Василий Волегов
Искус

Фитиль.

Сначала появился какой-то шум. Потом, как будто кто-то из далека хотел предупредить о намерении, со всего размаха, войти в плотные слои стены напротив двери, которой собственно и не было никогда. Как и всего остального, впрочем, тоже не было даже придумано. Намеревающееся осчастливить пространство своим появлением, а особенно стену, орало сначала непонятный набор звуков. Но, видимо, из-за меняющейся плотности атмосферы, физики, приближаясь все ближе, сигнал тревоги все больше напоминал букву «А». По мере приближения объекта она становилась все больше и больше. И в тот момент, когда «снаряд» достиг цели, хотя, скорее всего сам он туда и не целился, «А» стала просто гигантской, и при ударе рассыпалась на множество матов.

Все дышало ожиданием.

Кура.

Гул, похожий на стук колес поезда, становился до оглушения громким. Он влетел горизонтально, будто лежал в позе рука за голову, на верхней полке плацкарта. Долетев до недавно появившейся стены, он как бы оценивая масштабы катастрофы и цепенев, от ужаса, крикнул и тут же шваркнулся об пол. Он посмотрел вокруг. То, что его окружало, не поддавалось никаким описаниям. По крайней мере, с помощью наших средств восприятия и переработки их в символы, посредствам которых мы общаемся, описать это было невозможно.

Металлический голос из репродуктора откуда-то сбоку сказал: «Подожди немного. Твой мозг должен привыкнуть». Кура как будто был здесь и, одновременно, был тем пинком пространства, посредством которого он здесь оказался. И одновременно не был готов принять, что он существует. В общем, состояние похоже на то, как если ты просыпаешься утром с отлежанной рукой. Она есть, но как будто ее нет. И ты еще не понял, что ее нет. Причем в этой ситуации ты рука. И это в лучшем случае. А скорее всего ты мысль об абсолюте, которую кровь курировала на протяжении всей подготовки представления себя как что-то существующее.

Что-то непонятное, как будто тлеющее морально, произнесло, обращаясь не факт, что к Куре. Ведь был он еще далеко не Кура. А все происходящее с трудом вязалось с каким-либо сюжетом и пространством. И уж точно не относилось ни к какому времени. Так вот. Тлеющее произнесло: «Подожди. Не ори. Тебе же голос сказал, мозг должен привыкнуть». Скорее всего, оно обращалось само к себе, но Кура, на всякий случай, принял этот канат из небытия на свой счет. И пока он валялся на полу и такелажил себя, и все свои мысли к коннотации существующего. Все это происходило так, как будто он летел на огромной скорости, но при этом оставался на месте. Тряска и действие сил были такие, что сложно было не разлететься на куски, не говоря уже о выполнении каких-то там действий. Когда какая-то часть всего была уже привычно осмысливаемая, по углам и на периферии зрения все еще происходило невообразимое, отвратительное гнездование погрешностей сознания. Как будто все до этого было вылеплено из пластилина, но озорной ребенок взял, все перемешал в руках, и слепил из этого такую околесицу, что и сам забыл, глядя на нее, что это такое, а может быть, и не знал.

– Что это? Кто это? Я! Что? Где? – орал Кура.

– Это ты, – орал Фитиль, – У тебя, сколько ног и рук, – тут же спокойным голосом продолжил он.

– Что? Какие ноги? – продолжал голосить Кура.

– Твои ноги. Сколько их? – невозмутимо продолжал терапию Фитиль.

– Я откуда знаю!? Было две. Сейчас не знаю.

– Ну посмотри и скажи, что думаешь.

– Я не могу, – перешел на разговор обессиленный Кура.

– Почему? – не отставал Фитиль.

– Я не знаю, что такое ноги.

– А почему сказал, что две?

– На автомате, – почти шепотом сказал Кура.

Он посмотрел вверх, в стороны, вниз. Он вертел головой как припадочный.

– Ноги это то, что снизу, – упростил задачу Фитиль.

Кура посмотрел вниз и понял, что ничего кроме своих мыслей не видит и не слышит. Они были похожи на комок мокрых, смотанных волос. Наверно где-то там и были ноги, но пока абсолютно точно об этом судить было рановато. Как и нельзя было сказать, что к тому, что происходит можно относиться серьезно. И что вообще хоть что-то происходит, было сомнительно.

– Ты знаешь, где ты? – спросил Куру Фитиль.

– Нет, – понемногу приходя в себя (в свою новую форму), ответил Кура.

– Вот именно. И никто не знает, – ответил Фитиль, блуждая взглядом по помещению, единственный кто отражался в зрачках Куры не понимающим, исчерпывающим все вопросы взглядом. – До того, как ты появился, я, только, только в себя начал приходить. И уже кое-что понял, – он прищурился и нагнулся к сидящему на коленях Куре. – Например, голос из репродуктора, который ты услышишь, сообщит, кто ты. Я советую не отрекаться от предикативности коннотаций своего названия. У тебя с ним, видимо, будет много общего.

– Понятно, – сказал Кура.

– Вот я, например, Фитиль. Там, где был до этого, точно не помню, я читал людей, сближаясь с ними, и после этого они «взрывались». Я имею в виду эмоционально. Перегорали, как говориться.

– То есть доведешь любого, – сказал Кура.

– Да. Я, видимо, профессионалом в этом был.

«Кура», – прозвучало из репродуктора.

Кура, еще не совсем осознавая, что происходит, сел на пол, или около того, и, помня, что говорил ему Фитиль, непонимающе уставился на него.

– Кура? – переспросил Кура.

– Это, видимо, ты. – улыбнувшись указал пальцем на него Фитиль.

– Почему Кура то? – недоумевая, спросил Кура.

– Подумай! – приподняв бровь, сказал Фитиль.

Новоиспеченный «Кура» погрузился в себя. Он ворошил обрывки памяти с целью найти тот пробел, за которым кроется ответ. И уже плясать над этой пропастью танец памяти в метели бубнящих форм, ракурсов, рефлексий, мест, положений. Фитиль безразлично наблюдал как его новый сожитель не находит себе места. И уже почти в полуобморочном состоянии, до тряски, вымучивает варианты почему «Кура».

Через некоторое пространство времени, или как это там у них происходило. Никто не знает. Фитиль, намозоленным Курой глазом уже не мог на это спокойно смотреть. «Самого крутят обрывки рефлексий», – подумал Фитиль.

– Ты глубоко-то не капай, – посоветовал он. – Ответ должен быть на поверхности. Как я понимаю. Я вот, например, уже догадываюсь почему «Кура».

Кура вопросительно уставился на блуждающую по лицу Фитиля ухмылку. Он развернутыми ладонями упер руки в бока чуть выше бедер, так что большие пальцы (или что там у него) были повернуты вперед. Взъерошив белые как снег волосы, он теребил жиденькую бороденку. Его глаза, не выражающие, абсолютно, ничего находились на месте, не сообщая ничего похожего на мысли. Вопросительность взгляда же выдавала лишь ситуация обстоятельства. Вопрос в никуда и ни о чем. Предположение о вопросе, это вообще предположение автора. Так как в действительности зависла такая пауза и тишина, что необходимо было что-то сделать, чтобы все продолжалось.

–Поверь мне, – сказал Фитиль, – «Кура», это твое. Жаль нет зеркала, – добавил он, еле сдерживая смех, и маскируя его под кашель.

Кура, не желая больше ничего выяснять, плюнул мысленно, и послал Фитиля словесно. Фитиль, понимая, что сблизиться с Курой становится задачей почти невыполнимой, запечатал все свои внутренние посылы и бандероли, опроверг пару раз теорию возникновения жизни, и отправил все это внутрь самой далекой мысли о бытие, дабы поскорее отправиться в объятия Морфея и, наконец, не быть нигде. Как завещал внутренний голос.

Фитиль спал, свернувшись где-то или в чем-то похожем на угол. Скорее это была абстракция угла, спроецированная через призму обрывков воспоминаний о том, чего он не понимал. Это было самым близким описанием понимания того, что с ними происходит. Абстракция угла находилась в пшеничном поле и была самым незаметным местом в пространстве, залитом светом, смехом, набросками тревоги, напоминающих себе о существовании художника, переосмыслившего их и перелистнувшего себя. Теперь там тишина и мрак.

Кура ходил вокруг снов Фитиля и без перерыва кудахтал что-то себе под нос, воплощая собой сомнительный паттерн, вросший в сон хтоническим лабиринтом. Он отдалялся, и отдалялся от места дислокации этих двух заблудших душ, которые как неприкаянный сигнал в космосе неслись сквозь пространство и время. Причем, сами того не осознавая находили себя в своих глупых мыслях о непонимании происходящего. Они просто висели в пространстве, осознающем себя некой комнатой. Но так как все это происходило на такой скорости мысли…, то их, скорее всего и не было.

Дело.

Надо сразу сказать, что Дело влился для вида. Просто значение слова, видимо, как-то повлияло на выбор формы существования как главенствующую структуру для появления в данном отрезке пространства и времени. Да. И еще. Дело появился сразу после слов Куры «Это не дело!». Неизвестно, что он подразумевал, но можно предположить, что это был словесный протест против своего названия.

Как только Дело появился, он сразу начал всех «быть». У Фитиля с Курой моментально возникло чувство, что вообще в принципе нельзя сидеть без дела. Как хорошо бы ни было. Дело, между тем, как-то распространялся по пространству комнаты, и, как бы надувал ее: наполнял смыслом, придавал окончательную форму. Он появился, нога на ногу, и по подозрению Фитиля сразу начал анализировать что-то или кого-то, внимательно вглядываясь в них, и делая какие-то пометки в своих бумагах, что и бесило Фитиля. Кура подошел к нему и смачно плюнул ему в лицо.

–Ты что? Охренел? – завопил Фитиль, и с кулаками бросился на него.

– Это чтобы ты успокоился. – потирая щеку после ответа Фитиля, спокойно сказал Кура, – Посмотри на себя! Ты дымишься. – добавил он, но уже с интонацией опасения физического ответа.

Все происходящее немедленно нашло отражение в записях Дела, и зависло его одобрительным кивком и улыбкой где-то в области мозжечка Фитиля и Куры. «Все заняты делом». – прочитал Фитиль подойдя к Делу, и заглянув в его бумаги.

– Понятно, – прошипел он и где-то вдалеке рвануло.

Толчок взрывной волны был настолько сильным, что каким-то образом перелистнул ту реальность, в которой находились наши герои. На следующем же листе оказалось, что они являются самыми обычными действующими лицами скучающего повествования по нахождению смысла своего пребывания в контексте истории, и нахождению их- наших героев все в той же петле Мебиуса, бесконечно затягивающей формальность места нахождения.

Разность потенциалов.

– Все время чувствую себя не на своем месте. Как будто это все происходит не со мной, – приподняв одну бровь, внимательно смотря в стену, сказал Курицын.

– Есть такая фигня, – не отрываясь от формулирования гневного послания, от лица общественности, в органы местного самоуправления, промычал Фитилькин.

– А ты как? Что думаешь? Делопроизводство!? – обратился Курицын к не молодому уже человеку, в шлепанцах и без головы. В переносном смысле, конечно. Видели бы вы его, подумали бы также. А делопроизводство по тому, что он занимался делопроизводством в одном похоронном бюро. И, собственно, на этой почве (ухмылка) и стал немного «зыбучим». Он поглощал всю информацию, его окружающую, и перерабатывал ее в какие-то совершенно дикие произведения искусства (книги, картины, и т.д. и т.п.). И Фамилия у него была подходящая Дели. И Фамилия у него была подходящая Делин.

– Чакрой об косяк. – в спокойной задумчивости прошумел Делин над головами Курицына и Фитилькина.

–Как думаешь? Чем заняться? – усугубляя свою и без того неважную репутацию, по мнению Делина, обратился к нему Курицын.

– Отвались присоска! – проворчал Делин.

– Отвались! Присоска! – выразительно повторил Куринцын. – Талантливо. Ничего не скажешь. – добавил он на выдохе.

–Кто-нибудь вообще помнит, сколько мы тут сидим? – прогремел металлический голос как из репродуктора в голове Фитилькина.

Фитилькин задумался. Он не мог вспомнить, как это когда не здесь? «Странная штука, получается», – подумал он.

– Я думаю, мы здесь ровно столько, сколько по времени или осмыслению длится вопрос «Сколько мы здесь?», – предположил Курицын. – Только этот вопрос зациклен, – он еще подумал и сказал, будто размышляя: растянуто, с отсутствующим взглядом прогуливающихся глаз, по бескрайним просторам безделья. – Да и не звучит вовсе, чтобы его зацикливать. Он, этот вопрос и есть наше измерение в общепринятом понимании. Есть только этот вопрос и ничего кроме него. А все что мы делаем внутри этого вопроса. Ведь что-то должно находиться внутри. Вопрос внутри нас, а мы внутри вопроса. Так что лучше не думать, а пойти прогуляться. Погода то какая?!

Фитилькин удивленно посмотрел на Курицына. «Я что вслух спросил?», – прошептал он скорее себе, обращаясь мимо всего, что окружало героев.

Погода соответствовала отношению Делина к сказанному Курицыным. То есть почти закатившийся ноябрь был обрамлен сумерками и насквозь не понимал и не принимал существование этих трех негодяев, собирающихся выйти на тропу войны с вдохновляющим на декаданс, вечным вечерним отсутствием смысла.

Хоть в чем-то. Хоть где-то.

Тем не менее, наши подонки лунной симфонии. Навязчиво вяло вплетались в нить повествования непроглядной ночи. И это была только завязка. Развязка тоже, конечно, была. «Но до этого еще долго», – подумал Курицын и затушил бычок об урну, проходя мимо очередной мокрой скамейки.

– Может, присядем? – предложил Фитилькин.

Курицын, смотря на все происходящее, никак не мог отделаться от чувства сильнейшего дежавю. Ему постоянно казалось, что кто-то или что-то вкладывается в него, описывает его как предмет, и только поэтому он существует. Иногда, подобие ощущения текста появлялось на фоне окружающего пространства.

– Да. Давайте присядем, – согласился Делин.

Курицын был поглощен перевариванием своих состояний, нахождений, мыслей.

Троица уселась на скамейку. Вокруг пульсировал, ненавистной любовью к ним, вечер. Порывы ветра смешивали безумный коктейль из листьев, дождя и снега. Роль маятника выполнял фонарь в конце или начале аллеи. Трамваи перепахивали пространство под посев идей, мыслей, сюжетов, сногсшибательным лязгом, пением гула улицы.

– Что завис? – спросил Делин Курицына, не поворачивая головы.

– Да… Так, – невнятно, с подозрением ко всему выдавил Курицын.

– А, – сформулировал притворное понимание Фитилькин, сложив руки в замок и наклонив голову, закрыл глаза.

– Кто-нибудь вообще видит, что происходит? – озадачился Курицын вслух.

– А что происходит? – одновременно вопросительно посмотрели на него соседи по скамейке.

– Да ничего и не происходит. Кроме этого, ужасного вечера, – не дожидаясь устного вопроса, ответил Курицын.

– Хорошо, что должно происходить? – спросил Делин.

Томный вечер.

Закончив полотно «Томный вечер», художник Федор Красин смотрел на троицу, находящуюся на картине, и не мог понять, чего не хватает. Ему, по-моему, не нравились их глаза. Да, да. Глядя на взгляды этих людей, он не видел никакого ответа, ни интереса. Диалог не клеился. Ему хотелось заглянуть за них. Узнать их интересы. Как они туда попали? Планы. Но глаза! Эти глаза точно не имели никаких планов: потухшие, будто их насильно тут держат. И вечер этот никак с ними не вязался. Выпадая из общей картины, они выглядели неуместно и нелепо. «Кто они? Откуда я их взял?». – всю ночь, за бутылкой, у окна, задавался единственным вопросом Ф. Красин.

Отставив картину в сторону, с мыслью: «Пусть настоится», – Красин посмотрел на часы. Было восемь утра. С желанием сходить за добавкой, он сложил руки перед собой на подоконнике, и водрузив на них тяжелую голову, погрузился куда глубже, чем объятия Морфея. Он просто провалился, не оставляя древнему богу даже малейшего шанса поймать его в головокружительном пике, с выходом в полную абстракцию задворок сознания. Конечно, там присутствовала буква «А», но Красин точно молчал. Он даже там был слишком вымотан чтобы кричать. «А что это?» – слышалось вокруг. Как что-то вроде говорящих рыб в глухом водоеме. «Задолбал орать!» – другой голос, явно принадлежащий старику, пытался кого-то утихомирить.

Металлический голос произнес: «Краска».

– Кто это говорит? – разразился Красин из последних сил, больше от нетерпения.

– Это новый персонаж нашей мелодрамы, – язвительно заметил Дело, – Пора уже привыкнуть. Алгоритм прост: появляется непонятная херня, голос говорит слово, с которым она (херня) будет себя находить в этом пространстве, а потом уже все остальное. Так что спокойно коллеги. Сейчас узнаем, что к чему. Терпение.

– А ты это кому говорил? – спросил Дело Кура.

– А. Это я вслух просто, – задумчиво пробормотал Дело.

Фитиль как-то странно шаял. Кура без перерыва кудахтал что-то себе под нос, и ждал, что где-то рванет, посматривая на Фитиля. Дело же не упускал такого материала, и как эпилептик, сидя в кресле, обливал тонны бумаги записями наблюдений.

– Пользуешься моментом? – съехидничал Кура, подойдя к Делу и заглянув в рукопись.

– Ты давай продолжай! У тебя отлично выходит. Еще пару кругов дай, или яйцо снеси, – сказал Куре Дело, даже не пытаясь остановить приступ, и привести себя в человеческий вид.

Нарисовался.

– УООО, – доносилось из сгустка материи за утробное негодование.

– Краска! – повторил репродуктор.

– Подожди немного. Сейчас мозг привыкнет, и тогда валяй, – крикнул куда-то в сгусток неугомонный Кура.

– Да. Красок не хватает как никогда! – спокойно согласился Дело.

– Художник что ли? – предположил Фитиль.

Где-то рвануло. Взрывная волна, в виде трафарета, пронеслась, и отнесла Фитиля, Куру и Дело к стене, усадив точно так же, как сидели те трое на картине, вкушая вечерний шарм осеннего забытья. Понемногу приходя в себя, Краска все сильнее выделялся глазами и взглядом, явно вопрошающим: «Что здесь, на хрен, происходит?»

–Что? Оклемался, бедолага? – спросил Дело, поглядывая на Краску как на подопытного кролика.

Краска, как-то странно прищуриваясь, выпячивая ногу, и прихрамывая (на голову), попытался сформулировать (но это не точно) вопрос, но этот жуткий танец вогнал в шок всех присутствующих, и не дожидаясь вопроса они как-то отвернулись в себя.

Тишина. Прошло примерно часа два по ощущениям Куры. Дело отсутствовал неделю. Опять же опираясь на свои ощущения. Фитиль же подорвал репутацию времени, и там, откуда он вернулся, никто времени уже не верил, и он не мог сказать, сколько он отсутствовал, даже примерно. Когда все и все вернулись на круги своя, перед ними сидел, голый, как ни в чем не бывало, нога на ногу, взъерошенный человек с уставшим лицом и огромными намокшими усами, закрывающими рот, до подбородка.

–Ккакая пэээпрелесть, – нарочито, ради выражения эмоций, заикаясь, сообщил друзьям Дело.

– И не говори! Аполлон без трусов, – прокомментировал Кура.

Где-то рвануло. Фитиль покраснел.

–Хоть бы усы причесал, – сказал он.

– Ты посмотри на него. Какие усы!? – сказал Дело.

Немного присмотревшись, друзья поняли, что торопиться с выводами не надо. Мужик, находившийся перед ними, был словно из камня, не дышал, немного мерцал, и источал такой запах, что хотелось открыть форточку и крикнуть: «Какого черта?! Кто сдох?!».

– Будем ждать, – выдавил из себя Дело.

– МММ да! – конкретизировал Фитиль.

Кура молчал.

Краска пока никак не оправдывал своего названия. Был бледным как мрамор и невыразительным как подосиновик.

– Посидели на дорожку и буде, – не выдержал Кура и послал новообразовавшееся изваяние на хер, пожелав счастливого пути.

Остальные, более терпеливые сотоварищи были в глубоком смятении. Дело начал составлять предположительный психологический портрет вот, вот за говорящего новенького. Он то и дело снисходительно поглядывал на глыбу, и повторял: «Как мне кажется». Остальное пропадало в тоннеле бесконечных мыслеформ новоявленного психолога.

Спустя часа четыре, диссертация Дело была готова. Он удивленно причмокнул, и заметив, что подопытный, понемногу отходит, уселся поудобнее и начал бдеть. Сначала все шло по плану: пациент волновался, тело обмякало и постепенно сползало на пол. Ничего необычного. Затем, по мере отмирания, у новенького прямо пропорционально «отходняку» увеличивались глаза. Вопросы в этих глазах были настолько ярко выражены, что наши герои начали себя, мягко говоря, не очень комфортно чувствовать. Краска сверлил их взглядом. Отмирающими руками показывал и тянулся к обалдевшим зрителям нашего камерного театра абсурда, как к драгоценностям, и еще не совсем отошедшими губами пытался что-то говорить. Из его рта вырывались отрывистые, за утробные звуки, типа «Вы? Ы? Ты? Лы?». Кура показал на себя. «Я?» – спросил он, и недоуменно посмотрел на друзей. «Ты, ты», – ехидно улыбаясь, сказал Дело, как будто в чем-то подозревая его. Фитиль какой-то «потухший» сидел в одном из углов помещения. Его глаза не выражали абсолютно ничего.

Через некоторое время, после странных манипуляций руками, и жутких танцев, направленных на то, чтобы подняться с пола, и как-то отдышаться от осознания визита непонятно куда и зачем, Краска начал метаться по предложенному обстоятельствами пространству, как бильярдный шар, ищущий лузу, и повторял: «Это вы! Это вы!». Приправляя свой оглушительный монолог непонятого художника движениями рук, до ужаса похожими на то, как дети изображают стреляющие пистолеты. Краска вел прицельный огонь по-македонски, то есть стрелял из указательных пальцев обеих рук по очереди. Не дожидаясь, когда у него кончаться патроны, Фитиль прямо под огнем согласился со стрелявшим: «Да. Вы правы Краска. Это мы!».

– Вы с моей картины «Томный вечер». Мне нужны ваши глаза! – кричал бешеный Краска.

– Ты что? Совсем…? – занервничал Кура.

– А зачем вам наши глаза? – поинтересовался Дело.

– Нет. Вы меня неправильно поняли. Мне нужны эмоции в глазах. Эмоции мысли в ваших глазах, – не успокаивался Краска.

Более ничего не уточняя, Кура подошел к Краске, и указывая пальцем на бедного Фитиля, совсем уже обалдевшего от происходящего, сказал: «Пожалуйста. Бери». Посмотрев на Фитиля, и двух других моделей, Краска выдохнул, и поняв, что лучше этот разговор перенести на неопределенный срок, спросил: «А как вы думаете, что мы тут делаем? Вернее. Почему мы тут находимся?».

–Ооо… Друг мой, – завел Дело. – У каждого из нас на это своя причина.

После. Сделав паузу, и чуть нервно не рассмеявшись, Дело сказал: «Хотели бы мы знать, что тут творится, но этой задумки пока никто не понял».

–Понятно, – протянул на выдохе Краска.

Пространство превратилось в монолит. Никто не шевелился, не мыслил, не думал. Все слилось с пространством. Сложно сказать, кто первый, из наших героев, начал думать. Однако, реакция была запущена, и уже через некоторое время все думали о том, что думают его соперники по забегу в никуда. От мыслей и взглядов, пространство начинало нагреваться, вымещая под давлением слова и звуки из наших сгустков чувств и эмоций. Первого прорвало Куру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.