Михаил Ишков
Вольф Мессинг. Взгляд сквозь время

© М. Н. Ишков, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Часть I. Голос зовущего

Еще не разгадано до конца, что происходит внутри тени.

Эдгар Алан По

Глава I

Из дома Вольф Мессинг сбежал в одиннадцать лет. Точнее, сбежал из иешивы, еврейской семинарии, куда его отправили после окончания начальной школы – хедера[1]. На этом настоял местный раввин, чем очень порадовал отца, уверовавшего, что сыну, возможно, повезет, и он сумеет выкарабкаться из нищеты. То же напророчил и любимый Мессингом Шолом-Алейхем, в начале века посетивший наше местечко-штетеле. Вольфа представили ему как самого способного ученика в хедере. Он потрепал его по щеке и пообещал великое будущее.

Мальчик со своей стороны наотрез отказался поступать в иешиву. Ему хватило и хедера. Сначала отец пытался убедить Вольфа, потом его мать, но он стоял на своем, и от него отступились. Как оказалось, ненадолго. Вольфу в ту пору было девять лет, мама вздохнула: повзрослеет – поумнеет, однако отец рассудил иначе.

Это было поздней осенью, ближе к вечеру, в сумерках. Отец послал сына в лавку за папиросами, и возвращался он уже в полной темноте.

Подойдя к дому, мальчик только коснулся ногой первой ступеньки, как что-то огромное, светлое заполнило крыльцо. Вольф замер от ужаса и только спустя несколько мгновений различил, что крыльцо заполнила громадная, напоминающая человека фигура в белом одеянии.

Фигура торжественно вскинула руки к небу, и он услышал волнующий низкий голос, укоряющий Вольфа за пренебрежение волей Создателя:

– Сын мой! Свыше я послан… предречь будущее твое во служение Богу. Не пренебрегай волей Господа, ступай в иешиву! Будет угодна Богу твоя молитва…

Вольф онемел. Мальчишка он был нервный, мечтательный, что называется, себе на уме, и тут вдруг такое чудо.

Он потерял сознание.

Пришел в себя уже в комнате. Отец и мать нараспев, громко читали молитву. Лица у них были встревоженные. Как только Вольф очнулся, родители успокоились. Мать отошла в сторону, там села на табуретку, сложила руки на коленях. Сын рассказал, что только что на крыльце дома повстречал ангела.

Отец спросил:

– Что же он тебе посоветовал?

– Он потребовал, чтобы я не пренебрегал волей Создателя.

Отец, внушительно кашлянув, произнес:

– Так хочет Бог… Ну, пойдешь в иешиву?

Мать промолчала.

Потрясенный происшедшим, мальчик не имел сил сопротивляться и вынужден был сдаться.

Иешива находилась в маленьком провинциальном городке, отличавшимся вылизанной чистотой и непререкаемой размеренностью жизни. Мощеные улочки, редкие прохожие, не обращавшие внимания на хилого мальчишку в длиннополом одеянии с экзотической шапочкой на голове.

Распорядок дня в иешиве был вполне тюремный. Запрещалось смеяться, громко разговаривать, драться с местными мальчишками, показывать язык девчонкам, презрительно фыркавшим при виде похожих на чучело учеников иешивы. Это случалось в редкие минуты свободы, когда каждый из семинаристов в перерыве между занятиями отправлялся на обед в тот дом, который был назначен на сегодня. Ученики по очереди обходили дома местных евреев. Этих глотков свободы было так мало, а увидеть хотелось там много: например, реку и дирижабль, однажды приземлившийся за рекой. Городские мальчишки гурьбой бросились туда, а Вольфу только в прогале улочки посчастливилось увидеть поблескивающий бок летательного аппарата.

По ночам он горько плакал, а утром, умывшись ледяной водой, опять начинал заучивать наизусть страницы Талмуда[2].

Однажды в молитвенном доме Вольф встретил странника, чья фигура показалась ему знакомой. Это был верзила, отличавшийся огромным ростом и атлетическим телосложением. Широкое лицо, окладистая белая борода… Он не мог отделаться от мысли, что где-то уже видел его. Вразумил его голос бродяги: это был голос ангела, объявившего волю Бога. Этот громыхающий басок, потребовавший отправиться в иешиву, ни с чем не спутаешь. Потрясения хватило на всю ночь и еще на несколько дней – неужели отец просто-напросто сговорился с этим проходимцем?

Бродяга превосходно сыграл свою роль, только финал ему не удался. Приметив, что Вольф не сводит с него глаз, перед уходом он погладил мальчика по голове и признался, что отец подрядил его за несколько грошей указать верный путь в жизни. Это признание не стало для Вольфа новостью, он только поинтересовался: как же Божий суд? Незнакомец махнул рукой и неожиданно хитровато подмигнул – жить-то надо! Эту плутоватую гримасу Мессинг запомнил на всю жизнь, она все решила. Ему не было дела до этого проходимца. Он не мог взять в толк: как его всегда справедливый отец пошел на обман? Кому же верить?! Тогда ложь все, что Вольф знает, чему его учат? Может быть, Бог тоже лжет?! Может быть, его и вовсе нет?

Нет Бога?

Нет Бога!

…Вольфу Мессингу нечего было делать в иешиве. Той же ночью он обрезал ножницами длинные полы своей одежды и, повторяя про себя молитву всех обманутых и оскорбленных: «Вот вам за это!» – сломал кружку, в которую верующие опускали свои трудовые пфенниги «на Палестину». Содержимое – восемнадцать грошей – он пересыпал в карман и помчался на ближайшую железнодорожную станцию. С этим «капиталом», опустошенной душой и негодующим сердцем мальчик отправился на встречу с неизвестностью.

Нестерпимо хотелось есть, и по пути Вольф добавил грехов: накопал на чужом поле картошку, испек ее в золе, слопал всю и, повеселев, двинулся дальше, на зов паровозного гудка. С тех пор лучшей музыкой для него является паровозный гудок, а лучшим блюдом – пахнущий дымом печеный картофель с привкусом солоноватой золы.

Маршрут указала судьба. Вагон, в котором Вольф спрятался на станции, отправлялся в Берлин, но об этом он узнал уже по прибытии, схваченный на берлинском вокзале попутчиком, назвавшимся Вилли. Было ему в ту пору лет тринадцать. Он был постарше Мессинга и крупнее. Может, поэтому понадеялся на силу. Зажав Вольфа в укромном уголке, он потребовал признаться, каким образом тот устроил этот фокус с билетом и зачем явился в Берлин.

Вольф лепетал что-то насчет испуга.

Действительно, когда в вагон зашел контролер он, безбилетник, до смерти перепугался и спрятался под лавку. Сидевший поодаль и до той поры надменно поглядывавший мальчишка с интересом следил, чем окончится это противостояние с законом.

Когда контролер, согнувшись, предложил предъявить проездной документ, Вольф, оказавшись в состоянии, близком к обмороку, сунул ему подобранный с пола обрывок газеты. Обрывок был немалого размера – это последнее, что он успел отметить до того, как обмер от страха. Затем, вероятно, со страху провалился в нечто, напоминающее сон. Другими словами, Вольф увидел себя в некоей иной перспективе: будто он показывает язык надменному соседу и небрежно протягивает контролеру железнодорожный билет. У него нет не было и тени сомнения, что в руках он держит картонный прямоугольник с готическими буквами в мелких дырочках.

Контролер взял обрывок газеты, уверенно прокомпостировал его и подобревшим голосом спросил:

– Зачем же вы с билетом под лавкой едете? Есть же места. Через два часа будем в Берлине…

Его слова окончательно разбудили Вольфа. Он посмотрел контролеру вслед, вытер пот со лба и, бегло глянув в сторону соседа, обнаружил, что тот сидит словно окаменелый, с вытянутым до неестественности лицом. Мессинг показал ему язык, тот сразу очнулся и на глазах посуровел.

Осознав, что опасность еще близка, Вольф дал деру. На ходу бросил обрывок на пол, у двери тамбура обернулся и увидел, что мальчишка поднял его и вертит его в руках. Догадка, что сейчас железнодорожник спохватится, а сосед предъявит ему «билет», пришпорила Вольфа. Он рванул дверь и выскочил в тамбур.

Дух перевел в соседнем вагоне, устроившись на лавке и глядя в окно, за которым сквозь завесу дыма пробивались пригороды Берлина. Этот дым, едкий запах дыма, пробелы улиц, такие же серые и унылые, как и выстроившиеся вдоль них дома, запомнились ему на всю жизнь.

Вольф любил Берлин, это самый чудесный город на свете. Да, он хмур, неласков, часто однообразен, местами старомоден, переполнен трамваями, но этот город оказался добр к одиннадцатилетнему беспризорнику. В нем уважают порядок, уважают тех, кто уважает порядок.

Громада Берлина поражала, и в этом скопище громадных тускло-коричневых, серых и островерхих домов предстояло выжить.

Это было нелегким делом, куда более трудным, чем вырваться от соседа по вагону, с арийской самонадеянностью потребовавшего объяснить, с какой стати Вольф показал ему свой поганый язык?

Свое требование он разъяснил следующим образом:

– Еще никто и никогда не смел показывать язык Вилли Вайскруфту.

Мессинг, будучи схваченным за воротник, не удержался от вопроса:

– Тебя зовут Вилли?

– Да.

– А меня, – надеясь на снисхождение, признался он, – Вольф.

– Мне нет дела до твоего поганого имени. Говори, как тебе удалось провернуть этот фокус с билетом? – он показал кулак и предупредил: – Если не скажешь…

Он был прилично одет: бархатная шоколадного цвета курточка, кожаные штаны до колен и высокие белые носки, каких Вольфу сроду видеть не доводилось. Кроме удивительных носков была в их доверительном разговоре еще одна неувязка. Вольф не сразу осознал ее.

Лицо его скуксилось, он обмяк и ответил:

– У меня был билет.

– Этот, что ли? – спросил немецкий мальчик и показал обрывок газеты.

Он спросил на русском языке!

Это было слишком для одного дня. Вольф толкнул Вилли в грудь, тот упал, и он дал деру. Немчишка пытался догнать его, но куда там. Те, кому удавалось вырваться из рук отца, были чемпионами в подобном виде спорта.

Мчался до тех пор, пока хватило сил. Затем затерялся в толпе разодетых фрау со вздернутыми носиками, в маленьких шляпках с зонтиками и непомерно большими бантами на спине. С ходу свернул в какой-то двор, огражденный высокими стенами с многочисленными окнами. Здесь почувствовал себя неуютно и, сопровождаемый презрительными взглядами какой-то прачки, снова выскочил на улицу. Добрался до сквера, где играл военный оркестр, там перевел дух и задался вопросом, почему никто не интересуется, что он делает на улице, как здоровье родителей, не носит ли с собой вшей, не голоден ли и есть ли у него пристанище? С городскими сверстниками дело обстояло еще хуже. Возможно, Вольф забрел не в тот район, но здесь, в городском саду, не было мальчишек и девчонок в его понимании. Здесь разгуливали важные маленькие господа в белых рубашках со странными, завязанными узлом ленточками под подбородком, коротких штанишках и высоких носках, уже виденных на соседе по вагону. Что касается девчонок – от этих не то что демонстрации языка, взгляда не дождешься, пусть даже он попытался бы пройти перед ними колесом.

Окончательно сразил Вольфа крохотный матрос, шествующий в сопровождении взрослой тети, уставившейся на него сквозь круглые стеклышки, надетые на красивую палочку. В ее глазах читался откровенный испуг: как бы он нечаянно не коснулся нарядного матросика!

Нужен он! Но Вольфа интересовало другое: что это за корабль, на котором служат пятилетние несмышленыши и далеко ли можно уплыть на таком корабле?

Впрочем, приближался вечер, и Вольфу следовало подумать о ночлеге. О местной синагоге ему и вспоминать не хотелось. Путем расспросов добрался до Драгунштрассе[3], где останавливались его земляки из Гуры Калеварии[4]. Там мальчика приютили добрые люди, помогли с работой. Он устроился посыльным в ночлежный дом, заодно мыл посуду, чистил обувь. Денег ему не платили, обещали кормить, но часто забывали об обещании, так что на голодный желудок, с мыслями о еде Вольфу удалось протянуть до февраля, когда на улице он упал в голодный обморок и попал в местную больницу. Дежурный врач осмотрел его и, зафиксировав остановку дыхания, приказал перевезти в морг.

В морге Вольф пролежал до следующего дня – санитары готовили труппы для патологоанатомического музея. Загвоздка вот в чем: состояние, в котором он находился, только со стороны можно было назвать обмороком или, если хотите, смертью. Очнувшись в больнице и услышав приговор врача, мальчик не потерял присутствия духа. Да, он не мог двигать членами, не мог дышать, не мог говорить, но все видел и слышал.

Под словом «все» подразумеваются не только высказанные вслух слова, но и слова, рождавшиеся в головах тех, кто имел с Вольфом дело. Другими словами, он улавливал странное удвоение голосов, при котором первому, ясно слышимому, вторил другой, дребезжащий, размыто угадываемый. При этом тени слов вовсе не повторяли сказанное вслух, а содержали какой-то иной смысл. Это было что-то вроде смутных оттисков, сопровождаемых уверенностью, что он слышит именно то, что слышит. Каждого, кто подходил, Вольф видел насквозь и ничуть не обижался, что к нему относятся как к вещи. Он не испытывал эмоций. Что-то, конечно, пошевеливалось в груди, но реакция была отстраненная, потусторонняя, как если бы до кого-то доносился разговор соседей в электричке. Смысл их разговоров вовсе не занимал его, кроме некоторых незнакомых и удивительно красивых выражений. Например, «патологоанатомический музей». В музеях Вольф никогда не бывал, но слышал о них, и где-то глубоко внутри, из-под спуда пробился вопрос: неужели и ему доведется побывать в хранилище, где выставлено множество забавных вещей? Никаких иных переживаний он не испытывал.

Это факт, и с ним надо считаться.

В музее Вольфа положили на металлический столик, студент-медик, склонившийся надо ним, обнаружил пульс, и тут же вызвал профессора, который и вернул мальчика в ряды живых. Это случилось на третьи сутки после того, как он упал на улице.

Спасителем оказался господин Густав Абель. От него Вольф впервые услыхал о летаргическом сне, вызванном малокровием, истощением, нервными потрясениями; о медиумах, когда в его доме, в ответ на его мысленный посыл, он взял молоток, разбил молотком кафельную плитку на печке и через образовавшееся отверстие достал из зева серебряную монету.

Профессор развел руками.

– Вы – удивительный медиум, – заявил он.

То, что Вольф не совсем человек, он уже догадывался, но оказаться медиумом было сверх всяких ожиданий. Он испытал гордость, ведь не каждый сбежавший из дома мальчишка может называться медиумом.

– Ты можешь приказать себе все, чего только захочешь, – утверждал профессор. – Главное – уверенность в себе, в своих силах. Ты должен забыть о том, что было с тобой раньше и включиться в работу по выяснению будущего.

Что на это ответить?

Чтобы стало понятнее, можно привести пример. С каждым случалось такое: заснув, вдруг соображаешь, что ты во сне, и все, что с тобой творится, происходит в некоем бредовом, потустороннем состоянии. Вспомните хотя бы описания снов: «иду вдоль длинного забора», «очутился в помещении… в поле… в лесу… на краю обрыва…», «вижу себя издали» и так далее. К моменту осознания такого рода яви и хочется привлечь внимание. Оно, осознание, происходит внезапно, как бы ненароком или мимоходом – глядь, а я уже здесь.

Действительно, чтобы уловить чужие мысли или, точнее, приказы (в чем разница, узнаем позже, когда мы побываем у Иосифа Виссарионыча, который очень интересовался такими «штучками-дрючками»), требуется колоссальное напряжение, но в этом деле главное – умение войти в предстартовое состояние, а также навык, позволяющий выбрать подходящего индуктора, то есть человека, чьи мысли воспринимаются легче, чем у кого-либо другого присутствующего в зале.

Таким исключительно отзывчивым проводником оказалась жена профессора Лора. Это была молодая болезненного вида женщина с чуть раскосыми и, может быть, оттого ощутимо манящими глазами. Вольф брал ее за руку, она мысленно диктовала задание: направо, налево, вниз, вверх, ошибка, ошибка, прямо, открыть дверцу, ошибка, следующая полка, следующая полка, ошибка, вправо, вправо, стоп. Книга, возьми книгу, страница, нет, ошибка, нет, ближе к началу, стоп. Хорошо. Строчка. Пятнадцатая строчка, пятнадцатая строчка, ниже, ниже, стоп. Буква.

Стоп, правильно. Хорошо.

Видали бы вы, какими взглядами одаривала Лору супруга профессора Абеля Эрнестина, оказавшаяся никудышным индуктором. Эрнестина полагала: если ее муж отыскал такого одаренного беспризорника, каким был Вольф, заниматься им должны они и только они, а именно – семейная чета Абелей. Если этот бесенок с головой, похожей на куст сельдерея, утверждает, что не слышит ее, тем хуже для него[5]. Возмущение Эрнестины, истекающее в виде напористого мысленного потока, было отчетливым и непререкаемым: «Этот босяк должен научиться воспринимать мои мысли. Ведь каким-то образом он научился погружаться в бездыханное состояние, что, впрочем, неудивительно для маленького бродяги». Следом наваливалась волна смутных, мешавших Вольфу работать обвинений: «Я знаю, почему он так липнет к Лоре. Это ты, мой любезный супруг, мой Густав, внушил ему, что Лора куда более покладиста, чем твоя законная супруга, которая знает, что такое женская честь и не пытается завлечь чужих мужчин».

Вольф невольно слышал их всех: Эрнестину, профессора Абеля, Лору. Он вынужденно слушал их. Профессор мысленно транслировал Лоре «моя добрая», «моя хорошая».

Ни Густав, ни Лора не могли общаться в сверхчувственном эфире, но им не нужна была телепатия. В ту пору Вольфу было трудно понять потаенный смысл таких выражений: «моя хорошая», «моя ласточка», «мой хороший», «мой умный». Куда сильнее мальчика удручала неотвратимость скорого разрыва с приютившей его профессорской четой. Эта перспектива вырисовывалась перед ним как очень близкое будущее.

Вольф уже подумывал, не лучше ли самому, не дожидаясь, пока супруга профессора выгонит его из дома, сбежать на Драгунштрассе, конечно, теперь уже не в качестве мальчика на побегушках. После овладения простейшими приемами погружения в сон наяву и улавливания чужих мыслей, пусть даже малосвязанных и непонятных, по большей части обрывков мыслей, он надеялся занять место полноправного участника шайки, собиравшейся в трактире на Гренадирштрассе и обиравшей горожан и приезжих провинциалов в карты. По праздничным дням (кроме суббот) они занимались распродажами участков на Луне, торговлей «ценными бумагами» несуществующих акционерных обществ, не гнушались и раздеванием пьяных. Это были доходные занятия, но что-то удерживало его от подобного использования своих талантов.

Что именно?

На этот вопрос ответил господин Абель.

Чтобы лишить Густава повода видеться с Лорой, Эрнестина потребовала отправить ребенка в приют. Расстаться с нечаянно свалившимся ему на голову «феноменом» показалось профессору несусветной глупостью, однако от помощи Лоры он был вынужден отказаться.

Его переживания до такой степени измордовали Вольфа, что он дал себе слово никогда не рисковать собой и не доводить дело до грани душевного расстройства. Другие заповеди, внушенные профессором, тоже пришлись ему по душе: сытость не вымогается, а зарабатывается, счастья не добиваются, а ищут, и найдет его только тот, кто сохранит уважение к себе и веру в свои силы.

Истины от Абеля открылись Вольфу не до того, как он покинул дом профессора, а после. Ультиматум жены Густав выполнил через два месяца. Все это время мальчик занимался с ним, и только когда Лора скончалась от скоротечной чахотки, Абель, погрузившись в меланхолию, согласился передать его на попечение господина Цельмейстера, импресарио, тут же перепродавшего ребенка в Берлинский паноптикум.

Глава II

Перед первым посещением паноптикума господин Цельмейстер предупредил Вольфа, что тот «будет иметь интересную работу». Действительно, выход в люди оказался необычайно щедрым на сюрпризы.

Как только он переступил порог этого заведения, первый же выставленный там экспонат сразил его напрочь. Вообразите приятного на вид кудрявого блондина, ловко скручивавшего самокрутку пальцами ног. Затем молодой человек с той же непосредственностью зажег спичку, прикурил и, заметив, что Вольф с открытым ртом наблюдает за ним, подмигнул ему.

Возле инвалида толпились зеваки, с нескрываемым изумлением наблюдавшие, как тот, удерживая ногами цветные карандаши, набрасывал портреты посетителей. Как оказалось, это был его дополнительный заработок. При желании можно было заказать инвалиду картину: что-нибудь простенькое вроде кухонного натюрморта или сельского пейзажа.

Господин Цельмейстер потянул Вольфа за руку и увел в следующий зал, где хозяйничала громадная, обнаженная до пояса толстуха с густой, доходящей до пупка окладистой бородой. За отдельную плату посетители могли подергать ее за бороду, чтобы убедиться, что она настоящая.

По соседству с ней были выставлены две сестрички – сиамские близняшки, не упускавшие случая привлечь внимание посетителей-мужчин предложением «развлечься». Вольф не сразу сообразил, что они имели в виду. Когда же до него дошло, первым побуждением было сломя голову бежать из этого вертепа. Тут же сердце пронзила горечь: куда ему, грешнику, было бежать?

Экспозицию дополняла некая американка, имевшая между лопаток густую, ниспадавшую до колен гриву. Показывая ее публике, американка ржала, как лошадь, и отряхивалась, как мокрая собака.

В запечатанной стеклянной ванне хранился труп русалки, чьи ноги внизу срастались в некое подобие нароста, который при желании можно было принять за хвост.

Гвоздем сезона в паноптикуме считалась татуированная пара из Америки. У женщины во всю спину была наколота «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, а на спине мужчины было изображено распятие с подписью «Гора Голгофа». Сентиментальным фрау особенно по душе была женская фигура, державшая в руках свиток с надписью: «Не забывай», подписанный «Эмма», а на мужской груди – сплетенные имена «Фрэдди» и «Эмма».

Надивившись на такого рода экспонаты, в довершение ко всему на пороге директорского кабинета Вольф нос к носу столкнулся с Вилли Вайскруфтом.

Вилли выходил оттуда, но, увидев его, тут же вернулся в кабинет, где устроился сбоку от большого, на резных ножках, письменного стола, за которым восседал пожилой мужчина львиного вида, с гривой седых волос и громоподобным голосом. Услышав его, Вольф тут же смекнул, что угодил в ловушку, и ему следует быть предельно осторожным. Он не любил ангелов, вещающих басом.

Но это мельком.

Куда более мальчика интересовал Вилли, его в высшей степени изумленное лицо и его свободное поведение в таком роскошном кабинете. Позже, сопоставив размеры помещения, принадлежавшего Вайскруфту-старшему, с размерами, например, сталинского кабинета, а также с отделанным деревянными панелями залом начальника Новосибирского НКВД, Вольф сообразил, что кабинет хозяина паноптикума был не такой уж роскошный, и сам герр Вайскруфт не так страшен, но в первые мгновения его ужаснула мысль, что теперь они возьмутся за него вдвоем: отец и сын – родство открыто читалось на их лицах, – и вырваться от них в запертом помещении не было никакой возможности.

На господина Цельмейстера не было никакой надежды, ведь это он привел Вольфа сюда. Самое большее, на что он мог рассчитывать, это требование прекратить избиение и угроза позвать полицию. Господин Цельмейстер был не из тех людей, кто, засучив рукава, готов броситься в бой за правду. Импресарио предпочитал жить фразами. Он без конца напоминал своим подопечным: «Надо работать и жить!» Понимал он эту заповедь своеобразно. Обязанность работать господин Цельмейстер предоставлял Вольфу, себе же оставлял право жить, понимаемое весьма узко. Цельмейстер любил хороший стол, марочные вина, красивых женщин… И имел все это в течение длительного ряда лет за счет Мессинга.

К счастью, первая встреча с семейкой Вайскруфтов закончилась в высшей степени мирно, и в этом несомненная заслуга Вилли, в присутствии отца признавшегося, что имел счастье встречаться с Вольфом раньше, когда возвращался домой из Прибалтики. Он даже упомянул насчет билетов, что вполне соответствовало нынешнему виду и одежде мальчика. Господин Цельмейстер перед встречей приодел его. Он стал похож на берлинского Гавроша из хорошей семьи – в ту пору даже состоятельная молодежь увлекалась модерновой идеей солидарности с трудящимися, так что пиджачок, расклешенные брюки, свитер под пиджачком, кепка набекрень вполне соответствовала духу времени. Главное – вещи были добротны и не рваны, а это для немцев самое главное.

Насчет билетов Вилли выразился в том смысле, что мы – «мы!» – познакомившись на вокзале, решили ехать низшим классом и сэкономить деньги на мороженое.

Август Вайскруфт хмуро выслушал его и завил:

– Мне плевать на мороженое! Что он умеет, господин Цельмейстер?

– О, этот мальчик – чудо природы, господин директор. В его способностях убедился профессор Абель…

– Мне плевать на профессора Абеля. Что он умеет?

– Все, господин директор. Например, лежать в гробу или отыскивать всякие спрятанные предметы.

– Отыскивать предметы нам не надо, у нас серьезное заведение. Публика сочтет такой фокус мошенничеством, а вот лежать в гробу…

Он задумался.

– Сколько?

– Что сколько?

– Как долго он может изображать умершего?

– Сколько угодно господину директору, – ответил импресарио.

– Я хочу, чтобы он ответил сам. Как долго ты можешь лежать в гробу? День, два, неделю?

В ту пору Вольф был глуп в практических вопросах, и обуявшая его неуместная гордыня толкнула на самый неразумный ответ в жизни. Вольф оказался склонен к похвальбе.

Мальчик вытаращил глаза и заявил, что может пролежать две недели.

– Это ты врешь, – рассудил директор паноптикума. – А вот неделя меня вполне бы устроила. Расчет за неделю.

Первым ловушку заметил импресарио.

– Господин директор шутит? – ласково спросил он. – Мальчику надо ходить в школу. Мальчик – уникум. Сам профессор Абель согласился заниматься с ним, на это тоже нужно время.

Сошлись на трех сутках: в пятницу вечером Вольф должен был ложиться в гроб и лежать там до утра понедельника. Так что неделя у него была свободна, и он, осознавший, что гордыня и глупая похвальба могут далеко завести человека, не пропускал занятий с профессором Абелем.

Скоро Вольф оброс товарищами: познакомился с кобылой в человеческом облике, ее звали Бэлла; с разбитными сестричками Шари и Вари, с безруким инвалидом Гюнтером Шуббелем.

С Вилли они тоже сошлись. Правда, их общение трудно было назвать дружбой, но ребята больше не пускали в ход кулаки, а порой даже вместе гуляли по городу. Вилли, каким бы гордецом он ни выставлял себя, все время пытался докопаться, каким образом Вольф впадает в смертельную спячку, почему не чувствует боли, как читает чужие мысли и отыскивает спрятанные предметы. Однажды он напросился с ним к профессору Абелю. Там, когда он попытался исполнить роль индуктора, Вольф впервые проник в его тайные помыслы.

Его мечтой была власть над миром.

Точнее, он хотел завоевать мир и положить его к ногам кайзера, портреты которого в стальном шлеме с игрушечным набалдашником были развешаны по всему Берлину. Кажется, его звали Вильгельм.

У Вилли была собственная дотошно продуманная программа, как добиться поставленной цели, в которой нашлось место и Мессингу. Ему отводилась роль индуктора, с помощью которого Вилли намеревался овладеть «тайным знанием» предков. От него первого Вольф услышал легенду об Одине, или Вотане[6], девять дней провисевшем на дереве и сумевшем проникнуть в тайну древних рун.

Это случилось в те времена, когда боги бродили по земле, покровительствовали героям, и каждый из героев, совершив подвиг, мог надеяться оказаться в Валгалле, куда их доставляли небесные девы – валькирии. В ту пору сила скапливалась не только в оружии, но и в таинственных знаках, называемых рунами. Тот, кто сумел проникнуть в их смысл, мог составить заклинание такой силы, которая сокрушила бы всякое зло и его порождения, неисчислимо выползавшие из подземного мира Хелль – от злобных великанов-ётунов до мертвецов, мерзких карликов и орков.

Однажды Вотан был ранен копьем, и его, беззащитного, без воды и питья на девять дней и ночей привязали к дереву Иггдрасиль. Ценою боли к Вотану пришло понимание рун, из которых он составил восемнадцать заклинаний, заключавших в себе тайну бессмертия, способность к врачеванию и самоизлечению, искусство побеждать врага в бою и власть над любовными страстями.

Вилли настаивал, чтобы Вольф, укладываясь в гроб, прислушивался к голосам, доносившимся до него из потустороннего мира. Во время трехсуточного сеанса его взаправду кто-то окликал, скорее всего, это были голоса посетителей, но он поверил Вилли. Его захватила игра образованных людей, ведь это было так увлекательно – поспособствовать раскрытию тайны древнего письма, о котором со слов Гидо фон Листа и Хаусхофера[7] с неподражаемой убежденностью рассказывал Вилли. Он убеждал Мессинга «отдаться голосу зовущего», тогда перед человечеством, точнее, перед «нордической расой» как его квинтэссенцией, откроется дорога к подлинной свободе, равенству, братству. Область, где осуществятся самые заветные мечты, он называл по-разному, но всякий раз непонятно – островами Блаженных, городом богов Асгардом[8], запретным Аваллоном[9], иногда Эдемом или райскими кущами. В ту пору Вилли еще не был склонен к презрению к «инородцам» и подчеркивал, что в кущах найдется место всякому, независимо от его «крови». Главное – готовность человека услыхать «зов предков», умение проникнуть в смысл древних заклинаний. Это было понятно, ведь, с одной стороны, образ мыслей Вилли отличался презрением к предрассудкам, навязанным прогрессом, с другой – его матерью была Мария Федоровна Толстоногова, урожденная дворянка из прибалтийских губерний, где она имела счастье познакомиться с цирковым дрессировщиком Августом Вайскруфтом. Какая причина толкнула госпожу Толстоногову выйти замуж за циркача, говорить не будем, Вилли старательно обходил эту тему.

Идеи сына господин Вайскруфт считал откровенной блажью и не раз при Вольфе заявлял, что не для того он «дал сыну образование», чтобы тот морочил себе голову «магией» и «чернокнижием» или «напялил» офицерский шлем и заодно промотал отцовское состояние. Он настоял, чтобы Вилли учился коммерции. Сын повиновался, однако закончить курс ему не удалось. Началась война, и в пятнадцатом году Вайскруфт-младший добровольцем ушел на фронт. Знание русского языка привело его на Восточный фронт, там он попал в плен. В Германию вернулся в восемнадцатом году, полный ненависти к большевикам, а также к тем, кто своим предательством довел родину до позорного поражения.

Но это случилось позже, а в ту пору противовесом сказкам Вайскруфта-младшего были весьма приземленные, порой циничные остроты безрукого Гюнтера Шуббеля. Он любил проехаться насчет господина Цельмейстера и «зажималы» Вайскруфта-старшего, которые любят сытно поесть за чужой счет. От него первого Вольф услыхал о «классах» и «эксплуататорах», о «пролетариате» и «его миссии». Гюнтер был родом из Вединга. Это был самый бунтарский район Берлина.

Нелепая или, если хотите, трагическая, случайность на заводе «Фанеренверк» закончилась для Гюнтера ампутацией обоих предплечий, и ему, мечтавшему о карьере художника, поневоле пришлось искать свой путь в жизни. Найти-то он нашел, только спокойствия ему это не прибавило. Зарабатывая в Паноптикуме на кусок хлеба, он пытался понять, почему кусок так мал. Шуббель первый предостерег Вольфа от свойственного беднякам пренебрежения к наукам, и за это он по сей день благодарен ему. Он свел Мессинга с его будущим и недолгим счастьем – со своей двоюродной сестрой Ханной, которая взяла над ним опеку. Он благодарен ей за то, что с ее помощью научился читать и писать по-немецки, а также за то, что Ханна сделала его мужчиной, причем не походя, а по взаимному чувству, память о котором до сих пор греет душу.

Вольф доверял Гюнтеру не только потому, что они были схожи – один существовал без рук, другой с бельмом в мозгу, – и трудности и невзгоды, которые ему пришлось претерпеть в жизни, были близки мальчику, но и потому, что разглядел в нем несгибаемое уважение к себе. Мессинг очень ценил в людях это свойство, так как, только имея подобную опору, можно добиться чего-то большего в жизни, чем сытное пропитание. Гюнтеру было за что уважать себя, ведь он замечательно владел ногами. Не было числа фокусам, которые он выделывал нижними конечностями. Один из них спас Вольфу жизнь, но об этом после…

Насчет картин сказать сложно, Мессингу всегда не хватало художественного вкуса, и единственные предметы, которые он с удовольствием коллекционировал – это драгоценные камни, как, например, знаменитый перстень с громадным, чистейшей воды изумрудом, пропавшим в день его смерти. По совету Гюнтера он приучил себя внимательно следить за техническими новинками и научными открытиями, начал интересоваться политикой. Вскоре жизнь подтвердила важность подобного отношения к миру. Когда Мессингу посчастливилось познакомиться с Альбертом Эйнштейном, он очень повеселил его заявлением, что одобряет попытку ученого доказать, что все вокруг относительно.

Эйнштейн недоуменно глянул на Вольфа и признался:

– Я, вообще-то, имел в виду другое. Мир физических величин. Другими словами, если исчезнут «вещи», исчезнет также «пространство» и «время». Что касается «всего»… – он развел руками.

– Ну как же, профессор, – объяснил Вольф. – Ответьте, три волоса – это много или мало?

Профессор задумался.

– Если на голове, то мало.

– А в тарелке с супом?

Эйнштейн засмеялся и на прощание предложил:

– Будет плохо – приходите ко мне…

Зигмунд Фрейд, всерьез занявшийся Мессингом в 1915 году, научил его искусству самовнушения и умению глубоко сосредотачиваться на каком-нибудь предмете. Это очень помогало, когда приходилось отыскивать пропавшие драгоценности и документы. Шестнадцатилетний мальчик, мог ли он не попасть под власть этого интересного, глубокого, можно сказать, могучего человека?! Свою власть Фрейд употребил на благо Вольфу. Более двух лет продолжалось их близкое знакомство, которое Мессинг долго вспоминал с чувством благодарности. Фрейд подтолкнул его к изучению психологии, чем он активно занялся, поселившись в Вильно. Но это случилось уже после Первой мировой войны. В любом случае он знал русский, польский, немецкий, древнееврейский… Читал на этих языках и продолжал пополнять свои знания, насколько позволяли силы.

К удивлению Вольфа, не кто иной, как господин Цельмейстер попытался грудью преградить ему дорогу к знаниям. Всеми доступными средствами он пытался отвадить его от встреч с Ханной и вообще от всяких неподконтрольных ему встреч. Он подозревал каждого его друга в попытках отбить всецело принадлежавший ему «сладенький кусок», каким являлся Вольф Мессинг. В ту пору Вольф был молод и глуп, и до поры до времени Цельмейстер казался ему благодетелем, ведь за пребывание в хрустальном гробу он получал пять марок в день – это было неслыханное богатство. В 1912 году Мессинг отослал в Гуру Кальварию письмо, в котором сообщил, что ему удалось выбиться в люди (точнее, в «уроды», но об этом он предпочел не упоминать). К письму приложил несколько десятков марок.

Доставленный вскоре ответ и более всего короткая приписка в конце заставили задуматься о содеянном, начиная с побега из иешивы и кончая занятиями у профессора Абеля, который неоднократно повторял: «Развивайте ваши способности! Не давайте им заглохнуть и забыться! Тренируйтесь!»

Письмо повергло Вольфа в такую меланхолию, какая и не снилась профессору Абелю. Он разглядывал строчки, они расплывались перед глазами. Как наяву перед ним предстала Гура, местный раввин, который под диктовку отца писал, что семья благодарит его за помощь. Далее шли пожелания: не дерзи, чти «завет», соблюдай субботу, слушайся профессора и господина Цельмейстера, они, по всему видно, достойные люди. В конце короткая приписка: «мать желает тебе маленького счастья».

На следующее утро Вольфу надо было отправляться на службу в паноптикум, где его ждал хрустальный гроб. Устроившись в гробу, он погрузился в летаргический сон и нацеленно отправился в иные пространства. Вновь попытался проникнуть туда, где не ступала нога человека, куда не проникал человеческий взгляд.

Имеется в виду вовсе не мистический, нарочито бредовый, потусторонний эфир, которым пользуются шарлатаны, а о вполне реальный, пусть в то время и недоступное будущее, которое хотелось прочувствовать и понять. Очнувшись в понедельник, Вольф внезапно осознал, что в видениях, относящихся к надвигающемуся грядущему, не было и намека на его родных, на домик в Гуре Кальварии.

Будь он догадливее, то бросил бы все и помчался в Польшу. Вольф взял бы их всех, отправил куда подальше. К сожалению, в те годы ему не хватало ни знаний, ни опыта, ни кругозора. Ослепленный гордыней, он счел отсутствие очерченных предвидений свидетельством того, что их пути окончательно разошлись. Более того, втайне он даже гордился, что стал медиумом и осознал себя в качестве спустившегося со звезд или из каких-нибудь иных неизвестных пространств существа. Грядущее настигло Мессинга в Советской России. Ему было жестоко отмщено за слепоту и бесчувственность. Воспоминание о медитации, которую он испытал, получив письмо из дома, всю жизнь убивало его. Этот урок он осознал в Берлине в 1921 году, и с той поры во время «психологических опытов» постоянно, порой успешно, порой нет, старался воплотить в реальность то, что открывалось ему в минуты ясновидения. Очень трудно согласовать себя «чужого» с собой «здешним», для этого требуется особое мастерство. Даже теперь он не мог похвалиться, что в полной мере справился с такого рода разладом. По сравнению с ним всякие иные противоборства, как то «классовая борьба», «зов крови», «голос предков», даже страдания Одина и заповеди Талмуда, представлялись ему несущественными.

* * *

Все свободное время Вольф проводил у профессора Абеля или в компании с Ханной. С этой строгой длиннющей девчонкой они занимались немецким, а у профессора Абеля, в конце концов примирившегося и с женой, и с потерей Лоры, он осваивал нечувствительность к боли, а также практику улавливания чужих мыслей. Эти чудеса настолько были ему в охотку, что даже свободное время он тоже посвящал тренировкам.

Чаще всего направлялся на ближайший рынок, шел между рядами и вслушивался в чужие мысли. До Мессинга долетали – или доносились? – скорее, доносились – отдельные, порой округлые, краткие, как вздохи, слова-судороги. Сначала он отчетливо улавливал лишь междометия. Существительные и глаголы, содержащие смысл, с трудом и очень редко давались ему. Скоро в голове начали проступать отдельные слова, что-то вроде лепета: дочка, корова, доить, справится, поросята, умная.

Открытием стало осознание простейшего, как мычание, факта, что в колдовском деле, как, впрочем, и в любом другом, связанном с искусством понимания «другого», способность с первого взгляда определять свойства его характера, эмоциональное состояние, даже уровень и предмет его мысленных усилий имеют не меньшее, а может, и большее значение, чем прорывающиеся из телепатического эфира словесные образы, пейзажи, натюрморты и сюжетные последовательности фраз.

Обратимся к собственному опыту. Любой способен ощутить эмоциональный настрой собеседника и либо проникнуться к нему сочувствием, либо возненавидеть его, либо окатить равнодушием. Способность улавливать мысленные образы всего лишь дополняет присущее людям от рождения свойство понимать другого. Конечно, овладев определенными навыками, можно расширить список улавливаемых слов, обострить телепатический слух, тем не менее вне общей атмосферы, вне личного контакта Вольфу сначала было трудно разгадать смысл потаенного высказывания.

Это условие напрямую касалось проникновения в будущее. Чаще всего Вольф разглядывал всплывающие в голове картинки, как некий калейдоскопический кроссворд, в котором трудно, а порой просто невозможно разобраться. То же самое можно сказать и о словесных образах! Например, фраза, почерпнутая в начале следующего, двадцать первого века «прикинь, сколько комаров!» сразу поставила его в тупик. Или: «Я буквально в осадок выпал». Выговоривший эту фразу неопрятного вида молодой человек с лиловыми (sic!) волосами, зачесанными в форме гребня, мало напоминал осадок, хотя по уровню умственного развития он вполне мог соответствовать осадку.

Еще труднее обрабатывать впечатления, касающиеся технических новинок или моды.

Единственное, что всегда и везде улавливалось отчетливо, – это всякого рода «измы», которые, где бы Мессинг ни побывал, по-прежнему не давали прохода людям. «Коммунизмы», «либерализмы», «империализмы» и тому подобные вирусы, а также ненависть к чужакам, увлечение саморазрушением, потребность в лицезрении всякого рода непристойностей, поклонение кумирам, пусть даже они являют пример совершенно бездарного пения или напыщенно-голосистой артистической игры, – буквально витали в воздухе. Эта чума способна отравить даже самый здоровый дух даже в самом здоровом теле.

Освоив с помощью профессора Абеля психофизическую практику нечувствительности к боли, а также умение пользоваться неосознаваемыми идеомоторными актами[10], Вольф ушел из паноптикума. Господин Цельмейстер сдал его в аренду в знаменитое варьете Винтергартен[11] – Зимний сад. Там у него был собственный номер. Это было безусловное продвижение по службе, теперь он не застывал бездыханным в гробу, а двигался, имел реплики и помощников.

Номер был срежиссирован с точно просчитанной долей таинственности и постепенным нагнетанием ужаса. На сцену выходил молоденький Мессинг с лицом безумного Чезаре, героя популярного тогда ужастика «Кабинет доктора Калигари»[12]. Ему кололи иглами грудь, насквозь прокалывали шею. Затем на сцену выпускали миллионера в цилиндре, блестящем фраке. Его пальцы были унизаны перстнями с ярко поблескивающими самоцветами, на животе толстенная золотая цепь, к которой были прикреплены золотые часы. Все эти предметы миллионер демонстрировал с нескрываемым самовольством и напыщенностью. На сцене появлялись разбойники. Они «убивали» миллионера, а его драгоценности раздавали сидящим за столиками посетителям с просьбой спрятать в любом месте, нельзя было только выносить их из зала.

Наконец в зале появлялся молодой сыщик. Сами догадайтесь, кто его представлял.

На этот раз лице Вольфа не было и следа безумия – напротив, от него за версту веяло умением пронзать взглядом всякую преграду. Вольф Мессинг осторожно двигался по залу и, внезапно задержавшись у того или иного столика, просил прелестных дам и уважаемых господ вернуть ту или иную драгоценность, спрятанную там-то и там-то. Часы чаще всего прятали в задних карманах брюк, а бриллиантовые запонки в женских туфельках или сумочках. Однажды, правда, ему пришлось потрудиться и попросить даму достать из высокой прически перстень с поддельным изумрудом.

Номер этот неизменно пользовался успехом. Многие стали специально приходить в Винтергартен, чтобы посмотреть на Мессинга.

Популярность распахнула перед ним двери знаменитого цирка Буша, размещенного в самом большом перекрытом здании Европы.

В цирке Буша уже не «убивали миллионера» и не раздавали его драгоценности посетителям, а, наоборот, собирали у них разные вещи. Потом эти вещи сваливали в одну груду, а Мессинг должен был разобрать их и раздать владельцам. Главный номер – прокалывание шеи и рук острыми спицами – остался прежним.

Понемногу Вольф Мессинг становился все более известным, а его импресарио, господин Цельмейстер, все более представительным. Лицо у него округлилось, он заметно располнел, и прежняя торопливая угодливость при поисках ангажемента сменилась откровенной ленцой в обращении с хозяевами развлекательных заведений. Однако за Вольфом он присматривал по-прежнему зорко и, уловив, что их отношения с Ханной начали перерастать в нечто большее, чем дружба, ловко сыграл на самой пагубной страсти, которая многих сбила с верного пути – на честолюбии.

Вольфу тоже не удалось избежать этой напасти, и теперь с высоты многоэтажного дома видно, что во многих своих неудачах виноват он сам. Он утверждал, что не любовь к деньгам, точнее, страх перед их отсутствием, которым страдают все, выбившиеся из нищеты, не какое-то запредельное себялюбие, не обстоятельства, а именно ложно понятое честолюбие, точнее, гордыня, лишило его возможности заняться, например, научной работой или политикой, куда настойчиво звал его Гюнтер Шуббель, как, впрочем, и Вилли Вайскруфт. К сожалению, уверовав в свою исключительность – ненавистную ему самому исключительность – он попался на удочку господина Цельмейстера. Отведав капельку славы, вкусив мед восхищения, оказавшись модной темой для разговоров, Вольф Мессинг прошел мимо чего-то очень важного. Нет, он не потерял самого себя, однако отрицать тот факт, что со временем Мессинг превратился в некое пугало, непонятное, а посему чуждое, не похожее на другие существа, – не будем.

Что он мог противопоставить Мефистофелю, прикинувшемуся господином Цельмейстером? В ту пору Вольфу исполнилось пятнадцать, и оказаться в числе звезд, выступавших на арене цирка Буша, каждый артист счел бы величайшей удачей.

Обрастая славой, Мессинг тем не менее всерьез задумывался об университетском образовании. Им владело модное в ту пору увлечение наукой. Он верил, что она всесильна. Скорее всего, так оно и есть, но все-таки употреблять такие слова, как «всесилие», «двигатель прогресса», «тайны мироздания», следует крайне осторожно и только по делу. Размахивания такого рода лозунгами грозят людям неисчислимыми бедствиями.

…итак, Вольф Мессинг хотел поступить в университет. Классовая борьба, о которой настойчиво твердил Гюнтер, не занимала его, тем не менее он был не прочь поспособствовать тем, кто боролся с несправедливостью. Однако он настаивал, что бороться можно по-разному, каждый по-своему – это святое право человека, и в этом его поддержала Ханна. Они уже всерьез прикидывали, когда Вольф сможет сдать экстерном школьный курс и поступить в университет. При этом он вовсе не желал расставаться с эстрадой, разве что было бы полезно распрощаться с господином Цельмейстером. Мессингу тогда казалось, что еще год-два, и он вполне сможет обойтись без импресарио. Это была наивная и, как оказалось впоследствии, нелепая мечта.

Последней каплей, подтолкнувшей Вольфа к решительному разговору с Цельмейстером, послужила поездка в Потсдам, где им с Ханной невероятно повезло: они оказались на съемках какой-то комической ленты. Он уверял Ханну, что она попала в кадр, ведь тот видит насквозь. Она и верила и не верила, но втайне гордилась, что у нее такой необыкновенный кавалер. Боги, как Вольф старался поддержать ее в этой мысли! Как старался внушить, что она дорога ему. Про себя он называл ее «моя хорошая», «моя добрая» – и она отзывалась накатом каких-то совершенно неисследованных, обволакивающих его волн. После посещения студии в Бабельсберге они катались на лодке, затем поужинали в маленьком ресторанчике, после чего, взявши друг друга за руки, отправились в маленькую гостиницу, где Вольфу пришлось назваться взрослым и для убедительности сунуть хозяйке несколько лишних марок.

Они остались одни, и Вольф растерялся. Чулок Ханны, свисавший со стула, привел его в каталептическое состояние. В тот миг с ним можно было делать все что угодно. Ни с того ни с сего вспомнился отец, требовавший строго соблюдать субботу; о том, чтобы согрешить в святой день, нельзя было даже помыслить! Мессинг схватился за эту идею, как за соломинку, попытался лихорадочно припомнить, что за день сегодня, и никак не мог вспомнить.

Улегшись рядом с Ханной, необыкновенно горячей и крепкой, Вольф совсем растерялся. Тогда она сама обняла его и исполнила то, чего он мысленно добивался, чего добиваются все мужчины. Отступить в решающую минуту значило потерять уважение к самому себе. Удивительно, в голове Ханны он тоже уловил страх – страх потери девичества, страх, что Мессинг непредсказуем, что от него можно ждать любого фортеля, и, если сейчас ею пренебрегут, она возненавидит себя за «доступность».

Как говорится, делать было нечего! Вольф взял «его» в руки.

Стоило только начать. Они провели в гостинице всю субботу и воскресенье, в понедельник Вольф едва не опоздал на представление. Всю дорогу до Берлина они с Ханной обсуждали, как будут копить деньги для обучения. Она была старше Мессинга на два года, и ей предстояло поступать первой, затем он присоединится к ней, и они будут вместе грызть гранит науки. Ханна, прошедшая начальный курс марксизма у двоюродного брата, собиралась овладеть экономикой, полагая, что только эта наука может помочь делу освобождения рабочего класса. У Вольфа сомнений не было, его стезя – психология, правда, он даже не задумывался, способна ли наука о психической деятельности мозга поддержать пролетариат в его борьбе с реакционной буржуазией. Оказалось, что способна, да еще как. Это был правильный выбор, так как насчет условных рефлексов и поведенческих мотивов Мессинг знал куда больше, чем сам господин Павлов или господин Уотсон.[13]

Когда Вольф сообщил господину Цельмейстеру о том, что собирается поступать в университет, он нахмурился и напомнил, что «учение дорого стоит». Затем похлопал по плечу и сообщил, что готов помочь ему в таком трудном деле, тем более что представилась прекрасная возможность заработать. Для этого всего-навсего надо отправиться на гастроли в Вену.

Шел 1914 год. Началась война с ее неслыханной жесткостью, военными парадами, громкой музыкой, обилием портретов кайзера Вильгельма, буквально заполонивших витрины магазинов. Каждая фотография была украшена цветами. В воображении Вольфа Мессинга Берлин вдруг стал походить на гигантское заваленное цветами кладбище. Здесь и пахло так же. Этот дух шел от самых здоровых и крепких молодых парней. Все это, как, впрочем, и нестерпимо восторженный энтузиазм Вилли Вайскруфта, а также озабоченность судьбою нации, которая внезапно завладела Шуббелем, – сбивало с толку.

Когда Гюнтер заявил, что в такое время нельзя оставаться в стороне и каждый должен помочь отечеству, Вольф потерял дар речи, ведь ранее безрукий революционер утверждал, что всякая война есть проявление «классовых противоречий» и «буржуазная драчка». Теперь оказалось, что есть войны «справедливые» и «несправедливые», «священные» и «нецивилизованные». Родина, заявил он, вправе потребовать от нас любых жертв для защиты германских святынь и родных очагов от покушения диких славян, развратных французов и жестокосердных англичан, на что Ханна возразила брату – почему-то первой жертвой этой войны стала она, германская женщина. Отца призвали в армию, и теперь ей придется кормить семью. Об университете можно забыть. В ответ Гюнтер развел обрубками, а у Вольфа в ментальной сфере, под самой ложечкой, внезапно засосало. Ему внезапно померещилось, что ее маленькое разочарование вполне сопоставимо со всеобщим, затопившим улицы Берлина энтузиазмом. Эта нелогичность, невозможность признать справедливым пренебрежение гигантских «измов» мечтами любимой женщины, сожалеющей об утерянном будущем, – только сожалеющей! – образумили Мессинга, ведь, признаться, он тоже оказался подвержен ура-патриотической чуме и начал задумываться о посильной помощи фронту. Господин Цельмейстер охотно поддержал его. Теперь в цирке несчастных зрителей обирали статисты в русской, французской, английской военных формах, а раздавали найденные Вольфом вещи бодрые и воспитанные солдаты рейхсвера. Признаться, сам Мессинг тоже сменил фрак на малиновый китель с золотыми галунами. На этом петушино-опереточном сочетании настоял господин Цельмейстер, которому с помощью такого рода яркой злободневности удалось резко поднять ставку за выступления Вольфа.

На робкую просьбу взять Ханну с собой в Вену как ассистентку Мессинга Цельмейстер ответил решительным отказом. У молодого медиума не хватило кругозора настоять.

Проводив отца, хмурого и вечно рассерженного человека, на фронт, Ханна устроилась швеей в одном из ателье в Шарлоттенбурге. Они встречались до самого отъезда Вольфа в Вену. Оттуда в 1917 году он и господин Цельмейстер отправились на гастроли по миру, и Ханна скоро отодвинулась от него на расстояние очень редких писем. Они побывали в Аргентине, Бразилии, Японии. Впечатлений было столько, что нередко Вольф забывал отвечать Ханне. Письма от нее настигали его все реже и реже. К сожалению, на таком расстоянии он не мог уловить ее мысли, но ему хотелось верить, она думает о нем, помнит его.

Глава III

В Берлин Вольф Мессинг вернулся весной двадцать первого. В Германии через три года после окончания войны все еще стреляли. Иногда на железнодорожных станциях начиналась пальба, по вагонам стихийно неслось пугающе-радостное – «фрейкоры!»[14] – или радостно-пугающее – «рот фронт!» И в первом, и во втором случае господин Цельмейстер сразу прятал бумажник. Купе после случая в Гамбурге, где революционные матросы прикладами вышибли дверь, он не запирал. Начальник патруля посоветовал импресарио в дальнейшем оставлять дверь открытой, чтобы красногвардейцы не заподозрили чего-нибудь дурного.

– А то ведь знаете, как бывает, герр артист, – обратился он к Цельмейстеру. – Взбредет кому-нибудь в голову, что в купе контра, и начнет стрелять. У нас тоже дураков хватает.

– Конечно… Обязательно, герр матрос, – закивал Цельмейстер.

Вольфа тогда поразила глубина бессмыслицы, заключенной в этом совете: ведь после того, как революционные матросы расколошматили дверь, закрыть ее не представлялось возможным.

Так они въехали в революцию, с восемнадцатого года сотрясавшую Германию. То, о чем писали мировые газеты, не давало даже приблизительного представления о том, в какой сумасшедший дом превратилась приютившая Мессинга когда-то, а теперь поникшая, побежденная страна. На подъезде к Северному вокзалу Вольфа напрочь сразило зрелище стоявших на летном поле сотен новеньких аэропланов. По полю ходили самодовольные французы и кувалдами крушили самолеты – отбивали хвосты, ломали моторы. Этот пир победителей едва не вогнал его в каталептическое состояние, ведь, взращенный на берлинских мостовых и здесь вышедший в люди, он был уверен, что все германское – лучшее в мире, и крушить кувалдами самые быстрые и самые надежные аппараты граничило со средневековым варварством.

Берлин встретил их выстрелами, Северный вокзал – грязью и валявшимися на полу обрывками газет (что вообще было немыслимо для аккуратных берлинцев), улицы – редкими прохожими. Сгинули портреты «любимого кайзера», нигде не слышно военных оркестров. Фонари стали редкостью, и с наступлением темноты улицы буквально омертвечились. Пока они добирались до гостиницы, до них изредка доносились вопли запоздавших граждан и вой одичавших собак. Ужин в гостинице оказался более чем скромный – бутерброд с сыром в ресторане стоил столько же, сколько бутылка самого дорогого шампанского, так что спать они легли на голодный желудок.

На следующий день, когда Вольф с господином Цельмейстером вышли из гостиницы, им навстречу проехал грузовик, из кузова которого, словно из спины ежа, во все стороны торчали винтовочные штыки и красные знамена. Один из ротфронтовцев, заметив, что Мессинг, открыв рот, наблюдает за ним, вскинул сжатый кулак.

Вольф, как производное еврейского народа, склонного ко всякого рода исступлениям и подражаниям, в ответ тоже поднял руку, при этом пальцы как-то сами собой неловко сжались в кулак. Господин Цельмейстер буквально онемел и до самого цирка пытался разъяснить, что «марка упала настолько, что господам солдатам и господам рабочим нечем платить за билеты на мои выступления», посему следует держаться от них подальше. Затем он произнес историческую фразу: «скоро наступит голод и на улицах будут стрелять».

Вольф едва не сорвался – остро захотелось напомнить, что в городе уже три года стреляют, но промолчал. Господин Цельмейстер настолько надоел ему, что вступать с ним в спор, тем более указывать ему на очевидное, значило терять уважение к себе. Если бы не контракт и сомнения в верности Ханны, он бы давно расстался с ним.

Ханна, Ханни! Вольф надеялся на нее, как на соломинку! Он верил, что, вернувшись к истокам, на дорогие его сердцу берлинские мостовые, он наконец сможет избавиться от непомерно располневшего господина Цельмейстера. Все его надежды были связаны с Ханной, с ее редким здравомыслием и деловитостью. Только ей Мессинг мог доверить себя. Она занялась бы ангажементом, Вольф подготовил бы новую программу, и уже через несколько лет они добились бы финансовой независимости, а следовательно, и свободы.

Имя и фамилия медиума аршинными буквами печатались на первых полосах самых известных газет. О нем судачило радио в самых разных частях земного шарика, в примитивной шаровидности и миниатюрности которого Вольф убедился на собственном опыте. Его не беспокоили судебные издержки из-за разрыва контракта с господином Цельмейстером. Вольфу казалось, что, умея находить предметы в карманах состоятельных граждан, он сможет запросто извлечь оттуда и звонкую монету. Они с Ханной накопили бы деньги и по-настоящему взялись за учебу.

С высоты четырнадцатого этажа хочется заметить, что эти меркантильные расчеты были густо приправлены воспоминаниями о прелестях любимой женщины. Мечтая о ней, он буквально таял.

Первое, на что сделал ставку господин Цельмейстер, был цирк Буша, однако в тот день им так и не удалось встретиться с герром директором. За три года здесь практически забыли о цирковых представлениях. Хозяин за хорошие деньги[15] сдавал громадное помещение митингующим самых разных политических окрасов. Им повезло попасть на митинг правых, сорвать который левые посчитали делом чести. Драчка получилась немалая, с револьверной пальбой, воем полицейских сирен, наездом солдат, пытавшихся перегородить улицу заграждениями и направить особо отчаянных головорезов в предместья.

Воспользовавшись моментом, Вольф сбежал от господина Цельмейстера и отправился на поиски Ханны. Шагал как-то отрешенно. Классовая драка возле цирка ввергла его в задумчивое состояние. Не надо быть Мессингом, чтобы догадаться, какое будущее ждало такого человека, как он, в стране, где сначала выламывают двери, потом вежливо предлагают их не закрывать.

Дверь в доме для рабочих, куда до войны Мессинг приходил заниматься немецким, открыл инвалид на костылях, в котором он сразу признал отца Ханны. На его вопрос он ответил, что Ханна здесь больше не живет, назвал адрес и захлопнул дверь. От дальнейших расспросов Вольф отказался. Инвалид с порога плеснул в него таким пучком остро заточенных мыслей, что он едва успел увернуться. А может, просто смелости не хватило узнать правду? Хотя, если перебрать его мысли по одной, в них и намека не было на род деятельности, который был особенно популярен в Берлине среди молодых женщин. Его помыслами владела приводившая в отчаяние загадка: как прокормить семью[16]? В последний перед захлопыванием двери момент Вольфа вслед за неразрешимым ребусом окатили проклятьями, в которых отчетливо читались обида, зависть, ненависть к «безродному плутократу», одному из тех, кто сосет кровь из пострадавших на войне.

Не доверяя отчаянию, Мессинг направился по указанному адресу. Между тем предстартовое волнение все сильнее овладевало им. Скоро он потерял ориентацию, ноги переставлял механически, пока не обнаружил, что очутился в сквере, в котором когда-то малолетний тщедушный Вольф Мессинг прятался от здоровяка Вайскруфта.

Здесь Вольф впал в состояние столбняка…

– Вам плохо?..

Мессинг открыл глаза. Увидал жуткую картину: к нему склонилась напоминающая сову особа женского пола и пялилась через странного вида стеклышки, насаженные на красивую палочку. Он едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Спасли остатки каталепсии, в которой Вольф пребывал.

У него началось бурное потоотделение, женщина внезапно отшатнулась, оттащила кудрявого матросика, пытавшегося схватить его. Матросик окончательно привел Вольфа в чувство. Взыграла классовая гордость, не позволившая беспризорнику из Гуры Кальварии, да еще запятнанному иудейским происхождением, пасовать перед буржуазным отпрыском чистых германских кровей. Тут еще к скамейке подскочил пузатый господин с золотой цепочкой на брюхе. Цепочка напомнила о господине Цельмейстере, сумевшем за то время, что он работал со Мессингом, в несколько раз увеличить ее толщину.

Прочь, наваждение!

– Спасибо, мадам, – ответил Вольф. – Что-то с сердцем. Теперь мне значительно лучше.

Вежливость порой способна творить чудеса. Когда же он достал из нагрудного кармана дорогостоящий батистовый платок и вытер обильно выступивший пот, его признали за своего и предложили помощь.

Он отказался, передохнул и бросился по указанному адресу.

Вольф застал любимую женщину дома. Она жила одна. Она не вышла замуж, она ждала его, она хранила верность. И вот Мессинг явился – в добротном костюме, на плечах пелерина, волосы до плеч. Он смотрел на нее, стоявшую у окна, сложившую руки на груди, страшно исхудавшую, окончательно повзрослевшую и необъяснимо мужественную, и вдруг решил, что прямо сейчас они отправятся в комиссариат и поженятся.

Казалось, она все поняла. Она зарыдала. Вольф подошел, обнял ее, напомнил, что она хорошая, добрая. Ханни, ты очень умная и стойкая. Превращать ли в прямую речь?

На следующее утро Ханна потащила Мессинга на первомайскую демонстрацию.

Вольфа представили как нового товарища, действовавшего за границей. Когда же он перевел с русского брошенную вскользь фразу, даже те, кто косо посматривал в его сторону, приняли за своего. Так Мессинг связал свою жизнь с красной звездой. Что касается свастики и «идеалов», этому посвящен особый рассказ, чтобы каждый мог убедиться, какая беда более других досаждает людям.

После митинга в цирке Буша люди стройными рядами, взяв друг друга под локти, двинулись на улицу, где их поджидали вооруженные кастетами и ножами фрейкоровцы. Перед самым выходом, когда поступила команда сплотить ряды, Гюнтер посоветовал Вольфу снять пиджак. В пиджаке неудобно сражаться.

– Гюнтер, – удивился Вольф, – нам придется сражаться?

– А ты как думал? – спокойно ответил калека.

– Чем же ты будешь крушить врага?

Он показал обе короткие культи.

Дело зашло слишком далеко – Мессингу сражаться было совсем не с руки. На нем был хороший костюм, ему следовало беречь лицо – вообразите всемогущего мага с синяком под глазом. Он спросил Гюнтера: можно ли незаметно покинуть цирк? Тот сухо ответил, что здесь никого не держат, а Ханни с упреком глянула на него и укорила за робость. Потом предложила подержать пиджак. Она полуобняла Вольфа и шепнула, что у нее завтра выходной.

– Дурачок. Я тебя больше не отпущу.

Это предложения отмело всякие сомнения.

– Я тоже, – поклялся Мессинг.

* * *

В назначенный час Ханна не пришла в комиссариат, где оформлялись браки. Вольф приказал себе иметь терпение, ждать и даже не пытаться выяснить, где сейчас находится невеста, хотя здесь и выяснять нечего – невесты в Берлине не было.

Она появилась через несколько дней, вызвала Мессинга в гостиничный бар и сообщила, что в ближайшие дни будет занята, и вообще им пока лучше не думать о браке. Ханни была на грани нервного срыва, так что ему пришлось проводить ее в свой номер и заняться целительством. Это у него неплохо получается – он умеет быстро снимать головную и зубную боль, но здесь был другой, более тяжелый случай – исполнение долга. Обострения при этой болезни порой приводят к таким расстройствам, что неучу, аполитично рассуждающему обывателю или классовому врагу лучше не браться за лечение, иначе результаты могут оказаться самые непредсказуемые.

После проведенного сеанса гипноза (Мессинг вообще доверял целительному сну) Ханна по первому вопросу, значившемуся в повестке дня, довела до сведения, что прийти в комиссариат не смогла по причине срочного задания, которое поручила ей партия, но об этом Вольфу лучше не знать, а по второму уже в постели сообщила, что в такой решающий момент она не вправе распоряжаться собственной жизнью.

– Сейчас не время думать о личном, – добавила она.

– Ты желаешь сделать меня несчастным? – спросил Вольф.

Она заплакала.

– С тобой трудно. Я чувствую, ты наш и не наш.

– Ханни, таковы все люди. Они чьи-то и не чьи-то, и иных людей не бывает, разве что в измышлениях реакционных идеологов и борцов за правое дело.

– Ах, это все буржуазная демагогия, – воскликнула любимая женщина.

У них намечалась неплохая дискуссия…

Что касается Ханны, дело было значительно проще.

После краткой, но решительной отповеди колеблющемуся мелкобуржуазному спецу, она призналась, что ездила в Мюнхен, куда отвезла партийные документы. Его Ханна – его здравомыслящая, приземленная Ханни! – похвалилась тем, что у нее неплохо получается роль секретного курьера. Она выглядит, как настоящая буржуазная дама.

– Только никому об этом ни слова! – спохватилась она.

Этим предупреждением она вконец добила Вольфа. Он вспомнил вежливых пьяных матросов в Гамбурге и ужаснулся.

– Как ты могла?

– Я – член партии!

– Я не о том. Как ты могла не предупредить меня?! Если бы с тобой что-нибудь случилось?

– Ничего со мной не случится, – она улыбнулась. – Я же чувствую, ты заботишься обо мне.

– Да, конечно, – смутился Вольф. – Но все-таки ты женщина. Мало ли…

– Меня охранял Гюнтер.

– Хорош охранник! Без рук!

– Ты не знаешь Гюнтера. Те, кто охотятся за нами, тоже не знают. Кроме разве что твоего дружка.

– Какого дружка?

– Вилли Вайскруфта. Я встретила его в Мюнхене. Случайно, после выполнения задания, когда я передала документы и мне уже ничего не грозило. Он поинтересовался, что я делаю в Мюнхене. Я ответила, что у меня здесь тетка. Она просила сшить ей платье.

– Это правда?

– Насчет тетки?

– Да.

Мессинг перевел дух. Вилли обладал данными ясновидца и откровенную ложь улавливал сразу.

– Послушай, Ханни. В следующий раз ты обязательно предупредишь меня. Я, к сожалению, не могу сопровождать тебя, у меня выступления, и я не умею обращаться с оружием, но помочь тебе я постараюсь.

Она задумалась.

– Я должна сообщить об этом Тони. Он доложит наверх.

– Никому сообщать не надо.

Ханни взгромоздилась на Вольфа, овладела им. Такого рода агитация пришлась ему по вкусу.

– Послушайте, товарищ Мессинг! У те-бя нет-т-т ни-как-к-ко-го по-ня-ти-я о то-м-м-м, что су-щест-ву-ет па-ртий-на-я ди-сци-пли-на!

– Мне-е-е-е пле-ва-ть-ть. Ох-х-х, к-а-к же-е-е мне хо-чет-ся на-пле-вать-ть-ть на па-ртий-ную-ю ди-сци-пли-ну.

– Ты-ы-ы не сме-ешь т-а-к го-во-рить-ть-ть. Па-ар-тия на-а-а-ш ру-ле-вой.

– То-гда я не отпу-щу те-бя в сле-дую-ущую поездку.

Она перешла с любовного языка на человечий и строго предупредила:

– Не смей даже заикаться об этом. Я знаю, ты способен кому угодно за-пуд-рить-ть мо-о-о-О-О-О-О-О-О-зги. У фрау есть цель, она добьется цели. Так и знай. Так и знай, так и знай, так и ЗНА-А-АЙ!

В конце собрания в качестве резолюции Вольф предупредил:

– Если ты не послушаешься меня, Вольф внушит тебе такую забывчивость, что ты не то что маршрут, забудешь, куда сунула документы. Это первое. Второе – я тебе запрещаю перевозить деньги, ведь вы возите деньги?

– Да… но этим занимается Гюнтер.

Двоюродный брат, к которому Ханни обратилась за помощью, без проволочек разрешил их спор:

– Если товарищ Вольф желает помочь нашему делу, не будем ему запрещать. Всю ответственность я беру на себя.

Так Вольф Мессинг принял участие в революционной борьбе.

Трудные были времена!

Центробежностремительные! Днем, невзирая на упреки господина Цельмейстера, что на сцене Мессинг стал проявлять меньше усердия (это было неправдой) и позволяет себе иметь какие-то делишки на стороне (что было правдой), он прикидывал самый безопасный маршрут, по которому должна была отправиться Ханни. Вечером, выступая в Винтергартене, пробегая в поисках спрятанных вещей среди изысканно сервированных, как до войны, столиков, в компании солидных буржуа, биржевых спекулянтов, боссов процветающей киноиндустрии, кинозвезд, точнее, дам определенного сорта, – Мессинг на расстоянии следил за ней, время от времени предлагал сменить маршрут или дождаться следующего поезда. Удивительно, но в Германии, даже в разгар ноябрьских боев восемнадцатого года, поезда ходили по расписанию. Только в этой стране между Гамбургом и Мюнхеном могло состояться то, что некоторые называют социализмом. Анархистам в Германии делать было нечего. Здесь даже самый отъявленный юдофоб никогда бы не посмел выказать свое презрение евреям, пока не поступит распоряжения сверху, неважно, от кого оно могло исходить – от президента, председателя, генерального секретаря, канцлера, фюрера, банфюрера, штурмфюрера, штандартенфюрера.

Но если распоряжение поступало, тогда держитесь, плутократы!

В свободное от выступлений время, обычно днем, Вольф не мог отделаться от сомнений в собственном здравомыслии и страхов за Ханни. Он постоянно строил планы, как бы увлечь ее подальше, например, в Польшу, получившую к тому времени независимость. Там Мессинг мог получить гражданство, там можно было избавиться от господина Цельмейстера, там они могли оформить свои отношения – или не оформлять их! – но уж никак не в угоду какой-нибудь партии, даже самой коммунистической! Там можно было заняться образованием – Виленский университет славился своим преподавательским составом, в котором преобладали сбежавшие из России профессора. Получив диплом, Вольф мог бы заняться лечебной практикой, у него отбоя не было бы от клиентов. Никто не смог бы запретить ему выступать с сеансами психологических опытов. Если для этого надо было уехать в Америку, они уехали бы туда.

Разве это плохо?

Разве там Вольф и Ханна не могли принять участие в борьбе за установление справедливости? Ведь к тому времени у Мессинга сложилось твердое убеждение, что установление справедливости – это исключительно дело человеческих рук, или голов, как кому угодно, – но уж никак не обязанность Господа Бога. Создатель дал нам возможность решить эту проблему самим, так что давайте решать!

Однако вечером, когда Вольф появлялся на публике, в нем давала себя знать густопсовая, местечковая, еврейско-пролетарская закваска. Привитое в детстве кацбанство еще крепко бурлило в нем. Имели место и воспоминания о разочаровании отца, которого однажды «кинули» местные спекулянты, и о несчастном отце Ханны. Мало ли упреков мог он бросить в лицо жирным!

Если бы позволял контракт, Мессинг бы спел им:

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем.
Мировой пожар горит,
Буржуа́зия дрожит

Или так:

Мы пойдем к буржуям в гости,
Поломаем им все кости!
Мировой пожар горит,
Буржуа́зия дрожит!

Глава IV

Прошла весна, наступило лето. Жизнь наша, дерганая, нелепая, обрела какую-то последовательность, оформилась в распорядок.

Теперь, спустя годы, если что-то и можно назвать подлинным, ангельской белизны счастьем, так это эти июньские дни двадцать первого, их встречи, на которые после выполненного задания, как на явку, проверяя, нет ли слежки, являлась Ханни. Духовную близость очень дополняла физическая. Или наоборот, сейчас уже не вспомнить. В такие мгновения они были близки в самом библейском смысле, как две половинки единого целого, о чем так поэтично рассказал Создатель в своей широко известной книге, названной запросто – «Книга». Там есть глава о царе Соломоне и Суламифи.

Кто не читал, поинтересуйтесь.

Любопытно.

Всемогущий был прав, все были правы, Ханна, восседающая на Вольфе, была права, Вольф, возлежащий на ней, был прав. Прав был Гюнтер Шуббель и его босс Тельман. Прав был всякий, кому хватало времени заниматься любовью и бороться за справедливость. Прав был тот, кто уверовал в согласие и не замыкался в тисках «крови», «нации», «свободного рынка», «класса», «капитала», кто не отдавал всего себя борьбе за «права человека». Прав всякий, кого даже мировая революция не смогла оторвать от любимого тела.

Это факт, и с ним необходимо считаться.

Неправы те, кто завидовал, кому не терпелось найти врага, кто уверовал в один-единственный рецепт на все времена, кто, отыскав его, кричал «эврика!», кто терзался от одной только мысли о близости с любимой женщиной, кто собственную немощь в этом святом деле сваливал на большевиков, плутократов, на арабов, лицом напоминавших «лакированных обезьян», на славянских недочеловеков, на развратных лягушатников.

У таких людей нет будущего – это говорит Вольф Мессинг.

Во время выступлений, весь погруженный в поиски спрятанных предметов, Вольф издали приглядывал за Ханной. Опасность он ощущал внезапно покалыванием в пальцах.

Смутно нарисовалась какая-то маленькая станция, через которую должна была проследовать Ханна. С какой стороны ей грозила беда, от кого она исходила, кто к ней подбирается – гнусный маньяк или грабитель, будет ли у него эмблема какой-нибудь добровольческой банды или красная звезда на фуражке – уловить не мог, только эту зловредную струю, истекающую из какой-то ментальной подворотни, Мессинг ощущал остро.

Затем, во время аплодисментов, ему привиделась ватага фрейкоровцев, шастающих по вагонам и целенаправленно кого-то выискивающих. Во время поклона обнаружил: бандиты ищут женщину-связную. Откуда выплыла эта мысль, сказать не мог – родилась и все тут! Мессинг помчался в гримерную, там закрылся. Гостям, рвавшимся к нему с визитами и поздравлениями, было сообщено, что он плохо себя чувствует, перенапрягся…

Устроившись на диване, вместо потолка смутно разглядел Ханну, якобы беременную, на последнем месяце. Пояс на животике был доверху набит какими-то резолюциями, решениями, постановлениями; черт их разберет, что они понапихали Ханне в животик! Вольфа прошиб ужас, какой он испытал только однажды, когда безбилетником добирался до Берлина. В следующее мгновение, силой своей мысли, подал Ханне сигнал об опасности. Она не услышала его – глядя в вагонное окно, мечтала о чем-то заветном (о чем, не различил). Следующий ментальный оклик она тоже пропустила мимо ушей. Между тем поезд подбирался к станции, где возле водонапорной вышки толпились с пяток одетых в солдатское фрейкоровцев. Курили… Наконец один из них, по-видимому, старший, отдал приказ, добровольцы затоптали окурки и двинулись в подходящему составу. Мессинг мысленно крикнул изо всех сил: «Берегись!»

Ханна даже не шевельнулась.

Фрейкоровцы вошли в первый со стороны паровоза вагон, двинулись по коридору. Особенно внимательно они присматривались к молодым беременным женщинам.

Внезапно Ханна, совсем как птичка, дернула головкой, глянула направо-налево, затем торопливо поднялась, вышла из купе и, поколебавшись, направилась к противоположному выходу. Все эти мгновения Вольф с нараставшим ужасом наблюдал за ней. Она опередила охотившихся за ней фрейкоровцев на какую-то долю секунды. Когда добровольцы вошли в вагон, она закрыла дверь в тамбур. Когда же Ханне удалось незамеченной спуститься на перрон и скрыться в толпе, Мессинг испытывал настолько могучий оргазм, что вынужден был переодеться.

Вообразите удивление, когда вернувшаяся из поездки Ханна уверила Вольфа, что никаких таинственных голосов не слышала, никакие предупреждающие оклики не долетали до нее, просто она замечталась, вспомнила о нем, о том, какой он глупый, что боится за нее.

Эта тайна до сих пор смущает Вольфа. Конечно, Ханни говорила искренне. Если она не слышала его предупреждения, какая сила подвигла ее внезапно покинуть вагон?

Хороший вопрос для Мессинга, не правда ли?

В любом случае, когда Вольф признался в постыдном грехе семяизвержения, она смеялась так, как может смеяться молодая здоровая женщина, которой удалось хоть в чем-то посрамить любимого мужчину.

Она смеялась беззаботно! Разве этот смех не есть повод для самого тщательного психологического расследования?

Или вот еще анекдотический случай.

Все началось с неожиданной встречи с Вилли Вайскруфтом. Они столкнулись на Фридрихштрассе возле отеля, что неподалеку от вокзала. Вилли первым окликнул Мессинга:

– Вольфи? Ты ли это?..

Тот не сразу узнал его.

Вайскруфт выглядел отъявленным босяком: армейская бескозырка, студенческий форменный видавший виды сюртук. Заношенные до заплат солдатские штаны, не первой старости сапоги. На рукаве пиджака череп оленя в перекрестии лучей, красно-бело-черный шеврон углом вниз и буква «R». Это знакомая по наблюдениям за Ханной эмблема откровенно смутила Вольфа.

Перехватив его взгляд, Вилли усмехнулся.

– Пришлось записаться. Жить-то надо. Командир Россбах[17] платит по пять марок за каждую акцию. Лупим левых…

Затем Вилли признался, что не прочь чего-нибудь отведать. Сегодня ему было как-то недосуг заняться вторым завтраком[18]. Первым тоже… Мессинг предложил зайти в ближайшую бирштубе (пивную).

Заведение оказалось приличным, кельнер шустрым. Подбежав, шепнул: «Есть баварское!..» Вольф поспешил заказать пиво, омлет, сосиски. Угостил Вилли сигаретой.

В компании с важным господином в добротной кожаной куртке, щегольской шляпе, Вилли чувствовал себя неловко, однако, напомнив об их первой встрече – «зря я не отдубасил тебя на вокзале», – повел себя свободнее. Им было о чем поговорить. Скоро потертая армейская бескозырка одного и по-аргентински экзотичная, с низкой тульей и широкими полями шляпа другого перестали иметь значение. Вилли признался, что сидит на мели. Недоучившийся студент никому не нужен, а пребывание в революционной России и знание русского некоторые из его «камарадов» расценивают как отметину красных.

– Вот и верчусь.

– Как отец?

– Давно не видал и вряд ли когда увижу. Он едва не разорился, однако сумел вовремя спихнуть своих уродов какому-то провинциалу из Данцига и сбежал в Южную Америку.

Вилли вздохнул.

– В Аргентине, говорят, тишина и порядок. Жрут от пуза.

– Что же ты не поехал с отцом?

Вайскруфт усмехнулся.

– Отец?! Он выгнал меня, а в Америке меня никто не ждет. Здесь какая-никакая, а работа и, должен признаться, наметились перспективы… Вот тебя встретил. К тому же я какой-никакой, а все-таки немец и не хочу забывать об этом, а Аргентина… Это прекрасная страна, только там слишком много коров.

Он неожиданно оживился.

– Что касается уродов, после Данцига они вернулись в Берлин и осели где-то в предместье. Ездят по провинции, дают представления. Поют куплеты насчет какой-то Марлен, которая всегда держит юбчонку поверх колен. Или пупка, точно не помню.

Они еще танцуют. Вообрази, Бэлла трясет гривой, Марта бородой – цирк, одним словом. Революционерам нравится, мать их так… – последние слова он выговорил по-русски. – Вот сиамским сестрицам не повезло – говорят, какая-то красная сволочь зарезала их в борделе.

– Ты не любишь красных?

– А за что мне их любить? За то, что мутят воду и того и гляди накинут на шею немцам большевистскую удавку? Я как-то встретил Шуббеля, помнишь такого? Он играл на аккордеоне ногами.

Вольф молча кивнул.

– Говорят, он вроде прибился к коммунякам? Ты не слыхал?

Мессинг неопределенно пожал плечами.

– Видно, мечтает, чтобы ему еще и ноги оторвали, – засмеялся Вилли.

Он промолчал.

– Ханну помнишь, его сестричку?

Вольф кивнул.

– Встретил в Мюнхене, тоже какая-то красная сволочь.

Он внезапно замолчал. Съел омлет, сосиски, допил пиво. Мессингу стало ясно: пора прощаться. Все, что в ту пору обычно выяснял каждый немец, встретивший довоенного дружка, они выяснили.

Вилли, однако, прощаться не собирался.

– Что касается Ханны, эта тощая пролетарка не утратила дар человеколюбия. Ссудила меня на поездку в Берлин. Надо бы отдать, да нечем, так что закажи еще пиво.

После того, как кельнер поставил кружки, Вилли обратился к Мессингу:

– Ты, верно, думаешь, что я свихнулся на поражении и на ненависти к плутократам? Это не так, Вольфи. Мне все равно, какого цвета сволочью быть, лишь бы платили.

– Если хочешь, я могу помочь тебе со средствами, – предложил Вольф.

Вилли отпил пиво, откинулся на спинку кресла и презрительно усмехнулся:

– Нет, Вольфи. Я пока с голода не дохну…

Он неожиданно перешел на русский:

– И до милостыни не докатился. Вот миллион я бы взял.

– У меня нет миллиона. Разве что марок.

– Кому теперь нужны марки. В цене доллары. Ты не отчаивайся, у тебя скоро будет миллион. Я видал тебя в Винтергартене. Знакомая дама пригласила. Высший класс, Вольфи. Это говорю тебе я, Вилли Вайскруфт, сын владельца развлекательного и, учти, когда-то не последнего в Берлине заведения. Это говорю я, неудачливый солдат, угодивший в пятнадцатом году в плен и познавший Россию. Ты не поверишь, но мне посчастливилось видеть Распутина. Я сразу почувствовал, у него есть сила, но ему далеко до тебя, дружище. Этот славянский недоносок жрал, пил, махался с женщинами, одним словом, тратил свою силу на что угодно, только не на полезное дело.

– Что ты считаешь полезным делом? Повисеть на дереве Иггдрасиль? Овладеть тайной рун?

– Ты запомнил? Это радует. А почему бы и нет, Вольфи. Ты можешь относиться ко мне как к сумасшедшему, но в следующей войне многое будут определять такие, как ты.

– Тебе мало одной войны?

– Войны не может быть мало или много. Она перманента, как и революция, которая в каком-то смысле тоже война. По крайней мере, так утверждает товарищ Троцкий.

Он вновь замолчал. У Вилли появилась странная манера обрывать разговор на полуслове, можно даже сказать на полумысли.

Вайскруфт неожиданно засмеялся.

– Ты знаешь, мне удалось сделать на тебе неплохой гешефт.

Далее по-немецки:

– Ja, ja, natürlich. Я предложил пари, что ты умеешь предсказывать будущее.

Теперь Мессинг пожал плечами. Его кислый вид никак не смутил заметно повеселевшего Вилли.

– Возможно, ты помнишь, как на одном из твоих выступлений в Винтергартене какой-то усатый прощелыга потребовал от тебя ответ, на чем ему надежнее добраться до Мюнхена. На поезде или на машине?

– У него усики вот так? – Вольф провел пальцами две черты под ноздрями.

– Точно. Ты подсказал, что лучше отправиться на машине.

– Да-да, что-то припоминаю.

– Ты не читаешь газеты? – удивился Вилли.

– Вообще-то нет. Они пачкают руки.

– А «Роте Фане»?[19]

Мессинг промолчал, а Вилли как ни в чем не бывало продолжил:

– Даже в этой паршивой газетенке написали, что шестнадцатичасовой поезд на Мюнхен сошел с рельс возле Регенсбурга. Есть погибшие. Я показал эту заметку своему дружку, и он с ходу выложил проигрыш. Так что, если не хлопать ушами, прожить можно. А то, что я вырядился так непрезентабельно, так это маскировка. Тут подвернулось неплохое дельце – проследить за одной красной сволочью, да вот встретил тебя. Так что сволочь подождет.

Он погрустнел, а Вольф задался вопросом: кто мог быть этой красной сволочью? Уж не Вольф Мессинг ли? Ему стало не по себе. Он мысленно прислушался к Вайскруфту, однако выудить что-то более ценное, чем надоедливый мотивчик какого-то брутального фокстрота, не удалось. Эта мелодия настолько прочно засела в мозгах Вайскруфта, что Мессинг удивился, каким образом он ухитряется одновременно беседовать с ним?

– Мы давно не виделись, Вольфи, – погрустнел Вилли.

– Считай, семь лет, – подтвердил Вольф.

Вилли вновь перешел на русский язык:

– Нам есть о чем поговорить. Например, мы могли бы работать в паре. Подумай, нельзя ли ввести в твой номер некий элемент случайности? Ты ищешь предметы, но один предмет найти не можешь. Я принимал бы ставки…

Мессинг ответил по-немецки:

– Нет, Вилли, смысл моего выступления в том, что я нахожу все предметы. До единого! Мне нельзя ошибиться, это условие контракта. К тому же я и не могу, потому что вижу их.

– Предметы?

– Да.

– Верю, – он попросил заказать еще пива. – За мной не пропадет. Вилли Вайскруфт всегда оплачивает счета. Тогда, возможно, тебя заинтересует информация, которой я владею. Твои дружки могут выложить за нее кругленькую сумму.

– Кого ты имеешь в виду под моими дружками?

– Шуббеля, дружище!

Фокстрот в его голове зазвучал на пределе слышимости. Он даже начал выстукивать пальцами забористый ритм, а у Мессинга начался ступор – он никак не мог припомнить название этой разухабистой танцушки.

– Какое тебе дело до Шуббеля, до моих дружков и до меня?

– Хороший вопрос, – кивнул Вилли и помрачнел. – Деловой. Это выдает в тебе, Вольфи, ищущую, пытливую душу. (Накал изводившего его шлягера резко спал.) Полагаю, ты тоже не обходишь корысть стороной. Не обижайся, но иногда я приглядываю за тобой. Это для твоей же пользы, Вольфи. Неужели ты всерьез полагаешь, что в этом мире можно прожить и хорошо прожить без помощи влиятельных друзей?

– Ты имеешь в виду господина Цельмейстера?

Вилли, совсем как его отец, презрительно наморщил переносицу.

– Кто такой господин Цельмейстер? Плутократ из самых ничтожных. Использовать такое чудо, как Вольф Мессинг для того, что сытно жрать и спать со шлюхами, способен только мелкий мошенник.

– А крупный?

– Вот к тому я веду. Ты, кажется, упоминал о влиятельных друзьях? Они не привыкли швырять пфенниги попусту. Они платят за товар, за результат, за преимущество, а какой товар в грядущую эпоху будет в особой цене? Такие, как ты, Вольфи.

– Почему ты решил, что я могу связаться со Шуббелем?

– Потому что спишь с его сестрой.

– Ты и это знаешь.

– Ненароком, Вольфи. Случайно встретил вас возле «Континенталя». Ханна – замечательная девушка здоровых народных кровей. Ты знаешь, я тоже заглядывался на нее. Но не сложилось…

– Зачем тебе иметь дело с красными, если у тебя на рукаве эта эмблема?

– А если красные победят, Вольфи? Поверь, я знаю, о чем говорю. Я видал этих… – он перешел на русский, – очумелых. Разгром на Висле ничего не значит, дружище. Просто война перешла в новую фазу, и на этот раз я не хочу оказаться в числе побежденных. Я хочу жить на широкую ногу, ездить по миру, носить такую же куртку, как ты, такой же фрак, в котором ты выступаешь в Винтергартене. Почему это можно какому-то еврейскому мальчишке и недоступно мне, Вилли Вайскруфту?

Увидев, что Вольф нахмурился, он поморщился.

– Не надо обижаться, Вольфи. У вас, евреев, есть странная привычка толковать каждое слово как намек, а каждый намек как оскорбление. Мне в голову не приходило презирать тебя за происхождение. Разве что за дар… Но это воля небес, и бороться с ней безумие. Я не скрываю, что хочу попользоваться твоим даром, погреться в лучах твоей славы. Задумайся вот о чем – в том мире, где твердят о «чистоте крови», господину с русскими корнями вряд ли позволят выбиться в люди. Скоро начнется заварушка, Вольфи, и кое-кто попытается сделать твоим красным дружкам вот так – он чиркнул ногтем большого пальца по горлу. Но твои дружки тоже не промах. Вот тебе мой совет, Вольф, уезжай куда подальше.

– Спасибо за совет.

Он допил пиво.

– Ты стал обидчив, Вольфи. Это плохо, дружище. Поверь, я знаю, что говорю. Итак, ты передашь Шуббелю мое предложение? Если да, приходи в эту пивную в четверг. Моя цена – тысяча долларов. Если твои дружки сочтут цену завышенной, тогда Auf Wiedersehen!

* * *

Признаться, предложение Вилли Вайскруфта ошеломило Мессинга. Оказалось, что всякого рода «идеалы», сплоченные в ряды «измов», железные батальоны лозунгов, призывающих свернуть башку «реакционерам» и построить «наш, новый мир»; вопли, требующие «пустить кровь плутократам, вонзившим нож в спину Германии», тоже имеют цену. В изложении Вилли спасение отчизны, классовая борьба, а также социальная, национальная и всякие другие революции приобретали какой-то неожиданный криминально-базарный привкус, тем не менее Вольф счел своим долгом рассказать о нашей встрече Шуббелю.

О чем они совещались в своем комитете неизвестно, только на следующий день Гюнтер предложил Вольфу встретиться с Вилли:

– Передай Вайскруфту, что я жду его в Моабите[20], в пивной «У тетушки Хелены». Ни в какие объяснения не вступай, – после короткой паузы Гюнтер как бы нехотя поинтересовался: – Ты сам как считаешь – это провокация или серьезный разговор?

Мессинг сразу догадался, что Гюнтер имел в виду, однако что он мог ответить? Отстучать ритм привязавшегося к нему фокстрота ладонями по столу?

Черт возьми, Вольф так и не вспомнил название этой прилипчивой мелодии!

В памяти возникло что-то вроде ментального барьера, с которым ему еще не приходилось сталкиваться. Это мешало, требовало разгадки. Вот какая мысль пришла Мессингу в голову: может, старый дружище таким странным образом выстраивал самозащиту? Или с помощью этого прилипчивого мотивчика он надеялся подчинить его, оседлать и помчаться в сторону неведомой цели? Неслыханная самонадеянность и все же – что имел в виду Вилли, рассуждая о том, что они могли отлично работать в паре? Интерес донимал Вольфа. Он упросил Гюнтера, чтобы тот позволил присутствовать при разговоре.

Гюнтер предупредил:

– Ты берешь на себя большую ответственность, товарищ.

Мессинг встретился с Вайскруфтом на пересечении Фридрихштрассе с Унтер дер Линден. На этот раз он явился одетым вполне в духе «Рот Фронта» – в гимнастерке, но без красной звезды на фуражке. Армейские штаны заправлены в сапоги. Когда Вольф передал ему предложение Гюнтера, Вайскруфт на мгновение испытал страх, затем взял себя в руки и коротко кивнул.

Вилли настоял шагать порознь. Как он выразился, в «целях собственной безопасности». Мессинг уточнил:

– Твоей?

– Нет, Вольфи, твоей.

– Мне бояться нечего, – по-русски ответил Вольф. – Мне ничто не грозит.

– Пока, – уточнил Вилли. – И я не хотел бы, чтобы это «пока» скоро закончилось.

Вольфу было трудно понять, чего они оба – Вилли и Гюнтер – опасались. Он не состоял ни в какой партии, не примыкал ни к какому крылу, не хранил в номере отеля оружие или динамит, не посещал никакие сходки (первомайская демонстрация не в счет – пусть тот, кто не участвовал ни в какой демонстрации, бросит в меня камень). Он не принадлежал никому, кроме самого себя и Ханны.

– Послушай, Вилли – настоял Вольф. – Благодарен тебе за заботу, но я как-нибудь сам позабочусь о себе. Твоя озабоченность вызывает у меня подозрения, не ведешь ли ты двойную игру?

– Конечно, веду, но об этом после. Сначала Шуббель, потом исповедь. Ты – слишком ценный экземпляр, Вольфи, чтобы так запросто уступить тебя врагам Германии. Говорят, ты способен читать чужие мысли? Это правда? Когда меня убеждают, что расплодившиеся у нас всевозможные чародеи и провидцы вроде Белого мага умеют улавливать мысли других, я только смеюсь в ответ, но к тебе я всегда относился всерьез. Мы обязательно встретимся и поплачемся друг другу в жилетки. Евреи и русские очень любят жаловаться на жизнь, особенно под рюмку водки. По себе знаю. Иди первым.

После такого напутствия Мессинг не мог отделаться от мысли, что того и гляди из-за какого-нибудь угла на него набросится белогвардейский террорист, однако погода была теплая, ветреная, как всегда бывает в Берлине в июне, и до тетушкиной пивной он добрался без всяких приключений. Они устроились в дальнем углу. Вилли сел отдельно от Вольфа – расположился спиной к стене, не без опаски огляделся. Мессинг смог уловить его возбужденное смятение, ведь он рискнул посетить одно из самых опасных гнезд, в которых собирались красные осы.

Через несколько минут к нему подсел Гюнтер. О чем они беседовали, Вольф улавливал с трудом, и, если откровенно, их разговор был ему неинтересен. Что-то о добрых старых временах, когда у каждого, даже самого безрукого инвалида и хозяйского сыночка, хватало на хлеб, порцию копченой свиной рульки с капустой и кружку пива. Мельком вспомнили сиамских близняток, далее начался деловой разговор. Разговаривали вполголоса, при этом Гюнтер и Вилли немерено пили пиво. В этом сторонник «Рот Фронта» и доброволец из штурмового отряда Россбаха мало чем отличались друг от друга. И красные, и белые, вербуя сторонников, прибегали к одному и тому же нехитрому приему. После объявления политических лозунгов, целей и первоочередных задач движения вожди призывали соратников «постучать кружками», для чего существовали особые заведения. И белые, и красные, захватив власть в том или ином населенном пункте, первым делом раздавали своим приверженцам талоны на бесплатное пиво. Помню, в Варшаве Мессинг задался вопросом, почему выступление коричневых в Мюнхене в 1923 году окрестили «пивным путчем». Позже выяснилось, что в назначенной вождем пивной штурмовикам отказали в дармовом пиве, и они просто-напросто отправились в другую пивную, по пути сметая местные власти и попадавшихся на улицах полицейских. Власти были вынуждены открыть стрельбу. Восемь человек погибло. Их объявили мучениками во имя «великой идеи германской нации».

Но вернемся к Вилли и Гюнтеру. Пока Вольф боролся со второй кружкой, конверт с тысячей долларов успел переместиться из кармана Гюнтера в карман Вилли.

Вайскруфт ушел первым, потом Вольф с Гюнтером. В прихожей Шуббель предупредил Мессинга:

– Будь осторожен, этот наци что-то темнит.

Так он впервые услыхал это поганое слово, хотя в ту пору в него вкладывали совсем иной смысл, чем тот, к которому мы привыкли сегодня. Шуббель имел в виду националистов, но даже в таком прочтении это слово резануло Вольфа какой-то тупой, беспредельной безжалостностью. Ему было трудно поверить, что в таком коротком слове может уместиться чудовищная бездна.

На улице он поинтересовался:

– Что сказал Вайскруфт?

– Зачем тебе знать? Меньше знаешь – крепче спишь.

Гюнтер сделал паузу, затем признался:

– Тревожусь за Ханну. Она засветилась. Живет одна. Мало ли…

Он даже не глянул в сторону Мессинга. Вольф решил ответить на доверие героическим поступком.

– Устрою ее в гостинице. Пусть господин Цельмейстер немного позлится. Поселю в своем номере.

– Это будет лучшее решение, товарищ, – Гюнтер протянул ему правый обрубок, и он аккуратно и нежно пожал его.

– До свидания, товарищ.

Он повернулся и ушел. Вольф же, остолбенелый, еще пару минут стоял у входа в заведение. Гюнтер никогда и никому не протягивал то, что осталось у него от рук. Всякое прикосновение к его искалеченным конечностям он воспринимал как чудовищное оскорбление. У Мессинга родилась благодарность, капелька этой благодарности до сих пор живет в его сердце.

Тайну Вайскруфта Вольфу открыла Ханни. Когда спустя неделю после начала совместной жизни она известила его, что ей необходимо еще раз навестить тетю, но теперь уже в Эйслебене, он предупредил: больше никаких теть, никаких документов, никаких экспедиций, иначе он так загипнотизирует ее, что она забудет, как ее имя, кто ее родители и за дело какого класса она готова принести в жертву свою молодую жизнь. Приведет в чувство только где-нибудь в Африке или в Америке, в прериях, среди индейцев.

– Это очень важно, Вольфи! – воскликнула она.

– А мне важна твоя безопасность, – отрезал Вольф.

– Ну Вольфи!..

– Никогда больше не называй меня этим гнусным прозвищем! Зови, как хочешь, – Воли, Вали, Вольфик, Гульфик, только не Вольфи!

– Какой ты капризный, товарищ!

– Я тебе не товарищ, а друг, ну и все прочее. Не заговаривай мне зубов!

– Надо говорить «не заговаривай зубы», товарищ.

– Хорошо, буду выражаться правильно, картавя, как старорежимный граф. Итак, куда ты направляешься? Что везешь? Что сказал Вайскруфт? Кстати, он признался, что соблазнил тебя.

Ханни засмеялась.

– Соблазнил меня ты, товарищ. Ты же мучаешь меня, суешь нос не в свое дело.

– Отлично. Тогда смотри сюда.

Мессинг достал часы на цепочке и принялся раскачивать их.

На лице Ханни нарисовался испуг. Она закрыла глаза. Вольф начал отсчет. Ханни не выдержала, глянула на часы, и с того мгновения уже не могла оторвать взгляд от циферблата.

Он снова начал отсчет, уже по-настоящему.

Она внезапно и тихо выговорила:

– Вайскруфт предупредил, что в районном комитете партии есть предатель. Он потребовал еще одну тысячу, чтобы попытаться узнать его имя. Товарищ, это очень важное и ответственное задание. После восстания рабочих на химических заводах в Лейне[21] тетя осталась совсем беззащитной. Только я могу доставить ей оружие, потому что знаю ее в лицо.

Мессинг остановил часы и удивленно поинтересовался:

– Ты повезешь оружие? В дамской сумочке?..

– Нет, багажом.

Он в растерянности направился в спальню, там положил часы на столик и услышал из гостиной голос Ханни:

– Больше никогда так не поступай, товарищ Мессинг.

– Нет, моя хорошая. Теперь ты будешь рассказывать мне все-все.

– Все-все?

– Да, – подтвердил Вольф.

– Даже то, что Вайскруфт пытался изнасиловать меня, а тебя не было рядом?

Вольф обомлел.

– Что значит пытался?

– Когда в восемнадцатом он вернулся с фронта и узнал, что я живу одна, он заявился ко мне и предупредил, что поселится у меня. За комнату будем платить пополам. Я засмеялась, а он пообещал, что явится через два дня с вещами. Я попыталась выгнать его, а он набросился на меня. Гюнтер крепко наподдал ему.

– Гюнтер?!

– Да, мой брат.

– Как же ему это удалось?

– Он как раз пришел ко мне в гости.

– Я имею в виду, чем он наподдал ему?

– Увидишь.

– Хорошо, тогда я сам поговорю с Гюнтером, потом приму решение.

– Какое?

– Узнаешь.

* * *

Шуббель выслушал Мессинга в той же самой пивной, в которой встречался с Вайскруфтом. Он ни единым словом не укорил Вольфа за то, что тот проник в святая святых организации, просто пересказал его историю и его предложения подсевшему за их столик товарищу Рейнхарду. Тот, по крайней мере, так назвал себя.

Товарищ Рейнхард слушал не перебивая. Ход его мыслей был подобен работе хронометра: точно, последовательно, без виляний. Быстро провел социальный анализ – из пролетариев, еврей, затем с той же четкостью добавил: «Это неплохо. Артист, привык купаться в лучах славы, мечтает ощутить себя героем». Затем дал Мессингу оценку: «Не наш. По происхождению наш, но не наш. У нас местечковых много, со временем из них выковываются отличные товарищи, но не из этого. У этого фокусника масса буржуазной шелухи в голове».

Вольф глянул ему в глаза и подтвердил:

– Да, в моей голове много буржуазной шелухи. Я, например, не люблю работать без гонорара.

– Сколько же вы потребуете за свое участие?

– Ни пфеннига. Я хотел бы не участвовать, а рисковать вместе со всеми. За это деньги не берут. Даже местечковые.

– А вот тут вы неправы, товарищ Мессинг. Среди местечковых, к сожалению, попадаются такие, которые не только берут, а прямо-таки хапают. Я вижу, товарищ Мессинг, вы плохо разбираетесь в политических вопросах. Еще не избавились от дурмана вечных истин. Вас, полагаю, следует хорошенько подковать. Не желаете поучиться?

– Где?

– Об этом после.

Глава V

Это была веселая поездка, веселее не бывает. Ханни – администратор, Гюнтер, Бэлла, фрау Марта и ваш покорный слуга – экспонаты, собравшиеся повеселить саксонскую публику уникальными уродствами, куплетами на злободневные темы, сценками, сюжет которых строился на том, что безрукий ветеран изменял бородатой жене с женщиной-лошадью, а также психологическими опытами. После того, как паноптикумы начали прогорать один за другим – в трудные годы было мало желающих полюбоваться на такого рода экзотику – друзьям Мессинга пришлось «оживить» программу.

Перед отъездом Вольф был резок с господином Цельмейстером. Он потребовал отпуск.

Цельмейстер предупредил:

– Если вы собираетесь выступать на стороне, я добьюсь по суду возмещения ущерба.

– Повторяю еще раз: платных выступлений не будет. Я намерен потренироваться. Нам пора обновить программу. Кроме того, я собираюсь развлечь своих друзей психологическими опытами и заодно отдохнуть. Разве это возбраняется?

– Куда вы отправляетесь?

– В Гамбург.

Так, мелко солгав, Мессинг спустил на их дружную компанию орду бесов, или, может, бесы давным-давно обложили его, и поездка в Саксонию показалась им прекрасной возможностью свести счеты. Бесы готовились поквитаться с ним за разборчивость в средствах, за отказ вместо предметов улавливать души, за нежелание объявить себя мессией, спасителем, провидцем, воскресителем мертвых, гуру, знатоком темной стороны мира.

Они жестоко отомстили Вольфу. Отомстили руками ублюдков, схвативших их в захудалом саксонском городишке, где тетя должна была принять груз, доставленный под видом реквизита.

В марте 1921 года в западной части Саксонии, в области Мансфельд, рабочие взялись за оружие. Все началось с повальных обысков и арестов коммунистов и сочувствующих, вышедших на демонстрацию по случаю объявления всеобщей забастовки. В тот же вечер спартаковцы извлекли из тайных схронов оружие и осадили в казармах Эйслебена три полицейские сотни. В соседних Зангерхаузене и Веттине тоже начались ожесточенные столкновения между коммунистическими боевиками и частями гражданского ополчения, входившими в добровольческие отряды.

Как только первые известия о вооруженных столкновениях в Мансфельдской области дошли до Лейны, там была объявлена забастовка. Отряды Красной гвардии приступили к разрушению дорог и рытью окопов. Забастовщики сформировали одиннадцать рот, имевших на вооружении бронеавтомобили и даже собственный бронепоезд, действовавший на участке железной дороги Лейна – Гроскорбет. В заводских условиях было налажено производство ручных гранат и взрывных зарядов.

25 марта против вооруженных повстанцев были брошены добровольческие части. К концу марта завершилось окружение заводов Лейны частями полиции и фрейкоров, и на следующий день добровольческие корпуса перешли в наступление. С обеих сторон в ход пошли винтовки, пулеметы, минометы, гранаты, артиллерия, бронеавтомобили и бронепоезда. Действия восставших были плохо скоординированы, к тому же избранная боевиками оборонительная тактика позволила карателям захватить инициативу. Штурм заводов Лейна, превращенных в «красную пролетарскую крепость», начался 29 марта. Под руководством директора заводов (бывшего офицера, оказавшегося вдобавок капитаном артиллерии), с рассветом был открыт артиллерийский огонь по заводу и прилегающему к нему поселку, после чего полиция и фрейкоры перешли в наступление. Сопротивление рабочих удалось сломить только после того, как у них закончились боеприпасы.

С начала восстания и по сей день в области действовал комендантский час. В Лейпциге на железнодорожной станции багаж подвергли досмотру, однако полицейские и добровольцы из местных отрядов самообороны отнеслись к Мессингу и его попутчикам снисходительно и более засматривались на Бэллу, то и дело встряхивавшую гривой, и на бородатую фрау Марту. Особенно неподражаема была Марта. Ее неприличные шуточки насчет бдительности проверяющих, которым следовало более обращать внимание на «маленькие штучки», которую их жены прячут под юбками, чем на тряпки «бедных артистов», направляющихся в Эйслебен ублажать тамошнюю публику на пивном фестивале, встречались хохотом. Вольф со своей стороны тоже внес посильный вклад в ослабление бдительности полицейских, проводивших обыск.

Помню первое впечатление, сразившее Мессинга по приезду в Эйслебен: он обнаружил, что вооруженное восстание, о котором было столько разговоров в Берлине, должно быть, выдумали неугомонные писаки или некие потусторонние силы. Городишко удивил его вылизанной довоенной чистотой, устоявшимся за века уютом. По городу, правда, разгуливали полицейские и добровольческие патрули. Видали бы вы этих добровольцев! Исключая белую повязку на рукаве, это были самые смирные во всей Германии ополченцы. Мужчины были наряжены в длиннополые рубахи с опереточными разноцветными платками, подвязанными под подбородком, на женщинах красовались отделанные кружевами передники. Эйслебен до боли напомнил Вольфу местечко, где он учился в иешиве и где местные девчонки показывали ему, иудейскому семинаристу, язык. Теперь никому в голову не пришло бы показать Мессингу язык или запустить камнем, теперь он был «господин артист», расхаживал в солидной кожаной куртке, щегольской, аргентинского покроя шляпе, снисходительно демонстрировал потрясающие возможности человеческой психики, без познания которой невозможно раскрыть «незримые и сокровенные тайны природы». Так, по крайней мере, выразился местный мэр, открывший фестиваль.

Вольфу Мессингу, молодому тогда человеку, было интересно все, что касалось борьбы за всеобщую справедливость. Он вслушивался в мысли горожан и не мог понять, как и кому удалось поднять знамя революционной борьбы в этом уютном местечке, известном своими пивоварнями и мебельными мастерскими? Людей куда больше занимало падение марки, беспримерная наглость победителей, установивших членам репарационной комиссии оклады, которые не снились ни президенту республики, ни общегерманскому канцлеру. Здесь судачили о стремительно растущих ценах, и поверх этих вполне добротных, понятных всякому человеку мыслей поражало присущее только тевтонам некое снисходительно-вдумчивое, разумно-покорное отношение к трудностям, а также вера в сильную власть, которая в конце концов наведет порядок.

Обязательно наведет!

Не может не навести.

По улицам Эйслебена бродили коровы. Творог и другие молочные продукты оказались неслыханно дешевы, и фрау Марта, страдавшая желудочными коликами, наконец-то поела диетической пищи. Пока она лакомилась простоквашей в какой-то местной лавчонке, местные детишки с любопытством, но молча, с провинциальным туповатым достоинством рассматривали бородатую тетю через стекло витрины.

Казалось, такой образ жизни полностью исключал всякого рода взрывы страстей, тем более кровопролитие. Складывалось впечатление, что два месяца назад эйслебенцы слегка поцапались между собой. Рабочие пивоварен отколошматили нескольких зазевавшихся лавочников, однако, получив сдачи, сразу успокоились. Теперь они совместно и вполне мирно разгуливали по улицам. Что касается «красных», «белых», «черных», «зеленых» и всяких других монархистов, коммунистов, социал-демократов, националистов – о них в Эйслебене, казалось, слыхом не слыхивали. В этом мелком городишке прочно поселился некий политический нонсенс, в котором Мессинг жаждал разобраться.

Мэр Эйслебена встретил артистов на главной площади возле памятника Лютеру[22], которому повезло родиться и умереть в этом тихом городишке. Непомерно громадные битюги уже свозили на площадь впечатляющие пивные бочки. Был здесь и какой-то грузовичок; водитель, сгрузив бочки, отогнал его к гостинице.

Всех устроили в гостинице. Двое сопровождавших труппу юнгфронтовцев, изображавших рабочих сцены, сгрузили багаж на склад, расположенный на заднем дворе. Выступление было намечено на вечер, и до той поры у Вольфа с Ханной была уйма свободного времени.

Мессинг витал в облаках – и в постели с Ханни, и во время прогулки, когда они решили обойти городишко и еще раз насладиться патриархальной тишиной и саксонским равнодушием к окружающему миру. Это было так необычно – школьники в довоенных мундирчиках, долговязый почтальон на велосипеде, столы на площади, которые устанавливали рабочие с пивоварен и механического завода. Сцену возвели напротив памятника Лютеру – видно, хотели порадовать земляка разбитными куплетами, насмешками над религией и отдающими запахом пекла психологическими опытами Мессинга. Тыльной частью сцена загораживала узкий проулок и прикрывала ворота, через которые во двор гостиницы мог заехать грузовик. Ханни продумала все до мелочей – когда успела? – даже школьную доску по ее требованию беспрекословно доставили из гимназии. Вольф любовался ею, и на сердце впервые за многие – а может быть, за все годы, что он знал себя, – копилось блаженство и свойственный только немцам какой-то мечтательный прагматизм. Погруженный в светлую меланхолию, приучивший себя к снисходительности ко всякого рода «измам», медиум заранее подсчитывал, сколько у них будет детей, каким образом он смог бы увеличить гонорар за свои выступления, как, не доводя дело до суда, безболезненно избавиться от господина Цельмейстера и передать ей себя в руки.

Это были радостные мгновения, Мессинг запомнил поездку в Эйслебен на всю жизнь. Лучший актер на свете – это зло, оно любит рядиться в мир и порядок, любит подманивать длиннополыми робами и кружавчатыми передниками. Единственное спасение – отделить себя от мира, от любого, даже самого светлого в мире учения, от верности национальной идее и любой другой идее, которая требует безоговорочного, нерассуждающего смирения. Твой палач – искренность, уверенность в верности избранного пути; держись от таких советчиков подальше. Твой грех – «ответственность», необходимость исполнить долг; избегай ее, пусть даже самый нормальный из всех нормальных людей считает, что в этом заключается «смысл жизни». Эта дистанция – твое сопротивление, а сила сопротивления – это длина промежутка. Этот зазор позволит вовремя оценить всякого рода повальные поветрия, всякий бред, ворохом сыплющийся на каждого из нас, является ли он телепатом или нет. Это утверждал он, Вольф Мессинг.

И в заключение еще раз о Мессинге. Если «не нашему» Мессингу так и не суждено достаться Ханне, пусть он останется «ничьим». Пусть сохранит дистанцию. Вспоминать об этом горько, но полезно для сохранения мира во всем мире и уважения к самому себе, пусть даже и безвоздушному.

* * *

В полдень мэр торжественно выбил деревянную пробку из дубовой бочки, и пиво полилось рекой. Правда, литр был дороговат, но труппе выставлялось по две кружки за счет города. Вольф никогда не был приверженцем этого бурлящего в желудке напитка и отдал свою порцию Гюнтеру. Сам же пригубил яблочной настойки, правда, сделал это после своего номера, к которому готовился так долго и втайне от господина Цельмейстера.

Толчком к тому, чтобы овладеть искусством бездонной памяти, послужила встреча с удивительным человеком, умевшим практически мгновенно запоминать громадные ряды цифр. Чтобы зафиксировать таблицу, в которой было пятьдесят клеток, а в каждой клетке четырехзначное число, ему требовалось минуты три. Он складывал, вычитал, умножал и делил в уме любые числа. Побывав на его выступлении в Аргентине, Мессинг испытал острую зависть к человеку, способному творить чудеса, даже ему казавшиеся недоступными[23].

По настоянию местного директора почты, являвшегося по совместительству председателем эйслебенского общества, занимавшегося «изучением тайн природы», выступление Мессинга приберегли под конец, а до того жару давали Шуббель и наши дамы.

Первой, потрясая гривой, на сцену вышла Бэлла, невенчанная жена Гюнтера, и спела куплеты. Это было очень жизнерадостное зрелище, много аплодисментов. Далее скетч с участием Гюнтера. Объяснив публике, что «дорогая женушка» где-то задерживается, он встал на руки, упакованные в специальные кожаные мешочки. Публика затаила дыхание, наблюдая, как инвалид-фронтовик (так он представился) уселся на стул лицом к зрителям и, зажав между пальцев ног ножик, начал чистить картофель. При этом Гюнтер в рифму проклинал всех подряд – победителей, репарационную комиссию, веймарских говорунов, «жирных котов» из Союза промышленников, фрейкоровцев, не знающих отдыха в поисках крамолы. Этот выпад на площади встретили свистом, и кто-то из публики громко крикнул:

– Эй, парень, ты случаем не из красных? Их у нас здесь не любят.

– Нет, – ответил Гюнтер, – я из безруких. Умелец, каких поискать, да и по женской части я мастак. Если кто из дам желает проверить, пожалуйста.

Ворвавшаяся на сцену фрау Марта, потрясая огромной бородой и скалкой в руке, крикнула:

– Я тебе сейчас проверю, какой ты мастак, кот ты мартовский!

Из толпы донеслись крики: «Бей его, пролетария!» – что свидетельствовало о подспудной приверженности зрителей к национальным ценностям. Пока фрау Марта гонялась по сцене за неверным супругом, они били кружками о столы, кричали «Хох», затем грянули «Пивной марш».

Удачным оказался и финал этой незамысловатой пьески. Гюнтер, умоляя о помощи, воззвал к любовнице. На сцену ворвалась женщина-лошадь, чье появление публика встретила громом аплодисментов и приветственными криками.

После них пришел черед Мессинга. Директор местной почты предварил его выступление коротенькой лекцией о непознанных тайнах природы. Свое выступление он закончил призывом к собравшимся принять посильное участие в предстоящем научном эксперименте, который уважаемый «герр профессор» – так он представил Вольфа – любезно согласился произвести в присутствии почтеннейшей публики. Для этого необходимо было выбрать комиссию. В комиссию вошли пять человек: сам начальник почты, уже знакомый Вольфу почтальон, разъезжавший по Эйслебену на велосипеде, а также другие уважаемые граждане. Мессингу завязали глаза, и почтальон, человек восторженный, прекрасный индуктор, желающий всеми силами проникнуть в тайны непознанного, осторожно поддерживая за локоток и указывая путь, проводил его со сцены. На площади установилась тишина, и Вольф мысленно вообразил, как члены комиссии, согласно условиям эксперимента, азартно рисуют на доске кружки различного диаметра.

За кулисами почтальон стыдливо признался, что зовут его Теобальд, но все окликают его Тео, что ему посчастливилось побывать на выступлении Мессинга в Лейпциге и он восхищен его попытками приоткрыть дверь к тайнам непознанного. Почтальон уверил Вольфа, что для него великая честь помочь медиуму в проведении эксперимента. Вольф Мессинг слушал его вполуха, его мысли были заняты тем, что происходило на сцене.

Любители открывать тайны мироздания потрудились на славу. Они изрисовали доску вдоль и поперек. Когда Тео помог Вольфу подняться на сцену и снял бархатную повязку, он на мгновение повернулся к доске, затем отвернулся и произнес:

– Нарисовано четыреста двадцать восемь кружков.

Подсчет занял пять минут. Число оказалось правильным.

Затем на доске написали два шестизначных числа. Мессинг мгновенно сложил их, поделил и умножил. На каждую операцию ему потребовалось три-четыре секунды напряженного внимания. Комиссия во главе с мэром проверила ответы на бумаге, все сошлось.

На этот раз площадь откликнулась на удивление жидкими аплодисментами. Уязвленный, Мессинг решил наплевать на запрет господина Цельмейстера и под голосистое завывание «Roslein, Roslein, Roslein rot…»[24] исполнил свой коронный номер. Суть его заключалась в том, чтобы кто-то из членов комиссии спрятал какую-нибудь маленькую вещицу среди зрителей. Единственное условие – не уносить ее с площади. Любители пива оживились, забыли о розочке, и Вольф заранее начал потирать руки.

Его вновь увели со сцены. Спустившись по ступенькам и закурив, он случайно глянул вдоль проулка: из ворот гостиницы выезжал какой-то грузовик. Мессинг тогда мельком отметил: зачем грузовик в таком живописном месте? На задах его продержали минут десять. Спрятать выбранную комиссией вещицу доверили почтальону, известному своей честность и неподкупностью.

Затем начались чудеса. Вернувшись на сцену, Мессинг схватил Тео за руку и попросил напряженно думать о том, где спрятана эта таинственная штукенция. Несколько секунд ему хватило, чтобы выбрать направление, наконец он бросился на площадь, таща за руку восхищенного его расторопностью почтальона.

Они торопливо помчались вдоль рядов – мысли местного почтаря были просты и безыскусны. Сначала, наверное, для того, чтобы не выдать местонахождение спрятанного предмета, они скакали с предмета на предмет – он не любил, но «уважал» евреев, особенно таких как Мессинг, «научных работников», так он мысленно выразился; то и дело пытался отвлечь себя велосипедом, которому требовалась смазка; не к месту вспомнил о какой-то тетушке Гертруде, которую слишком холодно приветствовал сегодня. Надо будет не забыть поздравить ее с днем рождения. Далее, увлеченный экспериментом, мыслил уже более последовательно. Реакция на подергивания Вольфа стала вполне доступна, почтальон работал без подвохов, но, рассуждая научно, какой подвох мог смутить Мессинга? Вскоре он учуял направление и повел Тео вдоль третьего ряда столов. Зрители поворачивались и, позабыв о пиве, во все глаза наблюдали за ними. Скоро на площади утих шум, окончательно унялись певцы, прекратились разговоры. Вольф торопливо шел вдоль скамеек, пока не добрался до зрителя, единственного, кто так и не удосужился повернуться ко нему. Он был уверен: предмет у него. Зритель сидел спиной к проходу, низко опустив голову – какая более явная примета могла бы выдать его?! Лихорадочно забегавшие мысли почтальона утвердили Мессинга в этой догадке.

Другой вопрос – что искать? Кошелек? Нет. Ключ? Носовой платок? Нет. Листок бумаги? Нет. Листок бумаги, сложенный вдвое? Нет. Сложенный вчетверо? Нет. Удостоверение? Нет. Авторучка? Нет. Фотография? Нет. Значок? Нет. Игральные карты или одна карта? Нет. Иголка? Нет, но что-то близкое. В ряд, последовательность. Гребень? Нет, похоже, но не то. Расческа?

Ужас, охвативший Тео, подтвердил: да, это расческа, необходимо отыскать расческу. Мессинг попросил почтальона обратиться к таинственному незнакомцу – пусть тот повернется к Вольфу. Он уже знал, где спрятана искомая вещь – в правом кармане пиджака. Почтальон, растерянный и восхищенный, потрепал так и не соизволившего повернуться зрителя по плечу. Тот неожиданно поднялся, перешагнул через скамейку и уселся лицом к Вольфу.

Он потерял дар речи.

Вилли Вайскруфт не спеша достал из бокового кармана расческу и передал индуктору, при этом снисходительно объяснил изумленному нарушением правил Теобальду:

– От господина медиума ничего спрятать невозможно.

Мессингу же посоветовал:

– Закрой рот.

Вольф исполнил команду, и все, что случилось потом, текло через него, как через уставшую, сонную лошадь, склонившуюся попить воды после напряженного трудового дня.

Воспользовавшись паузой, музыканты из приглашенного оркестра грянули туш, затем принялись с непонятным усердием наяривать досаждавший модный фокстрот. Вмиг у Мессинга отчаянно заболела голова. По-видимому, боль отразилась на его лице, и кто-то из сидевших рядом с Вайскруфтом зрителей поспешил налить ему рюмку яблочной водки. Вольф сглотнул содержимое, и всякая способность к запредельному видению вдруг оставила его. Напоследок, правда, обожгла смутным предчувствием беды. Он попытался ухватиться за это предчувствие, овладеть им, но ему поднесли еще одну рюмку. Сил сопротивляться не было, фокстрот с неослабевающей силой давил на психику. Мессинг выпил вторую рюмку и даже сердечно поблагодарил за поднесенный яд.

О том, что случилось после, можно сказать только одно: смеркалось. В подступавших к Эйслебену сумерках из-за памятника Лютеру появилась полиция. Впереди шел офицер, за ним вахмистр и рядовой шуцман. Вахмистр и шуцман поднялись на сцену и прервали представление – музыканты разом оборвали мелодию, Мессингу стало радостно. Он отдыхал до той самой минуты, пока начальник полиции не арестовал его.

– Герр профессор, прошу пойти со мной.

– Что случилось? – с испугу выпалил Вольф.

– Все объяснения в участке, – ответил офицер и приглашающим жестом указал ему дорогу.

Мессинг был вынужден подчиниться.

Вот что отложилось в памяти в тот злополучный день – с Ханной тоже обращались вежливо, не в пример насилию, которое вахмистр применил к фрау Марте. Он повел уникальный экспонат без всяких церемоний – за бороду.

Зрители на площади повскакали с мест, какой-то парнишка бросился в ближайший проулок. Его поймал за шиворот здоровенный мужчина в кожаном переднике. Он прихватил беглеца за шиворот и держал его, пока всех не отвели в участок, расположенный в старинном доме за памятником Лютеру.

В участке их ждали окровавленные юнгфронтовцы. Один поддерживал раненую руку. Другой с разбитой головой сидел рядом и грустно стонал. В углу лежало тело, накрытое полицейским плащом, в глаза настойчиво лезли подошвы ботинок.

Где-то Мессинг уже видал эти ботинки?

Начальник местной полиции, заметив, что не Вольф может отвести глаза, охотно удовлетворил его любопытство. Он подошел ближе и откинул плащ. На полу лежал Гюнтер Шуббель и бессмысленно смотрел в потолок.

Фрау Марта зарыдала. Она бросилась к Гюнтеру, но один из фрейкоровцев, ввалившихся вслед за полицейскими в вестибюль, схватил женщину за бороду и вернул на место.

Начальник полиции, почему-то кивнув в сторону рыдавшей женщины, объявил:

– Он оказал сопротивление, – и, заметив недоуменный взгляд Мессинга, коротко пояснил: – Стрелял.

Тот же фрейкоровец, наконец отпустивший фрау Марту, с откровенным недоброжелательством добавил:

– Трех застрелил, красная сволочь!

Фрау Марта, рыдая, воскликнула:

– Он же без рук!?

Фрейкоровец сплюнул и со злобой огрызнулся:

– Заткнись, красная шлюха! Если бы у этого урода были руки, он бы всех нас уложил.

Ханни, как всегда спокойная и деловитая, обратилась к начальнику полиции:

– Я прошу оградить нас от оскорблений. Позвольте мне связаться с моим адвокатом?

– Я тебе покажу адвоката, – фрейкоровец двинулся к ней.

Вольфа вдруг прошибло – сейчас или никогда! Он вскочил со своего места, однако офицер сам осадил добровольца:

– Заткнись, Ганс! И ступай отсюда! Все уходите. Здесь царит закон. Здесь, фрау Шуббель, все делается по закону, но прежде вы должны дать объяснения, каким образом в вашем реквизите оказалось оружие?

В этот момент двое полицейских доставили Бэллу – где она скрывалась, Мессинг так никогда не узнал. Она держалась с необыкновенным достоинством, потряхивала гривой, однако, когда ей предъявили для опознания труп Гюнтера, она тоже разрыдалась и, опустившись на колени, стала гладить его по волосам. Отодвинула прядь, и Вольф увидел дырочку в черепе. Ему выстрелили повыше уха, ближе к затылку.

Бэлла вскрикнула так пронзительно, что по телу побежали мурашки. Ханни не выдержала и бросилась к ней, затем повернулась и вполне спокойным голосом, но с нескрываемой угрозой предупредила потянувшихся к выходу добровольцев:

– Вы ответите за это убийство!

Ганс, верзила и наглец, вскинул руку. В этот момент начальник полиции, неожиданно позабыв о законе, срывающимся голосом выкрикнул:

– Всех в камеру. По отдельным камерам.

Мессинг решил, что этот приказ касается всех, кто находился в приемной, но он ошибся – в камеры отвели только их – добровольцы из отряда местной самообороны поспешили покинуть помещение.

Один из полицейских засомневался:

– И господина профессора?

– И его тоже! – закричал начальник участка.

Когда всех повели по узкому, покрашенному в цвет кофе с молоком коридору, Ханни успела шепнуть Вольфу:

– Держись спокойно. Ты ничего не знаешь. Багажом занимался Гюнтер.

Мессинг держался изо всех сил. Капля алкоголя, способная сгубить даже самого могучего экстрасенса, страх, превращающий людей в свиней, – все перемешалось в груди. Кем Вольф был без врожденной способности, о которой так много и так возвышенно рассуждал Вилли Вайскруфт? Кстати, как он оказался на площади? Он следил за ними? Шестым чувством Мессинг ощутил ошибочность этой догадки, однако в тот момент ему было не до выяснения ментальных позывов. Мысль вернулась в прежнее русло: кем его сочтут в этом уютном, прикрытом кружавчатыми передниками средоточии зла? Грязным еврейским иммигрантом, ухитрившимся всадить нож в спину приютившей его родине? Такое преступление не имело ни срока давности, ни смягчающих вину обстоятельств. Вряд ли имело значение, что во время войны он гастролировал по свету. Это алиби ничем не могло помочь ему, хотя бы потому, что по определению Мессинг был коварным предателем, сионским кровопийцей и потомком Иуды Искариота. Единственная надежда была связана с Ханни, а также с тончайшей соломинкой – полицейский назвал его «профессором». В Германии это звание много стоило. Добавком можно было считать добротную одежду, особенно шляпу, не позволявшую без предупреждения выстрелить в ухо.

Мессинга первым вызвали на допрос.

Офицер успокоился и держался с некоторой предупредительностью. Он сообщил, что в условиях чрезвычайного положения, введенного в области Мансфельд в марте этого года, он вынужден задержать Вольфа, ибо он оказался причастным к государственному преступлению – перевозке оружия. Снабжение оружием террористов, покушающихся на конституционные основы республики, это, знаете ли… Возможно, он замешан косвенно, может, его использовали втемную, но это не меняет дела.

Затем начальник объявил, что в отношении Мессинга будут соблюдены все нормы демократической процедуры, ведь он демократ. Точнее, социал-демократ.

– Разрешите представиться, старший секретарь полиции Штольц, – он прищелкнул каблуками.

Дело, заявил господин Штольц, представляется не таким простым, каким оно может показаться на первый взгляд. Здесь налицо заговор, направленный на подрыв устоев республики, в связи с чем он вынужден пойти на особые меры.

Хмель испарялся, прояснилась запредельная даль, и Мессинг нутром ощутил страх, который изводил задержавшего их законника и социал-демократа. Более всего этот приверженец соблюдения юридических процедур боялся разгула страстей, которые могли вновь опрокинуть порядок в провинциальном Эйслебене.

В этом предчувствии таилась неразрешимая загадка, ведь более несовместимых понятий, чем «разгул» и «Эйслебен», трудно было отыскать. Этот нонсенс произвел на Вольфа отрезвляющее действие. На вопрос, что он мог показать насчет оружия, Мессинг заявил, что знать не знает ни о каком оружии. У него контракт, затем потребовал, чтобы с ним и со всеми артистами обращались достойно.

Начальник полиции прищелкнул каблуками и пообещал, что дознание будет произведено аккуратно и в кратчайшие сроки.

– Какое дознание?! – воскликнул Мессинг.

Только этого не хватало. В этом случае его карьере в Винтергартене, а может, и во всей Германии сразу пришел бы конец.

Мессинга поддержал голос от двери:

– Господин Штольц, не надо никакого расследования!

Он обернулся – в кабинет по-хозяйски вошел Вилли Вайскруфт.

– Ни о каком расследовании и речи быть не может, – подтвердил он. – Господин профессор никоим образом не причастен к шайке красных головорезов, пытавшихся использовать его известность для осуществления своих гнусных планов.

Первым порывом было возмущение, желание возразить, поправить Вилли, но опыт быстротекущей жизни взял верх, и Вольф прикусил язык. Успокоившись, сказал самую постыдную в своей жизни фразу:

– Да-да, я не знаю ни о каком оружии.

Начальник полиции обратился к Вайскруфту:

– Если вы, господин Вайскруфт, готовы поручиться за герра профессора, и герр профессор даст слово, что при первой же необходимости явится в Эйслебен для дачи показаний, я готов отпустить его.

– Гарантирую! – коротко выразился Вилли.

Мессинг с Вайскруфтом вышли на улицу. У входа Вилли ждал легковой автомобиль. Этот автомобиль вконец доконал Вольфа – владельцу «мерседеса» возражать бесполезно. По инерции он позволил усадить себя на переднее сидение, затем, собравшись с силами, с ходу нырнул в сулонг[25]. Оказавшись в запределье, медиум смутно разглядел Ханни, сидевшую в камере на откинутой койке и сложившую руки на коленях. Губы ее были сжаты. Приметил начальника полиции, кому-то докладывающего по телефону – о чем он говорил, Мессинг не мог разобрать. Перевел ментальный взгляд на комнату отдыха, где полицейские обсуждали подробности засады, которую добровольцы из местного отряда самообороны, гордо называвшегося «Штурмовой батальон Эйслебена», устроили красным. Вахмистр возблагодарил Всевышнего за то, что ему и его напарникам не пришлось сидеть в засаде, иначе они тоже кого-нибудь не досчитались бы. Один из шуцманов подхватил – этот красный настоящий оборотень. По мне, признался он, его следовало бы сжечь и дело с концом. У нас в деревне с такими не церемонились.

Эти слова подтолкнули их к размышлениям о той роли, которую играет в жизни случай. Вахмистр припомнил стрельбу на лесной дороге, грязь и лужи в колеях, по которым им пришлось пробираться к месту засады, грузовик, задержанный местными добровольцами. Его послали в лес восстановить закон и порядок, вот почему он сразу решил поставить фрейкоровцев на место. Вахмистр поднял руку, крикнул: «Прекратить стрельбу»! Штурмовики нехотя подчинились. Затем вахмистр поправил ремень и уже совсем было решился выйти из-за ствола, чтобы окриком прекратить безобразие, как вдруг из-под грузовика раздался выстрел, и один из штурмовиков, как подкошенный, упал на землю и завопил: «Он попал в меня! Он попал в меня!»

Тут же начался яростный ответный обстрел. Полетели щепки, в досках кузова появились новые дырочки, зашипел воздух, выходивший из пробитой шины.

Из кузова закричали: «Не стреляйте! Сдаемся!». Потом полетели револьверы, показались три дрожащие окровавленные руки.

Вахмистр, наконец совладавший с ремнем, крикнул:

– Прекратить огонь! Вылезайте.

Два молоденьких паренька, дрожа от страха, полезли через борт. Тот, кто был целехонек, поддерживал своего раненого товарища. Юнгфронтовцы спустились на землю и, пошатываясь, заковыляли в сторону кустарников, где укрылась засада. Вахмистр и командир группы добровольцев, мужчина в длиннополой робе с розовым платком, подвязанным под подбородком, ждали их за стволом старого дуба.

Дальше произошло что-то непонятное – то ли добровольцу не хватило выдержки и он решил поскорее расправиться с красными, то ли надеялся первым арестовать преступников, – но он выскочил из – за дерева. Тут же раздался выстрел, и командир группы молча рухнул на землю. Вахмистр еще удивился: разве можно с такой скоростью падать? Кто-то из добровольцев в ярости вскинул винтовку в сторону пареньков, однако вахмистр ударил по стволу винтовки и прикрикнул:

– Здесь командую я! Прекратить огонь!!

Затем крикнул юнгфронтовцам:

– Идите сюда.

Когда обоим надели наручники, раненому тоже, он спросил:

– Кто там, под колесом?

– Старший.

– Какой старший?

– Который без рук.

Вахмистр не поверил:

– Шутите?!

– Нет, господин вахмистр, это Шуббель, он выступал на сцене.

Вахмистр крикнул из-за дерева:

– Герр Шуббель, сдавайтесь. Сопротивление бесполезно.

Ответом было молчание.

Кто-то из добровольцев помянул черта и спросил:

– Что будем делать?

Было сумрачно, приближалась ночь. Кто-то из штурмовиков закурил. Вахмистр, срывая злость, прикрикнул:

– Прекратить курение!

Огонек сигареты тут же угас.

Дальнейшее настолько отчетливо врезалось в память вахмистра, что Мессингу не надо было прилагать усилия, чтобы опознать случившееся в лесу. Затаив дыхание, он следил за кадрами, мелькавшими в его сознании.

Вахмистр послал в обход группу из трех человек, сам с другим полицейским решил подобраться справа. Ему и его напарнику повезло больше, может быть, потому что вахмистр – ветеран, прошедший войну, ступал осторожно, старался не шуметь. Те, что шли слева, буквально ломились сквозь кустарник, и ведьмак, спрятавшийся под машиной, выстрелил в их сторону.

Мессинг как сейчас видел Гюнтера, сидевшего в глубокой заполненной водой колее. Шуббель оперся спиной о колесо, ждал темноты, надеясь ускользнуть. Надежды было мало, на самом донышке. Откровенно говоря, никакой надежды не было, стало быть, «придется помирать с песней». Эта фраза засела в мозгу Вольфа и била очень чувствительно по самому темечку.

Заслышав шум в кустах, Гюнтер, придерживая оружие ногами, вскинул винтовку, прицелился и большим пальцем правой ноги нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел.

Вопль засвидетельствовал, что цель поражена.

Вахмистр, подобравшийся к машине с противоположной стороны, изумленно наблюдал за этой картиной. После выстрела он, словно очнувшись, положил ствол револьвера на сук, прицелился и выстрелил в спину Гюнтеру. Попал – не попал, но Шуббель повалился в грязь. Другой полицейский бросился к нему, вырвал винтовку, потом схватил за обрубок и вытащил Гюнтера на обочину.

Мессинг смотрел на Шуббеля, как сейчас, с высоты четырнадцатого этажа, смотрит на вас.

Гюнтер лежал на спине и тяжело дышал. Он попытался сесть, это удалось не сразу, вероятно, ранение было тяжелым, однако он не стонал, не просил пощады. Смотрел спокойно. В его лице не было обреченности. Жить ему оставалось недолго, но он умирал так, как загадывал – в бою, лицом к лицу с классовыми врагами, в обнимку с песней. С какой, неизвестно. Обнаружив струившуюся кровь, Гюнтер попытался левым обрубком зажать рану.

Добровольцы столпились возле него. Когда вахмистр отвернулся и начал засовывать револьвер в кобуру, один из штурмовиков приставил дуло пистолета к уху Гюнтера и выстрелил.

Мессинг не стал описывать, что случилось с головой Гюнтера, сказал только, что выстреливший объявил, что одной собакой на свете стало меньше. Еще сказал, что умирал Гюнтер трудно, скрипел зубами, этот скрип, как никакой другой гимн, пусть даже самый вдохновенный, вплоть до Интернационала, не смог бы с такой силой вцепиться в память Вольфа.

Все, что Мессингу удалось рассмотреть, промелькнуло настолько стремительно, что Вилли еще не успел обойти машину, чтобы сесть за руль, как Вольф выскочил из салона и бросился в полицейский участок.

Он спешил не потому, что командир батальона штурмовиков требовал у начальника полиции без долгих формальностей передать ему «красных уродов». Он грубо настаивал на том, что лучше всего вывезти их в лес и там прикончить. Зачем доводить дело до суда, какая-нибудь красная мразь обязательно вывернется, а так всех разом: и этих уродов, и молокососов. У его ребят руки чешутся отомстить за погибших товарищей.

И не потому что господин Штольц сопротивлялся слабо, пытаясь сохранить возможность компромисса с «этим кровожадным тевтоном», как он мысленно назвал местного представителя Германенордена, а потому что в эти несколько мгновений сила Мессинга возросла неимоверно – он узрел зло в его истинном обличии, и может, это обстоятельство придало ему уверенность.

– Куда ты! – испугался Вилли.

Мессинг не ответил.

Вбежав в приемную, он приглушил удивленный возглас дежурного моментальной гипнотической командой. Тот сразу опустил глаза и как ни в чем не бывало занялся бумажками. Вольф ворвался в кабинет и с порога потребовал освободить его жену. У него и документ имелся. Мельком обнаружил, что держит в руках злополучную расческу, принадлежавшую местному почтальону, но это не смутило Мессинга. Сходу оглушил попытавшегося что-то возразить штурмовика – приказал стоять смирно, не перечить. Господин Штольц взял расческу, внимательно пересчитал зубья и вернул Вольфу. Затем вызвал вахмистра и приказал привести «супругу господина профессора».

Они ждали недолго. За дверью послышались шаги. Мессинг, не выпуская начальника полиции и фрейкоровца из своих ментальных объятий, повернулся.

В кабинет вошел Вилли Вайскруфт. Он, что-то подозревая, уставился на Мессинга, однако все, кто находился в кабинете, вели себя на редкость пристойно и естественно – Вольф взволнованно и нетерпеливо, начальник полиции осанисто. Глядя на расческу, он подумал, что с помощью Мессинга он сможет избавиться от гнусного штурмовика; сам штурмовик стоял столбом и мучительно вращал глазами. На его рукаве красовалась эмблема – вставший на задние лапы ревущий медведь. Вольф перевел взгляд на Вайскруфта, медиуму было все равно. Он ждал вахмистра. Когда он привел Ханну, Мессинг взял ее за локоток и, приказав всем присутствующим оставаться на местах, вместе с Ханной вышел из кабинета. На прощание строго взглянул на вахмистра у порога, тот вытянулся в струнку. Начальник полицейского участка запоздало прищелкнул каблуками.

Вилли последовал за нами. Они втроем – Мессинг, Ханна, притихший Вайскруфт – вышли на улицу и сели в автомобиль. Ханни устроилась на заднем сидении, Вольфа же Вилли попытался усадить рядом с собой. Он с силой взял Мессинга под руку и попытался впихнуть в машину. Он решительно воспротивился, принялся дергать ручку задней двери. Ему надо было быть поближе к Ханни.

Вилли возгласом привлек его внимание.

– Ты забыл это! – громко выкрикнул он.

– Что? – удивился Вольф, и в следующий момент крепкий удар по голове лишил его чувств.

Очнулся он только в окрестностях Лейпцига. Первые несколько минут приходил в себя, сидел тихо, прислушивался.

Ханни плакала, слезы утирала аккуратно, платочком. Вилли, вцепившись в руль, доказывал ей, что Шуббелю уже не поможешь, а ей необходимо срочно найти хорошего адвоката. У него есть такой на примете. Он вытащит и Марту с Бэллой.

– Молокососам никакой адвокат уже не поможет – их взяли с оружием. Завтра-послезавтра герр Якоби явится в Эйслебен и выяснит подробности, а ты лучше займись Вольфом.

– Как ты оказался здесь? – неожиданно спросила Ханни.

– Зачем тебе знать, малышка? – ответил Вилли. – Главное, ты и Вольфи вне опасности. За уродов не беспокойся, они теперь под защитой закона. Господин Штольц, начальник эйслебенской полиции, – страшный законник и отъявленный социал-демократ, так что с ними ничего не случится. Но это пока, до начала расследования, а на расследовании тебе лучше не появляться, ведь насколько мне известно, это была твоя идея нанять труппу уродов. Или нет? Это ты предложила провезти оружие под видом реквизита?

Ханни благоразумно промолчала.

Вилли продолжил:

– Домой тебе лучше не заходить. О, ты очнулся, Вольфи! Прости, что лишил тебя возможности совершить еще один подвиг. Вполне достаточно, что ты сумел освободить Ханни.

Мессинг промолчал, попытался собраться с силами – Вилли Вайскруфт был крепким орешком. Вольф твердил про себя: «мне необходимо вернуться в Эйслебен, ведь злодеяние, которое задумали эйслебенские штурмовики, мог остановить только я, и в этот момент донесшийся из запределья, незримый и неслышимый, жуткий вой фрау Марты, затем вопль Бэллы вновь поверг меня в беспамятство». Когда Мессинг очнулся, веки не мог поднять. Страшно болела голова. Мысли придавил бред, потоком лившийся из головы Вилли. Вольф никак не мог справиться с его напором. Фразы ни на секунду не прерывались, обволакивали клейкой паутиной пустых слов, глупейших предположений, бесцельных вопросов, требовавших ответов, которые невозможно отыскать – кого, например, изберут президентом Северо-американских Соединенных штатов в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, когда люди наконец отправятся на Луну, кто победит на выборах в рейхстаг в 1933 году, зачем девицы любят красивых и стройных мужчин (ответ – спросите у девиц), постоянна ли любовь, о которой так самозабвенно твердят красавцы (ответ – спросите у красавцев). Эта словесная шелуха была густо приправлена музыкальным пометом ставшего уже ненавистным фокстрота. Он не давал слова сказать Мессингу, лишал возможности возразить, бил и бил руладами по самому темечку.

Глава VI

В Берлине Вольфу Мессингу пришлось дать отчет товарищу Рейнхарду.

Мессинг видел его насквозь – он не исключал возможность предательства с его стороны, хотя ни Ханна, ни добытые его сообщниками сведения, не давали повода для подозрений, но то, что оружие в Эйслебене ждали, было ясно как день.

Он первый упомянул о Вайскруфте и той роли, которую этот полицейский шпик сыграл в эйслебенском провале.

Услышав отвратительно пахнувшее слово «шпик», Мессинг не удержался и воскликнул:

– Он – полицейский?

Товарищ Рейнхард ничем не выдал себя. Это был железный человек. Он кивком подтвердил сказанное.

– Вайскруфт проходит по отделу AI Баварской государственной полиции.

– Что значит отдел AI?

– Это означает надзор за экстремистскими организациями, противодействующими конституции. Не важно, левыми или правыми. Отдел также ведет наблюдение за русскими подпольными белогвардейскими группами. Товарищ Мессинг, – голос его смягчился, в нем прорезались человеческие нотки, – ты не мог бы выяснить подробнее, как Вайскруфт оказался в Эйслебене? Гюнтер рассказывал о тебе много интересного. У нас, правда, такие штучки-дрючки не в почете, мы делаем упор на сознательность масс, на их сплоченность, на железную дисциплину, однако бывают обстоятельства, когда каждый, кто с нами, должен на деле доказать готовность помочь общему делу. Ведь вы с нами?

У Вольфа язык не повернулся отказаться. Рейнхард одобрительно кивнул и продолжил.

– Что привело Вайскруфта в Эйслебен? Какова его роль во всей этой истории? Кстати, он сдал нам «крота», правда, негодяй уже был на подозрении, но лишняя улика не помешает.

Мессинг ответил не сразу. Чем он мог помочь общему делу, если в его голове кто-то черный и размытый продолжал кривляться и наяривать отвратительный, способный довести до сумасшествия фокстрот?

Черт побери, как же он называется?!

Его также неприятно смущало понимание того, что этот разговор как никакое другое обязательство напрочь привязывал к партийным делам, а это было чревато. Судьба революционера – из двух зол выбирать худшее, ведь лучшего для него по определению не существует. Борец за правду всегда должен быть готов пожертвовать жизнью, но это не философия Мессинга. Точнее, не философия будущего. Ему становилось тошно от одной только мысли, что бесы, называемые «измами», «шнами», «сьонами», «у́сами» (например, communismus) и особенно мерзкие «ствы» и «кратии», овладеют мной и начнут погонять в ту сторону, где гибнут люди.

– Мне никак не ухватить Вайскруфта, – признался Вольф. – Мы знакомы с детства, он сын хозяина Берлинского паноптикума и, по-видимому, нахватался от какого-то заезжего экспоната умения производить психологические опыты. Он организованно прячет свои мысли, я не знаю, как к нему подступиться.

Товарищ Рейнхард, услышав его отповедь, ничуть не удивился. Увлеченный классовой борьбой, он утратил способность удивляться. Броней ему служила идея. Если кто-то решит, что Мессинг грешил на марксизм, он ошибается. Вольф имел в виду совершенно другое, широко распространенное поветрие, которое можно назвать единоверием. Оно сродни убежденности в том, что на все возможные вопросы, рождаемые жизнью, можно отыскать один-единственный ответ. Этому заболеванию в острой форме оказался подвержен и товарищ Рейнхард. Он влюбился в марксизм. Неизвестно, кто и когда убедил его, что единственной силой, двигающей окружавшую его действительность, является классовая борьба или просто борьба. Он уверовал, что с помощью марксизма можно проникнуть в любую тайну природы, отыскать первопричину любого конфликта. Это был великий соблазн и, поддавшись ему, товарищ Рейнхард своеобразно смотрел на мир.

Его не занимали рассветы и закаты, гладь реки, звездное небо, изысканной формы облако или жираф. Любой пейзаж он разглядывал с точки зрения собственности, искал не красо́ты, а батраков, в чьей среде можно было организовать партячейку. Гибель Гюнтера Шуббеля, ответственного за перевозку оружия, была для него не более, чем недоработкой, слабым местом в плане подготовки вооруженного выступления, для Мессинга же – трагедией, бессмысленной потерей друга, и в этом пункте они никогда не сошлись. Такого рода отношение к жизни ничего, кроме грусти, не вызывало, однако оставим метафизику и вернемся к суровой прозе жизни.

Не ради правды, а исключительно ради истины следует признать, что Мессинг несколько ошибался в оценке сидевшего напротив него функционера. Он первым высказал опасение за Ханни. Ей нельзя оставаться в Берлине, сказал он. Впрочем, в Германии тоже.

Его слова примирили Вольфа с действительностью. Этот пунктик и ему не давал покоя. Единственный выход, который пришел Мессингу в голову, – зарубежное турне. Он поговорил с господином Цельмейстером, при этом настаивал, что Ханна Шуббель обязательно должна сопровождать его. Услышав о Ханне, Цельмейстер всплеснул руками и заявил, что это невозможно, что это нарушает контракт, что Вольф собрался разорить его. Слов было много. Когда у делового человека пытаются увести из-под носа лакомый кусочек, он становится чрезвычайно красноречив, однако разжалобить его господину Цельмейстеру не удалось.

Таким был век Вольфа Мессинга – непростым, мстительным, исключающим согласие. Это вызывает сожаление, но у Мессинга не было права на жалость. Он не мог себе позволить и каплю сострадания, не говоря о благодарности, к этому разжиревшему коту. Они должны были расстаться, Вольф имел право на месть. Товарищ Рейнхард тоже имел такое право. В этом они были единодушны, особенно после того, как Рейнхард упомянул, что штурмовики в Эйслебене перед тем, как выпустить дорогих Вольфу уродин под залог, побрили фрау Марту, а у Бэллы отрезали гриву.

Услышав такое, Мессинг онемел. У него в ушах грянул нестерпимый вой несчастной женщины, лишенной эйслебенскими лавочниками единственного средства к существованию; крик Бэллы, очень чувствительной к боли, которую доставляла ей грива.

Товарищ Рейнхард положил свою ладонь на дрогнувшую руку Вольфа, похлопал по руке, тем самым выдав себя как человека не лишенного сострадания.

– Надеюсь, этот прискорбный факт заставит вас, товарищ Мессинг, подумать о себе? – спросил он. – Вы тоже находитесь в крайне опасном положении. Эти ребята из Шестого отдела мастаки по части организации подлых и кровавых штучек. Они не оставят вас в покое.

– Что же делать?

– Покинуть Германию. На время. Вместе с Ханной.

– И что дальше? Без контракта, ожидая всякой каверзы от господина Цельмейстера? На что мы будем жить?

– Я знаю место, где господин Цельмейстер вас не достанет и где не надо будет заботиться о пропитании.

– Где же такая земля обетованная?

– В России.

Справившись с изумлением, Вольф спросил:

– Что же я буду делать в России? Нужны ли там мои психологические опыты?

– В Москве вы будете учиться.

Мессинг не торопился, соблюдал дистанцию. Прикинул – сочувствие и желание помочь ближнему у партайгеноссе Рейнхарда имели вполне приземленную, полезную для дела основу.

– Чему же мне придется учиться в Москве? Основам коммунизма?

Своим ответом товарищ Рейнхард окончательно сбил с толку медиума:

– Это непростой вопрос.

Он произнес это на корявом русском языке.

Только отмеренная Мессингом дистанция между собой и миром позволила ему сохранить присутствие духа.

– И все-таки? – также на русском поинтересовался Вольф.

Рейнхард вздохнул. Это было так удивительно – помимо мужества, железной воли и несгибаемой решимости в его душе, на самом донышке, сохранилось сомнение.

Он, опять же на русском, понурив голову, признался:

– Лично я, товарищ Мессинг, не верю во всю эту мистическую ерунду, однако есть разнарядка направлять проверенных в боях товарищей, обладающих некими необычными способностями, в распоряжение особой секции Коминтерна.[26]

– Вы настолько доверяете мне, – удивился Мессинг, – что делитесь со мной такого рода сведениями и даже готовы послать в Москву, в эту самую секцию?

– Кого-то все равно придется посылать. Товарищ Радек[27] из Коминтерна в этом отношении строг. Вы не беспокойтесь, – он сделал паузу, – эта блажь скоро пройдет, и вы вернетесь в Германию. К сожалению, – мрачно усмехнулся он, – блажь исходит с самого верха.

В его фразе все было непонятно. Товарищ Рейнхард, точно и последовательно выполнявший указания центра, никогда не позволявший себе ни в чем уступать оппозиционерам, не без иронии отозвался о партийном задании как о блажи, да еще спущенной с самого верха. Вот и пойми этих марксистов! Они готовы ногами стрелять, гривами трясти, пугать женскими бородами, чтобы только доставить оружие в тихий, спокойный и мерзкий Эйслебен – кому он нужен? – и в то же время их внутренняя жизнь пронизывалась такими же течениями и водоворотами, которые легко отыскать в любом заштатном бюрократическом учреждении.

Интересно, кто был тот человек, которому пришла мысль собрать в Москве проверенных в классовом отношении магов и колдунов?

– Мне надо подумать.

Товарищ Рейнхард кивнул.

– Трех дней хватит? – спросил он.

– Неделя.

* * *

Ответ Мессинг дал через три дня. Рейнхард оказался прав – тянуть было нельзя. Вольф почувствовал это сразу, как только, простившись с функционером, вышел из пивной.

Мессинг, человек неопытный в подпольной работе, сразу обнаружил, что за ним следят. Хвост вел себя навязчиво, почти не таился, шел по пятам. К сожалению, Вольф не сразу воспринял опасность всерьез и сначала допустил ошибку – роковую или пустяковую, – но в любом случае эта ошибка повлияла на их с Ханни взаимоотношения.

Субъект, пристроившийся к Мессингу на Фридрихштрассе, был коротковат, толстоват, розоват, на голове вызывающий котелок, в руках тросточка. Усиками на верхней губе он напоминал Вольфу знакомого из Мюнхена. Неприязнь вызывал пренебрежительный энтузиазм, с каким он «вел» его. По полицейским меркам такое задание считалось пустяковым. От него за версту несло приказом «давить» Мессингу на психику – глядишь, сорвется. Особую радость господину Кёпеннику (так звали сопровождающего) доставляли лежавшие в его внутреннем кармане денежные знаки. Сегодня он получил ежемесячный оклад и наконец-то сводит фрау Кёпенник в кинотеатр.

К универмагу, возле которого проходил Вольф, он отнесся с возмущением мелкого лавочника – понастроили тут, давят ценами, не дают людям вздохнуть свободно. Уловив его настрой, Мессинг тут же свернул в магазин. Потолкался на первом этаже, поднялся на второй. Ради смеха полюбовался на женское белье – не сделать ли вызывающе буржуазный подарок своей пролетарской подруге? Лучше духи. В парфюмерном отделе присмотрел коробочку – пусть только Ханни попробует пренебречь чудом французской парфюмерии!

Господин Кёпенник пристроился рядом и, чтобы не ударить лицом в грязь, тоже попросил показать ему товар. Он указал на самый дорогой флакон. Продавщица подала коробку. Господин Кёпенник открыл ее, достал малюсенькую склянку. От нее несло жасмином, Мессинг этот запах ненавидел. Он попросил завернуть выбранные духи, и в тот момент, когда господин Кёпенник собрался вернуть молоденькой продавщице жасминовую пакость, мысленно дал установку. Тот, против собственной воли, еще не до конца осознав случившееся, на вопросительный взгляд продавщицы ответил коротко и ясно:

– Беру!

Надо было видеть его остекленевшие глаза, судорожные движения пальцев, пробежавшие по тощему бумажнику.

Выложить за французскую дрянь месячный оклад?!

Набиравший за спиной Мессинга обороты скандал его уже не занимал. Выложил ли господин Кёпенник денежки или отговорился, было неинтересно. В любом случае он потерял объект наблюдения, так что бесам было за что ополчиться на Вольфа.

Поразил Мессинга и господин Цельмейстер. Он встретил его в холле гостиницы, со всей возможной деликатностью отвел в бар и завел доверительный разговор о том, что их сотрудничество уже не дает «удовлетворения ни одной из сторон». Он готов пойти навстречу артисту и разорвать контракт, который все эти годы сытно кормил его.

Его покладистость граничила с чудом. На такой фортель не был способен даже Вольф Мессинг, а вот служба безопасности берлинской полиции вполне овладела искусством убеждать людей поступать так, как того требовали «интересы Германии».

Вилли Вайскруфт так и заявил:

– Для блага родины можно и доходом поступиться.

Он явился в номер к Мессингу с предупреждением, что им с Ханной со дня на день поступит вызов в Эйслебен. Вилли предупредил: появляться там опасно, особенно Ханне. Вопрос о ее аресте решен – юнгфронтовцы показали, что она была в курсе.

– Это серьезная улика, Вольфи. Здесь даже я ничего не могу поделать. Судейские вцепятся в нее так, что не отвертишься. Ханне надо немедленно скрыться, а не прятаться на конспиративной квартире, где каждый сосед считает своим долгом настучать в полицию.

Мессинг не выдержал:

– Чего ты хочешь, Вилли? Чего добиваешься? Зачем пристроился к нам и не даешь прохода? Зачем изображаешь благодетеля, предупреждающего о неминуемой опасности. С какой стати, Вилли?!

Он даже бровью не повел.

– Дружище, ты так ничего и не понял. Я был с тобой предельно откровенен и когда говорил насчет влиятельных друзей, и когда высказал желание работать с тобой в паре, и когда упомянул господина из Мюнхена, которого ты предупредил о железнодорожной катастрофе. Я слыхал, господин Цельмейстер готов разорвать контракт, не так ли?.. У меня деловое предложение – твоим импресарио должен стать я, Вилли Вайскруфт. К сожалению, дружище, у тебя нет выбора. Мы споемся, Вольфи, мы очень хорошо споемся. У тебя будут деньги, много денег, не в пример Цельмейстеру мы будем делить доходы пополам. Перспективы самые обнадеживающие. Ты будешь вращаться в высших кругах и не только на родине.

– И заодно выуживать сведения, которые помогут Германии встать на ноги?

Вайскруфт вздохнул.

– Ты опять неверно толкуешь мои мысли. Я же говорю, при правильной постановке дела мы очень быстро станем миллионерами. Теперь, что касается упомянутых тобой сведений. Кто посмеет указать миллионеру, не важно, какого он происхождения – еврейского или германского – как поступать? Кто посмеет тронуть его? Тебя возмущает такого рода несправедливость? Меня тоже. Вывод – надо стать миллионером. Ты скажешь, это цинизм. Ты скажешь, с цинизмом надо бороться всеми доступными средствами. Ты скажешь – я с теми, кто решил опрокинуть этот мир, пропитанный цинизмом, несправедливостью, презрением к слабым и почитанием золотого тельца, и построить новый, в котором кто был ничем, станет всем. Ты на стороне тех, кто взялся установить рай на земле, где все вырядятся в белые одежды. У тебя перед глазами неопровержимый пример – героически погибший Шуббель. Если ты полагаешь, что судьба Германии связана с такими людьми, как Шуббель, ты ошибаешься. Их одежды не так белы, как тебе это представляется.

– Не слишком ли, Вайскруфт? О мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Если ты имеешь в виду конкретного Шуббеля, приношу извинения, но это не отменяет факта, что Гюнтер и подобные ему – пешки в руках его руководителей, а его руководители – пешки в руках Москвы. Если это не предательство, что это?.. Это тоже факт, Мессинг, и от него не отвертишься. Все эти Тельманы, Пики, Ульбрихты, Рейнхарды добровольно приняли на себя роль марионеток. Их дергает за веревочки сидящий в Берлине кремлевский комиссар, товарищ Радек. Именно он погоняет кнутом наших доморощенных красных.

Он встал, подошел к окну.

– Это что касается фактов. Теперь о нас с тобой. По мне, коммунисты, империалисты, националисты – все едино. Пока я, Вилли Вайскруфт, не вижу личности, которая могла бы указать верный путь. Значит, самое время подумать о себе.

Он склонился над Мессингом, заглянул в глаза.

– Я знаю, ты любишь деньги. Я видел, как ты разглядывал драгоценные камни, как горели твои глаза. Какой из тебя революционер! Ты вполне нормальный необычный человек. Твой дар – твое бремя и в то же время твой шанс. Соблазненный всякого рода демагогами, ты решил принести его в жертву мировой революции, а я предлагаю сделать его радостью, воспроизводящей радость. В этом нет ничего плохого, Вольфи, купаться в благополучии, в славе. Более того, насколько я догадываюсь, ты хочешь учиться? Учись! Мы зафиксируем этот пункт в контракте. Я готов подписаться под любым параграфом, который позволит тебе делать то, что ты захочешь.

– А Ханни?

– Вместе с Ханни. Ты любишь эту девушку, она достойная пара. Мне она тоже нравится, у нее здоровая народная натура, а политическая блажь скоро пройдет. Развеется, как дым. Ты подари ей самое лучшее нижнее белье, преподнеси французские духи, и очень скоро она уже не сможет отказаться ни от пеньюара, ни от шелковых трусиков…

– Ты пытался изнасиловать ее.

– Это она сказала?

– Да.

– А она не сказала, что сама отдалась мне?

– Ты врешь!!

– Как только вы встретитесь, спроси, так ли недоступна она была, пока ты был на гастролях.

– Это подло.

– Что? Желание снять напряжение? Я ответил откровенно. Убедись, что я лгу, спроси Ханни. Еще раз заявляю – в отношении твоей женщины у меня нет никаких задних мыслей. Этот пункт мы тоже можем отразить в контракте.

– В контракте дьявола, – усмехнулся Вольф.

Вилли ответил после долгой-долгой паузы:

– Ты слишком высоко ставишь меня, дружище, – он стряхнул в пепельницу пепел с сигареты. – Нет, дружище, я всего-навсего хочу жить достойно, и это святое право всякого обычного нормального человека.

– Значит, я ненормальный необычный человек! – отрезал Мессинг.

– Тебе виднее, – согласился Вилли. – Что касается контракта, это дело решенное. Давай обговорим детали.

– То есть?

– У тебя нет выбора. Хотя выбор есть – восемь лет тюрьмы. Я знаю, ты настроен романтически, ты уверен, что никому не под силу упрятать Вольфа Мессинга за решетку. Ты уповаешь на свой дар, на гипноз – мол, я всегда смогу околдовать охрану, как это случилось в Эйслебене, и выйти на волю. Не спорю, ты, может, и выйдешь на волю, а Ханни?

– Что Ханни?

– Ей грозит не менее четвертака. Вас ждет трудное будущее, Вольф. Ты будешь ждать ее в каком-нибудь тихом швейцарском уголке. Когда она старухой выйдет на свободу, ты прижмешь ее к сердцу. Неужели такая сентиментальная чушь способна увлечь тебя, приятель? Что касается контракта, я подтверждаю – на днях мы подпишем его, так что постарайся никуда не отлучаться и не подсовывать несчастным трудягам из полиции дорогие духи. Кстати, пошутив над приставленным к тебе человечком, ты разбудил в нем зверя. Это серьезная ошибка, Вольфи. Если ты полагаешь, что справился с Кёпенником, ты очень ошибаешься. В полиции умеют обращаться с гипнотизерами. Я не советую тебе проверить это на практике. Зигфрид, даже истекая кровью, даже в беспамятстве, способен прокусить горло. Это полицейский пес…

– Я должен подумать.

– О чем. Сколько ни думай, путь один – подпись на документе. И в дорогу!..

– Что значит в дорогу?

– Сначала во Францию, там двухнедельные гастроли, потом Англия, а оттуда недалеко и до Америки. Мы пострижем американцев так, как им и не снилось. У меня роскошные предложения. Можешь взглянуть.

Он протянул Мессингу пачку телеграмм, в которых сообщалось о согласии на организации гастролей.

Мессинг спросил:

– Ты хочешь сказать, что мне не вырваться?

– Ты, может, и вырвешься, хотя шансов очень мало, а вот Ханни никогда.

– Итак, ты решил прижать меня к стене?

Вилли опять замолчал. Положил сигарету в пепельницу, некоторое время изучал вьющийся дымок, наконец ответил:

– Послушай, дружище, ты ошибаешься, если считаешь наш дружеский разговор вербовочной беседой. Ничего подобного у меня и в мыслях нет. Ты волен поступить так, как тебе вздумается. Все мои предложения относятся исключительно к выступлениям и никоим образом не касаются твоей личной жизни. Это будет отмечено в специальном приложении к контракту. Поверь, я считаю глупостью загонять в угол такого уникума, как ты, тем более давить на него, напоминать об угрозе, которая нависла над любимой. С тобой такой номер не пройдет, а если пройдет, ты способен отомстить. Жестоко отомстить. Мне этого не надо. Если из нашего сотрудничества ничего не выйдет, мы спокойно разойдемся. Даю слово. За этот год улягутся страсти вокруг доставки оружия в Эйслебен, более-менее определится ситуация в Германии. Если нет, мир велик. Что касается твоих партийных товарищей, не надо впутывать их в наши дела.

– Это тебя не касается.

– Согласен, но в противном случае мне придется предъявить доказательства в Берлинский комитет КПГ, что это именно ты сообщил в полицию о готовящейся доставке оружия.

– Это ложь!

– Тебе придется доказывать это своим партийным боссам. Документы подлинные – свидетельские показания, телефонные разговоры.

Вольф решил подвести итог. Если Вилли хотел показать, что способен загнать его в угол, он добился своего. Выхода у Мессинга не было, разве что маленькая лазейка. К сожалению, вдвоем в нее не проскользнуть. Хуже всего, он никак не мог пробиться сквозь его ментальную защиту. Стоило ему мысленно просвистеть злополучный фокстрот, как Вольф терял силу.

– Я должен подумать. Посоветоваться с Ханни.

– Конечно, дружище.

* * *

Мессинг все выложил товарищу Рейнхарду – и про шпика, и разговор с Вайскруфтом. Он невозмутимо выслушал и как бы со стороны прокомментировал:

– Прекрасный образчик буржуазной демагогии.

– Это все, что вы можете сказать?! – возмутился Вольф.

– Все уже сказано, товарищ Мессинг. Пора в дорогу.

– Я должен поговорить с Ханни!

– Этого только и ждет от тебя господин Вайскруфт.

– Чего?!

– Что ты приведешь его к Ханне. Вы не должны видеться до самой границы. Встретитесь в Варшаве. У нее будут твои документы, далее вы отправитесь как супружеская пара. Брак зарегистрируете в Москве. Желаю счастья, Вольф.

* * *

Была короткая теплая июльская ночь. Вольф Мессинг сидел на балконе в плетеном кресле и разглядывал Луну. Искал воду в тамошних морях.

Воды не было. Была Земля, Германия, Берлин, последние трамваи, редкие прохожие, шуцман на углу Фридрихштрассе и Шарлоттенштрассе.

Каким образом Вилли овладел Ханной? Неужели так, как они занимались любовью? Этот интерес обижал Вольфа. Достойней забыть о словах Вилли. Этого требовали приличия, любовь, благородство и множество других «измов», окруживших Мессинга, пытавшихся успокоить, однако обида не утихала. Еще оскорбительней казалась мысль, что он остался в дураках.

Этот мир оказался не таким простым, каким прикидывался.

Вилли был прав, Вольф любил драгоценные камни, ему нравилось жить в достатке. Он предпочитал, чтобы его жена носила в животике его ребенка, а не партийные документы, но и согласиться на предложение Вайскруфта было откровенной глупостью. Стоит только подписать контракт, и Мессинг уже не будет волен над собой. Очень скоро обнаружится, что помимо выступлений в казино, театрах и кабаре, ему придется выполнять кое-какие другие неприятные миссии. Ему будет не за что уважать себя. Это было ясно как день, ведь он уже лежал в гробу и мог с уверенностью, без всякой мистики, различить руны, которые вычерчивались на громадном лунном диске.

Что обещала Вольфу Мессингу Москва? Место в строю? Чувство локтя, а в перспективе возможность принять участие в грандиозном эксперименте, неизбежность которого он ощутил на собственной шкуре? Но и здесь все было не так просто. Эксперимент экспериментом, но он не мог отделаться от ощущения, что этот таинственный город только и ждал момента, чтобы изменить ему, как изменила любимая женщина. Эта мысль уверенно протаптывала дорогу, и чем глубже Вольф вникал в смутную бездну грядущего, тем откровеннее вырисовывалась незамысловатая истина: чтобы уверенно чувствовать себя в Москве, он должен совершить предательство. Изменить себе. Или себя, что по сути одно и то же.

Что Мессинг знал о России, кроме того, что там царствуют большевики, люди там равны, свободны и счастливы, а все неурядицы, моря крови – это болезни роста?

Ему не было никакого дела до большевиков, но оказаться выброшенным из Германии и не найти приюта в России было страшно. Вольфу не давали покоя голоса зовущих, каждый старался быть соблазнительным, прельщал. Страшно было поддаться им, ведь в какую сторону ни шагни, сразу угодишь в ловушку – стань таким, как я хочу. Долетел до него и слабый, тоскливый призыв Ханни. Она думала о нем, мечтала о нем.

«Где ты, Вольф? Помнишь ли обо мне, любишь ли?..»

Мессинг мысленно крикнул в ответ – помню, люблю!..

Она не услышала, она была далеко. Интересно, сможет ли Вольф отыскать Ханни в миллионном городе? Предупреждение Рейнхарда относительно подспудного намерения Вайскруфта к Мессингу не относилось. Остерегаться следует обычным людям – тем, которые шумят, которых видно. Перед Мессингом стояла другая задача – способен ли он стать невидимкой? Хватит ли у него сил превратиться в не-Мессинга?

Вольф не удержался от соблазна. Вышел из номера, спустился на первый этаж. Обозревая с площадки лестницы гостиничный холл, обнаружил двух подозрительных субъектов, читавших вечерние газеты. В двенадцатом часу ночи! Что если прикинуться мальчишкой, сопровождавшим гостей, и пройти мимо них?

Он задержал дыхание, погрузился в сулонг и двинулся в их сторону. Прошел мимо, обогнул соседний столик и направился к выходу. Никто из низших жрецов полицейского управления не шелохнулся, не скосил глаза, не выдал себя учащенным биением пульса или усиливающимся потоотделением.

Мессинг вышел на улицу, свернул за угол, перевел дух. Эксперимент завершился успешно, можно было возвращаться. С другой стороны, судя по настойчивости, с какой Вилли атаковал Вольфа, трудно представить, что на операцию выделили всего двух человек. Где же другие? Мессинг направился в проулок, осмотрел темный двор. Так и есть, вон он, субчик. Торчит у черного выхода из ресторана. Есть еще и хозяйственный пандус, куда заезжают машины, но его можно и не проверять. Все ясно.

Это называется западня!

Если Вайскруфт и научился чему-то за те годы, что они с Вольфом были знакомы, к его подчиненным это не относится. Интересно, сумеют ли они обнаружить, что Мессинг покинул номер и идет по улице? Если да, вскоре должна последовать суета, телефонные звонки, допрос персонала.

Минут двадцать Вольф торчал возле гостиницы. В гостинице властвовала предсонная тишина, гасли окна. Вывод, полезный и для Москвы: оказывается, он способен легко ускользнуть от слежки. Это был обнадеживающий итог – если люди Вайскруфта проворонили его в гостинице, как им отыскать Мессинга в огромном городе?

Это предположение следовало немедленно проверить.

Вольф двинулся в сторону рейхстага. Никто не преследовал его, в чем можно было легко убедиться. Улица, названная по имени старины Фрица (Фридриха Великого)[28], просматривалась на большое расстояние, прохожих было мало. Признать в них охотников на такую крупную дичь, как Вольф Мессинг, по меньшей мере глупо.

Мессинг ускорил шаг. Мысли Ханни долетали все отчетливее, исходили они с северо-западной стороны, из Моабита. В них не было и следа незримой червоточинки, о которой упомянул Вайскруфт. Это обнадеживало, придавало неодолимую сладость зовущему из-за реки голосу. Перебравшись через Шпрее, он, ни на минуту не теряя бдительности, двинулся по набережной. Здесь было многолюдней, и все равно никаких следов скрытой угрозы.

На набережной Мессинг подхватил подвернувшееся такси и, указав направление, более уверенно двинулся на зов. Остановил машину, когда обнаружил, что Ханни где-то рядом. Вышел из такси и, заметая следы, направился в противоположном направлении. Свернув за угол, обнаружил, что ментальный голос заметно ослабел, затем прервался. Он постоял и, убедившись, что такси скрылось из вида, двинулся в обратную сторону.

Мессингу не надо было оглядываться, бросать взор на витрины, наклоняться, чтобы завязать шнурки на ботинках. Он замечал все, что происходило на сотню шагов вокруг. Он был волен делать в этом огромном городе все, что захочет. Даже обнять Ханни.

В Моабите ночные улицы были тусклы и невеселы. Редкие ночные заведения откровенно экономили на электрическом освещении, отчего город превратился в некое подобие кладбища. Очередное падение марки вогнало горожан в уныние, редкие прохожие походили скорее на тени, машины – на катафалки.

Властелином этого погоста был он, Вольф Мессинг, дрянной еврейский мальчишка, отказавшийся от веры отцов; вундерман, прибившийся к тевтонам, пролетариям и прочим научным работникам. Он мог, взяв за руку каждого зрителя, довести его до счастья. Он мог отыскать всеобщую радость и подарить ее всем, ощущавшим себя униженными и оскорбленными. В этом ему не было равных. У него не было соперников! Где вы, следопыты и загонщики? Зачем вы попрятались, это бесполезно. Он разглядит вас в любой подворотне, обнаружит в любой щели, усилием мысли заткнет ваши грязные пасти. Выходите, не трусьте, покажите себя.

Мессинг не заметил, как его шаг стал упругим, равномерным. Он ступал в ногу с судьбой, в такт громыхавшей где-то поблизости американской джаз-банде. Не сразу до него дошло, что он марширует под звуки ненавистного фокстрота, название которого напрочь испарилось из памяти. Когда Вольф осознал, под чью музыку марширует, его охватила ярость – Вольф Мессинг не позволит так поступать с собой. Его словно ударили ножом в сердце, боль была нестерпимой, и он вошел в неприметную дверь.

Подъезд был обычный, берлинский, какие устраивают в дешевых домах для рабочих. Сразу за вестибюлем обшарпанная стойка, за ней не менее ободранная и заплеванная лестница. За стойкой Вольфа встретила чрезвычайно накрашенная дама, предложившая любые услуги за пятьсот миллионов марок.

Это были даже не копейки, гроши.

Мессинг облокотился локтями на стойку и спросил:

– Фрау, подскажите, как называется фокстрот, который исполняют музыканты?

Дама посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Господину угодно танцевать? Ему нужна партнерша?

– Нет всего-навсего название фокстрота.

Из бокового прохода выскочила стриженная под мальчика девушка и, высоко подобрав юбку, торопливо полезла вверх по лестнице.

Дама окликнула ее:

– Лили, что они наяривают?

Девушка вздрогнула, замерла, затем торопливо, не опуская юбку, полезла вниз. Вольф с ней был примерно одного роста, возможно, поэтому она не обратила на него внимание у стойки. Поправив прическу, Лили с ходу бросилась в атаку:

– Мужчине скучно? Мужчине не спится? Пойдем, дорогой, я утешу тебя. Лили готова утешить всякого, кого мучает бессонница.

Она схватила его за рукав. Вольф отшатнулся, вырвался.

– Я не страдаю бессонницей. Я страдаю оттого, что не могу вспомнить название этого фокстрота. Эта мелодия завязла у меня в мозгах.

Лили подозрительно глянула на него.

– Ты не хочешь подняться наверх? – спросила она.

Он отрицательно качнул головой.

– Тогда вали отсюда, бродяга! – решительно заявила Лили. – Если тебе негде переночевать, не надо думать, что здесь живут дурочки. Название фокстрота узнаешь, когда заплатишь.

В расстроенных чувствах, под басовитый раскатистый хохот красавицы, сидевший за стойкой, Мессинг выскочил на улицу. Музыканты, словно насмехаясь над ним, грянули во всю мощь. Из окон третьего этажа обрушилась такая лавина звуков, что он зажал уши и бросился наутек.

Отступать было поздно и горько. Скоро Вольф замедлил бег, двинулся степенным шагом, стряхнул невидимую пылинку с добротного костюма, поправил шляпу. Восстановив душевное равновесие, нехотя прикинул, не напустить ли на посетителей этого паскудного заведения толпу призраков. Пусть они, черепастые, костлявые, окружат стойку и посмеются над бандершей, а кто-то из очевидных паранормальных мертвецов составит компанию Лили.

В этот момент Мессинга вновь окликнула Ханни. Ее голос проклюнулся на противоположной стороне улицы. Удачным месторасположение явочной квартиры не назовешь. От звуков музыки можно сойти с ума, но это были такие пустяки по сравнению с тем, что она была рядом, она помнит о нем, она скажет, как называется этот проклятый фокстрот.

Свернув за угол, Вольф обнаружил дом, откуда доносился ее зов. Мрачная пятиэтажная громада в общем строю других таких же громад, более похожих на коммунальные гробы.

Пятый подъезд.

Некоторое время Вольф постоял под арочным проходом. Вынюхивал, высматривал, изучал. Пошли они к черту, этот Рейнхард вкупе с Вайскруфтом! Пусть охотятся друг за другом. Мессинга им все равно не поймать. Неужели он не может побыть часок с любимой женщиной?

Он поднялся на третий этаж.

Позвонил.

Дверь открыла Ханни. Она вздрогнула, на ее лице начертался ужас.

– Что ты здесь делаешь?! Немедленно отправляйся в гостиницу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хедер (буквально «комната») – еврейская религиозная начальная школа. Впервые упоминается в XIII веке.

Вернуться

2

Талмуд – многотомный свод еврейской религиозной литературы, сложившийся с II века до н. э. по VI век н. э. Известен также как Устное Учение, или Устный Закон. В его основе лежит комментарий Танаха (Ветхого Завета), в особенности его первой части – Пятикнижия, или Торы. Кроме законодательных текстов, называемых Галаха, Талмуд включает большое количество сказочных и мифологических сюжетов, народных поверий, исторических, медицинских, магических, кулинарных текстов, случаев и анекдотов. Все это называется Агада.

Вернуться

3

Драгунштрассе (Драгонерштрассе) располагалась в восточной части Берлина неподалеку от площади Бюлова, ныне площадь Розы Люксембург.

Вернуться

4

Гура Калевария (Гора Кальвария) – городок в Варшавском воеводстве (до 1999 года), примерно в 40 км к югу от Варшавы.

Вернуться

5

Как автор я обязан обратить внимание читателей на эпизод с Лорой, так как в нем присутствует грубейшая логическая ошибка: с одной стороны, наш герой не «слышит» мысли Эрнестины, с другой – он выдает их целым потоком. К сожалению, добиться каких-либо разъяснений от Вольфа Григорьевича мне не удалось. С высоты многоэтажного дома мэтр настоял, чтобы рассказ был сохранен именно в том виде, в каком он внушил его мне. При этом он обмолвился, что в этой нелогичности, необъяснимости ощущений и состоит неразгаданная тайна телепатического прослушивания эфира, сводившая с ума многих одаренных ясновидением.

Вернуться

6

О́дин – в скандинавской мифологии верховный бог, соответствующий германскому Вотану.

Вернуться

7

Гвидо фон Лист (1848–1919) – австрийский мыслитель и писатель. Основатель ариософии, утверждавшей, что в результате смешения крови и утраты чистоты расы современное человечество потеряло связь с тайными знаниями древних народов; Карл Хаусхофер (1869–1946) – немецкий политический деятель, глава германской геополитической школы. Медиум, посвятивший Адольфа Гитлера в тайны оккультизма с откровенно расистским и, прежде всего, с антисемитским оттенком.

Вернуться

8

Асгард – священный город, в котором проживали асы, боги древних германцев.

Вернуться

9

Аваллон – в кельтской мифологии невидимый таинственный остров, на который фея Моргана перевезла смертельно раненого в битве при Камлане короля Артура. Иносказательно – потусторонний мир, где каждый достойный, попавший туда, испытывает блаженство.

Вернуться

10

Идеомоторный акт (от греч. idea – идея, образ, лат. motor – приводящий в движение и actus – движение, действие) – переход представления о движении мышц в реальное выполнение этого движения (иначе говоря, появление нервных импульсов, обеспечивающих движение, как только возникает представление о нем). Открыт в XVIII веке английским врачом Д. Гартли и разработан английским психологом В. Карпентером.

Вернуться

11

Винтергартен – берлинское варьете, существующее с 80-х годов XIX века. Поначалу представляло собой застекленный внутренний двор одной из гостиниц. Во дворе был сад, отсюда и название Винтергартен («Зимний сад»).

Вернуться

12

«Кабинет доктора Калигари» – немой фильм (1920), положивший начало немецкому киноэкспрессионизму. Знаменитый ужастик, в котором убийца Чезаре, впадающий в летаргический сон по воле страшного доктора Калигари, творит жуткие безобразия.

Вернуться

13

Джордж Уотсон – американский врач-психолог, основатель бихевиоризма – учения, считавшего предметом психологии не сознание, а поведение как совокупность двигательных и сводимых к ним словесных и эмоциональных ответов.

Вернуться

14

Фрейкоры – военные добровольческие части контрреволюционного направления без строгого подчинения крупным войсковым соединениям. Были сформированы, как правило, националистически настроенными офицерами и названные по их фамилиям, в подражание отрядам ландскнехтов германского Средневековья. Общее число добровольческих корпусов, частей и подразделений в самой Германии и на сопредельных территориях (Прибалтика, Австрия) в 1918–1921 годах превышало 2000.

Вернуться

15

Германская революция отличалась от русской уважением к собственности. Любая политическая организация предпочитала арендовать помещение, а не захватывать его силой оружия.

Вернуться

16

27 апреля 1921 года комиссия по репарациям обязывает Германию выплатить 132 триллиона золотых марок (6,650 миллиона фунтов стерлингов). Цены сразу подскочили в несколько раз, а к концу года за один доллар давали несколько десятков тысяч марок. Рекорд был поставлен в ноябре 1923 года, когда за один доллар давали 4 200 000 марок.

Вернуться

17

Россбах Герхард (1893–1967) – командир «Добровольческого штурмового отряда Россбаха», боевой офицер, командир пулеметной роты на Западном фронте (1918), участник боев в Курляндии. Один из представителей «правой» по отношению к гитлеровскому режиму оппозиции. (Такие тоже были в Германии).

Вернуться

18

Немцы обычно завтракают дважды, в 7 и 9 утра.

Вернуться

19

Роте Фане («Die Rote Fahne» – «Красное знамя») – газета (1918–1939). Основана К. Либкнехтом и Р. Люксембург как орган Союза Спартака 9 ноября 1918 года. С 1918 центральный орган Компартии Германии. С установлением фашистской диктатуры была запрещена (в феврале 1933 года); до 1935-го издавалась в подполье, затем ее издание было перенесено сначала в Прагу (1935), а в октябре 1936 года – в Брюссель. Выходила до осени 1939-го.

Вернуться

20

Моабит – район Берлина, где проживали в основном рабочие, трудившиеся на многочисленных фабриках и заводах, сосредоточенных на севере и северо-западе столицы Германии.

Вернуться

21

Лейне – река в Германии, левый приток р. Аллер. Здесь, неподалеку от поселка Мерсебург был построен комплекс больших химических заводов, производивших аммиак, сульфат аммония, затем синтетический бензин.

Вернуться

22

Лютер Мартин (1483–1546) – основоположник протестантизма, ведущий деятель германской Реформации, опубликовавший в 1597 году 95 тезисов против индульгенций. Мартин Лютер первым пришел к иному пониманию христианства, отличному от католицизма.

Вернуться

23

Из наиболее интересных «мгновенных счетчиков», упоминаемых В. Мессингом в своей беллетризованной биографии «О самом себе», в разные времена были известны француженка Осака, индианка Секунтара Деви, итальянец Жан Иноди, француз Мориц Дагбер и т. д. Осака мгновенно давала ответ на просьбу извлечь корень шестой степени из такого, например, числа: 402420747776576; Деви за три-четыре секунды отвечала на вопрос, чему будет равен корень 20-й степени из числа, состоящего из 42 цифр.

Вернуться

24

Розочка, розочка, красная розочка… (нем.)

Вернуться

25

Сулонг (Sulong) (идти первым или во главе – термин в восточной борьбе) – магическое сновидение, ведущее в Верхний мир. Состояние, в котором запредельное ясновидение, прозрения будущего, любые другие феномены сверхчувственного явственно проявляют себя. Одна из разновидностей сна (Первушин-1, С. 20).

Вернуться

26

В 1921 году в кулуарах Коминтерна муссировалась идея создания еще одного Интернационала, который объединил бы на базе борьбы с колониализмом все мистические конспиративные общества Азии и Африки (А. Первушин. Оккультные войны НКВД и СС. Глава 8 «Битва за Шамбалу»).

Вернуться

27

Карл Радек (Собельсон, Sobelssohn, 1885–1939; псевдоним Radek был взят в честь популярного персонажа австрийской юмористической печати) – деятель международного социал-демократического и коммунистического движения. Участвовал в организации 1-го съезда компартии Германии. В 1936 году арестован. Погиб в тюрьме.

Вернуться

28

Старина Фриц – прусский король, Фридрих Великий (1740–1786), заложивший фундамент будущей германской империи. Участник Семилетней войны (1756–1763), в ходе которой русские войска разгромили прусскую армию при Гросс-Егерсдорфе и Кунерсдорфе и вступили в Берлин.

Вернуться