесть исчез из помещенья,

пёс рычал от возмущенья,

а сыночки порешили:

виртуальны мыши были.

Чуть от страха не рехнулись,

кое-как в себя вернулись,

и наутро всё семейство,

пережившее злодейство,

собралось в одной из спален, -

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оселок – мелкозернистый образивный инструмент в форме бруска, применяемый для доводки лезвий режущих инструментов.

Вернуться

2

Охолони – остынь, успокойся.

Вернуться

3

Мошна – небольшой мешок для денег (устаревшее).

Вернуться

4

Скукожиться – съёжиться, стать унылым, печальным, сникнуть.

Вернуться

5

Еси – ты есть – старославянское.

Вернуться

6

Кнели – фрикадельки.

Вернуться

7

Дышло – оглобля между двумя лошадьми, прикрепляемая к передней оси повозки или парной запряжке.

Вернуться