l. m. conn, Алла Филипповна Суховей, Борис Гуанов, Инесса Ильина, Ирина Ракша, Лариса Джейкман, Людмила Юханссон, Наталья Власова, Павел Цветков, Юрий Берков
Я сам нарек себе судьбу
Сборник номинантов Московской литературной премии-биеннале 2020–2022

* * *

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Предисловие

Человеку свойственно искать свой путь. Жизнь проходит в бесконечной дилемме: кто я, неодушевленный предмет, плывущий по течению, или хозяин своей судьбы? А если хозяин, то не слишком ли сложен выбор среди множества путей одного-единственного? Может, все же лучше ничего не искать? И веками этот вопрос остается без ответа, рождая все новые и новые мысли, мелодии, сюжеты, оттенки.

Давайте поразмышляем об этом вместе с авторами сборника.

Жанр рассказа – это сложнейший жанр, требующий тщательной работы над словом, построением сюжета, характеристиками героев. Рассказы в этом сборнике представили писатель и публицист Людмила Юханссон – лауреат II степени Международной литературной премии им. Н. А. Некрасова, финалист Международной литературной премии Мира, поэтесса и писатель Лариса Джейкман – лауреат медали Первой общенациональной литературной премии им. Пушкина, Инесса Ильина – поэтесса, прозаик, член Союза писателей России и Академии российской литературы, заслуженный писатель, Алла Суховей – доктор философских наук, писатель.

Неожиданно решена вечная проблема взаимоотношений человека и природы в научно-фантастическом романе писателя Юрия Беркова «Новые кроманьонцы». В этом сборнике вы ознакомитесь с фрагментом этого романа.

В редком жанре литературной сказки работает писательница из Киргизии l. m. conn. В этом сборнике она представила нам произведение «Ласточка и игуана».

Имя Ирины Ракши прекрасно известно российскому читателю: прозаик, кинодраматург, кавалер государственных наград, лауреат многих литературных премий, член Союза журналистов. В Интернациональном Союзе писателей за последние годы было издано семь замечательных книг Ирины Ракши. А в этом сборнике автор знакомит нас с фрагментом новой книги «Письма к чужой жене».

Поэзия представлена в сборнике циклом стихов «Вкус жизни» номинанта премии «Поэт года – 2021», поэтессы Натальи Альтаир и циклом стихов «Легенда» лауреата ордена Святой Анны за заслуги в области литературы, поэта Павла Цветкова. Поэты размышляют о становлении человеческой личности, о поисках гармонии в нашем сложном дисгармоничном мире.

Тема Великой Отечественной войны и Ленинградской блокады поистине неисчерпаема. В тяжелые времена всегда непредсказуемо решаются судьбы и проявляются человеческие характеры. Необычно решена эта тема в драме Бориса Гуанова «Ленинградцы», где действие происходит в трех разных эпохах и заставляет задуматься о современном понимании человечности и духовности.

Откройте для себя новые имена, новые книги и поэтические строки на страницах сборника «Я сам нарек себе судьбу»!

Юрий Берков

Родился 24 мая 1940 году в Ленинграде.

После окончания школы поступил в Профессиональное техническое училище (ПТУ) № 1 при заводе «Электросила» учиться на электрика. Вскоре принял решение стать курсантом ВВМУРЭ им. А. С. Попова.

В 1978 году начал работу над кандидатской диссертацией. В 1980 году был назначен старшим научным сотрудником в звании капитана 2-го ранга.

В мае 1990 году был демобилизован, но остался работать в 40-м ГНИИ МО РФ старшим научным сотрудником. Распался Советский Союз, наш флот стремительно сокращался, в институте сокращали кадры научных сотрудников. Стало как-то не по себе, как-то нечем жить, и Юрий Алексеевич взялся за научно-фантастический роман «Новые кроманьонцы».

В 2017 году расстался с научной работой в НИИ и стал пенсионером, однако продолжал писать книги. Их опубликовано в Интернете уже более двадцати. Есть и художественная, и научная литература. Кроме того, ведет блог в «Цифровой витрине».

Лысая обезьяна
Фрагмент романа «Новые кроманьонцы»

Визит

Сибирь, город Найск, квартира супругов Андрея и Ольги Гевко – студентов медицинского института.

Зинаида Фёдоровна и Алексей Владимирович нечасто бывали в гостях у Ольги и Андрея. Обычно молодые сами подбрасывали им внука на несколько часов и убегали по своим делам. Но вот уже два дня никто из супругов Гевко их не беспокоил. Тогда старики, соскучившись, сами решили навестить невестку с зятем.[1]

Дверь открыл Андрей. Он только что пришел из института.

– Здравствуйте, – сказала Зинаида Фёдоровна. – Вот, не усидели дома, решили зайти к вам. Не прогоните?

– Да что вы! Проходите, раздевайтесь.

– Хотели прогуляться, да погода неважная, ветер, дождь начинается, – как бы оправдываясь, произнес Алексей Владимирович.

– Может, чайку хотите? Или перекусить чего? – спросила вышедшая из комнаты Ольга.

– Нет-нет, спасибо. Недавно отобедали. Мы просто посидим с Игорьком, пообщаемся. Он не болен?

– Да нет, ничего, здоров, тьфу-тьфу-тьфу! – ответила Ольга, поплевав через плечо.

Андрей проводил бабку с дедом в гостиную.

Войдя, гости увидели необычную картину. На ковре развалился огромный пятнистый дог, а по нему ползал голый малыш. Он цеплялся ручонками за короткую шерсть собаки, кряхтел и пытался залезть на грудь Бима. Шерсть скользила, и Игорёшка никак не мог затащить наверх свою толстую попку. Наконец это ему удалось, и Игорь пополз к голове. Бим терпеливо ждал, когда этот бесцеремонный лягушонок доберется до его зубастой пасти. Наконец лицо малыша приблизилось к морде дога, и тот неожиданно размашисто лизнул его своим длинным шершавым языком. Игорёшка взвизгнул от восторга и плюхнулся на ковёр. Бим повернул голову и дважды лизнул Игорёшку в живот. Тот приподнял попку, повернулся к догу и, обхватив его морду ручонками, снова попытался взобраться. Но Бим стал нещадно вылизывать его грудь, и малыш, издав пронзительный визг, снова свалился вниз.

– Смотрите, как хорошо они играют! – восхищенно сказал Алексей Владимирович, любуясь внуком.

– Ой! Оленька, а пес не укусит Игорька? – забеспокоилась Зинаида Фёдоровна.

– Нет, что вы! Бим очень умный. Он любит Игоря и никогда не обижает.

– А что это он у вас совсем голенький? Ему не холодно?

– Да нет. В комнате тепло. Мы собираемся купать его. А это небольшая разминка. Пусть ползает. Собачья шерсть отлично массирует тело, да и язык Бима прекрасный массажер. Сейчас он его всего вылижет.

И она убежала на кухню.

– Они могут так часами играть, – сказал Андрей. – Бим привязался к Гуньке и не хочет уходить от нас. Мать Ольги попыталась забрать свою собаку домой, так Бим устроил там такой концерт, что пришлось снова везти его к нам. А я не против, пусть живет здесь. Мне с ним на зарядку по утрам веселее бегать, да и Гунька к нему привязался.

– Это надо же! Животное, а все понимает, – сказал Алексей Владимирович. – Ведь человеческий детеныш – совершенно чужое ему существо, а как он заботится о нем! Сколько бескорыстия, благородства в его поведении! Вот если бы все люди были такими же благородными, добрыми! Так же заботились о своих братьях меньших.

– Люди тоже заботятся о животных, – ответил Андрей. – Есть заповедники, зоопарки, станции по искусственному разведению редких видов.

– Да, да, заботятся! Как же! Сначала уничтожили почти всех диких животных, разрушили их среду обитания, сделали редкими, а теперь заботятся! Хороша забота! Нечего сказать.

– Ну, это было давно, – как бы извиняясь за все человечество, произнес Андрей. – Теперь люди поумнели и не обижают животных.

– Намного ли поумнели? Все равно площади лесов сокращаются. Девственной природы, не тронутой человеком, почти не осталось. Многие виды животных и птиц исчезли полностью. Человек стал самой большой популяцией млекопитающих на планете. Он вытеснил и продолжает вытеснять животный и растительный мир. Все это к добру не приведет! Чувствую, что мы уже преступили тот предел, который позволял еще человеку быть заодно с природой, заодно с другими ее творениями. И это плохо. Человек оторвался от природы, стал выскочкой, неудачным мутантом. Он не может жить с ней в гармонии. Он постоянно коверкает, приспосабливает природу под себя, под свои недостатки. Человек лишен шерсти и не защищен от холода. Поэтому он вынужден шить себе одежду, обувь. Человек не может питаться дарами природы и вынужден производить себе продовольствие во все возрастающих размерах. Он не может жить под открытым небом или в норе и вынужден строить дома, города. Он не может быстро передвигаться и вынужден создавать автомобили, поезда, самолеты. Для машин нужны дороги, и человек безжалостно уродует природу, уничтожает леса, луга, портит среду обитания зверей и птиц. А города! Это же сущие вертепы! Я как-то в Москве прожил неделю, так не знал, как из нее вырваться! А сколько земли ушло под пашни, под сельскохозяйственные угодья! Не-е-ет, человек не царь природы, он ее палач! Мало того, что он размножился до невероятных размеров, так он еще создал огромное количество машин, всякой техники, которая вообще никак не гармонирует с природой! Она чужда ей. На мой взгляд, человек – это облысевшая обезьяна, которая была явным выродком. Она не должна была выжить, не имела права! При столь большом количестве недостатков. Зверь живет в согласии с природой, а человек – вопреки ей! Появление человека я считаю роковой ошибкой природы. Жалкий уродец эволюции неожиданно выжил, да еще получил столь огромную власть над ней! Зверь никогда не позволит себе ничего лишнего. Он довольствуется только самым необходимым, самую малость берет от природы. Человеку же все мало! Он все хапает и хапает! Он давно уже не знает, что такое голод, холод, а все увеличивает производство пищи, одежды. Все размножается и размножается. Придумал кучу развлечений, чтобы ему было весело. Даже секс он сделал развлечением! Не-е-ет, человек – это скопище пороков. И как только он сумел выжить? Не понимаю…

– Отчасти вы правы, Алексей Владимирович, – согласился Андрей. – Человек – не обычное животное. Его физические и физиологические возможности весьма ограничены. Жить в гармонии с природой он способен только в тропическом поясе – откуда он родом. Но он получил от природы главное – ум, свободу выбора поведения и сумел ею воспользоваться. Он научился перенимать чужой опыт, чужие знания. Для этого ему пришлось научиться обмениваться информацией, создать язык символов и звуков. Он научился строить в своей голове модели поведения и модели событий. Он научился воспроизводить в уме и проигрывать различные возможные ситуации. Домысливать, фантазировать при нехватке информации. Это и вывело его в люди. Не этим ли объясняется страсть человека к игре, к творчеству, к фантазии? Ведь именно эти качества позволили ему выжить! И чувство прекрасного тоже в наибольшей степени развито именно в человеке. Оно позволяет видеть порядок, гармонию в вещах, отличать здоровое, прогрессивное, жизнеспособное от больного, уродливого, отмирающего. Поэтому человек и стремится окружить себя красотой. Без красоты его душа, его ум не могут правильно развиваться. Он не сможет достичь гармонии с природой, стать добрым, гуманным.

– А ты считаешь, Энди, что человек когда-нибудь сможет вновь соединиться с природой, достичь гармонии с ней?

– Думаю, что да.

– А я думаю, что нет! Мне кажется, что путь к природе один – уничтожение городов, машин, отказ от всяких излишеств, резкое сокращение численности населения планеты. Иного пути я не вижу.

– Вы предлагаете вернуться назад к каменному топору, к звериным шкурам и полуголодному существованию?

– Да. Дальнейший технический прогресс приведет к гибели всю природу, весь животный, а во многом и растительный мир Земли. Она станет только кормушкой для прожорливого человечества. Все будет механизировано и автоматизировано. Везде будут роботы, а человечество будет только жрать, гадить и размножаться. И это будет его концом. Оно выродится окончательно. Когда-нибудь, и довольно скоро, Земля не сможет прокормить всех, и тогда начнется людоедство. Люди станут истреблять сами себя. Это будет отвратительная планета двуногих зверей, пожирающих друг друга. Пока не поздно, нужно спасать нашу Землю. Представь себе, как хорошо и привольно жилось бы на ней всем зверям и птицам, если бы не было человека!

– Но эволюция не имеет обратного хода, – заметил Андрей. – Не может человек опять перейти к полудикому существованию. Он не выживет в настоящих условиях. Он стал другим. Ему нужно человеческое общество, совершенные орудия труда, развитый язык. Известны многочисленные случаи в Индии, Пакистане и в других теплых странах, когда маленькие дети пропадали в лесу. Они попадали в логово волков, пантер, леопардов. Но те не съедали их. У них у самих были детеныши, и они усыновляли человеческих малышей, кормили их молоком, сырым мясом.

– Ты хочешь сказать, что это были маленькие Маугли, наподобие героя Киплинга? – спросил Алексей Владимирович.

– Это были Маугли, но им было далеко до героя Киплинга. Попав снова в человеческое общество, они так и не стали людьми. Они переняли повадки воспитавших их зверей. Бегали на четвереньках, питались несвойственной человеку пищей, не умели разговаривать. Я читал книгу Валентина Болла, английского писателя, «Жизнь в джунглях Индии». В ней описано несколько случаев воспитания маленьких детей волками. Дети имели острые клыки, которые заострились от постоянного глодания костей, рычали и кусались при любой попытке приблизиться к ним. Они совершенно не воспринимали людей и считали их своими врагами. Попытки перевоспитать их, сделать людьми всегда заканчивались неудачей. Они так и не научились говорить, с трудом ходили на ногах, не любили носить одежду.

– Но может быть, их стоило оставить с волками? Им наверняка было лучше жить на природе, – заметил Алексей Владимирович.

– Нет. И на природе им было плохо. Тело их было покрыто ссадинами, синяками и болячками. Они легко ранили свою нежную кожу. Они страдали от холода, хотя были очень выносливы. На четвереньках они передвигались гораздо медленнее своих приемных родителей и собратьев. Они не могли охотиться. У них не было того острого обоняния, которое должно быть у волков, не было той мертвой хватки зубов. Они были уродами и в волчьей стае, и в человеческом обществе. Они целиком зависели от своих приемных родителей. Без них они просто умерли бы с голоду. Растительной пищи они не ели и не умели ее находить. Единственное, что им удавалось добыть самостоятельно, – это птичьи яйца и птенцы, которых они тут же поедали. Они были постоянно голодны, часто болели несварением желудка, желудочно-кишечными заболеваниями. Взрослых людей-волков никто не встречал. Очевидно, они погибали, не дожив до зрелого возраста. Так что Маугли Киплинга оказался сказочным, вымышленным героем. Человек, оторванный от человеческого общества, перестает быть человеком.

– Но ведь может же человек во имя сохранения природы отказаться от всех излишеств? От больших домов, городов, машин. Пусть живет, как жили наши далекие предки, и я уверен, что он будет счастливее, чем сейчас. Он не будет угрожать природе, а природа не будет мстить ему за это вырождением, – заметил Алексей Владимирович.

– Я думаю, что в ваших словах есть доля истины, – согласился Андрей. – Добровольное ограничение потребностей, возврат к естественной для первобытного человека среде обитания, уменьшение численности людей на планете, безусловно, будут полезны человеку и природе. Но достичь этого, по-моему, можно не путем отката назад, в прошлое, не путем регресса, а путем разумного построения нашего будущего. Безусловно, необходимо ограничить рождаемость. Во многих странах она уже ограничена законодательно. В Индии и Китае, например, принят закон, по которому родители на первого ребенка получают пособие от государства, на второго ребенка они уже ничего не получают, а за третьего ребенка выплачивают солидный штраф. Поэтому мужчины, родившие двух детей, как правило, сами идут в медпункт и просят произвести стерилизацию. Им облучают яички. Половая функция от этого не снижается, но сперматозоиды теряют подвижность. Не мешало бы в дальнейшем таким образом снизить численность населения планеты хотя бы наполовину.

– Ну, это в части ограничения рождаемости. А в остальном человек все дальше отходит от природы, – заявил Алексей Владимирович.

– В остальном пока да, – согласился Андрей. – Города растут, транспорт тоже. Но и тут наметился прогресс. Стали много строить подземных жилищ. Города теперь растут вглубь, а не вширь. Природа не страдает. Транспорт все больше смещается в сторону воздушного. Машин много только в городах и пригородах. А дальше в основном самолеты, вертолеты, турболеты. Им не нужны дороги, они не уродуют природу, не пугают зверей. Резко уменьшилось засорение природы бытовыми и техническими отходами. Все отходы идут в переработку. Исчезли свалки вокруг городов. Чище стали пригородные зоны отдыха. Сократилась добыча природных ископаемых. Человечество старается довольствоваться тем, что уже добыто. Чистыми стали реки и озера. В них не сбрасываются неочищенные промышленные и бытовые стоки. Да и звери и птицы перестали вымирать. Наоборот, некоторые виды возродились заново. Вновь появились мамонты. Их воссоздали из сохранившихся молекул ДНК. В лесах полно бизонов, зубров, оленей. На юге спасают от вымирания человекообразных обезьян. Человек стал добрее к природе, к ее обитателям. Произошел поворот в его сознании. От покорения, от борьбы с природой он перешел к ее возрождению. Теперь человек не старается победить природу, он старается сохранить ее, вернее, все, что от нее осталось. А это уже гарантия того, что когда-нибудь он снова сольется с природой, станет ее любящим сыном, восстановит разрушенные связи, вернется в ее лоно. Он выберет самые безвредные виды техники, небольшие, но уютные и удобные жилища. Ограничит свои потребности разумным минимумом, окружит себя животными и растениями и будет жить в мире и дружбе со всеми обитателями Земли.

– Значит, ты веришь в способность человечества к самоограничению, к разумному использованию природных ресурсов? Веришь в доброту и порядочность людей?

– Конечно. Без этого трудно жить. Теряется смысл жизни.

– А в чем ты видишь смысл жизни?

– В создании именно таких людей – людей будущего. Добрых, красивых, здоровых и благородных. Я верю, что человек, воспитанный в красоте и доброте, в общении с природой, станет красивым душей и телом. Если ребенок с детства полюбил собаку, кошку, птиц, он не вырастет жестоким. Поэтому я и позволяю Игорю играть с Бимом. При каждом удобном случае мы выезжаем на природу и получаем от этого большое удовольствие, заряд бодрости. Жаль, что Ольга не всегда понимает меня. Мне стоило больших трудов убедить ее доверить ребенка собаке. Она все время боялась, что Бим укусит или нечаянно оцарапает Игорька. Я согласен, что Бим может слегка куснуть или оттолкнуть Игоря, если тот будет слишком назойливо лезть ему в глаза, в уши, но это будет элемент воспитания. Бим просто даст Игорю понять, что так делать нельзя. Он никогда не укусит сильно, не травмирует ребенка. Он просто поставит его не место.

– Вот еще! – возмутилась вошедшая Ольга. – Чтобы пес учил нашего Игоря?! Ставил его на место! Этого я не потерплю. Собака есть собака. Она должна служить человеку и подчиняться ему. И если Бим посмеет обидеть Игоря, я задам ему такую трепку! А то и просто вышвырну на улицу. Слава богу, у Игоря есть родители, которые и должны его воспитывать. Он человек, а не собака. Тебе не жалко Игоря потому, что он не твой сын!

– Ну зачем ты так, Оля? – обиженно произнес Андрей. – Я же хочу, чтоб было как лучше.

– А ты не знаешь, как лучше. Одного твоего хотения мало. Бери Игоря и иди купай. Хватит ему на полу с собакой валяться.

Андрей встал с дивана, взял Игорёшку на руки и пошел в ванну.

– Ну, мы тоже, пожалуй, пойдем, – растерянно произнес Алексей Владимирович. – Засиделись мы у вас.

– Да посидите еще, – сказала Ольга. – В кои-то веки раз зашли и уже уходите.

Но по ее голосу нельзя было понять, то ли она действительно хочет, чтобы старики остались, то ли говорит это из вежливости.

– Нет-нет. Спасибо. Лучше вы приходите к нам почаще. Мы всегда рады вас видеть. Вы молодые, у вас много дел. А мы пойдем потихоньку. Вроде дождь уже кончился, – сказала Зинаида Фёдоровна.

Гости оделись, попрощались с Андреем и Ольгой, посмотрели на плавающего в бассейне внука, на огромного дога, терпеливо сидевшего рядом, и пошли домой. Грубая выходка Ольги явно расстроила их.

Вечером

Город Найск, медицинский институт, лаборатория генетики.

Лебедев Леонид Иванович – преподаватель медицинского института.

Сергей и Андрей – студенты мединститута, генетики (5-й курс).

Когда Леонид Иванович зашел в лабораторию, Сергей возился с многоканальным секвенатором. Андрей же пересказывал ему недавний разговор с тестем, Алексеем Владимировичем, насчет происхождения человека от облысевшей обезьяны.

– Черт побери! – ругался Сергей. – В каналах полно грязи! Эта новая лаборантка, Люда, ни хрена не умеет. Загубила такой прибор! Кто же моет секвенатор стиральным порошком? Она-то уж точно произошла от обезьяны!

– Так ей, наверное, никто не объяснил, как надо мыть секвенатор, – возразил Андрей. – Тут не так просто вымыть, каналы слишком тонкие.

– Надо было ей сказать, чтобы промыла прибор сначала дихлорэтаном, потом спиртом и после этого подержала прибор под струей горячей дистиллированной воды. Иначе он работать не будет.

– Мы же у нее не начальники, – возразил Андрей. – Скажи начлабу Кондееву, он даст ей команду.

– Что за шум, а драки нету? И причем тут лысая обезьяна? – пошутил Леонид Иванович, приход которого никто не заметил.

– Да вот Сергей тут разошелся насчет новой лаборантки, – пояснил Андрей.

– Секвенатор грязный. Я пытался запустить его, но ничего не вышло.

– Хорошо, я передам Кондееву ваши претензии. А на обезьяну Людмила совсем не похожа. Это вы зря. Девушка весьма симпатичная.

– На вкус и цвет товарищей нет, – буркнул Сергей, все еще продолжая злиться.

– Леонид Иванович, – обратился Андрей к профессору Лебедеву, – я тут недавно разговаривал с тестем, пенсионером, так он считает, что человек – это ошибка природы, этакий мутант, выродок, который почему-то вдруг выжил, да еще и расплодился не в меру. Что вы на это скажете?

– Скажу, что твой тесть не прав. Человек вовсе не выродок и не ошибка природы. И возник он не вдруг, а вполне закономерно, в процессе эволюции приматов.

– А каково, на ваш взгляд, происхождение человека? Я слышал разные версии, – поинтересовался Сергей.

– Да. Существует несколько версий, но наиболее распространены четыре. Самая первая – это версия церкви. Она самая древняя. «Человек создан Богом по образу и подобию своему». Но никто ведь не видел Бога Отца и не знает, как он выглядит. Библейская легенда доносит до нас сведения только о Боге Сыне Иисусе Христе. Он родился и жил две тысячи лет назад, когда на Земле уже были люди, города, рабовладельческий строй. Из этой версии сразу возникает вопрос: от кого же произошел тогда Бог Отец? Если от Святого Духа, то неясно, откуда взялся Святой Дух? А если заглянуть в другие религии, то там совершенно иные версии происхождения человека. И он не является образом и подобием Божьим. Так что эта версия церкви весьма сомнительна. Следующая версия – это гипотеза о космическом происхождении человека. О засылке его на Землю инопланетянами. Но тогда непонятно, почему он так близок по своему внутреннему строению и генетическому коду к другим человекообразным приматам? Те же внутренние органы: сердце, печень, желудок, мозг, почки, та же схема их расположения, та же секреция желез, тот же состав крови, плазмы, общие болезни, да и масса других признаков. Достаточно сказать, что молекула ДНК человека на девяносто восемь процентов совпадает с ДНК шимпанзе и на девяносто шесть процентов с ДНК орангутанга. Если человек – продукт космического разума, то почему он так близок к прочим земным обитателям?

– Так, может, инопланетяне сотворили все формы жизни на Земле? – предположил Сергей.

– Нет. Это не под силу никакой цивилизации. Слишком большой объем исследовательской и экспериментальной работы необходимо было выполнить, чтобы создать всех зверей, всех рыб и птиц, всех насекомых и все растения, включая самые древние формы и кончая современными. Тем более что другие цивилизации развивались в других условиях. Вблизи Земли, на расстоянии многих световых лет, нет ни одной планеты, похожей на Землю. И другим цивилизациям было бы крайне трудно столь досконально изучить земные условия и создать весь животный и растительный мир. А главное, для чего это им?

– А сами инопланетяне, они ведь тоже должны были когда-то из чего-то возникнуть, – заметил Андрей. – И здесь возможно только самозарождение, саморазвитие. Кто-то же должен быть первым!

– Совершенно верно, – согласился профессор. – Так почему это не могло произойти в условиях Земли? Зачем нужны инопланетяне или Бог? И зачем им заселять Землю всякой тварью? С какой целью? Чтобы питаться нами или эксплуатировать в своих интересах? Тогда мы должны были бы стать для них чем-то вроде домашних животных или рабов. Но мы ведь не видим никакой эксплуатации, никакой полезности нашего существования для инопланетян. Значит, и эта версия тоже весьма сомнительна.

– Существует мнение, что инопланетяне только направляли нашу эволюцию, подталкивали ее в нужном направлении, – заметил Сергей.

– Но и этого что-то не видно! – возразил Леонид Иванович. – Эволюция животных и человека шла очень долгими и извилистыми путями. Появлялась и исчезала масса промежуточных форм растений и животных. Возникала масса генетического брака. Если бы нашу эволюцию направляли, то она шла бы прямехонько к своей цели – человеку. Именно о длительной эволюции говорит огромная избыточность генетического кода у человека и высших млекопитающих. При развитии плода ребенка работает не более пяти процентов ДНК. Инопланетяне сразу бы создали оптимальный генетический код. Именно избыточность молекулы ДНК говорит о том, что мы прошли долгий эволюционный путь развития.

– А что бы было, если бы удалось активировать весь генетический код человека в процессе развития зародыша? – спросил Андрей.

– О! Тогда родился бы монстр! Человек-динозавр! Человек-рептилия! Но вряд ли он был бы жизнеспособен.

– А какая третья версия происхождения человека? – спросил Андрей.

– Приверженцы третьей версии, вроде твоего тестя, не отрицают происхождение человека от древней человекообразной обезьяны, а точнее – человекообразного примата, но считают, что здесь был эволюционный скачок, вызванный какими-то чрезвычайными обстоятельствами. В этом, видимо, есть доля истины, но только доля. Главный их аргумент сводится к тому, что человекообразная обезьяна облысела из-за воздействия радиационного облучения. В качестве места появления первобытного человека они берут Южную Африку, где есть месторождения урана и радиационный фон действительно несколько повышен. Кстати, многие находки останков древнейших человекообразных приматов как раз обнаружены в районе юга Африки. Из этого сторонники радиационной версии делают вывод, что в районе Южной Африки обезьяны лысели из-за воздействия радиации и постепенно превращались в людей в результате ряда удачных мутаций. Но это крайне примитивный подход к проблеме. Во-первых, радиация приводит к выпадению волос на всем теле, в то время как у человека прекрасные волосы на голове, гораздо лучше, чем у обезьян. Во-вторых, нужно довольно сильное облучение, чтобы животное облысело, а радиация в тех местах лишь немного повышена, и все местные животные имеют нормальную шерсть. В-третьих, облучение привело бы к массе генетического брака, массе уродств, болезней, к вымиранию человекообразного примата, но не к его совершенствованию. Даже если бы случайно возникла положительная мутация, она не укоренилась бы в массе уродств. Да и что может быть положительного в том, что обезьяна облысела и осталась голой под палящими лучами африканского солнца? И только ли это отличает первобытного человека от человекообразной обезьяны? Ведь существует масса других отличий! И все они не могли возникнуть одновременно и случайно. Каждое из них само по себе не имеет никакой ценности. Они работают только вместе, только в системе! Какая польза человекообразной обезьяне, скажем, от длинного носа с ноздрями, обращенными вниз? Однако несомненно, что все эти признаки, действуя вместе, были полезны первобытным людям. Иначе бы они не укоренились, не развились бы в нужном направлении. И разгадку здесь следует искать не в случайных мутациях, не в эволюционном скачке, а в постепенном переходе к новому образу жизни, к новой среде обитания. Нужно искать причины, вызвавшие эти мутации и их положительное влияние на выживаемость, на сохранение вида. Вот потому мне очень импонирует гипотеза ученого Алистера Хардли о водных приматах и ее развитие в более поздних работах Яна Линдблада. Эта гипотеза состоит в том, что древняя человекообразная обезьяна в какой-то период своего развития, своей эволюции, перешла к полу водному образу жизни. В такое трудно поверить, но если вдуматься, то ничего удивительного в этом нет. Ведь многие млекопитающие, выйдя из воды на сушу, развивались там в течение многих миллионов лет, а затем вновь перешли в воду. Это дельфины, киты, тюлени, моржи, морские котики, выдры, бобры и другие животные. Некоторые из них ведут полуводный образ жизни, другие навсегда покинули сушу. Однако все признаки млекопитающих у них сохранились. Эволюция не может повернуть вспять, не может млекопитающее вновь превратиться в рыбу. Назад хода нет. Она может развиваться только вперед, приобретая все новые качества, усложняя свой генетический код, свою молекулу ДНК.

– Так что же заставило древнюю обезьяну вновь прийти к воде? – спросил Андрей.

– Очевидно, изменение климата, среды обитания и борьба за существование в новых условиях, – ответил Леонид Иванович. – Известно, что в эпоху плиоцена, окончившуюся три миллиона лет назад, в Африке началась засуха. Главной причиной засухи было нарушение циркуляции атмосферы из-за образования в Азии высоких горных хребтов. Огромные массивы тропического африканского леса сжимались, уступая место степям, саваннам, пустыням и полупустыням. Площадь лесов стремительно сокращалась, а ведь именно в лесах обитали многочисленные виды обезьян. Верхний ярус густого тропического леса – джунглей – занимали мелкие приматы типа капуцинов, лемуров, лори. Они питались фруктами, орехами, яйцами птиц, древесными насекомыми, птенцами. Средние «этажи» занимали обезьяны покрупнее: шимпанзе, макаки, лангуры. В нижних «этажах» разместились наиболее крупные и тяжелые обезьяны: гориллы, гиббоны, орангутанги и другие, не сохранившиеся сейчас виды. Плодов на вершинах деревьев им было не достать. Тонкие ветви не выдерживали их веса. Зато они находили множество плодов под деревьями, собирали ягоды, коренья, охотились на мелких животных, ящериц, змей, черепах, убивая их палками. Иногда удавалось оглушить рыбу в водоеме. Вообще, обезьяны не умеют плавать, но голод и жажда заставляли их спускаться к воде. Там на отмелях они находили множество моллюсков, черепах, ракообразных. Нередко попадалась и рыба. Известно, что многие виды лососевых сами выбрасываются на берег после метания икры и погибают. Это привлекало к воде многих хищников: волков, медведей, шакалов, гиен. Не брезговали свежей рыбой и человекообразные обезьяны. По мере сокращения площадей леса уже не могли прокормить огромный отряд приматов, особенно в нижнем ярусе джунглей, и те вынуждены были все чаще искать пищу по берегам рек, озер. Так некоторые приматы стали приспосабливаться к полуводному образу жизни, к добыванию пищи в воде.

Внезапно раздался телефонный звонок. Лебедев взял трубку. Звонила жена.

– Сейчас, дорогая. Я уже заканчиваю, буду через полчаса. Ну, парни, заболтался я с вами. Совсем забыл, что сегодня мы в театр собирались. Советую вам самим додумать водную гипотезу происхождения человека. А в следующий раз посмотрим, что у вас получилось. До свидания.

Сергей и Андрей остались вдвоем.

– Где-то я уже слышал о водной гипотезе… – задумчиво произнес Сергей. – А вообще-то идея интересная. Надо бы подумать…

– Прежде всего надо выявить все отличия человека от обезьяны, – предложил Андрей, – и попытаться связать их в систему. Тогда увидим, годится водная гипотеза или нет.

– Давай, – согласился Сергей. – Итак, начинаем мозговую атаку! Какие основные отличия мы видим?

– Более высокий рост, более длинные ноги, – подсказал Андрей.

– Годится. Можно глубже заходить в воду.

– Более прямое положение тела.

– Годится. Можно быстрее плавать.

– Отсутствие волос на теле.

– Годится. В жарком тропическом климате постоянно мокрая шерсть не нужна. Она слипнется на берегу и станет грязной коркой.

– Но на голове есть густые длинные волосы!

– Они нужны, чтобы защищать голову и плечи от палящих лучей солнца. Ведь голова-то всегда остается над водой! Раковины моллюсков, устриц первобытный человек искал на ощупь, ногой.

– Выступающий вперед нос с ноздрями, обращенными вниз.

– Удобнее приседать в воде. Можно зажать нос пальцами. У обезьяны попадание воды в нос вызывает шок, который может закончиться инфарктом. У человека ничего подобного не происходит.

– Ты забыл, что у человека сформировался клапан, перекрывающий носоглотку и позволяющий задерживать дыхание. У обезьян его нет.

– Да, это очень важный аргумент в пользу водной гипотезы, – согласился Сергей. – Что еще мы не назвали?

– Наличие потовых желез по всему телу.

– Годится. Если нет шерсти, то на берегу от солнца и жары защитит только пот. Кстати, загар, темная кожа тоже защищали от солнца.

– Жировая ткань нового типа. Довольно толстая, особенно у женщин.

– Тоже необходима. Вода и воздух не всегда были теплыми. Бывали холодные ночи, особенно на севере Африки. Жир защищал тело от потери тепла.

– Да, верно. Причем добывание корма в воде, по-видимому, в основном было женским занятием. У них наибольший слой жира. Молодые мужчины занимались охотой. Лишний жир им мешал. Старики и подростки собирали плоды под деревьями, выкапывали коренья. У каждого в первобытном племени были свои обязанности.

– Верно. Человек был всеядным и не брезговал никакой добычей. А животный белок, мясо, очень необходим человеку, особенно мужчинам и детям.

– Вроде все. Отличий больше нет.

– Ты еще не отметил, что человеческий детеныш имеет плавательный рефлекс. Он может держаться на воде сразу после рождения. Обезьяний детеныш плавательного рефлекса не имеет.

– А зачем ребенку плавательный рефлекс? – озадаченно спросил Андрей. – После рождения грудной младенец постоянно находился при матери. А она занималась своим обычным делом – поиском моллюсков, черепах, ракообразных. Малыш сидел у нее на шее, вцепившись в волосы. У малышей до сих пор сохранился этот хватательный рефлекс. При этом он нередко падал в воду, и умение плавать, задерживать дыхание спасало ему жизнь.

– Ясно. Логика есть, – согласился Сергей. – Что еще мы забыли отметить?

– Высокая сексуальность мужчин и женщин, – заметил Андрей.

– Да. У обезьян спаривания происходят один-два раза в год. В остальное время половые инстинкты подавлены. Что тут можно предположить? Желание получать удовольствие как можно чаще?

– Нет. Это исключено. Тогда все животные действовали бы так же. А мы не наблюдаем этого в природе. Все должно вызываться необходимостью, целесообразностью. Природа очень практична, ей чужды эмоции.

– Ясно! Высокая детская смертность, – догадался Сергей. – Человеческий детеныш рождается совершенно беспомощным и долгое время не может себя обслуживать. Он очень долго развивается до половозрелой особи. Детородный возраст у девочек наступает только в двенадцать-тринадцать лет, у мальчиков в тринадцать-четырнадцать лет. За этот период многие успевали погибнуть от голода, болезней, хищников.

– Значит, нужно было больше рожать. Следовательно, за одной беременностью должна была следовать другая. И продолжительность жизни тоже должна была стать более высокой. Иначе не обеспечить расширенное воспроизводство особей. Рождаемость должна быть выше смертности. Иначе вымирание.

– Да. Но все это относится к женщине. А зачем мужчинам столь высокая сексуальность? – спросил Сергей.

– По-видимому, мужчина мог иметь нескольких жен. Мужчины часто гибли на охоте и в войнах между соседними племенами. Мужчин всегда было меньше, чем женщин. Поэтому хороший охотник, воин мог рассчитывать на расположение многих женщин, – улыбнувшись, произнес Андрей.

– Верно. Действовал принцип естественного отбора: сильный, здоровый самец имел многочисленное потомство.

– Все! Доказано! Молодец! – воскликнул Андрей.

– Еще мы забыли про большой мозг человекообразных приматов.

– Да. Забыли, пожалуй, самое главное. Но что тут можно сказать?

– Можно сказать очень многое, – ответил Сергей. – Написаны целые тома, монографии про это. Но, по-моему, вопрос ясен. Крупный мозг помог первобытному человеку стать сначала Homo habilis – человеком умелым, затем Homo erectus – человеком прямоходящим, и, наконец, он стал Homo sapiens – человеком разумным. Крупный мозг был нужен человеку, чтобы успешно охотиться на зверей, изучать их повадки, изготавливать орудия труда и охоты. Человек научился подражать голосам зверей и птиц, заманивая их в ловушку. У него изменилось строение гортани, верхнего нёба. Росло количество издаваемых им звуков, наконец появилась речь. Руки, пальцы стали более чувствительными, более умелыми, изменилось строение кисти. Но это уже детали, не имеющие отношения к водной гипотезе.

– Да. Она, можно считать, доказана, – резюмировал Андрей.

– Ты прав. Но сейчас ведь человек снова ушел на сушу. Хотя воду очень любит.

– Это произошло сравнительно недавно, каких-нибудь тридцать тысяч лет назад. Поэтому эволюционно он еще мало изменился. Развивающийся мозг сделал возможными другие способы добывания пищи: выращивание растений, домашних животных. Охота и сбор плодов, водных моллюсков стали менее выгодным делом.

– Все, мы готовы к беседе с Лебедевым. Зачет сдадим! – шутливо произнес Сергей.

– Тогда пошли домой. Уже поздно, – предложил Андрей.

– Да, пора.

И, закрыв лабораторию, друзья отправились по домам.

Наталья Власова

Проживает в Краснодаре. Много лет работала врачом анестезиологом-реаниматологом, в том числе в течение 7 лет в качестве заведующего отделением реанимации в Клинической Больнице Скорой Медицинской Помощи г. Краснодара.

Имеет странички https://stihi.ru/avtor/mismay и https://proza.ru/avtor/mismay под псевдонимом Наталья Альтаир. Публикации: альманах «Золотая строфа» (2010), аудиокнига, изданная в издательстве «Равновесие» Москвы. Номинант премии «Поэт года – 2021». Член Российского союза писателей и Интернационального Союза писателей.

Вкус жизни
Цикл стихов

Меч

Я – древний, бесценный, старинный.
Я – непобедимый.
Я символ удачи. Я символ победы.
Тогда оружейники знали секреты.
Вложили мне в ножны талант, темперамент,
Изящный рисунок и тонкий орнамент,
Не пожалели рубинов, алмазов
И бирюзы голубого окраса,
Смесь неба и облаков.
Да. Я таков.

В бою. На охоте. В пустыне. В горах.
На состязаниях. Приемах. Пирах.
В гаремах. В альковах. Верхом на верблюде.
На палубе. В море. В роскошной каюте.
Я был неизменно везде и всегда
На поясе слева, касаясь бедра.

И этот, последний, он смелый. Он ловкий.
Но мне надоели его тренировки.
Он вертит запястьем, он машет рукою.
Покоя не знает, не знает покоя.
Рука его словно в огне.
Он ловкий. Он смелый.
Но мне надоело.
Мне бы лучше висеть на стене.
Железная воля. Смертельная хватка.
И пальцы его на моей рукоятке.
И снова, и снова. Опять и опять
В ладонях его моя рукоять.
Он будет, я знаю, герой, победитель.
Он будет владыка, он будет правитель.
В седле и на троне, в чалме и короне.
Царь средь царей.
Движения. Поступь. Осанка. Фигура.
Потомок Тимура (я помню Тимура).
Наследник бесстрашный, наездник умелый.
Под ним жеребец ослепительно-белый
Арабских кровей.

Мы мчимся, мы скачем.
А как же иначе?
Иначе никак.
Не предусмотрен иной сценарий
В военном порыве, азарте, угаре,
В неистовстве наших атак.

Сметаем и крошим.
Да, мы это можем.
Трупы и раны.
Крови – фонтаны.
Фонтаны и брызги.
Я высекаю искры.
Я – меч.
Как же мне надоело головы с плеч сечь.
Тысячу лет мчаться напролом.
Видеть врага испуг.
Пусть сдадут меня в металлолом.
Переплавят. И сделают плуг.

Да, это Он

Да, это Он. Конечно, Он.
Здесь. На вокзале.
И растревоженный перрон
Состав встречает.
Он молод. Хорошо сложен.
Кроссовки. Джинсы.
Но это Он. Конечно, Он.
И Он здесь лишний.
Он это знает наперед.
Он это знает.
Толпа его не узнаёт
И не узнает.
Не узнаёт его лица,
Не помнит имя.
Как и тогда. Как и тогда.
В Иерусалиме.
Толпа спешит, толпа снует,
Багаж таскает.
Она его не узнаёт
И не узнает.
Он одинок среди людей.
Здесь, на перроне.
И только шрамы от гвоздей
В его ладонях.

Ты позвони

а боль мицелием гриба
вросла в тебя
слова как стоны
ты говори их, говори
ты позвони по телефону
и набери
сто два – сто – три
гудки, гудки, дождись ответа
дождись
а скорость ветра, звука, света
как кисть
рисует странные сюжеты
где ты кричишь, бежишь, летишь
не понимая, кто ты, где ты
а жизнь
кует свои приоритеты
и раздает свои медали
нелепым глупым манекенам
едва ли
кто-то знает цену
всем этим схемам и шаблонам
так принятым на этом свете
ты позвони по телефону
и может быть
тебе ответят

Мастеру

Сойти с ума?
Как это просто,
Когда с ума сошел весь мир,
Когда луна
Натерта воском
До дыр,
Когда ласкает ветер кожу.
Она тепла, она нежна.
Ах, Мастер, разве это сложно —
Сойти с ума? Свести с ума?
Играть судьбой, собой, словами,
Ловить, жонглируя, мечты.
Ведь я вросла в тебя корнями.
Где я? Где ты?
Ночь холодит ментолом душу.
Ты видишь – я могу летать.
Ах, Мастер, неужели нужно
Мне умирать?
И неужели по-другому
Нельзя никак? Никак нельзя?
Больница. Смерть. Могила. Омут.
Где ты. И я.
А выбор был. Он сделан мною.
Бумага. Подпись. Не забыть.
Никто не шутит с Сатаною.
А он – любитель пошутить.
Мне не слышны аплодисменты.
Внизу спектакль, успех, размах…
А километры киноленты
Серпантином в волосах.
Такого странного сюрприза
От Сатаны не ждал никто.
Смотри. Рождается актриса
Из умирающей Марго.

Так много боли в моей ране.
Так много крови в облаках.
Прощай… До встречи… На экране…
В веках…

Удар двенадцатый часов

удар двенадцатый часов
он превратит карету в тыкву
закончит бал и спросит: «Ты кто?»
без виз
дипломов
паспортов?

а ты к ответу не готов
к чему тебе такая спешка?
еще не выучена роль
не офицер, не ферзь, не пешка
и не король
и непонятною фигурой
неясной
чуть карикатурной
скользишь
вверху
внизу
везде
стараясь стать собой.

это не ты висишь на кресте
это – другой.

Ключи от неба
Цикл стихов

Ключи от неба

Кому-то повезет.
Кому-то.
Может быть, даже мне.
Прыжок.
И шелк парашюта.
Меньше одной минуты.
Всего лишь одно мгновенье,
Чтоб превратить в полет падение,
Чтоб превратить падение в полет.
И вот —
Здесь нет гравитации, тяжести, груза.
Здесь нет притяжения Земли.
Здесь нет посторонних. Здесь только свои.
Амуры. Ангелы. Музы.
Прекрасный бутон пространства
Раскрылся волнами эфира.
Законы этого мира
Выглядят справедливей.
Воздушных потоков убранство
Формируют дизайнеры-феи.
Их крылья и их идеи
Создают атмосферные струи,
Посылают тебе поцелуи,
Наполненные любовью небес.
Твой вес
Становится невесомым,
Твой образ – тебе незнакомым.
Воздушен. Прозрачен. Светел.
Герой из сказочных снов.
Ты глотаешь, глотаешь ветер
С кусочками облаков,
Со свежим, прохладным вкусом,
Со вкусом предчувствия чуда.
Земля – огромное блюдо,
Приготовленное Богом для смелых,
Беспечных и загорелых,
Умеющих в небе парить.
Он любит таких, наш Боже.
И кто же
Его за это осудит?
И кто же
Таких не любит?
И как же таких не любить?

Фортуна

Фортуна, зачем ты?
мы так одиноки
и эти моменты
всего лишь итоги
всего только строки
неспетые песен
всего только плесень
на душах и судьбах
их отряхнуть бы
их постирать бы
ошибки в тетрадях
и партитурах
где ноты как ленты
без тем.
Фортуна, зачем ты?
зачем?

Хирургу

Светлые окна. Кафельные стены.
Белые одежды. Бледное чело.
Я буду молиться, как леди Ровена,
Я буду молиться, чтобы Вам повезло.

Мой рыцарь, Вам предстоит сразиться,
Мой рыцарь, Вам предстоит победить.
Маски на лицах. Все может случиться.
Все может случиться. Быть или не быть?

Максимальная степень риска.
Какие слова банальные.
Сударыня Смерть – она совсем близко.
Незримая, но реальная.

Я должна присутствовать при этом.
Зажимы щелкают. Пальцы мелькают.
Яркие лампы безжалостным светом
Человечьи внутренности освещают.

Времени мало. Очень мало.
Давление держит. Пока еще.
Марлевая маска – Ваше забрало.
Операционная – ристалище.

Среди похоронного звона
Мне слышатся иные звуки.
Мне хочется целовать, как икону,
Ваши окровавленные руки.

За победу усталость награда.
Во рту пересохло. Поясницу свело.
И если меня не будет рядом,
Я буду молиться, чтобы Вам повезло.

Осенняя депрессия

Как много там в гримасах мрака,
Потерь, обид.
Душа бездомною собакой
Скулит, скулит.
Сжимают горло пароксизмы
Обид, потерь.
Нигде нет места оптимизму
Тогда, теперь.
Лишь силуэты темных сосен
Теперь, тогда.
И снова осень. Снова осень.
И холода.
Фонарь уныло освещает
Тупик в судьбе.
Меня уже не согревает
Мысль о тебе.
Тоска веревкою сжимает
Безмолвный крик.
Холодной змейкой заползает
За воротник.
Ты никого в ночи не встретил.
Да и не ждешь.
Лишь только ветер. Только ветер.
И только дождь.

Черный квадрат

Мы – параллельны.
Наши цели – бесцельны.
Поломанной куклою
Брошены в угол мы.
В другом измеренье —
Другие проблемы.
У черных квадратов —
Свои теоремы.
Нам хочется солнца, упругой походки,
Иного оттенка и пестрой палитры.
У черных квадратов нет даже решетки,
Которую можно сломать и раздвинуть,
Врагов, чтоб бороться, тюрьмы и охраны,
Нет Бога, молитвы, креста…
Одна лишь массивная черная рама.
И чернота.

Глубина

Там нет покоя. Нет его нигде.
Ищи, терзайся, жди, надейся.
Там, за чертой. Там, в глубине.
Посмей! Посмейся!
Вода, вода. И мир теней.
И ледяные глыбы.
В стальных скелетах кораблей
Гуляют рыбы.
Там света нет. Темно. Темно
Без целей, без желаний.
Там тишина. И там есть дно.
На дне – «Титаник».
Там существа иных кровей,
Идей, традиций.
Они, чтоб выжить в темноте,
Должны светиться.
Там каждый сам себе звезда,
Свеча, лампада.
Светить вокруг, везде, всегда —
Им это надо.
Там нет проблемы бытия.
Внутри светло им.
И там, конечно, нет тебя.
И нет покоя.

Моисей

Приходят люди. Да. Они придут.
Куда идти им? Нет другой дороги.
Нет Моисея. Пыль. Песок. Верблюд.
Босые ноги.

Нет Моисея. Золотой телец
Не знает ни седла, ни сбруи,
Не чувствует, как ветер дует.
Ему неведом вкус побед.
Он не Пегас. Ты не поэт.

Песок. Пустыня. Ветер. Зной.
Здесь, в Палестинах, нет Парнаса.
Приходят люди. За водой.
А на Олимп восходят скалолазы.

Если сумеют.
Нет Моисея.

Монолог мертвеца

Это было вчера. Или все-таки раньше?
Может, несколько лет? Может, пару столетий?
Это было в России. Ну конечно. Россия.
И художник-пиарщик
Отразил на гигантском портрете
Коллективную шизофрению.
Это все-таки пуля. Или, может быть, стрелы?
Но не яд, не отрава. И не нож, не клинок.
Кто-то выстрелил в спину. Или несколько выстрелов сделал.
И контрольный – в висок.
А потом отшвырнул пистолет.
Может, я его знал. Может, даже он был моим другом.
Может, видел неясно.
А возможно, и нет.
Но реальность не сделалась чудом.
И врачи потрудились напрасно.
Кто-то скажет: «Дуэли опасны».
Кто-то скажет тепло о поэте.
Кто-то крикнет: «Убили! Убили!
Чушь сплошная в газете!
Репортеры все врут!»
Труп поедет в карете.
Или в автомобиле.
Морг, церквушка, кладбище.
Олигарх или нищий —
Наш привычный маршрут.

Кукловоды

Герою нужен враг. А как же без врагов?
Кого убить? И что разрушить?
Где Троя? Далеко.
Неважно. Доплывем.
По морю, воздуху и суше.

Герою нужен враг. Дракон. Другой герой.
Он тоже на коне.
В броне. В бронежилете.
Он опытный стрелок. Он знает айкидо.
И у него есть дети.

Удел героя – смерть. Зачем герой живой?
Меч. Пуля. Эшафот.
Иль вот —
Несчастный случай.
Герою нужен враг. А нам нужен герой.
И если мертвый, даже лучше.

Мы знаем, что и как,
Кому, куда, когда.
Секретов нет для тех,
Кто составлял кроссворд.
Герою нужен враг.
И если нет врага,
Им станет собственный народ.

Борис Гуанов

В 2017 году на сайте «Проза. ру» опубликовал мемуары «Жатва». Анонсы – в альманахах РСП «Мемуары» и «Фантастика» (2017–2018), в «Антологиях русской прозы» (2018–2020). В Altaspera Publishing в 2019 году изданы 16 брошюр мемуаров, а в 2020 году в «Ридеро» – 11 книг. Отдельно издан фантастический роман «Жатва после смерти». В спецвыпуске «Истории любви» альманаха «Российский колокол» (2020) изданы сонеты «Венок на холмике любви», за которые в 2021 году автор стал финалистом Литературной премии им. Бодлера. В альманахе «Российский колокол» № 1 за 2021 году изданы «Дедские стишки», а в сборнике им. Довлатова «Ушел, вернее, остался…» – «Притча о грибковом лесочке». Книгой в «Ридеро» издана драма о блокаде «Ленинградцы». В 2022 году стал соавтором сборника «Небывалому быть» (изд-во «Четыре»).

Ленинградцы
Драма

Пролог

1960 год. Весеннее утро с субботы на воскресенье. Убогая комнатка в коммунальной квартире. В углу, у круглой печки-голландки, лежат дрова. Пара на односпальной железной кровати. Обоим за тридцать. Пётр в семейных трусах откидывает одеяло, потягивается и садится на край кровати, протирая глаза. Потом вскакивает и выглядывает в приоткрытую дверь.

Пётр (бормочет). Опять сортир занят. Мамулька засела на полчаса. (Тяжело вздыхает.)

Лежащая у стенки подруга поворачивается, открывает глаза и сладко улыбается.

Зина. Милый… Я так счастлива…

Пётр (становится на колени перед кроватью, кашляет). Спасибо, спасибо тебе, радость моя… рыжая! Ты – огонь! Ты зажгла меня так, как никто не зажигал! Я весь как новенький! Ты вытащила меня из такой темной ямы… полного одиночества. (Целует ее пальчики.)

Зина. После нашей встречи в театре… после этой дурацкой пьесы о блокаде… ты не побоялся сказать мне, что это дерьмо с сахарным песочком. Но мы-то знаем, как дело было… Я сразу поняла, что ты мне – родная душа… Расскажи мне о своей жизни. Но только без вранья!

Пётр (встает). Да чего рассказывать… Обычная история… До войны мальчишкой в кружке Осоавиахима увлекся самолетами. Только окончил летную школу – война. Воевал здесь, под Ленинградом. В конце концов сбили… Выжил… Но комиссовали. Прощай, авиация!.. Была у меня здесь жена… хорошая, молодая… Вера. Но не дождалась меня, умерла в блокаду. Я после госпиталя, еще во время войны, поступил на факультет журналистики. Проучился два курса, но исключили… Из-за папаши. Он ведь был дворянин, хотя сменил фамилию и работал простым слесарем на заводе Кулакова. Сам пошел добровольцем на фронт, прошел всю войну, да из-за длинного языка попал на лесоповал по пятьдесят восьмой статье. Там скоро и помер – от туберкулеза. А меня как сына врага народа отправили на сто первый километр. Там и я подхватил туберкулез. Женился второй раз, да неудачно, через год развелись… Дочка осталась… Плачу алименты, но уж скоро вырастет… Срок моей ссылки кончился, я переехал в Питер. С тех пор вот один, живу с мамулькой. Работаю в редакции газеты Завода турбинных лопаток. Пишу кое-что для себя, в стол. Вот и вся история… А ты?

Зина (гордо). Я? Я – модельер Ленинградского Дома моделей! Да-а! В журналах моды и мои модели!.. А до вой ны я была еще школьницей. Моего папу, одноногого инвалида Первой мировой, посадили в тридцать восьмом году в Большой дом по делу Гознака. Может, слышал? Да вряд ли… Он был бригадиром электриков… Два подлеца лентяя из его бригады написали на него донос: мол, он призывал бойкотировать выборы в Верховный Совет и рассказывал политические анекдоты. Вот его и замели до кучи вместе со всем фабричным начальством. Шили дело об антиправительственном заговоре. Все под пытками подписали – и под расстрел, только он за два с половиной года ничего не подписал. А когда сменили Ежова на Берию, состоялся открытый суд, и – чудо! – его оправдали!.. А один из доносчиков повесился… Отец вышел совсем больной и через полгода, аккурат перед войной, умер от сердечной жабы… Ему всего-то сорок лет было… Началась блокада, мать вышла замуж за соседа-поляка, и их срочно депортировали в Сибирь. Поляк-то скоро умер…

А я осталась одна в Питере семнадцатилетней девчонкой… Папа был хозяйственный, наготовил перед войной два сарая дров, так что вся родня – семь человек! – жила и грелась у меня, в нашем номере фабричного общежития. Знаешь, такая система… коридорная, с общей уборной на десять очков. Развели они мне клопов и тараканов, а потом стали воровать… Родная тетя у меня карточки сперла! Вот я всех и выгнала, кроме подружки… Да и та потом отплатила мне черной неблагодарностью. Отец перед войной устроил меня на швейную фабрику. Там я своего Сига и встретила… И поженились… еще в блокаду. Совсем девчонка была… Не то чтобы я влюбилась: просто не хотелось помереть, так и не отведав, что такое любовь… Я, конечно, сразу залетела, да с голодухи у меня выкидыш случился… Сиг – потому что тихий, как рыба, не пьет, не курит… Сутками на работе, или в райсовете, или в избиркоме, или в суде заседает… По праздникам командует колонной от фабрики… Но в тихом омуте черти водятся! Он работает начальником цеха, а там баб – пруд пруди! Я уж второй раз беременной была, как узнала, что он мне изменяет… Выгнала его сначала, да мама в конце блокады вернулась, привезла денег и уговорила меня: мол, у ребенка должен быть отец. Я и пустила его обратно, но с тех пор с ним не сплю – противно! Я ушла с фабрики, окончила техникум и работаю в Доме моделей… и очень успешно! Мы с Сигом – совсем разные люди, я даже в театр одна хожу и в Крыму с моими легкими тоже одна отдыхаю. Его это устраивает. Он ведь на семнадцать лет старше меня! Для него покой – прежде всего… Видно, перебесился!.. Сын Витя уже вырос – шестнадцать лет! Так что считаю себя свободной… и молодой! (Хихикает.) Вот и сегодня я на экскурсии… на Валааме… Хотя… Нет, больше врать не могу! Вечером, сегодня же, перееду к тебе!.. Возьму такси… С чемоданами… И насовсем!

Пётр радостно обнимает и целует Зину.

Пётр (восторженно). Ты… ты… мое счастье! (Заслышав шум спускаемого бачка, озабоченно.) Кажется, освободилось… Я сейчас!

Убегает в туалет. Пауза. Зина, закрыв лицо руками, тихо плачет.

Пётр (вернувшись). Ну, тихо, тихо… Эх, судьба! Везде одни неприятности… Хочешь, я тебе покажу мою пьесу о блокаде? «Сильнее хлеба» называется… Она почти автобиографическая, даже имена главных героев не менял… Думал, после XX съезда ее можно опубликовать, да не тут-то было! Вот, пришла рецензия. (Берет со стола листок и читает.) «Драма о ленинградской блокаде сейчас может заинтересовать редакцию журнала только в том случае, если произведение на историческом материале решает ту или другую современную проблему. К сожалению, автор увлекся отрицательными персонажами, и вещь не работает на сегодняшний день. Конечно, в дни осады встречались в Ленинграде такие типы, как спекулянт Аркадий Кириллович или аморальная продавщица Катька. Однако подобные „выродки“ не выступали на передний план, не они делали погоду, не они прославили город Ленина. Другое дело, если бы автор взял хотя бы персонаж, сходный с Катей, и раскрыл бы путь перековки пустой девчонки в условиях труда на оборону. Или сократил бы число отрицательных персонажей, а расширил бы образ Веры (она неплохо задумана). Сейчас же в пьесе много действующих лиц, но центрального героя нет. Идея вещи распылилась: не то Ильинишна, Вера и Николай Иванович – центральные герои, не то Аркадий Кириллович, Катька и Пётр (летчик, погулявший без Веры)? Словом, дрянные люди заслоняют хороших, а тем самым искажают правду о героях блокады. Автор, бесспорно, способный. Он умеет экономно, действенно обрисовать характеры персонажей, но он пока что не совсем ясно представил идею пьесы. Арест спекулянта и воровки – наиболее слабый вариант развития сюжета на материале героического города. Моральная победа важнее прихода милиционера в конце пьесы. Конец шаблонный, непродуманный. Для драмы важнее выделить один конфликт, одну сюжетную интригу, одну линию столкновения. Если автор хотел показать, что Николай Иванович, несмотря на голод, не расстается с книгами и картиной Васильева, то это исходит у него из любви к данным вещам. Когда ленинградцы спасали от пожара государственные ценности, „чужие вещи“ – в этом больше героизма, патриотизма. Словом, автору предстоит усилить идейную сторону произведения. В таком виде пьеса не может заинтересовать журнал. 10 января 1960 года. Г. Алёхин». Вот сука! Одно вранье им подавай!.. Сегодня воскресенье, время есть… Давай я тебе почитаю…

Зина, вытирая глаза, кивает. Пётр берет в руки пьесу.

Занавес

Сильнее хлеба
Пьеса в трех действиях

Действие первое

Картина первая (фрагмент)

Большая кухня в одном из ленинградских домов. Холодная плита, которой уже давно не пользуются. На полках разный хлам. Кровать с матрацем служит, видимо, вместо дивана и стульев: их нет – сожгли. Пара больших окон, за которыми сквозь изморозь просматривается ленинградский городской пейзаж. Только все кажется застывшим, лишь из одной заводской трубы курится дымок.

Следы жизни и запустение. На всем неповторимый, характерный отпечаток. Блокада. Январь 1942 года, Ленинград.

Почти касаясь лицом и руками буржуйки, голенастые колена которой уходят через окно на улицу, греется молодая женщина Вера. Малоподвижная в наверченной для тепла разнокалиберной одежонке, она кажется старше, чем есть на самом деле, и только ее голос с чистыми интонациями говорит, что она молода.

Здесь же Лидия Петровна, ее тетя. Худощавая женщина лет сорока пяти, непонятно как ухитряющаяся сохранить остатки прежней аккуратности в одежде, прическе. В этом она резко контрастирует со своей племянницей. Лидия Петровна все время находится в движении, но эта преувеличенная бодрость от нервозности. Она, желая или не желая того, взвинчивает себя, что, по ее мнению, помогает ей держаться. Сейчас все ее интересы сведены к одному: что есть сегодня-завтра – ей и Верочке, к которой она привязана с эгоизмом требовательной женщины, не имеющей своей семьи, детей. Очень расстроенная какой-то пропажей, Лидия Петровна ведет беспорядочные поиски на кухне. Она обескураженно то принимается рыться в хламе, то нервозно обшаривает свои карманы.

Лидия Петровна (с отчаяньем). Хоть убейте, ничего не помню!.. Куда я их могла задевать? Боже мой… Абсурд какой-то, провал в памяти. И кто поверит, что я могла помнить любую бумажку в бухгалтерии за целые года… Нет, нет, больше не могу. Так совершенно издергаться можно. Я лучше признаюсь… Вера… (Замолчала в нерешительности, но Вера, погруженная в свои мысли или голодную дремоту, не пошевельнулась.) Вера, не волнуйся, пожалуйста, но…

Вера (испуганно вскрикнула). Что?! (С такой болью и беспокойством принимают известие с фронта о гибели родного человека.)

Лидия Петровна (поспешно). Я потеряла карточки. Ты только не волнуйся… Понимаешь, продовольственные карточки.

Вера (менее напряженно). Какое сегодня число?

Лидия Петровна (не понимая). Двадцать пятое… Январь.

Вера. Шесть дней до новых карточек. Не дотянем…

Лидия Петровна (чуть не плача). Ну что ты говоришь всегда… невозможное? Да сорок грамм масла всего. Талоны на него пропали. (Уныло.) Думала, все как лучше. Хотела к концу месяца выкупить… И не смотри, я просила, как ревизор, с укором! Ведь у тебя день рождения скоро, а ты даже и не вспомнишь. Хорошо бы его отметить… как-то. Тебе уже смешно! Целых сорок грамм как в воду… На эти талоны сливочное дают.

Вера. Оказывается, и на блокадном пайке можно экономить, откладывать на черный день.

Лидия Петровна (накаливая себя). Да, да… Фантазия, но я не могу смотреть молча, как ты чахнешь от апатии… Нельзя быть такой, Верочка. Задор, пусть крайности – только не молчать. Молчать и думать, Верочка.

Вера. Опять хотите поссориться, как в прошлый раз… Масло, масло… Плюньте на него. Всё равно.

Женщины присаживаются рядом у печки, молчат, зачарованные огнем.

Лидия Петровна. Скрипят, сырые. На углу, у железного садика, дом двухэтажный деревянный ломали на дровишки для госпиталя. Нам бы бревнышко приволочь. Порох. Хотя бы балку какую. (Пауза.) Ты так испугалась, когда я тебя позвала. Думала, что извещение. А он, бессовестный, не хочет даже ответить на твои письма…

Вера. Мне всё равно.

Лидия Петровна. А вчера опять на почте перебирала эти залежи писем. На тебе лица не было, когда ты вернулась. Я уж подумала: «Нашла». Но разве найдешь? Мне страшно было посмотреть – тонны неразобранных писем, неразосланных. Хаос. И кто пишет, кому пишут, смешалось… Ты не ходи туда, Верочка. (С обидой.) Молчишь, все время молчишь. Я, конечно, может, и устарела. И такая усталость. Но ты… Мне становится страшно. Ты была гордая, пусть и резкая порой, а сейчас – старуха в восемьдесят лет. После того ужасного письма. (Возмущенно.) Пётр, Пётр… Ничего не знает, не представляет, как мы живем, существуем при коптилке, а осуждает с горячностью мальчишки.

Вера. Все-таки читали письмо то?.. Это же некрасиво, тетя. А еще учили.

Лидия Петровна. Я и виновата! Твою переписку нетрудно найти даже в туалете, так ее ты хранишь! (Иронизирует.) И откуда мне было знать, что оно последнее? Любящий муж – и ни одного трехугольничка, а мы ждем, надеемся… И я ему доверилась. Нет, это простительно тебе, но мне, стреляной вороне! Комнату вам предоставила…

Вера. Хватит, тетя!

Лидия Петровна. Он пожалеет. Ну да война многое спишет, сгладит. И не взять в руки перо… А как бы вы могли жить! Ради вашего будущего…

Вера. Хватит… Не надо мне такого будущего… Я не хочу, понимаете? Одна останусь. Вдова. Хуже. А жалеть, вмешиваться, поймите, нечего. Никому.

Лидия Петровна (изумленно). Ты считаешь себя все-таки виноватой.

Вера. Не знаю… Тогда – да, а сейчас… Не знаю. Мыслей много, а голова – пустая бочка. Вопросы, одни вопросы, а ответа нет. Ненастоящие они, тетя: от обиды моей.

Пауза.

Лидия Петровна. Если б ребенок и родился, он всё равно бы не жилец на этом свете был. Лишь горя прибавил бы, а разве я не хочу внучку?.. Нам так тяжело…

Вера. Там еще труднее.

Пауза.

Лидия Петровна (прислушиваясь к далекому взрыву). И почему сегодня эти мерзавцы не стреляют? Пакость, наверное, готовят? (Вера молчит, кочергой поправляет дрова в печке. Лидия Петровна говорит много и беспорядочно, только бы разбить молчание Веры, в котором ей чудится укор.) Осине бы просохнуть, но все некогда. Все некогда… Под столом у меня полкнижки спрятано. Не бойся, Николай Иванович придет нескоро еще. Ноги еле держат, а думает, кажется, спасти все книги города. Не рационалист, чудак большой. А доктор из двадцать восьмого номера спальный гарнитур изрубил, только трюмо целое: боится зеркало разбить, суеверный… Ну почему ты молчишь? Скажи прямо: «Ты, тетя, виновата! Ты уговорила, настояла». Ну я! Я! О тебе думала больше, чем о нем…

Вера. Я не ищу виновных, тетя. (Пауза.) Книги всегда должны быть важнее мебели.

Лидия Петровна. Однако ты сама ими растопляешь печку.

Вера. Это сказал Николай Иванович.

Лидия Петровна. Я ж не вандалка, как это у Некрасова говорится. Не отрицаю. Но людям требуется капля тепла. За нее отдают многое. С меня, наконец, хватает забот о завтрашнем дне, не дальше. (Полумечтательно, полуделовито.) Вместо хлеба можно испечь лепешки из пшена и кофейной гущи, а если добавить немножко крахмала… Чудо-пирожки. И, как прежде, пригласить жильцов. Николая Ивановича. Он всегда дарит чашку с блюдцем с золотой надписью. Заведем патефон. Тихо-тихо. Потом Ильинишну можно… А больше и некого. Пусто стало в квартире, а как прежде, бывало, ссорились! Сбегутся все на кухню, и тесно покажется…

Вера. Она обиделась. Ильинишна не придет.

Лидия Петровна (оправдываясь). Но невозможно же идти за санками через весь город на кладбище. Она же… сознательная. У самих неизвестно где душа держится. Иван Максимыч (крестится), вечная ему память, был хороший человек, но… кто думал, что вот так придется проводить только до угла? А жаловаться ей? Я не понимаю. Похороны – дай бог каждому. И гроб настоящий от завкома, сосновый, и все мы его до угла проводили…

Вера. И все-таки ей неприятно.

Пауза.

Лидия Петровна. Аркадий Кириллович любезно поступил. Незнакомый почти, а прошелся…

Вера. Зачастил он к нам.

Лидия Петровна. Он же одинок, и перекинуться хотя бы парой слов – это порой такой отдых для души… (Смотрит на свои руки.) Руки прачки, а не бухгалтера на самостоятельном балансе. Маникюр к ним уже не пойдет… У Аркадия Кирилловича есть связи продовольственные… определенно.

Вера (подошла к замерзшему окну, смотрит на градусник за стеклами). Двадцать шесть градусов… И какое у него право называть меня Верочка?

Лидия Петровна (беспокойно). Ты хочешь куда-то идти… прогуляться?

Вера. Не знаю.

Лидия Петровна. Жуткие морозы, стужа. В восемнадцатом году в Петрограде сильные были. А сейчас… не упомню подобной стужи…

За дверью, ведущей в прихожую, слышен какой-то непонятный шум, голоса. Это необычно. И Вера повернулась на него, Лидия Петровна с опаской пошла к двери… Придерживая через силу передвигающую ноги девушку, входит пожилая работница Прасковья Ильинишна – или, как ее зовут просто знакомые, Ильинишна – и хорошо одетый моложавый старик Аркадий Кириллович. Они довольно небрежно укладывают девушку – ее зовут Катя – на кровать, переводят дыхание.

Ильинишна (поясняет). С голодухи голова закружилась у человека… Как обмерла, в себя не приходит.

Лидия Петровна. Да-да, обычная история. Капля нашатырного спирта поставит ее на ноги. Замечательное лекарство и качество. У меня довоенный сохранился.

Аркадий Кириллович (с усмешкой). Лучшее лекарство сейчас для нее – полведра баланды из чечевицы. Пообещаете, и она не только встанет на ноги, а подскочит.

Лидия Петровна (к Ильинишне). Это ваша знакомая или… родственница?

Ильинишна. У нашего дома блокада перезнакомила. Смотрю, по стенке ползет, вначале крепилась, ничего, а потом на коленки села… Рано ей еще помирать. Девчонка… А несколько шагов все-таки проползла.

Лидия Петровна. Не поняла… Так кто же она все-таки?

Аркадий Кириллович. Дистрофик.

Лидия Петровна (забыв о нашатырном спирте, начинает прикидывать). Вызвать врача? Обычная история, и кто пойдет? Не представляю. Что же вы с ней будете делать, Прасковья Ильинишна?

Аркадий Кириллович. Боюсь, что уважаемая Ильинишна и сама поставлена в тупик. Проблема с рождественскими подкидышами не для наших дней.

Ильинишна (хлопоча у не пришедшей в себя Кати). Ни кровинушки в лице. Замерзла, сердечная. Ну, вставай, вставай… Вот барыня, разлеглась… Ну, полежи, полежи… Хорошо, Аркадий Кириллович по лестнице спускался, помог дотащить.

Лидия Петровна. Первый этаж, я всегда говорила, – это большое преимущество. Вы, наверно, устали, Аркадий Кириллович? За этими волнениями я не предложила вам и стула. Вот ящик…

Аркадий Кириллович. Благодарствую. (Усаживается.) Для нынешних женщин она довольно тяжела. Пуда два с половиной наберется, пожалуй.

Ильинишна. Кипяток есть у нас… у кого-нибудь?

Лидия Петровна (дипломатично). Если поставить на времянку, но дрова сырые…

Вера (не трогаясь с места). Принесите термос, тетя. Пожалуйста, поскорее.

Лидия Петровна уходит не совсем довольная. Вера подошла ближе к Кате, начинает помогать Ильинишне приводить Катю в чувство. Возвращается Лидия Петровна, подает Вере старенький термос, а та уже передает его Ильинишне.

Лидия Петровна (не без гордости). Еще горячий… Чай яванский. Довоенный.

Вера (негромко поправляет). Явский.

Лидия Петровна (к Ильинишне). Хорошо устроили Ивана Максимовича?

Ильинишна (вынув из кармана бумажку с сахарным песком, всыпает его в термос, одновременно рассказывает). Не в общую положили, и на том спасибо. Приметная она, с краю – весной найду и в порядок оформлю… И довезли хорошо. Думала, возчик-то пожадничал: два килограмма запросил, а самому не дотянуть. Тяжел Иван Максимович.

Какое там! Впрягся в санки да как попер! Только поторапливает: «Не отставай, мать, мне еще в одно место, ждут. Клиентов много…» Так его валенки с кожаными пятками и мелькают перед глазами… (Сделав несколько глотков из термоса, Катя открывает глаза.) Очнулась, молодчага. Напугала ты нас…

Катя (не приподнимаясь, спрашивает обеспокоенно). А сумочку мою… где она… не видали?

Ильинишна. С тобой, с тобой. На, возьми, все целое. (Протягивает Кате старую сумочку.) О ридикюле беспокоишься – значит, в самом деле ожила.

Катя (не знает, как продолжить разговор, жадно смотрит на термос). Ага…

Ильинишна. Допивай… Да допивай. Чего жеманство разводишь?

Катя (допив). Благодарю. Вкусная вода.

Лидия Петровна (холодно поправляет). Это чай яванский.

Вера (резковато). Явский, тетя.

Катя (к Лидии Петровне). Спасибо. Вкусно. (Замолчала.) Хороший сахарин, сладкий. Где доставали? Адресок не скажете?

Лидия Петровна. Это был сахар. (Кивок в сторону Ильинишны.) Ее.

Катя (ошеломленно). Сахар… Спасибо. (Все молчат.) Я пойду.

Ильинишна. На ногах удержишься? Подожди немного чуть, я тебя до дому провожу. Далеко живешь? Что спрашиваю… Нынче от дома далеко не убредешь. И захочешь, да ноги не унесут.

Катя. Нету дома.

Ильинишна. Разбомбили или снаряд?

Катя (горячо рассказывает из-за благодарности к Ильинишне, со смутной надеждой, что ей здесь помогут). Из Парголова я. Дома деревянные больше у нас. Ну их на топливо и приспосабливают. Вот я и ушла. Непривычно как-то без дому… Я у девушек-сандружинниц из МПВО ночевала. А получилось… теперь негде. Люди незнакомые вокруг, страшновато. Где прислониться, не знаю.

Ильинишна. Значит, одна жила?

Катя (бессвязно припоминая). Зачем же одна? Отец, он в грузчиках. Ох и силен… Мамаша наша и сестренки две. Люся и Галя. Мы хорошо живем, с достатком… Только померли они все от блокады…

Все молчат, так неожиданна концовка Кати.

Лидия Петровна. Как тебя звать, девушка?

Катя. Катя, Катя из Парголова. Эмпэвоешницы так звали.

Пауза.

Аркадий Кириллович (потеряв всякий интерес к Кате). А где Николай Иванович? У себя?

Лидия Петровна. Совершает обязательный моцион. (Отходит вместе с Аркадием Кирилловичем в сторону.) Его не поймешь, шутит или серьезно он говорит. Но ради аппетита.

Аркадий Кириллович. Шутит. Но он чувствует себя неплохо… кажется. Нам, старикам, ведь немного надо, чтобы поддержать свой жизненный тонус. Никаких излишеств, баловства.

Лидия Петровна (рассказывает о Николае Ивановиче, а сама ищет момента, как бы заговорить о своих делах). Раньше он вел себя спокойнее. Мне трудно объяснить. Это чувство подсознательное… Он слабеет. И тут еще мания. Однажды ночью… посреди… разбудил всех: почудилось ему – воры. Смешно?!

Аркадий Кириллович. Воры?.. Ай-яй…

Лидия Петровна. А по всей квартире продуктов и на хороший ужин кошке не соберешь. (Понизив голос.)

Мне, право, неудобно. Но вы как-то упомянули, что сможете помочь… достать. (Аркадий Кириллович забеспокоился.) Я так рассчитываю.

Аркадий Кириллович. Помню-помню. Но скажу правду: для этого столько требуется ходить по знакомым… Но как-нибудь для себя пойду… и для вас…

Лидия Петровна. О, если бы немножко витаминов. У Верочки кровоточат десны. Она скрывает от меня… Достать бы луку. Одну головку, маленькую. Мне обещали, но я не уверена. Цинга – это ужасно. Девушка без зубов, или шатаются… Я видела в очереди за водой. Молодая, интересная, а рот старушечий – черный провал…

Аркадий Кириллович. А муж Верочки… Имеете известия?

Лидия Петровна (быстро). Пишет. (Аркадий Кириллович усмехнулся над попыткой его обмануть.) Но давно не было. Его перебрасывают с места на место. Он летчик. Мы следим по сводкам. Населенных пунктов невероятное количество… А их аэродромы – впервые слышу. В восемнадцатом году понятнее было…

Аркадий Кириллович. Да, неутешительные… сводки.

Вера (ее внимание привлек конец разговора Аркадия Кирилловича с Лидией Петровной). Вы были на улице? Что нового? Я не расслышала.

Аркадий Кириллович. Всё по-старому, Верочка. Город стынет, пульс слабый. Прощупывается только в очередях за хлебом и водой… Мертво, мертвая стихия. Как-то не верится, что недалеко отсюда настоящая цивилизация.

Ильинишна. Считаете, что одичали?

Аркадий Кириллович (холодновато, но не дерзко: он побаивается Ильинишны). Остроумно, Прасковья Ильинишна.

Ильинишна. И вам-то, кажется, нечего особенно жаловаться, как этой девахе, например. Живете же.

Аркадий Кириллович. А точнее, как и все, существую.

Ильинишна. Счастье не из одних картинок складывается. А эта петрушка, чувствую, всё временная. (Аркадий Кириллович недоверчиво хмыкнул.) А мы живем, через силу, а живем… назло нашим недругам.

Аркадий Кириллович. Ваше любимое занятие – придираться к словам. Выжить или существовать – разница чисто филологическая. Сами-то, небось, тоже хотите выжить?

Пауза.

Ильинишна. А кто не хочет выжить ради победы? Разницы нет, говорите? Мудрено остаться человеком, не потерять своего лица – это выжить.

Аркадий Кириллович. Огни победы… Я забыл, Верочка, указать. В железном садике кто-то выломал прутья в ограде, и за водой к Неве можно ездить напрямик. Санки пройдут. Эта новинка сокращает путь к общественному водопроводу, Неве, на целых триста метров.

Ильинишна. Молодец, кто сил не пожалел. Железо, а поддалось… Хотя в одиночку, без сварочного аппарата, а выломали…

Аркадий Кириллович. А имущество городское… народное?

Ильинишна. Имущество – не люди.

Аркадий Кириллович. Хотите сказать – не догма. Душевно отдыхаю, общаясь с вами в спорах.

Ильинишна. Красиво выражаетесь, и где научились?.. Только напрямик лучше, Аркадий Кириллович, без путаницы, понятнее будет. (Почти без перехода.) А сводку я читала, Вера. Наши держатся и лупят фашистов. Из крупных городов вчера ни одного не оставили… Продукты есть, вся страна присылает. Кобоны забиты. Точно… Но дорога одна – по льду.

Лидия Петровна. Это где?

Вера. Большая земля. На той стороне Ладоги.

Лидия Петровна. Ах, Ладога!

Входит, осторожно ступая, закутанный в немыслимое количество одежек Николай Иванович. В руках у него небольшая пачка книг. Положив их на колени, он осторожно присаживается, кладет руку за пазуху, к сердцу.

Аркадий Кириллович. О, вы опять с добычей! Поздравляю! И много интересного откопали, Николай Иванович? (Просматривает стопку книг.) Недурно. Завидую вашему трудолюбию и неколебимому постоянству в верности книге… Давно похороненный идеал рыцарского служения книге и самоотречения аскетического.

Николай Иванович (устало останавливает). Болтаете?

Аркадий Кириллович. А разве время не то, не аскетизма невольного? Жаль. Ошибка, что его не преподавали, как политграмоту, как обязательное условие победы над врагом заклятым.

Николай Иванович. Чтобы проповедовать, надо верить, хотя бы верить в преимущество старых, проверенных помочей перед модными подвязками. Примерно ваша мысль.

Аркадий Кириллович. Сдаюсь. Вы умеете быть безжалостным.

Ильинишна (неодобрительно). Ишь, как запыхались, Николай Иванович, примите-ка валерьяновки.

Николай Иванович. Пожалуй, не надо. Лекарство – это яд. И не стоит его, право, баловать, само придет в норму. Не в первый раз.

Ильинишна. Вера, сходи ко мне. Знаешь, где пузырек.

Вера уходит.

Аркадий Кириллович. Недавно был у знакомого врача. Насколько я понял его, теперешние эскулапы нашли средство от всех болезней сразу. Универсальнейшая панацея!

Лидия Петровна. Новое лекарство?

Аркадий Кириллович. Очень простое. Меньше ходить, больше есть.

Николай Иванович. Мрачно шутите.

Аркадий Кириллович. Такова жизнь и отчасти мой характер.

Эпилог

2011 год. В темную комнату, куда проникает только свет городских огней из окна, входят уже пожилой сын Зины Виктор и его жена Галина. Виктор щелкает выключателем. В тусклом свете пятирожковой люстры, в которой горит только одна лампочка, – комната в малогабаритной квартире конца 60-х, заваленная почти до потолка разным хламом: подшивками старых газет, кипами журналов, рекламных листков, квитанций и прочих бумаг, старыми телевизорами и пылесосами, ломаными стульями, рваными матрацами, полотенцами, подушками и одеялами, грязным бельем, битыми эмалированными кастрюлями и тазами, кусками гипрока, обрезками металлокаркаса, досок и брусков… На диване и кресле – авоськи со стеклянными банками и бутылками под связками дешевых детективов. На полках мебельной стенки – огромное количество банок и коробок с шурупами, гвоздями, винтами и гайками вперемешку с пакетами сахара, круп и макарон. В открытом холодильнике – заплесневелая картошка, лук, свекла и морковь. Посередине комнаты, на полу, – грязный матрасик. Вокруг него – баночки с желтой жидкостью, смятые комки туалетной бумаги, тарелки с недоеденной, покрытой коркой кашей и надкусанные куски зачерствевшего хлеба. Везде грязь, паутина и пыль слоями.

Виктор и Галина (хором). Боже мой!

Виктор. Вот так и умер Пётр Александрович… Когда мать была еще жива, она не давала ему устроить такую помойку. Всего восемь лет прошло, и человек так опустился! А ведь был умный, язвительный журналист… И не пьяница… Правда, игрок – любил всякие лотереи, надеялся враз стать богатым…

Галина. Ну и запах здесь! Надо поискать документы: паспорт, свидетельство о собственности на квартиру, сберкнижки… Ты ведь единственный наследник.

Виктор. Да еще мамочка завещала мне все свое имущество, так что треть квартиры уже моя… А Пётр Александрович был совершенно одинок… Хотя у него был младший братец, да еще до знакомства с моей мамой они вдрызг разругались и больше никогда не виделись. Дочка от второго брака – то же… Как вышла замуж – бесследно исчезла. Так что за последние сорок лет от них – ни звука. Никому он был не нужен. Родня называется!.. А мне он как бы отчим. Но я не о том… Посмотри, до чего он дошел! Такого я не ожидал… После смерти матери он очень не любил, чтобы его беспокоили. Помню, когда я ему однажды черноплодку из нашего сада привез, он меня даже в туалет не пустил… пописать. Теперь мне понятно, что уже тогда у него и туалет, и кухня – все было завалено хламом, не пройти. Но ведь я позванивал, предлагал помощь… И в этом году, как всегда, по традиции я звонил ему в Новый год и в феврале, в день его рождения. Вроде бы всё было в порядке – и на тебе! – через несколько дней он умер. И как страшно умер!.. Соседка рассказала, как это было. Она заметила с площадки приоткрытую дверь в эту квартиру. Оказывается, он ждал каких-то агитаторов из избирательной комиссии и оставил замок открытым. Соседка вошла в дверь, а он уже лежал в агонии вот на этом матраце. Вызвала скорую, но они не донесли его живым даже до кареты. Сразу в морг поехали. Квартиру опечатала милиция, но никто за полгода даже не объявился. Я ведь случайно звонил ему вчера, хотел подвезти ягодок… Весь вечер звонил, никто не поднял трубку, вот я и заподозрил… И как в воду глядел! Придется теперь искать его по моргам, хоронить… А потом разбирать эту свалку, оформлять наследство, ремонтировать квартиру… Ну и дела!

Галина. Да выбросить все к чертовой матери! Надо только пошукать золотишко, может от Зинаиды Фёдоровны что-то осталось. Да и Пётр Александрович тоже всерьез занимался коллекционированием марок и монет…

Виктор (роется в куче бумаг, ненужные бросает на пол). Помню, мама показывала мне тетрадку со своими воспоминаниями о деде, о блокаде… Тоже надо бы найти… (Находит фотографию в рамке.) Вот ее фото как раз того времени, когда она ушла к Петру… Счастливая! А как все кончилось? Прожила с ним сорок лет и все мучилась. Ушла от скучного, но хотя бы тихого Сига, а к кому пришла? Петя ведь тоже был не подарок. Всех ее подружек и родственников разогнал своим ядовитым языком! Свою маменьку, которая уже под себя делала, притащил в квартиру… Еще и жадный был, трясся над каждой крохой – блокадный синдром! Вот и жили как кошка с собакой… Да еще болезни: сначала мама его от туберкулеза лечила, потом сама стала хроником… В общем, не жизнь, а сплошное мученье!

Галина. Да уж, не повезло этому поколению: репрессии до и после войны, война, блокада, поголовная нищета… И вдобавок всюду ложь и страх перед органами… Зинаида Фёдоровна рассказывала, что ее, беременную тобой, чуть не замели за анекдот. Кто-то из подружек настучал. Сиг спас, поговорил с кем надо. Он ведь имел безупречную партийную репутацию, был вечным районным депутатом, работал на всех выборах, руководил фабричной колонной на всех праздничных демонстрациях…

Виктор. А под конец еще лихие девяностые, снова голод, ворье, бандиты да мошенники под флагом демократии… (Достает из кучи синюю потрепанную папку.) Ну-ка, что тут?.. Смотри, на машинке напечатано!.. Драма в трех действиях «Сильнее хлеба»… Пётр Александрович сочинил… (Листает.) А вот и рецензия… (Читает про себя, хохочет.) Интересно! Полвека назад правда о ленинградской блокаде была уже никому не нужна. А сейчас?

Галина. А сейчас и подавно!

Виктор бросает папку в общую кучу мусора.

Занавес

Лариса Джейкман

Родилась в Астрахани, где до сих пор витает дух старинных мифов и легенд. Мечтательная девушка после окончания института увлеклась написанием лирических стихов, некоторые из них нашли свое признание: на их слова были написаны песни. Позже ее увлекла проза, начались пробы пера. И в 2004 году в свет выходит ее первая книга. С тех пор издано более десяти произведений автора. В 2020 году Лариса Джейкман была награждена медалью Первой общенациональной литературной премии им. Пушкина. Но на достигнутом она не останавливается. «Широкий круг читателей, неиссякаемый интерес к жизни вдохновляют меня и поддерживают мой творческий потенциал», – признается Лариса Джейкман.

Покаяние

Семейные тайны, скелеты в шкафах… Как долго они в состоянии храниться и не всплывать на поверхность: год или всю жизнь? У всех по-разному, наверное. Но вот одну историю я хочу рассказать. Она хранилась в тайне больше чем полвека, но наконец раскрылась.

Дед Матвей был любимчиком в своей деревне. Его любили все от мала до велика. Это случилось в те времена, когда деревня еще более-менее процветала: обновлялись дома, цвели сады и плодоносили огороды, а молодежь массово не бежала в города.

Хозяйство у деда Матвея было крепкое, семья дружная: жена Александра, дочь с зятем и двое внучат, взросленьких уже, школу оканчивали. Жили одним большим домом, не ссорились и не бранились.

Ему уж восьмой десяток шел, и здоровье стало подводить. Нет-нет да и приляжет. То сердце колет, то голова как чугунная да звон в ушах. Жена вокруг хлопочет, кружку с чаем поднесет или просто рядом посидит. А как-то захворал он совсем. Глаза прикрыл, молчит.

Александра села рядом, взяла мужа за руку и так тихонечко заговорила:

– А помнишь, как ты Сашку Малютину любил, соседскую красотку? Бегал за ней, за околицу гулять водил. Все думали, что сватов зашлешь да замуж ее возьмешь. Чего только бабы не болтали тогда. Помнишь?

Дед Матвей молчал, но веки подергивались, не спит, видать, слушает. Александра и продолжила:

– А я вся в зависти была к этой Малютиной. «Вот ведь как хорошо, – думаю, – красивой-то быть. Самый завидный жених Матвей ей достался». А на меня-то и не смотрел тогда никто. Разве что Ванька-кузнец, который палец себе отрубил. Помнишь его?

Матвей не отвечал, только слезинка выкатилась и капнула на пеструю наволочку. Александра погладила мужа по руке и сказала:

– Никого уж нет в нашей деревне. Ванька с войны не вернулся, а Александра Малютина как за городского замуж вышла, так в деревню нос и не кажет. Да и ее-то родня уж померла вся, чего ей здесь делать? Родительская изба заколоченная стоит. Зачем она ей?

Дед Матвей вдруг открыл глаза и спросил:

– Чего это ты в воспоминания ударилась, Александра? Или сказать чего хочешь мне напоследок?

– Да господь с тобой, Матвеюшка. Это я так, тебя подбодрить. А чего мне тебе говорить? Ты и так всю мою подноготную знаешь, как и я твою.

– Всю, да не всю, Саша, – сказал безрадостно дед Матвей. – Есть у меня тайна, всю жизнь берег, никому не говорил. А сейчас пора настала. Не могу я с ней в могилу уйти.

– Да рано тебе еще… – начала было Александра, но муж прервал ее:

– Чую, скоро мой конец. И вот послушай, что я тебе расскажу, да сохрани в тайне. Не надо никому знать про то.

И покаялся он перед женой.

Был он молод да строптив. И с Сашкой Малютиной женихался. Любил он ее пылкой юношеской любовью. Черноброва, белолица, кровь с молоком. Да только такая же строптивая, как и он. Все норовила по-своему сделать. Ты, мол, сильный да здоровый вон какой, а девку прижать да приласкать по-мужицки не можешь. Какой из тебя жених?

Обидела она его тогда крепко. Он отцу рассказал про свой конфуз. А тот и говорит:

– А чего ты тянешь? Возьми да и зашли к Сашке сватов. Тогда она и узнает, какой ты мужик. Али решимости не хватает?

На следующий день и сваты нашлись. Все крепко выпили, гармошку взяли и отправились к невесте, да не в тот дом забрели, перепутали девок. Вместо Сашки Малютиной в дом к Александре постучались.

– Так и состоялось сватовство, что называется, без меня меня женили. Я-то с ними не пошел, сробел тогда чего-то.

– Да как же так! – всплеснула руками жена Александра. – Выходит, ты на мне по ошибке сватов женился? Почему же не отказался, не рассказал им, чего они спьяну натворили?

А у самой слезы по щекам.

– Не мог я, Сашенька, с тобой так поступить. Ты-то не виноватая была. И согласие свое дала. А позор какой на всю деревню был бы! Что жених от тебя сбежал, посватался, а жениться не женился. Ты бы одна с этим позором на всю жизнь осталась бы. Разве это справедливо?

– Так всю жизнь с нелюбимой и прожил? – горестно спросила Александра.

– Не-е-ет, с любимой. Ты мне всю жизнь посвятила, а я тебе. Разве это не любовь? А Сашка Малютина в городе, говорят, троих мужей сменила.

– Сплетни бабские. Не слушай никого. А я шибко тебя любила, Матвеюшка. Всю жизнь.

Она прикорнула рядышком с больным мужем и уснула под бочком. Утром встала пораньше, чтобы молочка ему согреть, да напрасные хлопоты. Отошел дед Матвей в мир иной, покаявшись перед смертью.

«Покаяние подразумевает не столько сожаление о прошлом, сколько новый взгляд человека на самого себя, на других…»

Анна и ее герой

Друг пригласил меня в деревню в Рязанской области. Отдохнуть от городской суеты, порыбачить да деду с бабкой помочь, те старенькие уже, а дел в деревне всегда много.

Приехали мы поздно ночью. Бабушка Анна встретила прямо у порога и провела в хату. Стол накрыт к ужину, мы, гости дорогие, расселись по местам, а Анна хлопочет вокруг.

– А дед-то где? – спрашиваем мы.

Бабушка и отвечает:

– Да вон на печке спит мой герой, умаялся сегодня.

Сказала так по-доброму, без ухмылки и усмешки. И глянула в сторону печи ласково, как мать на ребенка.

Удивился я тогда. Надо же, сколько теплоты в ее словах и во взгляде. Зацепило это меня за живое. На следующий день я подсел к ней с вопросом: почему она назвала мужа так: герой? Неспроста ведь. Оказалось, что нет. И Анна поведала историю их любви.

Случилось это в далеком 1945 году. Война закончилась, и в село вернулся он, Яков. Вернулся сержантом-орденоносцем, героем-танкистом. И сразу же в мехколонну работать пошел. Мужчины-то были тогда в чести и в почете. Вот и Яков завидный жених, хоть с виду-то не ахти какой красавец. Ни ростом, ни саженью в плечах не вышел, ни лицом. Только стать да выправка военная. Но деревенские девушки все равно его привечали и на танцах в клубе подмигивали. Но только он возьми да и влюбись в самую что ни на есть красивую из них – Анну. А у нее женихи и так были на примете, даже из соседнего района солидные мужчины свататься приезжали.

Анна была не из простого десятка, дочь председателя колхоза да красавица писаная: высокая, чернобровая, темноглазая, с черными блестящими кудрями. Мать у нее была цыганских кровей, оттуда и красота ей передалась. Отец Анны дочь оберегал строго, вознамерился сам ей жениха подобрать, абы кто был не нужен.

А тут Яков откуда ни возьмись свалился на ее голову: проходу не давал, цветы охапками носил, да и свататься пришел, не побоялся. Отец как глянул на него: щеголь этакий, метр с кепкой, копна рыжих волос, да и телосложения хлипкого. Только что ордена имеет да на язык остер.

Отец ему от ворот поворот, Анна лишь плечами пожала. Всякие женихи к ней подкатывали, но вот такого прыткого да настойчивого еще поискать!

Целый год Яков не унимался. Все знаки внимания оказывал, и помощь всякую предлагал, и цветы носил, и до дому провожал! А уж историй сколько знал всяких – заслушаешься.

И Анна стала более чем благосклонно относиться к своему неуемному ухажеру. Нравился он ей чем-то. Может, своим постоянством, может, непосредственностью и открытой душой. Только так получилось, что и всех ее женихов он поотшивал.

Все вокруг диву давались: какие парни за ней ходили! А она, гляди ж ты, с Яковом по селу прохаживается, и под ручку. Но никаких поцелуев и объятий! Все чин по чину, прилично, чтобы без сплетен да пересудов всяких!

Но до отца все равно доходили слухи, что Анна этого Якова больно уж за близкого дружка принимает. И отец стал запрещать ей всякое общение с ним: не про него невеста!

Узнал про это Яков и заявил Анне:

– Я завтра снова свататься приду и такие аргументы твоему бате предъявлю, что он не сможет отказать. И зависеть все будет только от тебя, Аннушка. Вот и думай, что завтра мне ответить: да или нет.

Анна лишь плечами пожала, а отцу ни слова не сказала. На следующий день приходит Яков с друзьями свататься, как и обещал. В красивых рубахах, с лентами, все ритуалы соблюдены.

Впустили их, усадили за стол. Яков опять за свое:

– Хочу вашу дочь Анну в жены взять. Мужчина я серьезный, работящий, войну прошел, горя хлебнул. А теперь вот семью создать самое время.

Выслушал его отец – и снова ни в какую. Нет – и все тут! А объяснений никаких. Не отдает он за него дочь и намекает, что пора им восвояси. Вот тут все и произошло!

Яков вдруг вытащил гранату на вытянутую руку и заявил стальным голосом:

– Я, батя, смерти смотрел в глаза не раз, и она мне не страшна. А боюсь я только одного, что Анна будет с другим. Если вы мне дочь не отдадите, то я выйду за околицу и подорву себя! Без нее мне все одно – не жить. И терять, кроме нее, нечего. Но если согласитесь, то дочь ваша Аннушка, клянусь, до конца дней своих не будет знать ни горя, ни нужды. Слово фронтовика!

Анна в это время в соседней комнате была и весь разговора слышала, только выйти боялась, а сердце так и рвалось к Якову! Позвал ее отец, она в горницу вбежала, щеки горят пунцовым румянцем, и говорит отцу, что согласная она. И не из-за жалости, что убьет он себя, а по любви.

Тут отец Анны и сдался. Свадьбу сыграли всем селом. И прожили они долгую жизнь, хоть и времена порой нелегкие были. Только Яков свое слово сдержал и клятву не нарушил. И она ни разу не пожалела, что поверила ему.

Столько лет прошло, детей вырастили, внуков подняли. Но любовь у них так и не выветрилась и в привычку не вошла. Это по ее тому взгляду было ясно!

Для нее он так и остался самым близким и родным, тем Яшей, ЕЕ ГЕРОЕМ, который готов был жизнь положить к ее ногам.

Анна показала старую пожелтевшую свадебную фотографию. Но даже на ней было видно, как терялся Яков на фоне ее девичьей красы. А поди ж ты! Красивая пара – это, может, и не про них, а вот счастливая – это точно!

Незавидная судьба

Юная красавица Аглая Барышникова была дочерью мастера, который был в чести у заводчика Рудова. Настоящий мастер, он заведовал цехом со всем его оборудованием и рабочими, правая рука заводчика. Жили Барышниковы большой дружной семьей, отец один работал и содержал семью из пяти человек: жена и трое детей. Аглая была средней.

Дом на Преображенке был в пять комнат. Спальня родителей, их с Маняшей комната и комната старшего брата Васи, который уже учился в реальном училище. Плюс большая зала, светлая, в три окна, и столовая. Везде салфеточки, мама вышивала, над обеденным столом на кривых ножках абажур с бахромой.

Вокруг дома был цветник, Аглая, Маняша и мама разводили цветы. По воскресеньям ходили в храм Святителя Николая, и жизнь тогда казалась спокойной и в достатке. Маняша с мамой, Аглая гимназистка, брат скоро по стопам отца пойдет.

Но все постепенно рухнуло. Сначала от чахотки умер старший Барышников. Но хозяин завода Рудов осиротевшую семью на произвол судьбы не бросил, положил им хорошее содержание, а Василия в мастеровые поставил, чтобы опыта набирался, платил ему неплохо в память об отце.

И продолжало семейство жить своей привычной жизнью до самой революции. Вот тут-то все и пошло прахом, прямо враз! Рудов, спасая семью, бежал. Его завод разорили, и в семье наступила нищета.

Дом Барышниковых заселили, оставив им всего одну комнату. Стало шумно, грязно, накурено. И мать с дочерьми приняла решение податься в деревню к дальней родне. А старший сын Василий остался в родной комнате. Он быстро сдружился с соседями – «коммунистами», а позже вступил в их партию.

В деревне похоронили мать, и остались сестры одни в маленьком полуразвалившемся домишке. В шестнадцать лет Маняша вышла замуж за агронома Игната и переехала в его добротную избу, а Аглая снова в Москву подалась, чтобы как-то свою жизнь устроить.

Брат Василий заматерел, важный стал. Ходил в сапогах хромовых, кожанке и картузе с красным околышем. Он служил новой власти, имел должность, возглавлял рабочую коммунистическую ячейку. Они несли в несознательные рабочие массы идеи коммунизма и светлого будущего.

Аглая сначала поселилась у него и устроилась на работу в кружевную артель, не зря же мама учила ее вышивать.

А потом брат познакомил ее со своим товарищем и соратником по партии Борисом Шишовым. Мужчина был неплохой, пламенный коммунист, жил идеей и ненавидел мещанство.

Их, молодую семью, поселили в отдельную комнату, и Аглая начала ее приукрашать: мамина вышитая думочка на колченогой кровати, салфетка на полке, кое-как прибитой к стене, занавески на окне. Но это все велено было убрать и выкинуть на помойку! Муж стучал кулаком по столу и говорил, что мещанства в своем жилище не допустит!

Аглая с мужем не спорила, убрала салфеточки с глаз долой, а вскоре поняла, что будет у них с Борисом ребеночек. Сынок Петенька родился следующим летом. С ним она уехала к сестре Маняше в деревню, чтобы на свежем воздухе пожить, а не задыхаться в пыльной Москве и в прокуренном доме. А вернулась, когда муж Борис отдельную квартиру получил на Сретенке.

Жили неплохо. Брат Василий тоже семьей обзавелся, только потеряла Аглая всех своих мужчин до одного. В тридцать седьмом под репрессии попал Борис, так и не увидела его больше, овдовела. В сорок первом сына Петеньку и брата Василия забрали на фронт, а ее эвакуировали на Урал, в поселок Вершинино.

Там Аглая и получила две похоронки, сначала на брата, который погиб в сорок втором под Москвой, а в самом конце войны и на Петеньку, погиб в сорок четвертом в битве за Варшаву. Жизнь ушла из-под ног. Тяжело было так, что выла она днями и ночами и хотела было руки на себя наложить, если бы не лекарь местный, Иван Пантелеев.

Выходил он ее, к жизни вернул да к себе забрал. Аглае на ту пору уж за сорок было, а Ивану под пятьдесят. Стали жить вместе. Иван в амбулатории, Аглая по хозяйству.

Хоть и косились соседи, а им все нипочем. Любовь у них такая, зрелая. Но через год Иван заговорил, что расписаться, мол, надо. А Аглая стала уговаривать его в Москву вернуться:

– Там я комнату выбью, у меня все справки на руках, что я коренная москвичка. Поедем, Ваня. Ты врачом устроишься, я тоже работу сыщу.

Но Иван ни в какую.

– Не хочу я, – говорит, – родные места покидать. Тут у меня маманя с батей на погосте. Кто за их могилками присмотрит?

Но Аглаю не держал: поезжай, мол, коли душа рвется. Она и засобиралась в дорогу, только поняла, что дитя ждет. Позднего, последыша. И взяла грех на душу, Ивану не сказала. С тем и уехала.

В Москве пришлось нелегко. Много горя она помыкала, пока устроилась. Дали ей комнату, как живот проявился. Там же, на Сретенке, в квартире с удобствами и с одними соседями, семьей из четырех человек. Комната большая, почти двадцать метров квадратных. Получила пособие как нетрудоспособная, на сносях.

Все ночи напролет оплакивала сына Петеньку, брата поминала да Ивана Пантелеева жалела. Виновата она перед ним. Ой как виновата! А потом дочка Танечка родилась. Здоровенькая, слава богу!

Когда девочка подросла, устроила ее в ясли и на работу вышла туда же нянечкой. А совесть все мучила. Дочка без отца растет, не дело это. Год еще промучилась и написала Ивану: так, мол, и так. Прости меня, непутевую. Виновата перед тобой. Ответ пришел месяца через два, писала соседка, что болен Иван шибко, с постели не встает, они, соседи, ходят за ним.

Не выдержало сердце у Аглаи, отвезла она Танюшку к сестре в деревню и отправилась в Вершинино. Застала Ивана еле дышащего, и уж каких трудов ей стоило перевезти его в Москву, одному богу известно! Но выходила, по больницам затаскала, добилась лечения.

И хоть слабый, но живой, заселился он к ней. Тут и узнал, что дочь Танюшка у него растет. Стали жить втроем, расписались. Ему пенсию по инвалидности назначили, тоже хлопот было ой-ей-ей! Лучше не вспоминать. А как Танюшка в школу пошла, пришлось Аглае еще на одну работу устраиваться, дворником по утрам.

Так и жили, худо-бедно, не жили, а выживали, можно сказать. А в середине пятидесятых Иван умер. Долго горевала Аглая. И что за судьба у нее такая мужчин терять! Когда Танюшка студенткой стала, Аглае чуть за шестьдесят было, а тут и сосед по квартире, Кондратий, овдовел. Погоревал он год и посватался.

– Давай, – говорит, – соседка, вместе жизнь доживать. Мои дети вон, разбежались кто куда. Танька твоя скоро тоже упорхнет. А мы, мол, два старичка, так в этой квартире и проживем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ольга и Андрей (студенты) поженились, когда Ольга уже была беременна от Игоря (её жениха), который погиб (разбился на мотоцикле). В его память Ольга назвала сына Игорем. Зинаида Фёдоровна и Алексей Владимирович – родители Игоря (который разбился), а Олин Игорь – их внук. Для Андрея он приёмный сын – прим. автора.

Вернуться