Наталья Онищенко
Кощное озеро

1

Вечеринка казалась отравленной и зловещей. Не таким Марина представляла себе выпускной. Вокруг тёмный притихший лес и два десятка людей, которые её ненавидят.

От венка болела голова, и Марина швырнула его в кусты. Суженный у неё уже был – незачем гадать на него в озере.

Зануды-отличники побоялись пьяными купаться в потёмках и, рассевшись у костра, рассказывали страшные истории. В любое другое время Марина предпочла бы с камнем на шее броситься в воду, нежели слушать их глупые фантазии. Однако места лучше, чтобы спрятаться от докучливого брата, не нашлось, так что она присоединилась к их кружку. Хорист, Колготник и Блювалка, как прозвала отличников Марина, ей не обрадовались, но прогнать не осмелились. Они никогда не умели давать отпор.

– Говорят, раньше в этих местах жил страшный князь. – Хорист откашлялся и продолжил медовым театральным баритоном, совершенно неподходящим и прыщавому лицу, и тщедушному телу. – Всякого, пересёкшего границу его владений, князь пытал и приносил в жертву Чернобогу. Он обменивал их жизни на колдовскую силу, а из костей приказывал делать доспех. Кости в несколько рядов сплетали с помощью волос… Когда доспех закончили, он состоял из семи тысяч костей и защищал владельца от самой смерти. Стоило князю надеть его, и солнце на следующий день не взошло. Оно отказалось смотреть на княжеские изуверства. Ночь стояла двое суток, а на третьи зарядил дождь. Небо оплакивало убитых мёртвой, солёной водой. Дождь шёл без конца и за считаные часы затопил и леса, и луга, и княжеский дворец со всеми хоромами. Князь угодил в ловушку: доспех тянул его ко дну. Тогда князь заставил землю разверзнуться. Пасть расщелины поглотила его вместе с дворцом и сомкнулась. На следующий день занялась заря. Солнце осветило раскинувшееся на том месте озеро, где вперемешку с травой и цветами плавали сорванные с доспеха кости. Так и появилось наше Кощное озеро. А бессмертный князь-колдун до сих пор заперт под ним со всеми сокровищами своего дворца. Когда-нибудь он вырвется наружу и принесёт с собой бесконечную ночь.

– Хорошая история, но Чернобог был у западных славян, а они здесь никогда не жили, – заявила Блювалка и, икнув, поправила съехавшие на кончик носа массивные очки.

– Да где она хорошая? – недовольно фыркнул Колготник и смутился, поймав Маринин взгляд. – Ты… т-ты всё напутал и даже не объяснил, зачем князю вообще понадобились доспехи. Слушайте предысторию. Началось всё с того… с того, что далеко не молодой князь женился на красивой юной барыне. На свадьбу прилетела сорока и принесла на хвосте весть о его близящейся смерти. Князь решил… – Колготник отхлебнул из бутылки, – решил перехитрить судьбу и зарезал весь скот в жертву богам. В ту же ночь ему явился старец и пообещал за маленькую плату открыть секрет бессмертия. За знания он попросил княгиню. Старец хотел, чтобы девушка гостила у него с осеннего на весеннее равноденствие – то есть с сентября по март. И чтобы так повторялось каждый год. Очевидно, князь продал жену за секрет бессмертия и уже после этого стал собирать костяной доспех. Иначе как бы он узнал о том, что делать? За такие знания надо платить. И убивал он своих же крестьян, а не случайных путников.

– И откуда ты это взял? – спросил Хорист.

– Историк рассказал, когда мы второй раз ездили на Ма́рово городище.

В лесу захрустели ветки, и разговор тут же сник. Все взгляды обратились к теням меж деревьев, силясь различить хоть что-нибудь. Марину вновь окутали мрачные мысли, а ведь она только-только от них освободилась. Напрягшись, она постаралась сохранить бесстрастное лицо.

Со звериным рыком из темноты к костру выскочило нечто: громадное существо с разлапистыми рогами и вытянутым угольно-чёрным телом. Одно его появление спугнуло отличников, словно стайку голубей. Марина же и не вздрогнула, лишь звонко рассмеялась над их жалким бегством.

Кашлянув, неведомый монстр развёл вдруг появившимися руками и принялся перевоплощаться назад в человека. Сначала в огонь полетели рога из веток, потом на землю упала безразмерная тёмная тряпка, и Матвей Одинцов взъерошил слежавшиеся под костюмом волосы. К Марининому разочарованию на этом всё и закончилось.

Матвей был одним из прошлогодних выпускников, которые по традиции готовили купальский костёр для нынешнего выпуска. Сколько бы он ни давил из себя веселье, дабы не портить праздник, от него всё равно разило недовольством.

С их последней встречи в минувшем году Матвей изменился, стал тяжелее: упрямей, угрюмей, закрытей. Весь вечер он глядел сквозь Марину. Ей лишь раз удалось привлечь его внимание. Во время ритуала «Сожжения школьника», когда одноклассники по очереди кидали страницы с годовыми оценками в костёр, Марина бросила в огонь стопку водки. Пламя взвилось к небу, точно желая прогнать опускающуюся ночь. Только тогда Матвей наконец заметил её.

– Это было… что-то, – ехидно сказала Марина, когда Матвей подкинул заготовленный хворост в костёр.

– Да уж, ты даже не вздрогнула, когда я выскочил. Не боишься чудовищ?

– Страшнее людей чудовищ нет. Мы во всём на вершине мира. – Она с бледной улыбкой отхлебнула из бутылки. – И я не верю в монстров. Выдумки для детей.

– Так уж для детей. – Матвей безрадостно хмыкнул. – Взрослые тоже любители обманываться. Просто иначе. Вот упадёт сейчас метеорит, и какой-нибудь мужик скажет: «Это предсказанный майя конец света». А другой решит, будто нас инопланетяне атакуют. Идиоты всегда видят, что хотят, и подтасовывают факты в угоду своим бредовым убеждениям.

– А вдруг это ты идиот, который подтасовывает? – поддела его Марина, натягивая рукава кофточки до самых пальцев.

– Может быть. Объективность людям не дана, и всё сводится к восприятию. Но… – Сморщившись, он покачал головой и уставился в огонь.

Матвей пошерудил палкой в костре, и в ночное небо взлетели сонмы озорно подмигивающих искр. Всё ещё улыбаясь, Марина напомнила, что он оборвал сам себя, хотя размышления Матвея об истине и субъективности её не волновали. Марину вообще не интересовали подобные глубины, и Матвей это явно чувствовал.

– Что тебе от меня нужно?

Вопрос повис в воздухе облаком зловония. Марина так и не придумала, с какой стороны к нему подступиться, какие слова подобрать: открыть приукрашенную правду или наврать.

Из леса снова донёсся треск – видимо, ночной зверь вышел поохотиться. Еловые лапы закачались. Сейчас Марина в самом деле испугалась. Подскочив с места, она бросила Матвея одного и поспешила к веселящимся одноклассникам. В компании всегда безопасней.

Ноги несли её по лесу, едва касаясь земли. Марина почти в слепую бежала назад, к костру, еле успевая уворачиваться от выныривающих из темноты деревьев. Бок кололо, пульс стучал в ушах, глаза щипало от пота и размазавшейся косметики, но останавливаться было нельзя. Наконец ущербная луна выглянула из-за облаков и осветила отмеченный лентами путь на поляну. Марина почти добралась…

Настороженно замерев, она прислушалась и торопливо прижалась к сосне. Кто-то шёл ей навстречу. Вскоре из-за деревьев появился человек. Неизвестный шагал, шатаясь, точь-в-точь матрос после долгого плавания. Внезапно он осел и принялся шарить руками по земле. «Буду резать, буду бить. Где сраный нож, ответь», – заплетающимся языком проворчал он.

2

«Ты – донорский орган, свежепересаженное сердце», – произнёс низкий голос, и вдали, на фоне, насмешливо забились колокольчики.

Перед глазами Шестнадцатого вспыхнул диск чистого белого света, разделился надвое и фарами-половинками гонящего по ночной дороге автомобиля полетел на него с бешеной скоростью.

«Процесс отторжения запустится сразу, как организм осознает твою чужеродность, – бесстрастно продолжал голос; половинки же тем временем замигали. – Правила помогают скрыть от организма твою истинную природу, усыпить его бдительность. Надеюсь, ты понимаешь, что произойдёт, если организм отвергнет сердце».

Свет, свет, тьма, свет, свет…

Купе залило пронзительным солнечным светом. На мгновение всё вокруг исчезло в золотистых лучах, а затем стало заново прорисовываться контур за контуром. Сощурившись, Шестнадцатый потянулся опустить на окно шторку.

– Вы не из здешних мест, я права?

Его рука так и застыла в воздухе. Попутчиков с ним не ехало, да и щелчка дверного замка он не слышал. Наконец солнце скрылось за лесом, и Шестнадцатый различил чинно расположившуюся напротив женщину в белом. И откуда она взялась? Закинув ногу на ногу, та с подозрением смотрела на него поверх тёмных очков, словно это он только что появился из ниоткуда. Женщина была довольно красива: полные губы, миндалевидные, обрамлённые белёсыми оленьими ресницами глаза, чуть загорелая кожа. Из-под небрежно накинутого на голову платка виднелась волна светлых волос. Старомодное платье выгодно подчёркивало точёную фигуру. Однако всю красоту незнакомки отравляло суровое выражение лица.

– На вас наслали немоту? – продолжая сверлить Шестнадцатого взглядом, спросила женщина.

– Нет, просто я не заметил, как вы зашли и…

– Вы и не могли заметить. – Её красные губы сложились в злорадной улыбке, напоминающей разошедшийся порез. – Зачем едете в Кощное озеро?

– Откуда знаете, что я собираюсь выйти на этой станции? Вы что, провидица? – Шестнадцатый выдавил неловкий смешок. – Или подсмотрели в мой билет?

Женщина нахмурилась.

– В чём конкретно вы меня обвиняете: в ведьмовстве или в излишнем любопытстве?

Серьёзность и даже едва уловимая оскорблённость тона не позволяла трактовать её слова как ответную шутку. У незнакомки явно напрочь отсутствовало чувство юмора.

Шестнадцатый не знал, как сгладить ситуацию, и оттого молчал. Обстановка же с каждой секундой накалялась, и реальность будто бы подыгрывала этому фразеологизму. На лбу Шестнадцатого проступили капельки пота; во рту пересохло. Под пристальным немигающим взором незнакомки он ощутил себя муравьишкой, которому не посчастливилось столкнуться с ребёнком, познающим азы устройства линз.

– Душно? – поинтересовалась женщина и принялась стучать ногтями по столу – «тук-турук, тук-турук». – Говорят, духота поутру – к ненастью. Так и случится. Поэтому вы едете в Кощное озеро? Будете разгонять накинувшиеся на город тучи?

Воображение так и нарисовало Шестнадцатому картинку: молоде́ц-город отбивается от кружащих над ним стервятников-туч.

Она отстанет, если я притворюсь дураком? Решив попробовать, Шестнадцатый растерянно заулыбался.

– Простите, не понимаю, о чём вы. Меня вызвали туда по работе, и она никак не связана с метеорологией.

– Тогда готовьте зонтик. Буря не щадит ни своих, ни чужих.

Мерный стук колёс замедлился, последовал скрежет торможения, и за окном показалось молочно-голубое здание вокзала с тёмным прямоугольником входа, напоминающего выбитый зуб в белоснежной улыбке.

Хлопок двери заставил Шестнадцатого оторвать взгляд от вокзала и схватиться за чемодан. Быстро поднявшись, он последовал за незнакомкой. В проходе ровно, как и на перроне, той не оказалось. Шестнадцатый был единственным пассажиром в вагоне и единственным, кто сошёл на этой станции.

Часы показывали пять сорок.

Шестнадцатый достал карту: сейчас он находился в восточной части городка, в месте, помеченном на карте зелёным кругом. От круга в обход схематично начертанных улиц и домов тянулась тонкая линия на юг, к чёрному кресту близь озёрной кляксы.

Видимо, утопленник, удручённо подумал Шестнадцатый.

Ему представилась грядущая возня с разбухшим, поеденным водной живностью трупом. Что ж, выбирать не приходилось.

Кощное озеро встретило его застывшим безмолвием. Следуя проложенному на карте пути, Шестнадцатый шёл в полной тишине, которую нарушало лишь шуршание мелких камешков под подошвами. Городок крепко спал, не желая просыпаться ни ради чужака, прибывшего на поезде, ни ради мёртвого земляка. Однако его пробуждение и дальнейшая бессонница оставались вопросом времени. Даже налитым свинцом векам не сомкнуться, если рядом бродит убийца.

Когда Шестнадцатый добрался до заросшей тропинки, что вела к озеру, ясное небо затянуло серой пеленой, мрачнеющей к горизонту. Примета женщины в белом оказалась пророческой. Погода стремительно портилась.

Без солнца озеро превратилось в ртутное зеркало. Вдруг по глади пошла рябь. Из воды вынырнула человеческая фигура и рывками потянула нечто за собой к берегу.

Шестнадцатый сверился с часами. Было шесть пятнадцать, когда парень вытащил на сушу мужчину с обмотанной полиэтиленом головой. Перевернув того на спину, он перекрестился.

Начался первый день расследования.

3

Убили не здесь – сразу сделал вывод Шестнадцатый. Его натолкнул на это вид пустынного берега: ни мусора, ни кострища, ни каких иных следов людей. Клеёнке в таком забытом месте взяться неоткуда. Закрытое лицо жертвы подразумевало, что убийца испытывал вину. В маленьких городах все друг друга знают, но большинство знакомых всегда остаются посторонними, а это убийство носило личный характер. Скорее всего, преступник и жертва близки.

Был и второй вариант: закрыв лицо плёнкой, убийца сохранил его от озёрной живности, хотел отправить послание. Но кому? Неужели в таких маленьких городках случаются бандитские разборки?

Выловивший труп парень неровно стоял и судорожно сжимал в руках шнурок капюшона. Подойдя, Шестнадцатый даже не посмотрел в его сторону. Опустился рядом с телом на корточки и деловито раскрыл чемодан. Внутри аккуратно лежал малый набор криминалиста: пачка одноразовых перчаток, два фонаря, ультрафиолетовый и светодиодный, спрей с люминолом, комплект для снятия отпечатков, лупа, фотоаппарат, пинцет, скальпель, пакеты для улик и баночки для образцов.

– С-с-стойте. Что вы д-де-елаете? К-кто вы? – залепетал парень, чуть придя в себя, и боязливо заглянул Шестнадцатому через плечо; лёгкий ветерок подхватил едкий запах перегара и сигарет. – Вы с-следователь? Из Мо-о-осквы, да?

– Да, – соврал Шестнадцатый и пару раз щёлкнул фотоаппаратом, фиксируя изначальный вид покойника.

Больше всего крови сохранилось на животе. Рубашка насквозь ей пропиталась, но повреждений ткани Шестнадцатый не заметил. Видимо, убийца застегнул её уже после нанесения ран.

Исходящее от паренька спиртовое облако мешало размышлять. Шестнадцатый раздражённо откашлялся, однако парень очевиднейшего намёка не понял. Пришлось проговаривать вслух.

– Отойди, пожалуйста, и не мешай работать.

Помявшись пару секунд, парень всё-таки сделал, как велено, и отступил к засохшей берёзе. Полуповаленная и скрюченная, та тянулась к воде от самых кустов. Он встал у торчащего из земли кома корней и, накинув на голову капюшон, обнял себя за плечи. То и дело парень не без любопытства косился на Шестнадцатого. Заговорить или тем более уйти он не осмеливался.

Шестнадцатый натянул перчатки и обернулся к зевающему пареньку. Тот был невысоким и узкоплечим, весь в ссадинах и грязи, словно с неделю блуждал по тайге. Изодранные кеды сковало коркой земли, на футболке узор оранжевых разводов, на рукаве кофты тёмное, едва растёкшееся от купания пятно. Если парень и потерялся в лесу, то не один, и кто-то из компании прозорливо запасся алкоголем.

– У тебя помятый вид, – как бы невзначай бросил Шестнадцатый и поддел пинцетом промокший скотч, едва скрепляющий полиэтилен на шее мертвеца. – Хорошо погулял ночью?

– Гм, да, н-наверно… Но это не я!

Скотч легко поддавался и разматывался, точно бинт.

– А что тогда ты здесь делаешь в такую рань? Не похоже, что сюда часто заглядывают люди.

– М-мой дом тут ряд-до-ом. Я все-е-гда здесь хо-о-ожу. Любого сп-п-просите.

Шестнадцатый аккуратно сложил скотч в пакет для улик. Настало время развернуть полиэтилен, отрыть лицо покойника.

– Мы до р-ра-а-асвета отмеч-ч-чали Ивана Ку-у-упалу на том бе-бе-р-регу, – продолжал перепугано оправдываться парень. – Ме-е-еня в-в-все вид-д-дели. Он у-уже был в во-о-оде, к-когда я п-п-при-и-ишёл. Я д-думал, он т-т-тонет.

– Почему ты так нервничаешь? Вы же с друзьями ничего плохого не сделали, верно? Ничего, что могло бы повлечь за собой смерть человека? Не торопись с ответом. Сделай глубокий вдох, успокойся, а то скоро я совсем перестану тебя понимать.

Шестнадцатый раскрыл лепестки полиэтилена и недовольно дёрнул щекой. Он прогадал с обеими версиями: убийца не стыдился и не слал предупреждение. Убийца – прагматик и упаковал голову жертвы, чтобы сломать лицо, стереть черты, превратить в отбивную и при том не испачкаться. Он хотел затянуть опознание. Возможно, выиграть время для побега, пока жертву будут вычислять методом исключения.

– Д-дайте по-о-осмотреть. Я мн-но-огих в городе з-з-знаю.

Парень уже двинулся к телу, но Шестнадцатый жестом приказал ему остановиться.

– Иди домой и вызови сюда скорую и полицию, – скомандовал он. – Ты не под подозрением, и тебе незачем это видеть.

Молча кивнув, тот зашагал прочь. Сначала неуверенно, постоянно оборачиваясь то ли на Шестнадцатого, то ли в попытке всё же взглянуть на убитого, затем быстрее, а потом и вовсе побежал.

Трусость и любопытство в одном флаконе. Интересный персонаж.

Оставшись в одиночестве, Шестнадцатый вновь взялся за фотоаппарат. В объективе появилось изувеченное, сплюснутое лицо мертвеца, к которому прилипли мокрые пряди чёрных с проседью волос. Его били чем-то тупым и тяжёлым, вроде металлического ящика или бетонного блока. Вспышка на миг залила бурое месиво белым, и Шестнадцатый двинулся дальше.

Следующий кадр сфокусировался на заношенной фланелевой рубашке с едва различимыми разводами крови. Застёгнута всего пара пуговиц. Половина остальных оторвана. На рукавах выделялись пятна зелёной краски. Рубашка явно была домашняя. Неужели его убили в собственном доме? Или выманили во двор? Например, на соседскую встречу.

Оголив торс покойного, Шестнадцатый непроизвольно сглотнул. Ярко-малиновые полосы хаотично рассекали живот. Подсвеченные вспышкой порезы напоминали расползающихся кто куда дождевых червей. Преступник нанёс более двух дюжин ножевых ранений. Он злился.

Чуть выше, на груди, было вырезано нечто наподобие трискелиона¹. Символ вряд ли означал ритуальный подтекст. Скорее, просто служил меткой или, опять же, посланием… Впрочем, Шестнадцатый торопился с выводами.

Светлые джинсы с масляными пятнами не представляли ничего интересного. Шестнадцатый на всякий случай сделал пару снимков и приступил к осмотру рук. Вспышка по очереди запечатлела широкие кисти, привыкшие к труду. На левом мизинце тускло поблёскивало простенькое золотое кольцо. Обручальное, и, судя по размеру, женское. Разведённый мужчина не стал бы носить кольцо бывшей. Значит, вдовец. На правой руке, у основания большого пальца, был старый, почти затянувшийся укус. Пунктирные полоски на тыльной стороне образовывали ровный месяц, а на ладони шли ломаной дугой: след человеческих зубов с кривыми нижними резцами.

Для сравнения Шестнадцатый стянул перчатку и укусил себя ровно в том же месте. След от зубов оказался не сильно шире. Укусил покойника не ребёнок. Возможно, подросток или невысокая женщина. Хотя Шестнадцатый не мог представить, чтобы так поступил кто-то старше десяти.

В объективе показались раскинутые ноги жертвы: одна в чёрном носке, другая – босая. Вероятно, второй носок сполз, когда тело переносили. Это подтверждало теорию об убийстве в доме или где-то поблизости, куда жертва могла выйти, скажем, в тапочках.

Отложив фотоаппарат, Шестнадцатый обыскал карманы. В джинсах обнаружились связка из двух ключей и сложенный в несколько раз линованный листок. На ключах болтался брелок: крохотное сердечко из бирюзы на верёвочке. Ничего подобного взрослый мужчина сам не купил бы. Вероятно, это подарок от дочки. Как и укус.

В голове Шестнадцатого сформировался образ покойного: отец-одиночка, который заново учился общаться с упрямой дочкой-подростком после гибели жены. Печальная история.

Когда ключи с брелоком отправились в пакет, Шестнадцатый аккуратно развернул промокший тетрадный лист. К счастью, чернила не потекли. Размашистым и кудрявым, словно завитки колючей проволоки, почерком было написано:

верёвка

стяжки

противовоспалительные?

перекись

клёпки

Список был перечёркнут крест-накрест другой ручкой с более тёмными чернилами. Ниже, в углу, той же ручкой значилась приписка:

мин 166х47х25

Шестнадцатый с минуту смотрел на размеры затуманенным взглядом. Из них получался мелкий вытянутый ящик. Для чего такой может пригодиться?

Вспомнив о нагрудном кармане рубашки, он проверил и его. Там нашлась ещё одна записка теми же тёмными чернилами, но уже совсем иным, куда более узким и резким почерком.

Мы были страстные и бесстрастные,

Влюблённые в уничтожение твари милые.

Демоны наши в желаньях ужасные,

В них скрыт и рокот бурь, и перламутра переливы.

Четверостишие озадачило Шестнадцатого пуще прежнего. Ничего подобного в кармане покойника найти он не предполагал. Незачем поэзии с её витиеватыми образами соседствовать с чернушными реалиями убойного отдела. Вгрызаясь взглядом в каждое слово, Шестнадцатый тихо проговаривал их, будто пробуя на вкус. «Мы были», «демоны наши». Кто эти «мы»? Друзья? Любовники? Неужели придётся собирать у всех жителей города образцы почерка? По статистике жертва с убийцей связаны, и от личности поэта-любителя, возможно, получилось бы оттолкнуться…

Он встал размять ноги и принялся бродить вокруг покойника.

– Здравствуйте. Мы за телом. Вы уже закончили с осмотром места? – прервал его мысль незнакомый басистый голос.

Шестнадцатый развернулся и растерянно кивнул в знак приветствия. Трое мужчин подкрались к нему столь бесшумно, что им впору было бы податься в воры. Двое из них – высокие и крепкие, с угрюмыми широкими лицами – стояли чуть поодаль с тряпичными носилками. К Шестнадцатому же обращался ближайший: худой седой мужчина средних лет с пергаментной кожей, натянутой на выступающие монгольские скулы.

– Меня прислал к вам Ильдар Антонович Знайдовский, – продолжил тот. – Он у нас участковым был, пока отделение не расформировали. Сказал, к нему прибежал наш с вами знакомый хулиган, видать, ноги хорошо дорогу запомнили, и затараторил, что московский следователь изучает на Чёртовой Палице труп убитого. По правде, я Ильдару Антоновичу не поверил. Убийство – здесь? У нас тихий городок, потому его на пенсию и отправили. Но все могут ошибаться. Сколько бы ни жил и мудрости ни копил, будь готов принять свою неправоту. – Мужчина выдержал паузу и протянул руку. – Я Бату Наминович Санжаков, местный патологоанатом и по совместительству терапевт, будем знакомы.

– Я, м-м… старший следователь… Шестнадцатый. С телом я закончил, можете уносить.

Бату Наминович махнул своим людям рукой.

– У вас нет догадок, кто он? – спросил Шестнадцатый, кивнув на покойника. – В городе никто не пропадал?

– Лишь дети, подростки, но это нормально. Здесь всегда в преддверье Иванова дня начинается кутерьма. Молодость требует бьющей ключом жизни. Ей претит размеренное течение маленького города. – Заметив его смятение, Бату Наминович рассмеялся. – Сперва я тоже удивлялся, но таковы местные обычаи. Привыкните со временем.

Мужчины перенесли окоченевшее тело на носилки и двинулись прочь. Бату Наминович последовал за ними, продолжая говорить:

– В прошлом году из-за того, что родители не пустили в лес на костёр, одна девочка убежала из дома. Искали две недели, а она отсиживалась у подруги на чердаке, потому что боялась возвращаться. В этом году беглецов покамест двое, если слухи не врут: Настя Фортакова, да Денис Двукраев. Фортакова связалась с сектантами и несколько месяцев не объявлялась. Наверное, скоро вернётся. А Двукраева вы сами видели. Он у нас постоянно числится в графе «пропавший».

Так вот как заикающегося паренька зовут. Совсем забыл спросить его имя.

Шестнадцатый сделал несколько пометок про Дениса в блокноте, перелистнул страницу и крупными буквами написал: «СОБЕРИСЬ».

Из-за кустов показались распахнутые задние двери старенькой скорой.

– Ильдар Антонович просил вам передать ключи от участка, – Бату Наминович выудил из кармана брюк увесистую связку с деревянным брелоком-свистулькой. – И… – Он принялся проверять другие карманы. – Куда же я убрал?.. Вот он где. – Бату Наминович протянул Шестнадцатому незапечатанный конверт. – Там внутри адрес и ключ. Квартирка маленькая, но уютная. Хозяйка уехала в том году к родственникам в Краснодар, а ключи оставила Ильдару Антоновичу. Недвижимость, как вы понимаете, здесь продавать сложно. Она, вероятно, решила не пытаться.

Небо рассекла молния. В её пронзительном свете в кустах, среди зелени, проявился какой-то тёмный прямоугольник. Под грохотанье грома Шестнадцатый нырнул в пышную листву и тут же вернулся с полупустым чемоданом на колёсиках. Из малого отделения торчала ручка ножовки.

4

Денис взобрался по приколоченной к яблоне лестнице и с кошачьей ловкостью подлез к окну своей комнаты. Уходя куда-то, он всегда фиксировал шпингалеты на рамах в открытом положении, дабы иметь возможность избежать нотаций по возвращении и просто лечь спать. Денис просунул руку в форточку, поочерёдно толкнул рамы и забрался в окно. Двигался он механически, будто на автопилоте. Бурная ночь и её лихорадочно-бредовое продолжение полностью его истощили. Один лишь страх, поселившийся в Денисе ещё на берегу, мешал отключиться, заставлял пускай неразумно, но действовать. Рассудок чуть прояснился, когда Денис уже всё доложил Ильдару Антоновичу. Видимо, Денис тогда побледнел, потому что бывший участковый спросил, сумеет ли он добраться до дома, затем взял с него зарок не болтать о случившемся и попрощался.

Мы видели. Мы всё видели…

Денис скинул мокрые кеды вместе с носками у кровати и проскользнул на первый этаж, не издав ни звука. За столько лет он выучил расположение скрипучих половиц лучше таблицы умножения. Телефон стоял в коридоре. Денис забрал его на кухню и по пути аккуратно разматывал кольца шнура. Номер лучшего друга он знал наизусть. Стоило кухонной двери закрыться за ним, пальцы тотчас принялись крутить диск.

– Я сплю, мам, – отозвался после десятого гудка в трубке сонный голос Эрнеса.

– Твоя мамка сейчас другим занята. Это я. Слушай внимательно. Только что на Чёртовой Палице выловили труп. Мужика зарезали, а потом раскрошили ему черепушку.

– Стой, погоди. Реальный труп? – мигом оживился Эрнес, и сон сменился взволнованностью, приправленной недюжинным интересом. – Кто он?

– Я же сказал, ему голову разбили в мясо. Никто пока не знает, кто это. – Денис, раздражённый тем, что пришлось повторяться, вздохнул и затараторил: – Помнишь, когда мы втроём купались, там как раз со стороны Палицы были огни…

– Точно, Камилла ещё бормотала что-то про нечисть и светляков перед тем, как завизжала.

– У мужика этого на груди вырезан тризме́йник. Такие же на камнях у Марова городища. Историк говорил, они вроде оберегов, да?

– Ага. Странно получается. – Эрнес громко выдохнул, словно собираясь с силами. – Вчера, когда это…

Едва различимый шорох из-за двери заставил Дениса перебить друга:

– Уверен, этого мужика закололи. Решили, что в него злой дух вселился, и закололи. А огни… Наверное, мы поймали убийцу за работой. Он там фонарём маячил…

Совсем близко противно скрипнул пол. Резко умолкнув, Денис нажал на рычаг и весь сжался.

В следующее мгновение кухонную дверь открыл батя. Подобно барину, он широким жестом запахнул махровый халат с расцветкой под леопарда и перекрестил руки на груди. Выражение его отёкшего, напоминающего помятый помидор лица говорило само за себя: взбучки не избежать. Денису, как всегда, не повезло.

Почти минуту Эрнес слушал короткие гудки и только затем положил трубку. Он ещё долго сидел на полу в коридоре, прокручивая в голове слова Дениса, и с тревогой разглядывал окольцевавший его лодыжку синяк. В переливах от густого фиолетового до светло-зелёного ему виделся след ладони, будто кто-то очень сильный вцепился в его ногу. И ведь правда, нечто тянуло его на дно. Да и вроде он вернулся домой в одном носке.

Если это коряга, то на радиоуправлении, и команда отбоя для неё сраный языческий заговор. Какой же бред! Что ещё могло быть посреди озера?.. Ещё и убийство… Не надо было вообще пить…

Перед глазами то и дело возникали обрывки минувшей ночи: костёр отправляет сноп искр во тьму; венки мирно лежат на стоячей воде; его бывшая девушка, Марина, ругается со старшим братом; раздевшийся догола Денис с воинским кличем прыгает в озеро с тарзанки; на перевёрнутом ящике крутится бутылочка; вернувшийся на лето Матвей на спор пьёт из горла какую-то настойку и тут же падает ничком; Камилла зовёт всех купаться второй раз, но идут они втроём; Денис уплывает с испуганной Камиллой на закорках, а блуждающие огни с Чёртовой Палицы вытягиваются, как на гиперскорости, и несутся над водой…

От воспоминаний у Эрнеса побежали мурашки. Он мог убедить себя, что это был обыкновенный луч мощного фонаря, размножившийся из-за отражения, но ведь Камиллу тоже что-то напугало. Неспроста же она кричала.

Наспех одевшись, Эрнес помчался к ней. Через десять минут он уже стоял под её окном и тихо стучал по стеклу их личным шифром, который они придумали ещё в детстве: стук, стук, пауза, стук, стук. В окне соседней квартиры открылась штора. Всё время, пока Эрнес раз за разом повторял секретный стук, сквозь узорчатый тюль за ним наблюдала старушка с чёрным котом на руках.

Наконец в окне появилось бледное лицо с мягкими чертами, обрамлённое каштановыми волнами волос. Камилла сощурилась от яркого света и влезла на подоконник меж маленьких горшков с фиалками. Её длинные голые ноги с тонкими коленками заняли почти половину окна, когда она высунулась из форточки.

– Сейчас семь утра, – недовольно отчеканила Камилла и потёрла оттиск подушки на щеке. – В обычные дни так рано только бессовестные психи приходят, а после пьянки… Блин, ты выглядишь хуже меня, а я, кажется, отравилась. Что-то случилось?

Эрнес вкратце пересказал слова Дениса и уже хотел перейти к пережитому на озере, но Камилла попросила чуть повременить.

– Если на берегу действительно нашли мёртвого человека, то отец наверняка уже там. Подожди, я проверю. Мало приятного – вести серьёзный разговор, торча из форточки.

Камилла вернулась спустя пару мгновений и жестом показала Эрнесу обходить дом. Под бдящим взором держащей уже рыжего кота старушки он свернул за угол и двинулся к спрятавшемуся за кустами сирени подъезду. В тени поросшего мхом козырька уже ждала Камилла, всё так же одетая в хлопковую ночную рубашку. Потирая друг о друга босые ноги, она стремительно опустошала огромную пивную кружку с огуречным рассолом. При виде Камиллы Эрнес не смог сдержать улыбку, однако её омрачили воспоминания: Камилла, по шею в воде, кричит, а глаза широко распахнуты от ужаса.

Они не обмолвились ни словом, пока не поднялись в квартиру.

– Почему ты завизжала тогда? – разуваясь, спросил Эрнес.

– Рыба хвостом задела, и я испугалась, – поспешно ответила Камилла, не оборачиваясь. Шторка из бусин затрещала, точно погремушка, когда она прошла сквозь неё в кухню. – Чай будешь?

Бусины вновь заиграли, когда Эрнес последовал за Камиллой. Она старательно избегала его взгляда и, распахнув дверцы навесного шкафа, притворилась, словно выбирает чай, хотя никакого другого чая, кроме зелёного с жасмином, у них дома не держали.

– Ладно, – заговорил Эрнес, – раз ты боишься показаться чокнутой, тогда слушай. Когда вы с Денисом поплыли к берегу, меня что-то схватило за ногу. Чем больше брыкался, тем сильней оно сжималось и тянуло меня вниз. Не помню, звал вас или нет. Я в панике наглотался воды. Те огни с Чёртовой Палицы летели ко мне, растянувшись, как стрелы или молнии. И тут я стал повторять: «В Навь уходи, меня не губи. В Навь уходи, меня не губи». – Переведя дух, он облизал пересохшие губы. – Не знаю как и почему, но это сработало, и оно меня отпустило. Фраза просто появилась в голове… Я твердил её про себя, пока не доплыл до берега.

– В Навь уходи… – тихо повторила Камилла и наконец закрыла шкафчик, так и не достав чая. – Звучит знакомо.

– Ага, сегодня, когда с Денисом говорил, понял, откуда её знаю. В шестом классе мы ездили на экскурсию на Марово городище.

В мыслях сразу ожил безмолвный образ выбитых в камне замшелых ступеней; они вели к угольно-чёрным слоистым стенам, уходящим в белое небо.

– Это было в сентябре, да? Я тогда болела.

– Там у подножья холма ещё много вкопанных в землю камней. И на всех высечены тризмейники. Историк сказал, что это обереги наших предков от нечисти. А когда мы спускались от городища, он шёл последним и твердил эту самую фразу: «В Навь уходите, нас не губите».

Камилла закивала:

– Да-да, вы с Денисом выкрикивали её, когда историк вас к доске вызывал. Я как-то спрашивала у тебя, что за Навь такая, но ты меня послал. Сам не знал, да?

– Я и сейчас не знаю, – признался Эрнес и нагнулся закатать штанину.

– Прабабушка мне объяснила так: Навь – загробное царство для «правильно» умерших и «где надо» захороненных…. – Камилла ошеломлённо уставилась на показавшийся из-под его джинсов синяк и как бы ненароком плюнула через левое плечо. – Она действительно перекинулась на тебя.

– «Она»?

– Русалка.

Повисла долгая пауза.

Усевшись за стол, Эрнес принялся осматривать кухню, точно та за время разговора чудесным образом преобразилась. Взор лениво скользил по деревянным тумбам и шкафчикам, по старому пузырящемуся линолеуму, по голубой плитке с чёрными линиями стыков. Снаружи Эрнес выглядел заскучавшим, однако внутри у него всё сжалось, словно от заявления Камиллы под ногами у него содрогнулась земля.

Хоть на миг допустить существование столь фантазийных существ вроде прекрасных дев с рыбьими хвостами, Эрнесу казалось безумием. Русалки сидели на ветвях деревьев у Пушкина, превращались в пену у Андерсена, обрекали пением моряков на смерть у Гомера, но то были мифы и сказки, а они-то сейчас в реальности, где нет леших, драконов и золотого руна. Здесь порядок подчиняется логике, математике, а не магии. Наверное, они с Камиллой просто оба перепили, и её галлюцинации передались ему. Убеждения распространяются как зараза, а Эрнес достаточно восприимчив. Вот только синяк…

Скептически настроенный разум верил в материю и силился найти ответ на два смертельных для его миропорядка вопроса. Что, помимо сверхъестественной твари, способно было тащить семидесятикилограммового Эрнеса ко дну? И как совпало, что и тризмейник на трупе, и внезапно вспыхнувший в памяти заговор – оба связаны с историком и Маровым городищем?

Тишину нарушили трели звонка, и Камилла поспешила к двери. В комнате сипло залаял старый алабай Батон. Впрочем, он быстро потерял интерес и в коридоре не появился. Щелчок отпирающейся щеколды, шаги, снова щелчок. Вернулась Камилла на кухню уже вместе с отцом.

Ильдар Антонович сразу показался Эрнесу обеспокоенным, хотя и поприветствовал его радушной улыбкой, протянул ладонь для рукопожатия. Встав в проходе, тот задумчиво почесал сужающуюся к концу утиным хвостом бороду.

– Дети, вы же оба ходили ночью на гулянку в лесу?

Камилла виновато закусила губы. Она в самом деле считала, что на сей-то раз улизнула незаметно.

– Я не собираюсь ругаться, дочка, – с едва различимой лаской произнёс Ильдар Антонович и потрепал её по волосам. – Мне надо узнать, была ли там Марина Полунина.

За них обоих отвечал Эрнес:

– Да.

– Хорошо, а когда она примерно ушла?

– Не знаю. Вам лучше Клима спросить. Это её брат. Они там вместе были.

– В том-то и проблема. Клим говорит, она посреди ночи убежала в лес и до сих пор не объявилась.

За окном прогремел гром. Над Кощным озером разразилась сухая гроза.

5

Подбрасывая увесистую связку ключей, Шестнадцатый направлялся к отделению милиции, намереваясь вновь его открыть. По заверению Бату Наминовича Шестнадцатого высадили всего в квартале от участка. Тем не менее путь уже затянулся на долгие пять минут, а улочка впереди наотрез отказывалась встречаться с другой на перекрёстке. Шестнадцатый не удивился, если бы выяснилось, что вместо помощи уполномоченные местные ставили бы палки в колёса. Его об этом предупреждали, но, видимо, напрасно. Судя по карте, Бату Наминович не обманул, просто градостроение в Кощном озере оказалось с причудой.

Во мраке, едва подходящем раннему утру, стоящие по бокам дороги частные дома казались неотличимыми копиями: тёмные, двухэтажные, с тупым углом черепицы. И только сверкающие молнии позволяли увидеть их в цвете.

Когда Шестнадцатый проходил мимо покосившегося домика с настежь распахнутыми окнами, телефон на подоконнике разразился пронзительным дребезжанием. Не дожидаясь, вдруг кто подойдёт, Шестнадцатый перемахнул через хлипкий забор и поднял трубку.

– Здесь черепаха никогда не обгонит зайца, – без предисловий заговорил знакомый низкий голос, убаюкавший его до прибытия на станцию. Шестнадцатый прозвал его обладателя Нулевым. – Поторопись. И не давай никому себя подвозить.

– А почему?

Ответом ему послужили короткие злорадные гудки.

Прошёл ровно час и сорок минут с приезда Шестнадцатого. Он осмотрел тело, собрал улики, опросил свидетеля, однако всё равно опаздывал. Определённо, он подписался на гонку со временем.

Добравшись до перекрёстка, Шестнадцатый разошёлся с по-хозяйски рысившей лисой и наконец увидел одиноко стоящий на пустыре участок. То было скромное двухэтажное здание из красного обглоданного ветрами кирпича с коваными решётками на окнах и вывеской «МИЛИЦИЯ» над входом.

На двери друг под другом выступали три одинаковые аккуратные замочные скважины. Все от цилиндровых замков. Какой неочевидный способ противостоять взлому. Вероятно, тот, кто их поставил, решил, будто количество заменяет качество. Найдя в связке три схожих ключа, Шестнадцатый начал подбор. Неведомым образом верхний замок не открылся ни одним.

Меж раскатами грома послышался далёкий металлический звон. Шестнадцатому сразу пришёл на ум увесистый чулок монет, подпрыгивающий от натяжения. В реальности же с тополиной аллеи к участку нёсся парень. Расстёгнутая кофта раздувалась чёрным парусом за его спиной.

– Просите, вы… следоатель? – жадно хватая ртом воздух, спросил он. От парня, как и от Дениса Двукраева, несло перегаром, но куда слабее. – Моя сестра проала.

Подтверждённая пропажа Фортунковой, списанная на побег, убийство и предположительная пропажа. Многовато серьёзных преступлений…

Чахоточный кашель прервал цепочку размышлений, но Шестнадцатый и не взглянул на согнувшегося пополам парня, чьи лёгкие грозились покинуть тело. Он же следователь, а не добрый самаритянин. Ничего, кроме убийства, его не касалось, впрочем, оставить без внимания исчезновения людей Шестнадцатый не мог. В маленьких городках работает институт семейной ответственности, и каждый преступник, нарушая закон, ставит на кон не только свою голову. А значит, или Кощное озеро – это тихий омут чертей без моральных ориентиров, или в городе появился чужак. Возможно, сезонный гастролёр. Иными словами – его клиент.

– Передохни, пока я отпираю дверь, – опомнившись, сказал Шестнадцатый до сих пор скрючившемуся буквой «г» парню. – Поговорим о твоей сестре внутри.

По странному стечению обстоятельств первый же ключ, какой Шестнадцатый вставил в верхний замок, повернулся. Со вторым и третьим замком произошло то же самое, и участок наконец открылся.

С новым ударом молнии хлынул ливень. Деревья, аллея, перекрёсток, дома – всё будто переместилось на рябящий экран лампового телевизора, потеряло чёткость за стеной дождя.

В участке царила безмолвная темень, пахло пылью. Вооружившись фонариком, Шестнадцатый отыскал за столом дежурного щиток и перевёл выключатели в режим «вкл». Замигали, загудели потолочные лампы. В их зеленоватом свете обнаружились протянувшиеся от фойе в противоположные стороны маленькие коридоры, по три двери в каждом. Слева в конце виднелся трафаретный знак лестницы, а справа – туалета.

– Может, вы уже выслушаете меня? – с неприкрытым раздражением поинтересовался парень. – Моей сестры в этих кабинетах нет.

Он демонстративно опустился на край стола и вытянул в проход длинные ноги в грязных стоптанных берцах. Только сейчас Шестнадцатый обратил внимание на темневшую припухлость вокруг его левого глаза, которую он всячески старался прикрыть волосами. Ударил правша, и, судя по нетронутым костяшкам, парень не ответил обидчику. Чей же удар он мог стерпеть с таким-то нравом?

Шестнадцатый достал блокнот, щёлкнул ручкой и напустил на себя внимательный вид.

– Назови своё полное имя, затем имя сестры и рассказывай, что произошло.

– Клим Петрович Полунин. Сестра – Марина Лукинична Полунина. Ей ещё семнадцать, по закону она несовершеннолетняя. Вы обязаны немедленно объявить её в розыск.

Клим вытащил из кофты фотографию и протянул Шестнадцатому. Сходство между братом и сестрой читалось сразу: оба бледные, с карими, широко посаженными глазами и острым подбородком, словно инопланетяне. В остальном же они не совпадали. У Марины были длинные волнистые волосы цвета пшеницы, а у Клима прямые и пепельные. Аккуратный нос со вздёрнутым кончиком у Марины не имел ничего общего с широким с горбинкой у Клима. Ещё не исчезнувшая до конца детская припухлость Марины резко контрастировала с осунувшимся угловатым лицом Клима. Суммируя всё: Марина походила на фарфоровую куколку, а Клим на злого эльфа.

– Вчера она соврала родителям и пошла на купальский костёр. Мы с Розой встретили её там где-то около десяти, плюс-минус минут пятнадцать. Я почти сразу тогда часы разбил. – Клим указал на треснутый циферблат с замершими в 10:10 стрелками.

– Как это произошло?

– Случайно, – буркнул тот и продолжил: – Последний раз я видел Марину, когда она убегала по берегу в лес. Там старая дорога к городу, заросшая крапивой и борщевиком.

– Ты уверен, что это была она?

– Я окликнул её. Марина обернулась и показала мне фак. По-моему, она ещё что-то прокричала.

– Вы с сестрой не ладите?

– С чего вы взяли?

Защищается. Или они поругались на вечеринке, или никогда не сходились характерами.

Шестнадцатый бесстрастно выдержал сердитый взгляд Клима и перевёл тему:

– А кто эта Роза? Она была с тобой всю ночь?

– Роза – моя двоюродная сестра по матери. Тётя Виктория её сюда на лето сослала. И да, она была со мной всю ночь. Мы вместе вернулись домой. Спросите отчима. Он сразу же проснулся и на… – Клим замолчал и, ссутулив плечи, спрятал руки в карманах рваных джинсов.

С отчимом и впрямь встретиться не помешает. Обстановка в семье часто служит причиной побега у подростков. А у паренька синяк…

– На вечеринке не произошло ничего необычного? Может, Марина с кем-то поссорилась, или кто-то к ней приставал?

– Э-э, нет, – кивнул Клим, чётко дав понять, что солгал. – Да и она бы не сбежала, если б её обидели. Марина с таким иначе расправляется… ну, то есть справляется. Она бы вернулась и… Короче, с ней точно что-то случилось. Марина напилась и ушла ночью в лес у озера, а плавать она не умеет, понимаете? Ещё и этот грёбаный борщевик везде!

– Считаешь, надо искать тело?

– Что? – опешил Клим. – Нет! Что ты несёшь? Моя сестра ещё где-то там. И она жива, ясно? Если у вас в Москве принято ничего не делать, окей. Пинай дерьмо и здесь! Отчим уже собирает добровольцев. Мы справимся сами!

Вскочив со стола, Клим, словно подхваченный ураганным ветром, помчался к выходу. Увесистые цепочки на его рваных джинсах жалобно забренчали. Напоследок он с ненавистью в глазах обернулся и, точь-в-точь обиженный ребёнок, хлопнул дверью. Над выходом зашаталась подвешенная на нитки картонная табличка «МИЛИЦИЯ – слуга народа».

Это намёк?

Шестнадцатый поколебался ещё пару мгновений и ринулся следом за Климом в надежде, что тот не успел далеко удрать. На ходу он вновь ругал себя за забывчивость. На сей раз Шестнадцатый не спросил адреса проживания.

6

Дождь в лесу едва моросил, не в силах прорваться через густые шапки деревьев. Лишь далёкие раскаты грома, да влажный, напитавшийся зеленью воздух напоминали о грозе.

Поиски Марины длились почти час. Казалось, из-за исчезнувшей девочки жизнь в Кощном озере встала на паузу: деревообрабатывающий комбинат не распахнул навстречу рабочим двери, в цехах не загудели станки, магазины не открылись, а улицы не заполнились движением. Все горожане отправились добровольцами в лес. Отовсюду наперебой раздавались голоса: «Ау-у, Мари-и-ина-а!». Ответом же им служило мерное накрапывание дождя.

До начала похода Шестнадцатый успел познакомиться с родителями Марины. Её мать, Олимпиада, взрослая копия дочери с зеркальными от слёз глазами, всё повторяла, что стоило довериться интуиции, что зря она отмахнулась от ночных кошмаров, преследующих её с побега лучшей подруги Марины – Насти Фортаковой. Маринин отец, Лука, держался стоически: руководил собравшимися, утешал жену, не терял оптимизма. Однако это ощущалось вымученным и искусственным: он постоянно поджимал губы, пряча те за густой щёткой усов, и нервно приглаживал редкие волосы на макушке.

Под недовольное фырканье Клима Лука с Олимпиадой кратко поблагодарили Шестнадцатого за отзывчивость. Он едва успел условиться, что зайдёт к ним вечером, как Лука оборвал их разговор словами: «Давайте уже пойдём, а то холодает. Будь неладна эта гроза».

Затем Шестнадцатого перехватил бывший участковый милиционер Ильдар Антонович Знайдовский и с крепким рукопожатием пожелал успехов в расследованиях. «Бату Наминович мне передал, что покойник обезображен до неузнаваемости. Раз вы у нас новенький, я помогу разобраться, кто он – разумеется, если он не приезжий, – да и в городе сориентирую», – добродушно пообещал тот и, окликнув облачённого в рясу батюшку, поспешил за ним.

С двоюродной сестрой, которая, по словам Клима, всю ночь была с ним, Шестнадцатому удалось встретиться, лишь когда город остался далеко позади, а протоптанные тропинки сменились едва примятой травой.

Роза поразительно походила на Марину, точно её рыжая копия с обрезанными до лопаток волосами. Она шагала позади Олимпиады, глядя строго себе под ноги. Иногда Роза нагоняла тётю и коротко подбадривала, брала за руку. Куда чаще – брела сама по себе, даже не оборачиваясь по сторонам. Она не выглядела заинтересованной в поисках. Её больше тревожило состояние Олимпиады, нежели пропажа двоюродной сестры.

Говорить с Розой в присутствии других он не хотел, потому отложил это на потом. В конце концов, ему нужны были железные основания, чтобы проверять алиби Клима и тем более чтобы прощупывать насколько зыбка почва семейных отношений Полуниных. Пока что в пропаже Марины не находилось криминальной составляющей. Потеряться пьяным ночью в лесу может даже опытный егерь. И раз несчастный случай с Мариной никак не касался убийства, то и заниматься им активно смысла нет, – так он считал.

Впустую бродить по лесу Шестнадцатый, разумеется, не собирался и, ходя от одной группы к другой, прислушивался к разговорам. Маленькие города напоминали деревни: под руку с жителями всегда шествовали сплетни. Он беззастенчиво нарушал правило «идеального прикрытия», согласно которому запрещалось вести себя вразрез с образом основательного и методичного столичного следователя. По мнению Шестнадцатого, обеспечивающий безопасность спектакль лишь задерживал расследование. А ему ведь велели поторопиться.

– …моего Матвея не видела? Он вот тоже пока не объявлялся.

Шестнадцатый насторожился. Неужели ещё один пропавший?

– В этом году Матвей подготавливал костёр на Ивана Купалу. Знаешь же, бывшие выпускники делают праздник нынешним. Бедный жаловался мне перед выходом, что из его класса только пара человек вернулись к нам на лето. Ума не приложу, как они там справились втроём и как теперь переживают за эту девочку.

– Я Эрнесу вообще запретила на костёр идти, – ответила ей другая женщина. – У меня сердце не на месте, после того как Фортакова, одноклассница его, сбежала и примкнула к секте. Эти же сектанты, небось, где-то рядом поселились. От одной мысли о таком соседстве у меня мороз по коже. Но кто ж сына дома-то удержит, когда мне в ночь в больницу? Не представляю, Нинеля, каково ему сейчас. Они же с Мариной месяца четыре гуляли. Так красиво вместе смотрелись. Первая любовь, первое расставание. Мальчишки тоже не застрахованы от разбитого сердца. Надеюсь, с Мариной всё обойдётся, и она просто заблудилась. Скажу тебе по секрету, сегодня утром из озера выловили убитого мужчину…

– Нет, – ахнула Нинель. – Какой кошмар. И ведь дети ночевали совсем близко… Не случилось бы чего-ни…

– Сплюнь. Не накручивай себя. Лучше расскажи, как дела у твоего?

– Хорошо. Долгов нет, но учиться в архитектурном тяжело. Талант ценится не везде…

– О, – собеседница Нинель махнула рукой в сторону парочки подростков, – вон Эрнес с Камиллой Знайдовской. Иди расспроси их про Матвея.

Шестнадцатый отошёл в сторону и набросал в блокноте черновой список.

Присутствовали на вечеринке по случаю Купалы:

Камилла Знайдовская

Эрнес

Матвей (пропал?)

Марина Полунина

Клим Полунин

Роза

Денис Двукраев

На следующей странице он пометил, кто с кем и в каких отношениях состоял, и приписал, что надо бы разузнать о сектантах. Пускай Марина могла найтись с минуты на минуту, упускать полезные сведения он права не имел.

Преодолев заросли папоротника, Шестнадцатый вновь принялся собирать информацию. На сей раз из разговоров узнать удалось мало: в основном люди вспоминали о Насте Фортаковой, жалели её бедных родителей, обсуждали, какая Марина славная и милая, и судачили о семейном бизнесе Полуниных.

Как оказалось, Лука владел единственным ломбардом в Кощном озере, а также был председателем городского совета. Ломбард – прибыльное дело, когда нет конкурентов. Получалось, что Полунины богаты и к тому же имели законную власть. Марину могли похитить ради выкупа или шантажа. Если это так, то, скорее всего, преступник попросту не успел подложить записку с условиями.

За стеной ельника раздался громкий лай, затем последовал строгий голос Ильдара Антоновича:

– Дочка, не спорь, возьми Батона. Так мне будет спокойней. – Выразительный профиль Ильдара Антоновича, наполовину скрытый густой бородой, показался среди игольчатых ветвей. – Мне сейчас нужно отлучиться в город с Лукой Сергеевичем. Он заказал для всех добровольцев обед в школьной столовой. Половину на место доставит Клим, половину мы.

Рядом появилось недовольное лицо его дочери Камиллы.

– Знаешь же, он меня почти не слушается. Батон? Лапу!

Большой белый алабай игриво гавкнул и сел на землю.

– Видишь? Мне с ним не справиться.

– Да уж, силёнок у тебя недовес. А ты ещё худеть хотела следом за подружками. Но ничего. Вон вы же с Эрнесом вместе ходите. Он и поможет тебе с Батоном совладать. Ты, кстати, у Эрнеса узнала, когда он собирается уезжать? Нет? А чего ждёшь? Успевай на хвост упасть, чтоб одной не ехать. Как раз поступишь с ним. На инженера выучишься.

– Пап! Я вообще в физике не разбираюсь. Не хочу я ни на какого инженера учиться.

– А на кого хочешь? – Ильдар Антонович выдержал паузу и с лёгким укором сказал: – Не знаешь. У тебя не так много времени осталось, чтобы не проворонить своё будущее.

– Ладно, я поговорю с Эрнесом, – буркнула Камилла, – но при одном условии. Да, я буду торговаться. Ответь, как ты догадался, что я уходила на ночь. Ты же не проверяешь мою комнату.

– Элементарно, дочка. Вчера под вечер мне позвонил Лука Сергеевич и спросил, не у нас ли Марина. Я, конечно, сразу пошёл проверять. Как я понял, она наврала, дескать, вы собираетесь у нас на ночёвку, а сама пошла в лес. По пути её застукал Клим и доложил Луке Сергеевичу. Мы с ним схожи во мнениях. Он тоже не хотел отпускать Марину в лес посреди ночи, когда под боком обосновались сектанты. Вот и получается, если бы не это, я бы и не узнал, что ты улизнула.

Безрадостно рассмеявшись, Ильдар Антонович обнял дочь за плечи. Камиллу же объяснение оставило совсем в иных чувствах. Её лицо перекосило недовольной гримасой: ноздри раздулись, губы скривились.

Шестнадцатого такая красочная реакция озадачила. Марина бы не соврала, будто идёт к новой, не представленной родителям подруге. Или они с Камиллой, или их семьи дружили. Почему тогда Камилла злилась?

7

Камилла передала Эрнесу поводок Батона и устало плелась позади них. Псу никто не объяснил, что на поисках пропавших не веселятся, и поэтому тот со щенячьим задором метил каждое приглянувшееся дерево. Камилле же с Эрнесом приходилось ждать, когда он закончит свои дела. Порой Батон чуял след и сразу же кидался в погоню, чуть ли не волоком таща за собой человеческий балласт. Обнаружив нору или дупло, где пряталось перепуганное животное, Батон заливался громким лаем. Первое время многие из добровольцев подходили посмотреть, что же такое нашёл пёс, но вскоре Батону перестали верить. И пока Камилла с Эрнесом вдвоём пытались утихомирить пса, большинство людей ушли далеко вперёд.

Впрочем, Камилла была рада отстать от группы и не сомневалась, что и Эрнес тоже. Их обоих с Мариной связывала номинальная дружба, продолжающаяся исключительно в умах родителей. Исчезни Марина годом раньше, они непременно мчались бы в первых рядах вместе с Настей Фортаковой. В прошлом июле Марина ещё не рассталась с Эрнесом, не отстранилась от Камиллы, не поссорилась с Настей. Да и Настя ещё не угодила в сети секты…

Осмыслить её побег Камилла до сих пор не могла. С начала учёбы чувствовалось, что их с Настей дружба выдыхалась без Марининого участия. Если бы Камилла знала, чем обернётся Настина отстранённость…

– Камилл? Камилла? – окликнул её Эрнес и с трудом остановил Батона, намеревающегося прорваться сквозь заросли крапивы. – Это не честно: сперва рассказать человеку про русалку, сбагрить ему своего одичавшего пса, а потом избегать его. Я ведь даже сумасшедшей тебя не называл.

– Справедливо, но ты мне и не поверил. Да, согласиться с существованием русалок – как вернуться к плоской Земле… – Камилла пнула шишку. – Неудачный пример. И им я себя потопила.

– Не, ты только борт продырявила. Я до сих пор хочу послушать, с чего у тебя взялись такие мысли. Можно было подумать на что угодно, но ты выбрала русалку.

Батон загавкал, будто бы поддакивая, и дёрнул поводок.

– Смотри, наша метка. – Эрнес указал на тонкий ствол клёна, опоясанный красной атласной лентой. – Похоже, мы почти на опуш… Батон, стой! Фу! Фу!

Рванувший к клёну Батон потянул за собой Эрнеса. Тот не успел ни упереться, ни отпустить поводок и поехал за ним на животе, как пингвин по льду. Камилла побежала следом и, споткнувшись о корень, чуть не упала; наверное, это Эрнес вспомнил её добрыми словами за то, что отдала ему поводок. Батон же со всех лап нёсся к месту купальского костра, словно пытаясь перегнать время, развернуть его вспять и успеть на вчерашнюю вечеринку. Там-то старый милицейский пёс точно отыскал бы пропавшую.

В дрожащем магическом свете огня поляна выглядела иначе, нежели сейчас, в сумерках дождя: пасмурность наложила отпечаток реалистичной невзрачности. Магия покинула это место. Огромный костёр догорел, а у потухших углей уснул какой-то бомж.

Камилла не сразу узнала в том Матвея Одинцова, про которого недавно спрашивала его мать, Нинель Павловна. Свернувшись под единственной сосной среди березняка, Матвей старательно игнорировал попытки Батона его разбудить. Пёс и тыкал его носом, и лизал, и хлопал лапой, – всё без толку.

– Кто тут молодец? Кто умный и совсем не бесполезный пёс? Кто нашёл человека? – Камилла потрепала пса по загривку и сдвинула назад капюшон дождевика. – Хороший мальчик.

– Погоди, что? – раздался голос Эрнес откуда-то из высокой травы. – Кого?

– Да, я хороший, – сонно пробормотал Матвей и, разлепив один глаз, с подозрением уставился на Камиллу. – А ты? Кто ты, космонавт? Где на твоём скафандре оберег?.. Духи из космоса вырвались.

Камилла не сдержала удручающий вздох. И у этого на уме одна нечисть. Впрочем, стоило ему причмокнуть губами, Камилла разом позабыла о его странных словах. Она поглядела на землистое лицо Матвея с чернильными разводами волос на коже и украдкой заулыбалась. От него пахло спиртом и кислыми ягодами, но Камиллу всё равно манило коснуться его щеки, отвести от бледных губ мокрую чёрную прядь. Ей хотелось, чтобы Матвей очнулся и…

Шорох листьев заставил Камиллу обернуться. Позади никого не оказалось, хотя предчувствие твердило об обратном.

– Купала рыскает вокруг. Отец… – Матвей снова причмокнул губами и притянул к себе в объятия Батона. – Чур меня…

«Чур» тебе надо было сказать своим надуманным проблемам, а не напиваться из-за них, мысленно пожурила его Камилла и попыталась растолкать.

Она прекрасно помнила, как ночью Матвей с неодолимой тоской жаловался на «отмирание чувства долга и солидарности», ведь почти никто из его класса на праздник не приехал. Ни тогда, ни сейчас проникнуть в суть его печали у Камиллы не получалось.

– Он же говорил про обереги? – нависнув над ней, тихо спросил Эрнес. – И что его хотят потопить? Каков шанс, а?

Никаков, едва не сорвалось у Камиллы с языка, но вместо этого она лишь пожала плечами. Камилла стыдилась собственных слов и той твёрдой уверенности, с которой они тогда прозвучали, но отказываться от них тем не менее не собиралась.

Эрнес жестом предложил отойти. Они встали под раздвоенной рогаткой берёзой с присосавшимся к чёрно-белой коре трутовиком и оба поёжились. Камилла до сих пор ощущала на себе чужой взгляд, однако его источник так и не находился.

– Я долго думал и… – заговорил Эрнес и будто силой заставил себя продолжить: – Какова вероятность, что тебя, меня и убийцу примерно в одно время переклинит на славянских поверьях? И ведь перед этим не происходило никакого информационного бума язычества. Оно появилось само по себе. А теперь прибавь к этому бормотание Матвея. Его подсознание выдало то же самое, но часов на семь-девять позже. Подобных совпадений не бывает. Камилла, что-то произошло.

– Уже придумал теорию?

– Ага, но тебе не понравится. Отравленная вода, – мрачно произнёс он и столкнулся с её неприкрытым скепсисом. – Ну а что? Вдруг в озеро химикаты сливают. От этого никто не застрахован. Мы все – я, ты, Матвей и убийца – были на берегу и могли надышаться ядовитыми парами.

Эрнес походил на безумца, считавшего, что раскрыл правительственный заговор. Его овальное лицо с крупными чертами утратило мягкость. По центру высокого лба залегли глубокие полосы тревоги. Обычно щурившиеся, близорукие глаза широко распахнулись, а их требовательный взор вперился в Камиллу.

Она не собиралась подыгрывать его одержимому стремлению использовать одно общее рациональное объяснение как старое покрывало, под которым можно спрятать всё, что неугодно.

– По-твоему, мы спятили от токсичных паров? Почему тогда с Денисом всё хорошо?

– У него сильный иммунитет. – Эрнес потупился и вздохнул. – Честно говоря, если бы хтонь была реальной, происходящее имело бы какую-то логику. Без хтони всё объясняется резиновым вселенским совпадением. Чтобы видеть одинаковые галлюцинации, люди должны быть сами одинаковыми. Ну, хотя бы из одной религии. А мы все разные. Ты веришь в приметы и мистику, Матвей атеист, а я… – Оборвав фразу, он фыркнул, мол, с ним всё ясно.

Вновь ощутив немое присутствие постороннего, Камилла неожиданно для себя взяла Эрнеса за руку в попытке успокоиться. Незамысловатый жест подействовал на него ободряюще.

– Я хочу разобраться, – твёрдо заявил Эрнес, и громыхнул гром, точно небеса поставили свою печать под его словами.

И почему я не согласилась с отравленной водой? – подумала Камилла. Нет ведь – нужно завербовать его в секту бабкиных сказок. Надо учиться быть одной.

В следующую секунду она уже позабыла эту мысль. Камилле нравилось выступать в роли эксперта по суевериям, да и настойчивое внимание Эрнеса льстило.

– Помнишь, что я сказала, когда увидела огоньки с Палицы? Я сказала: раз светлячки здесь, то нечисть никуда не делась, и духи близко. На самом деле, я так по-дурацки пошутила спьяну. Но шутка оказалась вещей. Обереги же просто так на людях не вырезали и не вырезают. Это замок от нечисти.

Новый раскат грома прозвучал как подтверждение. Вздрогнув, Камилла крепче стиснула ладонь Эрнеса. Липкое, мерзкое чувство слежки обострилось пуще прежнего и вынудило её понизить голос.

– Моя прабабушка говорила: светлячки означают скорую беду, потому что служат проводниками неупокоенным душам. Эти души «несвободны» и поэтому злы. Они могут обернуться в нечисть или остаться приведениями. Да, у неё были своеобразные сказки на ночь. Или странные поверья, или история вроде той про лунного царевича и красну де́вицу. – Камилла сглотнула комок в горле. – Сейчас мне кажется, те три светлячка как раз могли предназначаться убийце, покойнику и русалке.

– Три? Я видел только два.

– Наверное, это из-за тризмейника на трупе. Он как бы заблокировал одну душу, – предположила Камилла и вернулась к рассказу: – Так вот, каждый раз, когда проводили Купалу, прабабушка очень переживала, что кто-то заплывёт далеко от берега и его заберёт задержавшаяся нечисть. Это с нами чуть и не произошло. – Задрав штанину, она продемонстрировала длинные вертикальные царапины на голени. – Русалка схватила меня и потащила вниз.

– И она что, просто тебя отпустила?

– Мои вопли её спугнули.

– Да, кричала ты знатно, – подтвердил Эренс, явно пытаясь отшутиться; он до сих пор не верил. – Всех уток до инфаркта довела. Может, воспользуешься талантом, позовёшь Марину? Если повезёт, она вернётся от своего нового парня, и мы разойдёмся по домам.

Они обменялись улыбками, но те, быстро слетев с лиц, уступили место беспокойству. Пускай совсем рядом в обнимку мирно спали Матвей с Батоном, а убаюканный дождём лес словно бы присоединился к ним, Камилла с Эрнесом не ощущали того же покоя. Нарушивший тишину хруст ветки для обоих прозвучал сродни щелчку взведённого у виска курка.

Сами по себе ветки не ломаются.

Камилла встревожено оглянулась по сторонам. Она уже давно ощущала присутствие незримого и непрошеного слушателя. Кто-то наблюдал за ними всё это время и наконец себя выдал.

– Вдруг это убийца? – прошептал Эрнес и потянулся за палкой. – Или сектанты?..

Ответом ему послужил почти что ультразвуковой свист, перетекающий в прерывистую пронзительную мелодию.

Батон встрепенулся и выбрался из объятий Матвея.

– Рябчик, – сразу же распознала Камилла. – Папа раньше постоянно дул в манок для него и путал Батона. Да, Батон?

Новый хруст заставил Камиллу вздрогнуть. Она мигом передумала насчёт рябчика и подозвала к себе пса. Высокий и щуплый Эрнес с палкой вряд ли бы их защитил, а вот тренированный алабай вполне мог. Сзади раздались неразборчивые возгласы пробудившегося Матвея, которые тут же прекратились, стоило Батону, ощерившись, зарычать.

На зверей он реагировал иначе. У Камиллы не осталось никаких сомнений: кто-то за ними шпионил, но почему-то наотрез отказывался выходить. Кому столь важно сохранить инкогнито? Убийце. И пускай для него не было никаких причин подслушивать, иных кандидатов не находилось. Грозное басистое рычание Батона давно вынудило бы любого другого помчаться прочь.

Вспомнив о вырезанном на трупе тризмейнике, Камилла попыталась успокоить себя.

Он, наверное, охотится за нечистью. Да. Зачем ещё вырезать оберег? Это печать. Впрочем, приветствовать убийцу с хлебом и солью ей не захотелось.

Последовав примеру Эрнеса, Камилла тоже вооружилась палкой и покрепче взяла поводок Батона. Она боялась, что пёс рванёт в атаку, но тот внезапно смолк, а затем и вовсе жалобно заскулил.

Из-за деревьев показался шар чистой энергии, окутанный шлейфом озона. «Не двигайтесь!» – крикнул Эрнес, и все на поляне застыли, перестав дышать. Шаровая молния медленно подплыла к ним и зависла в воздухе. Подобно слуге Смерти, она выбирала, кого забрать на тот свет. Резко дёрнувшись в сторону Камиллы, молния ударила в ту самую раздвоенную берёзу. Вспышка пламени. Оглушительный треск. Щепки брызнули, разлетелись повсюду, словно конфетти из хлопушки. Наземь рухнула отсечённая половина берёзы.

Батон сообразил первым и кинулся назад, к Матвею. Камилла с Эрнесом ринулись за ним. Уже через минуту они вчетвером неслись по берегу и даже не думали оборачиваться.

8

Балансируя на одной ноге среди чешуек опавших лепестков, Шестнадцатый старался не шевелиться, дабы не выдать себя. Дети с собакой уже давно удрали, и теперь по поляне рыскал седовласый человек: то ли женщина, то ли мужчина, огромного роста со сморщенным, как ссохшееся яблоко, лицом.

Шестнадцатый приметил его, ещё когда дети рассуждали о русалке. Человек, не скрываясь, стоял вдалеке, среди деревьев, но, точно призрак, умудрился не попасться никому другому на глаза. От одного его вида у Шестнадцатого побежали мурашки по спине.

Наслушавшись про нечисть, он даже ненадолго усомнился в реальности огромного человека, но сейчас знал наверняка: тот состоял из плоти и крови. Его широкие светлые штаны вымокли до колена, а по длинным серебристым волосам скатывались капли. Пускай человек и двигался слишком проворно для своей великанской комплекции, физический мир всё же имел над ним власть.

Человек долго бродил туда-сюда, озирался вокруг, будто коротая время до встречи с любимой, а затем, так и не дождавшись никого, скрылся среди деревьев. Лишь когда хруст веток под его ногами перестал различаться среди дождя, Шестнадцатый вылез из кустов и сразу же принялся делать пометки:

Что за квазирусалка?

Проверить, было ли на вечеринке что-нибудь помимо выпивки.

Дети видели два-три огня на берегу. Фонари? У убийцы есть сообщники? Узнать примерное время этого.

Тризмейник – трискелион? Какое значение знака?

Найти парня Марины (если это не шутка).

Расспросить о подозрительном верзиле.

Взять пробу воды из озера!

Последнее предложение Шестнадцатый обвёл кружком и глянул на часы. Стрелки показывали ровно половину двенадцатого. В лесу время бежало беспощадно быстро.

Обогнув пострадавшую от молнии берёзу, Шестнадцатый прошёлся по поляне. В центре постмодернистской скульптурой лежали мокрые угли могучего купальского костра. Рядом, прислонённый к пеньку, стоял деревянный почтовый ящик с двумя стеклянными бутылками без маркировки. Вокруг кострища пестрили самые разные следы ночной вечеринки. Кофты, носки, майки, трусы – одежда валялась повсюду, словно кто-то прошвырнулся по кругу, вытряхивая корзину грязного белья. Тут и там на ветках висели увядающие венки из одуванчиков, ирисов, купавок, аконита и даже из крапивы. В одних кустах Шестнадцатый нашёл приспособленное под туалет железное ведро с валяющейся рядом резной фигуркой конька, а в других – пятилитровую пивную бутылку с плавающими внутри кверху брюхом рыбками-окурками.

Не обнаружив ничего полезного, Шестнадцатый зачерпнул в пробирку немного озёрной воды и решил возвращаться к людям. Вдруг Марина уже нашлась, или поступила записка о выкупе. Конечно, обычно записки подкидывали в дом, но мало ли… Шестнадцатый дёрнул щекой. Ещё было рано утверждать, что произошло именно похищение. Самый очевидный вариант не всегда верный. Могло случиться что угодно. К примеру, Марина могла встретиться с убийцей и стать второй жертвой. Без чётких таймингов любые догадки – это правдоподобные домыслы, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Кроме, разве что русалки. Дети явно перебрали на вечеринке, раз уверовали в мистику.

Усилившийся дождь отбивал морзянку по куртке. Ловко уворачиваясь от веток, Шестнадцатый шёл строго на северо-запад, чётко следуя указаниям карты. Место остановки поисковой группы на обед обозначалось жёлтым треугольником. Про себя он назвал его шатром отдыха.

Через двадцать минут Шестнадцатый догнал троих пенсионеров. Они по-старчески громко на всю округу обсуждали, по какой причине салон машины за ночь насквозь пропах бензином. Вскоре, списав проблему на «проклятых мышей», прогрызших какой-нибудь шланг, старики сменили тему. Речь зашла о Матвее Одинцове – потерянном и найденном за один час.

– Никогда не слыхал, чтоб он напивался, ещё и вдрызг, так, что аж до дома не дойти, – авторитетно заявил старик в стёганом жилете. – Матвей же с моей Настенькой… Он всегда был хорошим и порядочным, а каким отзывчивым. Давеча пришёл проведать меня, помог забор выровнять, картошку окучил, а потом мы в шахматы до ужина играли.

– Да, мать здорово его воспитала, настоящим тимуровцем, – согласился самый высокий. – В том году он Витёшу, внучка моего, с дерева снимал вместе с кошкой. А зятёк мой безрукий – слишком важный, чтобы лазать по деревьям – ругался с пожарными по телефону. После того как дочка этого индюка пузатого в дом привела, я напрочь разочаровался в молодых. Таких, как раньше, стальных и работящих, уже не делают. Матвей – исключение. Мужиком вырос, хоть и безотцовщина.

Остальные закивали. Рьяней всех старик в красной панаме.

– Сейчашние дети – сплошь наглое хулиганьё. Не удивлюсь, коли окажется, что они в ответе за покойничка. Сосед мой возится с одним таким, сынком Двукраевых, а толку? Родители им не занимались никогда, он и вырос уличным. А какой неблагодарный, о-о. Принесла нелёгкая его посреди ночи, и он давай ломиться к соседу-то этому, вожатому, Игорю Джинову. Полчаса горло драл паршивец. После его концерта я бы и не заснул без валокордина.

– Да-да, я со своего конца слышал. Всю улицу на уши поднял своими воплями, – прибавил с праведным негодованием высокий. – Неправильно это, но я ему ружьём пригрозил. Только тогда он и убрался.

– С Климом Полуниным то же самое, – вновь начал старичок в панаме. – Этот негодник вчера бросил пивную банку в мой курятник! Курочки все переполошились. Сегодня, представляете, нестись отказались, бедняжки, – слёзно жаловался он. – Вроде Клим вымахал вон какой, а культурности не прибавилось. Тьфу! Соседу-то, вожатому Игорю, пришлось прикрикнуть, чтобы они с сестрой ушли восвояси. Помяните моё слово, это кто-то из них…

– Извините, что подслушал, – влез в разговор Шестнадцатый. – Здравствуйте, я… следователь. Вы не помните, в каком часу Клим Полунин у вас… – он задумался, пытаясь подобрать корректное слово, – хулиганил?

– Где-то около девяти вечера. Я как раз из баньки вернулся. А вы зачем о нём справляетесь? Думаете, он свою сестру?.. Батюшки! Бедный Лука. Столько лет воспитывает пасынка как родного, и на тебе! А ведь вчера они с ней такими дружными выглядели.

– Для подозрения Клима у меня нет оснований. Также нет оснований полагать, что в исчезновении Марины есть, эм… криминальные обстоятельства.

Пока что я просто проверяю его слова, про себя добавил Шестнадцатый и поблагодарил за помощь.

То, что Клим умолчал про дебош, ещё ни о чём не говорило. Но зачем он скрыл, что с ним была Марина? И была ли она с ним вообще? В памяти Шестнадцатого вспыхнул образ едва отличимой от Марины Розы. Вывод, что старик перепутал, напрашивался сам собой. Да и Маринин обман с фальшивой ночёвкой не имел бы смысла, отправься она с братом. История сквозила дырами, и утверждать, как всё произошло, Шестнадцатый не спешил. Он уже решил, если подтвердится похищение, вызвать на допрос первым именно Клима. Безобидной размолвки порой достаточно, чтобы продать родственника.

Впереди показались поросшие бурьяном, проржавевшие железнодорожные пути. Шестнадцатый сверился с картой. Стоянка на обед находилась на пересечении двух заброшенных дорог: железной и просёлочной. Он, заплутав, прошёл чуть севернее необходимого и теперь был вынужден идти по железке вниз.

Стоило добраться до стоянки, дождь наконец прекратился, однако небо цвета свежего синяка до сих пор нависало над макушками елей. Шестнадцатому вручили алюминиевую тарелку с двумя увесистыми румяными кусками кулебяки и бумажный стаканчик дымящегося чёрного чая. Кто-то добродушно пожелал ему приятного аппетита, кто-то пообещал, что это будет лучшая кулебяка в его жизни, но подскочивший Ильдар Антонович помешал приступить к еде.

– Я подброшу вас до города, – сказал тот, кивнув на синюю «Ниву». Уже в машине он объяснился, выруливая на дорогу: – Бату Наминович закончил аутопсию.

– Уже?

– Да, ещё часа полтора назад. Убийство требует срочности. Жаль, в текущих условиях должную спешку сложно обеспечить.

Шестнадцатый закивал. Маринино похищение – или пропажа – мешало расследованию на всех уровнях.

Живой человек важней трупа, но… Нет. На сегодня хватит. Соберись! Нельзя нарушить ещё и третье правило. Марина исчезла, и я, как следователь, должен её отыскать.

– Вы кулебяку-то кушайте, – напомнил Ильдар Антонович. – Она лучше ваших, московских. Все приезжие так говорят.

Натянув улыбку, Шестнадцатый откусил от слоистого пирога. Фарш с рисом, курица, грибы, картошка и морковка чередовались через тоненькие перегородки блинов внутри нежного дрожжевого теста, но он не почувствовал ничего из этого.

– М-м, вку-у-усно! – с набитым ртом протянул Шестнадцатый. – Вы правы. Это лучшая кулебяка, какую я пробовал. За такую не жаль любые деньги отдать.

Ильдар Антонович еле слышно выдохнул с облегчением, – настолько он переживал за оценку прославленной в городке кулебяки. Задобрив того хорошим отзывом, Шестнадцатый для виду доел пирог до конца, не забывая притворно мычать от удовольствия.

– Тут наши добровольцы кое-какие вещи в лесу обнаружили, – начал Ильдар Антонович, аккуратно объезжая ямы на размытой дороге. – Полный список не перечислю, но там есть паспорт отличника из Марининого класса, чьи-то ключи, деньги и всё в таком роде. Дети, видимо, не умеют карманы застёгивать, иначе объяснить я это не могу. По всему лесу, от поляны и до города, тонким слоем их добро валяется.

– А вы уже с кем-нибудь из них говорили? Кажется, ваша дочь, Камилла, тоже была на вечеринке.

– Вижу, успели навести справки. Рад, что вы не один из пропащих, каких могли сюда в ссылку отправить, – засмеялся Ильдар Антонович. – Насчёт вещей дочка с друзьями только руками разводят. Но они ничего и не теряли. По крайней мере, по их словам. Отличник, чей паспорт-то, сказал, дескать, ничего не помнит, но ноги у него болят, как после тренировки. Ещё парочка неспортивных ребят из их класса тоже жаловались на перетруженные мышцы. Видимо, пройти несколько километров туда-обратно для них «физкульт-привет».

У Шестнадцатого сложилось иное мнение. Дети вряд ли бы растеряли так много вещей при обычной ходьбе. Наверное, они бегали или…

«Нива» подскочила на бугре, и он чуть не расплескал ещё не питый чай.

– Ильдар Антонович, – опустошив за пару глотков стакан, обратился к тому Шестнадцатый, – ваша дочь дружила с Мариной Полуниной, правильно?

– Да они и сейчас дружат. Вроде не ругались. А что? Хотите дочку допросить? Моё разрешение или присутствие вам не понадобится. Ей уже восемнадцать. А если она окажется замешанной в чём-то противозаконном, я сам её в участок приведу.

Непримиримая принципиальность – радикальная позиция для нашего времени. Мало кто не идёт на компромиссы с совестью, когда над их детьми нависает угроза. Редкий он человек.

– Я думал узнать у вас о Полуниных. Лука владеет ломбардом и заседает в городском совете, так? Он не упоминал, что ссорился с кем-то в последнее время? Например, c кем-то, кто заложил вещь, а выкупить не успел?

– Толковый вы человек, Шестнадцатый. Я тоже решил, что Марину могли похитить из мести или с целью шантажа. Не все об этом знают, но Лука с Олимпиадой иногда выдают ссуды. Денег у них предостаточно, а это нехилый магнит для негодяев. Два года тому назад их пытался ограбить дружок Дениса Двукраева, хулигана нашего, который труп-то нашёл. Лука не побоялся ножа и вырубил мальчишку с одного удара, вот, с тех пор тот в тюрьме. А по поводу места Луки в горсовете… – Ильдар Антонович почесал бороду. – Он у нас давно замещает почившего мэра, Остапа Владимировича Бессмертного. Баллотироваться Лука не хочет, а народ за других не голосует. Одно время к нам собирались назначить мэра из области, но почему-то не стали. Забыли, что ли. Сектанты же – вы небось о них уже наслышаны – вряд ли имеют к происходящему какое-либо отношение. В городе они почти не появляются, ни с кем не контактируют. Сидят в своём лесу, а мы и знать не знаем где именно.

– А что скажете насчёт версии с побегом? Дома с Мариной нормально обращались? Она никогда не жаловалась на родных?

– Нет, бросьте это, – рассердился Ильдар Антонович, но тут же остыл. – Лука с Олимпиадой хорошие родители. Слишком мягкие, на мой взгляд, но хорошие. Они из тех, кто сперва многое позволяет, а потом многое прощает. Климу, конечно, досталось меньше их чрезмерной доброты, а Марину-то, как младшенькую, они избаловали.

– В каком смысле?

– Не хочется говорить плохо о дочкиной подруге, притом ещё и пропавшей, потому выражусь кратко: Марина совсем не ангел, и верить её милому личику не стоит.

Шестнадцатому подумалось, что с такой характеристикой у неё самой могли быть враги, а подростки на многое способны.

– А что насчёт секты? Поговаривают,

В окне, за высокой травой, на обочине мелькал бесконечный, словно зацикленный отрывок киноленты, частокол ёлок. Внезапно идеальный лесной пейзаж оборвался высоченным борщевиком, размером с трёхэтажный дом. Под монструозным розоватым соцветием стоял тот самый огромный человек с морщинистым лицом. Его седые волосы подхватил ветер. Всё произошло мгновенно, однако Шестнадцатый сумел разглядеть на месте его второй глазницы ровную кожу, будто не то что глаза там никогда не было, а даже в самом черепе он и не подразумевался.

9

Клим перехватил Розу, когда та складывала использованную посуду. Наклонившись к ней, он шепнул: «Мне надо назад в город. Если хватятся, скажи, что у меня началась аллергия, и я поехал за таблетками». Роза с присущей ей кротостью молча кивнула. Она всегда ему помогала, всегда принимала его сторону, как и положено родной душе.

Через пару минут Клим уже выжимал сто километров в час по ухабистой дороге. Свежевымытый «Лэнд крузер» Луки быстро покрывался слоями грязи, превращаясь в глазированный торт. По радио играла какая-то американская песня, где женщина пронзительно звала Марию, Аве Марию. На развилке свернув на лесную дорогу, ведущую к заброшенной деревне в пригороде, Клим сбросил скорость: колею предательски скрывала высокая трава, а ему недоставало водительского опыта, чтобы чувствовать ходовую.

Если с Мариной что-то случилось, это точно дело рук этого недоноска. Больше некому. Как я забыл про него…

Ветки с мокрыми шлепками бились о лобовое стекло. Мозг Клима, утомлённый долгим бодрствованием, командовал телу пригибаться, словно никакого стекла и не было.

Впереди появились скрюченные остовы домишек. От одних остались лишь кирпичи да гниющие брусья фундамента, другие же стояли, покосившись, а из дырявых крыш и выбитых окон выглядывали подрастающие деревца. Природа забирала назад то, что когда-то топорами отвоевали люди.

Миновав единственную улочку в вымершей деревне, Клим выехал к почерневшему срубу дома у самого края леса. Внутри часто собирались подростки, дабы пощекотать нервы и вызвать жившую там по городской легенде ведьму. Сам он в дом не залезал, однако не раз подбивал на это друзей, когда они гуляли вместе с девчонками. Парни трусили, но позор им казался страшнее смерти. Натужно храбрясь, они поднимались на полусогнутых ногах по крыльцу и, наткнувшись в полумраке предбанника на какую-нибудь палку, пулей вылетали наружу.

В последний раз, когда Клим здесь был, его одноклассник, Витька-титька, предложил влезть по стене, посмотреть, что наверху. По легенде ведьма прятала там то ли клетку с чёртом, то ли ларь с поросшим грибами упырём; оба, и чёрт, и упырь, служили ей и обращали новорождённых в козлят, чтобы их потом забили собственные родители. Конечно же, никто в тот день до мелкого оконца второго этажа не добрался. Уж слишком парней перепугали ставни, качающиеся с пробирающим до костей скрипом, да топот, доносившийся из-за сваленной набок входной двери.

Теперь же дом выглядел жилым: резные ставни наглухо закрывали окна, а дверь вновь висела на петлях. Клим завязал узелок на память: сказать идиоту-следователю, что в заброшенной деревне кто-то поселился. Пусть разберётся. Вдруг эти бродяги или, ещё хуже, сектанты приложили руку к Марининой пропаже. От поляны с костром до заброшенной деревни всего ничего.

Оставшийся путь Клим промчал со стрелкой спидометра, колеблющейся между сотней и ста двадцатью. Бросив машину на обочине, у забора, он настойчиво забарабанил в щербатую дверь. Ему открыл здоровый лысеющий мужик в леопардовом халате и, выдыхая перегар, сиплым недовольным голосом потребовал объяснить, зачем Клим поднял такой шум.

– Где Денис? – вместо ответа выпалил Клим, готовясь прорываться внутрь силой. – Моя сестра пропала. Он вчера был с ней на Купале. Мне нужно с ним поговорить.

– Ты сынок Полуниных? Сочувствую тебе и твоей семье, пацан. – Старший Двукраев положил ему на плечо обветренную мясистую пятерню. – Передай мои слова отцу.

Клим брезгливо покосился на его ладонь. Ногти на двух перемазанных зелёной краской пальцах почернели, а от набитых костяшек в рукав халата тянулись свежие царапины.

– Уличная кошка под домом у нас родила. Хотел утопить котят, чтоб не расплодились дальше, а она, гадина, покоцала меня. – Двукраев крепко хлопнул Клима по плечу и посторонился, пропуская внутрь. – Дениска наверху. Первая дверь от лестницы. Можешь не разуваться.

Клим признательно кивнул. Снять обувь в доме Двукраевых означало бы попрощаться с носками.

Мигом взбежав по ступенькам, он ворвался в указанную комнату. Полностью одетый Денис лежал на кровати и громко сопел. Рядом в мокром пятне на подушке примостился мешок растаявших до состояния медуз пельменей.

Кому-то влетело от папаши, ехидно ухмыльнулся про себя Клим и дёрнул его за ногу.

Встрепенувшись, Денис инстинктивно попытался врезать незваному гостю пяткой, но вместо того свалился на пол.

– Полунин? – удивился он, открыв не подбитый глаз, и расслабился. – Что ты здесь забыл, мать твою?

– С тобой пришёл поболтать. Ты же ночью к Марине приставал? Купаться звал, кофту с неё стягивал, лапал за задницу, так?

– Ну и? Тебе приспичило в старшего брата поиграть? Опоздал ты. – Поднявшись, Денис довольно осклабился. – Младшая сестрёнка давно растеряла свою невинность. Это все знают.

– Чего скалишься? Вряд ли это твоя заслуга. Марина же тебя презирала. Она отшила тебя у всех на глазах ночью. Как там она сказала? Абортышем тебя назвала, да?

Денис недоумённо нахмурился. На его лице отразилось тупое непонимание, словно Клим незаметно для себя перешёл на иностранный язык.

– Что ты с ней сделал? Отвечай! – теряя терпение, взревел Клим. – Где Марина?

– У меня в штанах! А вообще, у себя и спроси. Ты же с ней таскался всю ночь, хотя она об твою рожу кулак отбила.

Вспомнив, как Марина замахнулась, как сузились от злости её глаза, Клим невольно дёрнулся. Ему казалось, что их односторонняя семейная драка осталась для всех на костре незамеченной. Но раз об этом знает Денис, то это уже вчерашняя новость, и скоро она дойдёт и до родителей.

– Удар у неё жалкий, – продолжал Денис, – но тебе хватило. Ты прямиком на жопу шлёпнулся. И видел это не только я.

Что он несёт? Его что, вид покойника контузил?

Клим пощёлкал пальцами у Дениса перед носом, пытаясь добиться хоть какого-то вразумительного ответа. Два щелчка, и тот раздражённо врезал ему по руке.

– Слушай, Клим, чего ты хочешь, а? Разбудил меня, как гнида, о Марине спрашиваешь. У тебя проблемы?..

Зря ехал. Он не знает, догадался Клим и, молча развернувшись, ушёл.

Внутри у него закопошилось недоброе предчувствие. Всю дорогу назад Климу не давал покоя ведьмин дом. Что, если там в самом деле поселились сектанты? Настя Фортакова вполне могла рассказать им об этом доме. И о Марине. Богатые девочки для культа сродни сахару для муравьёв.

10

Ильдар Антонович подбросил Шестнадцатого до больницы. «Вы нашли в участке ящик для почты? – спохватившись, уточнил тот и пустился в объяснения: – Справа от входа, над огнетушителем. В тумбе рядом есть коробки, скотч и бланки. Будете отправлять образцы в областной на экспертизу, черкните пометку для почтовиков, чтоб слали экспрессом». Когда Ильдар Антонович убедился, что у Шестнадцатого не возникло вопросов, синяя «Нива» устремилась обратно, разрезая шинами лужи.

Трёхэтажная больница из серого кирпича изгибалась в виде буквы «г». Справа от крыльца фасад украшала массивная пёстрая мозаика с изображением оравы загорелых детей, плывущих через небо к оранжевому солнцу. Вокруг здания кольцом росли кусты сирени, увешанные гроздями крохотных цветов самых разных оттенков розового и фиолетового. Среди кущ проглядывали васильковые скамейки.

Бату Наминович ждал на крытом крыльце с гранёным стаканом чая в одной руке и надкусанной ватрушкой в другой. Кивнув следовать за ним, он спустился по ступенькам и направился вдоль стены. «Покойников через фойе с регистратурой не проносят», – пояснил он.

За больницей расположилась маленькая тенистая стоянка с потрескавшейся коркой асфальта, где, помимо старенькой скорой, стояли лишь три легковушки. Вход в морг напоминал обыкновенный подъезд многоквартирника: металлическая дверь с кодовым замком под толстым бетонным козырьком. Бату Наминович, видимо давно наловчившись, одной рукой зажал «1479» и пропустил Шестнадцатого первым спуститься по узкой лестнице, которую освещала одинокая, запертая за решётчатым плафоном лампа.

– Знаете, с нашим неизвестным странное дело, – отхлебнув на ходу чая, начал Бату Наминович. – У него зачищены отпечатки пальцев рук. Причём достаточно давно. Сами сейчас увидите. Он словно стёр их кислотой.

Вор, что ли? Если окажется неместным, на опознание уйдут годы. Повезло мне.

Морг встретил их сумраком, как и полагается подвальным помещениям. Миновав маленький коридор с желчно-жёлтой плиткой, они попали в бело-голубую секционную, где проводились исследования тел. По центру, в кругу света, стоял накрытый простынёй хирургический стол. Будто реквизит фокусника, тот ждал своего звёздного часа; ждал, когда Бату Наминович сорвёт с него простынь и продемонстрирует достопочтенной публике вскрытый труп ассистента.

– Так, убитый мужчина возрастом около сорока, сорока пяти лет, – сверившись с заметками, сообщил Бату Наминович. – Правша. Группа крови – первая положительная. Умер с шестого на седьмое июля в промежутке между одиннадцатью вечера и часом ночи. Смерть наступила или из-за тяжёлой черепно-мозговой травмы, или из-за потери крови. Ему нанесли сорок семь колотых ранений в живот и девять в спину, ниже лопаток. Били обыкновенным ножом, похожим на кухонный. У таких лезвие только с одной стороны.

Теория, что место преступления близко к дому жертвы, начинала подтверждаться. Мало кто имеет привычку носить с собой кухонный нож.

– Удары в спину нанесены сверху вниз. А те, что на животе, наоборот, снизу вверх. Предполагаю, убийца подкрался к жертве и ударил исподтишка, поэтому нет оборонительных ран. Держал он нож вот так, обратным хватом. – Бату Наминович взял ручку, чтобы большой палец смотрел назад, и изобразил пару колющих движений от плеча. – Когда жертва ослабла, убийца повалил её на пол и сел сверху, на бёдра. Тут он для удобства перехватил нож. – Бату Наминович развернул в пальцах ручку для прямого хвата – теперь большой палец смотрел вперёд, – и пронзил ей воздух чуть по диагонали вверх. – Размер клинка ножа от двенадцати-тринадцати сантиметров, более глубоких ранений я не обнаружил.

Шестнадцатый представил случившееся, опираясь на немногочисленные имеющиеся зацепки. На сцене в луче прожектора, среди скупых декораций кухни, появляются двое: жертва с голым торсом и безликий бесполый палач. Они говорят, и разговор скоро перетекает в яростную ссору. На столе блестит острый нож. Убийца хватает его, обходит жертву… Но как он это делает, не вызывая подозрений?

Действие отматывается назад: нож снова на столе, возобновляется ругань. Преступник берёт украдкой нож, притворяется, будто уходит в туалет. Затем он внезапно набрасывается на жертву и колет, и режет… Ослабев от боли, жертва теряет сознание. Однако убийца не останавливается. Пригвоздив беднягу своим весом к полу, он в остервенении бьёт его ножом. А когда ярость утихает, решает обхитрить следствие. Вырезает на груди тризмейник, надевает на жертву рубашку, обматывает голову полиэтиленом и, взяв нечто тяжёлое, замахивается…

– Нож был небольшим, – уже вслух заявил Шестнадцатый. – Чтобы так изувечить голову, нужна недюжинная физическая сила. Будь клинок длиннее двенадцати сантиметров, раны бы оказались глубже… Получается, мы ищем мужчину.

– Я с вами поспорю. Проломить череп лежащему человеку, а именно так произошло в нашем случае, нетрудно. При помощи какого-то увесистого предмета с этим справится даже ребёнок, если подойдёт к делу с умом и использует гравитацию. Достаточно поднять предмет на небольшую высоту и уронить. Да и похожие травмы можно нанести разными способами. Например, ударами об пол. Поэтому, мне кажется, наш преступник пока ничем себя не выдал. Лису посчастливилось иметь очень пушистый хвост, который помог не оставить следов.

– А что насчёт символа на груди?

– Это древний знак. Тризмейник – как его в здешних краях называют – вырезан посмертно. Также посмертно убийца попытался избавиться от татуировки.

Бату Наминович отогнул простынь и указал на искорёженный зеленоватый рисунок какой-то чешуйчатой твари, то ли жабы, то ли сома с лапами.

– Что ещё? Что ещё? – Бату Наминович принялся перелистывать записи. – Хронических заболеваний у убитого я не обнаружил. Он вёл вполне здоровый образ жизни, старался держать себя в форме. На ужин съел картошку в мундире и запил молоком. Кстати, ужинал совсем незадолго до кончины. – Он вновь зашелестел листами и, обнаружив, что искал, ударил по бумаге. – Ах да! Насчёт рваного укуса на правой руке. След зубов человеческий. Нашего неизвестного укусил кто-то невысокий, судя по размеру челюсти. Где-то около метра шестидесяти ростом.

Это либо ребёнок, либо миниатюрная женщина. Так и думал. И раз физическая сила не важна, возможно, кусака – тот, кого я ищу.

Шестнадцатый знал: взрослые уподобляются животным и пускают в ход зубы исключительно в экстренных ситуациях, когда эмоции вроде страха или гнева берут верх над разумом. В блокноте он сделал пометку о первом подозреваемом: «Близкий знакомый жертвы. Низкого роста. Они с ним недавно конфликтовали».

Наткнувшись на запись об огнях, которые видели дети, Шестнадцатый попробовал добавить в уравнение к убийце-кусаке переменную сообщника. В итоге получилось два варианта: убийство или из-за страсти, или из-за материальных благ…

Многозначительно откашлявшись, Бату Наминович одёрнул простыню, открыв покойника по пояс. Неизвестный мужчина с лицом из засохшего малинового варенья ровно лежал на металле стола. Судя по широкой шее, переходящей в бугры трапециевидных мышц, он и впрямь был в хорошей форме. При осмотре тела на берегу Шестнадцатый решил: это вдовец, воспитывавший дочку, однако привлекательные мужчины среднего возраста долго не страдают от одиночества.

Взгляд Шестнадцатого вперился в тёмные полосы на плечах, похожие на заживающие царапины.

– Видите? Его будто пытались удержать и впились ногтями в кожу. – Бату Наминович резким движением накрыл убитого, точно не хотел, чтобы тот дальше подслушивал. – Пускай вы и не спрашивали моего мнения, но, по-моему, наш неизвестный – нехороший человек. Хороших людей не царапают и не кусают. Хорошие люди не бояться оставить отпечатки.

– Вы правы, но кем бы он ни был, я выполняю свою работу не ради него. Общество создало законы, чтобы контролировать само себя. И оно искренне нуждается в их соблюдении.

Бату Наминович с пониманием закивал.

– Закон – не справедливость. Закон для порядка, а справедливость для души.

Чуть помолчав, он резко встрепенулся и скрылся в соседней комнате. Вернулся Бату Наминович уже с найденным в кустах чемоданом. Шестнадцатый по рассеянности оставил тот в скорой. Не успел он поблагодарить за возвращение потенциально важной улики, как Бату Наминович вручил ему вдобавок пакет. Туда он аккуратно сложил катушку плёнки со снимками аутопсии, полное письменное заключение экспертизы, образцы крови и волос убитого, соскобы из-под ногтей, одежду и личные вещи, а также две ватрушки с творогом.

Сказав более десяти «спасибо» в разных вариациях, Шестнадцатый поспешил в милицейский участок. Предстояло сложить посылку в лабораторию.

Карта провела его мимо закрытой на лето школы, вдоль гранитных мемориальных плит у подножья стелы героям Великой Отечественной, между параллельно стоящих пятиэтажек, делящих один дворик на двоих, и, наконец, через уже знакомую тополиную аллею к милицейскому участку. И хоть городок давно не спал, по пути Шестнадцатому никто не встретился. Вместо сна нынче жителей занимало нечто другое – поиски исчезнувшей.

С первой попытки отперев замки, Шестнадцатый обнаружил просунутую под дверь участка помятую записку:

Клим ночью поругался с сестрой.

Сказал, что ей стоит держать язык за зубами, потому что наглые эгоистки плохо кончают. Она его ударила.

Вместо подписи в уголке листа был клубок начёрканных одна на другой линий – отправитель расписывал ручку.

Доверие анонимное послание не вызывало, тем не менее Шестнадцатый всё же убрал его в блокнот. Он ещё не определился: не выставляет ли Клима вздорный характер виноватым на пустом месте. Зависть и злость, сдобренные алкоголем, могут толкнуть на убийство, но где же тогда Маринино тело? И почему Клим взорвался от одного предположения о смерти сестры?

Где-то вдалеке завыла собака. Или волк.

Теперь об убийстве, приказал себе Шестнадцатый и, надев перчатки, взгромоздил на стол дежурного дорожный чемодан. В глаза сразу же бросилась плёнка засохшей крови на колёсиках. Чемодан побывал на месте преступления. Не зря он полез за ним в кусты.

В большом отделении Шестнадцатый нашёл мужскую кожаную куртку, кепку и свитер. Все чёрного цвета. Рядом в сетчатом кармане лежали две пачки каштановой краски для волос, с упаковок которой лукаво улыбалась девушка со строгим каре. В карманах куртки обнаружилась лишь горстка мелочи рублёвыми монетами да крохотный перочинный ножик. Дальше Шестнадцатый обыскал малое отделение, откуда выглядывала ножовка. Помимо неё там был рулонный пластырь и новая кассета для полароида.

Содержимое чемодана казалось совсем не примечательным, за исключением пилы. И зачем убийца прихватил его с собой на пляж? Шестнадцатый вновь посмотрел на ножовку, и разум стрелой пронзила до боли очевидная догадка: преступник намеревался разрезать тело и сложить в чемодан. Вероятно, его спугнули купающиеся в озере дети с их воображаемой русалкой, ведь, судя по отсутствию следов на трупе, он и приступить не успел. Оставался единственный вопрос: кому принадлежал чемодан – убитому или убийце?

Упаковав вещи для экспертизы, Шестнадцатый сформировал посылку в лабораторию, прикрепил к пакету наспех заполненный бланк и опустил в ячейку для почтальона.

– Первая партия образцов отправлена, – сказал Шестнадцатый, сняв телефонную трубку с рычага, и под протяжное «пи-и-и-и» принялся перечислять, что именно он собрал.

11

Низенькая женщина в стрекозьих очках с толстыми линзами долго описывала угнанный красный велосипед. Шестнадцатый кивал на каждое слово, составляя вольное заявление о краже. С пустыми обещаниями, что пренепременно отыщет пропажу, Шестнадцатый выпроводил женщину за дверь, прежде чем та успела завести разговор об убийстве или исчезновении.

Вскоре он и сам выскочил наружу, решив сбежать, пока никто другой не нагрянул в участок. Отправился он в выделенную квартиру. Та оказалась в одной из близняшек-пятиэтажек, делящих дворик с резной деревянной горкой и идолом медведя. Первый подъезд, четвёртый этаж, квартира одиннадцать.

Обитая ватой и кожей дверь поддалась не сразу: пришлось хорошенько навалиться на неё плечом.

Квартиру окутывал густой холодный мрак, превращая её в склеп. По команде выключателя свет не зажёгся. Врезавшись сначала в велосипед, а затем споткнувшись о тапочек, Шестнадцатый наконец удосужился достать фонарик. В белом круге появился узкий проход вглубь квартиры, между серебристым велосипедом и пыльным лакированным сервантом с книгами.

Комната была такой же заставленной, полностью развенчав ожидания о жилище уехавшего человека. Конечно, если хозяйка не сбежала от хлама, накопленного поколениями её семейства. Под глухо занавешенным окном стоял диван со свёрнутым постельным бельём. Справа от него чах под грудами бумаг резной комод, слева – уставленный безделушками трельяж создавал прикрытыми створками зеркальный коридор. Всю же противоположную стену закрывал собой огромный платяной шкаф с календарём на дверце.

Шестнадцатый припомнил, что, по словам Бату Наминовича, «хозяйка уехала к родственникам», однако количество оставленных вещей его смутило. Неужели прежде их было ещё больше?

На кухне оказалось посвободнее. Стол с пузатым телевизором, засохшие цветы на подоконнике, холодильник с радиоприёмником, плита и мойка. Шестнадцатый прихватил покрытый толстым слоем пыли спичечный коробок с подоконника и вернулся в комнату.

В шкафу под проигрывателем пластинок обнаружилась целая упаковка свечей. Он расставил их по комнате, будто готовясь к колдовскому ритуалу, и сел перечитывать собственные записи.

Сосредоточиться не получалось. Его так и подмывало обследовать квартиру. Что-то в ней казалось неправильным, неуместным. Да и Шестнадцатому слишком нравилось шариться в брошенных вещах, воображать портрет их владелицы, без спроса проникать в чужие тайны.

В довесок к непрошеным мыслям ему постоянно что-то мешало. То воск затопит свечи, то в подъезде раздастся шум. Наконец приоткрыв штору и прогнав поселившуюся в той пыль, он случайно обронил с подоконника альбом с тетрадкой. И вновь Шестнадцатому пришлось бороться с желанием отвлечься и хотя бы одним глазком заглянуть через замочную скважину в жизнь хозяйки квартиры. На сей раз удержаться не получилось.

Обыкновенная на вид школьная тетрадка с рисунком раскидистого дуба, чьи корни превращались в цепи, скрывала под обложкой личный дневник. Шестнадцатый открыл заложенную ручкой страницу и прочёл:

10 сентября

Мне снилось, что я еду в плацкарте с какой-то рок-группой. Барабанщик похож на Матвея, только длинноволосый и злой. Потом на станции на соседнюю боковушку садится чёрт. (Настоящий чёрт!) Он почему-то мокрый и блестит, как угорь или как нефть. Из-за магии сна я знаю, чёрт хочет забрать мою душу, и, чтобы он отстал, надо побить рекорд на встроенном в верхнюю полку тетрисе. Псевдо-Матвей меня запирает в тамбуре, поэтому выиграть и прогнать чёрта я не успеваю. Потом я выхожу на остановке, а её затопило болото. Засохшие берёзы, как рыбные кости, торчат из топи, и на их корявых ветвях сидят галки с белёсыми глазками. Псевдо-Матвей толкает меня в спину, и я тону.

И ещё кое-что. У Матвея в конце кожа позеленела, а из волос рога торчали. Он сам стал чёртом. (Или был им всё время, но раздвоился.)

Странный сон.

Ниже на клетчатой странице растопырил пальцы с перепонками рогатый зверь.

12 сентября

Сегодня рылась в картотеке. Столько книг не вернули. Придётся из своих доложить. Отдавать не хочется, но мама говорила, что книги не должны пылиться без чтецов. Вот больше и не будут. Если я, конечно, найду носильщика.

У Шестнадцатого зародилось нехорошее подозрение. Ни один человек, ведущий дневник, не упустит возможность написать, что собирается переехать в другой город. И уж тем более не станет в последней записи строить отвлечённые планы.

Шестнадцатый перелистнул страницу назад.

8 сентября

Он меня запомнил! (Его зовут Игорь. Мне это имя не нравится, но он не виноват.) Мы случайно встретились у магазина, и он помог мне донести сумку. Пока шли, Игорь рассказал, что переехал сюда недавно. Ему достался в наследство дом от бабушки. На прощание он назвал меня красавицей, а потом, когда заметил, что я смутилась, снял на полароид. (Надеюсь, я не моргнула, а то очень глупо получится). Сказал, что украдёт мой румянец себе.

Другую страницу на развороте занимала прикреплённая почтовая открытка с картиной Ивана Айвазовского «Девятый вал»: солнце грело ярким пятном, освещая гребни лазурных волн, что грозились потопить еле выживших в кораблекрушении моряков. На обратной стороне мелким отрывистым почерком было послание:

У меня пропали все деньги, а сосед вчера вернулся с новым набором акварели. Я спросить не успел, как он выпалил, мол, выиграл в конкурсе. В конкурсе самого тупого вранья.

Позвоню в следующем месяце, когда дадут стипендию. Пока рисую шаржи за копейки и коплю идеи для мести. Не сходи там с ума. Этим уже занимаюсь здесь я. Кажется, архитектурный не для меня, но менять что-то поздновато.

Не знаю, когда до тебя дошла открытка, но 19 сентября будет полное лунное затмение. Начинай искать сварочные очки.

Матвей

Шестнадцатый перелистнул ещё пару страниц назад и попал на конец августа.

27 августа

Тётя Нинель опять меня отчитывала за то, что я не поехала поступать и в этом году тоже. Почему она не понимает, я не хочу бросать их! Пусть они мертвы, у меня больше никого нет. Да, она пытается помочь, но я не могу. Я ПРОСТО НЕ МОГУ! Ну почему время не повернётся вспять? Тогда бы я поехала с ними, и мы бы были вместе.

Я просто неудачница с мёртвыми родителями, которой суждено умереть одной. Я ведь и Мурлыку переживу. Даже если соберусь завтра умирать, он под машину прыгнет, чтобы обеспечить мне должный трагизм.

На последних словах виднелись круги высохших капель. Дописывая, она плакала.

31 августа

Буквально только что на улице какой-то мужчина налетел на меня. Никогда его раньше не видела. Он, конечно, довольно взрослый, но симпатичный. (У него такая шикарная накаченная шея!) Пока извинялся, он довольно нелепо флиртовал со мной. Сказал, что я очаровательная, и предложил проводить, мол, ночь, опасно. Я отказалась, и он шёл позади до самого подъезда. Когда я оборачивалась, махал мне или подмигивал. Это мило. Жаль, акция одноразовая. (Зря я ему отказала. Дура!) Я бы с ним как-нибудь ещё столкнулась. И неважно, что он старый. Просто хочу, чтобы кто-то обо мне заботился. Быть одной невыносимо. И так больно.

В других доказательствах Шестнадцатый не нуждался. Хозяйка никуда не уезжала. Кто-то передал ключи от квартиры Ильдару Антоновичу и избавился от Мурлыки, если тот жил вместе с девушкой. Кто-то расставил декорации, напустил дыму и заставил всех поверить в искусно сконструированную ложь.

Судя по датам в дневнике, хозяйка «уехала» в сентябре. Около апреля «сбежала в секту» Настя Фортакова. И сейчас, в июле, к ним присоединилась «потерявшаяся в лесу» Марина Полунина. Теперь оставалось выяснить: связаны ли три пропажи между собой, и есть ли четвёртая жертва. В первом Шестнадцатый не сомневался.

Убрав дневник к себе в чемодан, он уставился в пустоту. Кощное озеро наконец сбросило маску тихого городка для размеренной жизни и предстало в истинном обличии игровой площадки маньяков.

Внезапный стук прозвучал точно набат. По пути к двери Шестнадцатый вновь врезался в велосипед, пнул его от досады и, беззвучно ругаясь, отпер замок. На лестничной клетке стояла невысокая женщина в спортивном костюме. Худое обрамлённое тёмным ёжиком лицо в свете подъездной лампы напоминало обтянутый кожей череп. Однако стоило ей чуть приподнять голову, женщина мгновенно помолодела и стала выглядеть весьма миловидно, хоть и сохранила резкость в чертах.

– Вы Шестнадцатый? – спросила она и оценивающе прищурилась; вокруг глаз сложились гармошками тонкие морщинки. – Вам звонят.

Женщина зашла в соседнюю квартиру и вернулась уже с телефоном. Только Шестнадцатый поднёс трубку к уху, из динамика полился голос Нулевого:

– В час ночи на вокзале тебя будут ждать. Не опаздывай и проследи, чтобы встреча осталась приватной. Иван Давидович не любит чужих глаз, и чужие глаза не любят его.

– Где именно?..

«Пи-пи-пи».

Шестнадцатый с озадаченным видом положил трубку на рычаг. Он никак не мог привыкнуть к этому формату связи.

– Будьте так любезны, не шумите сегодня и не приводите гостей, – холодно произнесла женщина. – Матвей… Мой сын отсыпается. Кстати, меня зовут Нинель. Квартира, в которой вы поселились, принадлежит моей хорошей знакомой. Не сомневайтесь, если с её имуществом что-то случится, вам придётся за это ответить.

Строгость её тона не позволяла сомневаться: своё слово Нинель обязательно сдержит. Коротко кивнув в знак прощания, она одёрнула шнур телефона и скрылась за дверью десятой квартиры.

12

Пообещав маме, что отныне он «в лес ни ногой», Матвей отключился сразу, как прилёг после душа. Долгая ходьба на поисках вкупе с загадочными взглядами Эрнеса и печальными мамиными вздохами порядком его измотали, физически и морально.

Натворил я ночью дел, всё время думал Матвей, но припомнить ничего конкретного не получалось.

Вместо воспоминаний у него были синяки на ногах, царапины на руках, потерянный где-то карманный ножик, да похмельное сожаление о решении остаться на купальский костёр.

Очнулся Матвей уже вечером и ополовинил заботливо купленную мамой литровую бутылку минералки. Та хлопотала над ним и сдувала пылинки с самого приезда. Жаль, Матвей не додумался покинуть дом раньше, уехал бы учиться после девятого – избежал бы столько ссор. Он мечтательно вздохнул и закрыл форточку, приглушив барабанящий по подоконнику дождь. Тому на смену из-за стены донёсся лёгкий стук: именно такой звук издавал тапочек мамы, когда она нетерпеливо топала ногой в ожидании. Затем послышалось звонкое «дзынь» – жалобный вскрик телефона, – это мама яростно положила трубку.

В её жизнь Матвей старался не лезть, пока ситуация не обострялась, а потом без лишних слов вызывал милицию. Он выработал такое правило в тринадцать лет, когда они с мамой поругались из-за её ухажёра с комбината в последний раз. Тот мужик обворовывал их годами, и страдающая от одиночества мама до конца верила глупым увёрткам. Началось всё с украшений. «Твой мальчишка, наверно, в школу их утащил и подарил какой-нибудь симпотной девчонке», – врал ухажёр, а Матвея снова и снова ставили в угол. Закончилась же история телевизором: ухажёр вынес его вместе с дружком прямо на глазах у вернувшегося со школы Матвея. Помешать двум взрослым мужикам он, конечно же, не мог, но мать всё равно упрекнула его в бездействии. Вещи потом нашлись в ломбарде у Полуниных, и хозяева позволили выкупить их без наценки. После этого случая Матвей навсегда уяснил, что иногда благие намеренья воспринимаются в штыки, и ты или навязываешь их, невзирая на крики и ругань, или отступаешь.

На цыпочках Матвей прошмыгнул на кухню и с тарелкой слипшейся жареной картошки незаметно вернулся к себе. Незачем маме знать, что он в курсе её очередного провального романа.

Перекусив, Матвей сел за рисование. Последнюю неделю он упражнялся в штриховке. Ему до сих пор плохо удавалось контролировать нажим, и некоторые линии получались ярче.

Поставив посреди комнаты стакан с карандашами, Матвей вытащил из-за шкафа перетянутую резинкой папку. У него был ритуал: прежде чем добраться до чистых листов и нарисовать что-то новое, Матвей непременно просматривал старые работы и критиковал себя прошлого.

Сначала шли животные: спящий рыжий комочек – Мурлыка, Настина среднеазиатская черепаха, обледенелый снегирь, лежащая с распростёртыми крыльями ласточка, красноголовый дятел среди сосновых иголок. Матвея всегда завораживали мёртвые птицы, их навеки застывшая красота, которой можно неспешно любоваться, не боясь спугнуть.

Дальше был вымученный раздел с пейзажами: смоляная вода озера в пасмурный день, алый закат, разливающийся жидким огнём по черепице крыш, заброшенный ведьмин дом на фоне колючего леса. Матвей любил природу, но не умел передавать мягкость её полутонов и глубину. Да и деревья постоянно получались у него угловатыми. Учительница в художественном кружке, Аделаида Генриховна, обожала повторять, что у Матвея слишком бескомпромиссный характер, а природа по натуре уступчива, отходчива и терпелива, ведь она куда мощнее собственных детей. «Вода своё возьмёт», – в конце приговаривала Аделаида Генриховна. Именно это она и сказала Матвею на прощание, когда уроки в кружке окончились.

Раздался звук набора номера. «Вжик!» – палец довёл отверстие нужной цифры до конца; «вж-ж-ж…» – телефонный диск медленно поехал назад. Последовал топот. Мама опять кому-то звонила: «Ответь же… сволочь… мы договаривались…»

Не умеет она выбирать мужчин, покачал головой Матвей.

Он отложил пейзажи с животными в сторону и перешёл к лучшим работам – портретам. Ему особенно нравилось рисовать людей, но всё это он создал без спроса, втайне от муз, и принципы не позволяли ему никому их показывать.

При виде первого Матвей сжал зубы от накатившей тоски. В центре листа, среди акварельных пятен, в пол-оборота стояла Вилена. Большие печальные глаза густо подведены чёрным. На щёки паучьими лапками спускались чернильные дорожки слёз. Ссутулившись, Вилена обнимала рыжего Мурлыку, уткнувшись в него покрасневшим носом. Шоколадные кудри аккуратно падали на траурное платье, чей подол растворялся в каплях всех оттенков грусти: синих, серых, фиолетовых. Матвей нарисовал это после похорон Вилениных родителей.

Интересно, как Вилена поживает сейчас? Он так давно не получал от неё вестей.

За акварельной Виленой лежал штрихованный набросок фигуры отца. Вместо лица у него было растёртое пальцем серебристое пятно дыма. Не удержавшись, Матвей порвал рисунок и выкинул в ведро для бумаг.

Дальше в папке шли ещё три портрета, скрытые за калькой во избежание оттиска на соседнем листе. Два написаны восковыми мелками, один – углём. На них Матвей не задержался.

Добравшись до чистых листов, он взял карандаш и принялся делать набросок, хоть и не определился: нарисовать две Марины или космонавта. Вскоре среди густой штриховки космического вакуума, напоминающего ливень, возникло массивное пятно дождевика, книзу превращающееся в изодранные полоски; вверху же, в ореоле разложенных идеальным кругом волос, находилось пока ещё белое, лишённое объёма лицо Камиллы. Её губы кривились в скорбной гримасе, а в глазах искрились молнии.

Матвей полез в стакан за более мягким карандашом, но тут в квартире потух свет.

«Это натуральное издевательство!» – вспылила мама и грохнула трубкой.

13

Усилившийся дождь будто стремился продырявить металлическую крышу «Нивы» и набить пассажирам шишек да синяков. Музыка едва прорывалась сквозь помехи, донося обрывки песен.

Не вспоминая о славянской мистике больше часа, Эрнес наблюдал, как по расплывающимся огням города проезжает резинка дворников: те обретали чёткость, но их вновь размывали капли. И так по кругу, пока впереди всё не погасло.

– Вот мы и вернулись в Тёмные века, – пошутил Ильдар Антонович и выключил радио, которое теперь передавало одно механическое шипение. – Дочка, есть идеи, как будем купать нашу чумазую сопелку?

Развалившаяся на заднем сидении Камилла аккуратно приподнялась, стараясь не потревожить спящего головой у неё на коленях Батона. Эрнес сразу заметил упавшую на её прекрасное лицо тень недовольства.

– Ну, у меня была идея – уехать полтора часа назад. Тогда бы другие идеи не понадобились, – проворчала Камилла.

– Откуда в тебе столько равнодушия? Когда пропадает человек, вероятность найти его живым сокращается каждый час. – Ильдар Антонович стиснул руль. – Утром я подумал, что ты в шоке. Всё-таки уже вторая твоя подруга в беду угодила. Но видимо, ошибся. Понимаю, дочка, ты всю ночь бесилась, через костёр прыгала, но давай-ка ты перестанешь воспринимать произошедшую беду как какую-то докуку. Твоя бабушка, моя мама, никогда себе такого не позволяла. Когда называл тебя в её честь, я думал, ты вырастешь доброй и заботливой, как она. Увы и ах. Надо было назвать тебя Вероникой, как твоя мама хотела.

– Зря вы так, – вступился за неё Эрнес. – Камилле не всё равно. Просто мы с ней знаем Марину лучше, чем вы. И лучше, чем её семья. Нам обоим не верится, что «беда» на самом деле случилась. Наверняка Марина сбежала с костра и сейчас где-нибудь отсиживается. Да, она могла заблудиться, но ненадолго. Никто и никогда здесь не теряется. Марина точно вышла бы из леса. Вокруг повсюду заброшенные дороги… – Он перевёл дух. – Так что это не равнодушие и не усталость. Если так удобней, считайте, мы с Камиллой оба на стадии отрицания.

– Очень хорошо, что ты так рьяно защищаешь мою дочь, но сейчас это не обязательно. А насчёт Марины… – Ильдар Антонович выдержал паузу, будто взвешивая последующие слова. – Насчёт Марины, сам понимаешь, вариантов-то уйма. Она могла и утонуть, например. Или ты забыл, что она плавать не умеет? Забыл, как откачивал её в одно из ваших сборищ на озере?

Забыл?

Эрнес замер с открытым ртом и часто-часто заморгал, словно в глаза полетела видимая только ему мошкара. Его посетила идея. Бредово-суеверная, однако очень приставучая. Что, если Марину пыталась утопить русалка?

– Пап, а ты-то откуда знаешь? – перебила его мысли Камилла и согнала Батона с ног. Её голова появилась в проёме меж сидений. – Настя с Мариной об этом никому не рассказывали. Я вообще о случившемся догадалась по Настиным шуткам. Ну да. Она осенью часто говорила нечто вроде: «Марине нужно ещё камнем понырять, а то опыт преддверья смерти изменил её в худшую сторону». Что? Да, у Насти своеобразное чувство юмора.

– Не то слово. – Ильдар Антонович мельком посмотрел на Эрнеса; во взоре читалось недоверие. – Чего притих? Неужто ты, Эрнес, не вспомнил, как Марине жизнь спас? Небось сильно напился в ту ночь, да?

Мимо пронёсся дорожный знак «КОЩНОЕ ОЗЕРО», и в свете фар, за рябящей пеленой дождя, проявились первые дома.

Растерявшись, Эрнес медлил с ответом и всё тёр липкие от пота ладони.

– Хоть помнишь, чем вы там втроём занимались? Почему девочки решили не распространяться об этом?

О случившемся на озере Эрнес ничего не знал, но это не означало, что его там не было. Память субъективна и ненадёжна, – в том он убедился на собственной шкуре. Утопая в сомнениях, Эрнес замкнулся. Он не мог полностью доверять ни воспоминаниям о том августе, ни разуму, ни самому себе. Вдруг он опять перепил?..

Теперь они с Камиллой поменялись ролями. Настал её черёд защищать Эрнеса.

– Блин, пап, если бы Эрнес действительно вытащил Марину из воды, бросила бы она своего спасителя прямо в день его рождения? И ведь представь, она ни разу не извинилась. – Довод оказался веским, и Камилла продолжила наступать: – Твоя очередь, пап. Откуда ты знаешь, что Марина чуть не утонула летом?

– Тайна следствия, – с напускной важностью попробовал отшутиться Ильдар Антонович, но скоро сдался под требовательным взглядом дочери. – Ладно. Я нашёл у Насти короткие рассказы. В детали вдаваться не стану, но, если отбросить украшательства вроде магии, по некоторым сразу ясно, что не из головы придумывались.

Утопление и магия, отвлёкшись от тягостных мыслей, повторил про себя Эрнес.

В этих словах ему виделось третье паранормальное «совпадение», а три совпадения по законам являются системой. Сначала Камиллина русалка с летящими огнями и заговором, потом сонные бредни Матвея и шаровая молния, а сейчас это.

Рациональная часть Эрнеса терпела поражение за поражением. Он пытался найти лазейку, поженить своё прежнее представление о мире, где всё объяснялось наукой, и новое, где в древних поверьях скрыта забвенная истина.

В итоге Эрнес устал и скатился в отрицание. В озере они наткнулись на корягу. Потусторонние огни – это блики от фонаря. Матвею приснилась спьяну какая-то чушь. Шаровые молнии редкое, но доказанное физическое явление. Марина сдуру чуть не утонула. Настя сочинила магию для атмосферы.

Однако «совпадения» и странности походили на дыры от пуль в днище лодки, а он пытался заткнуть их пальцами. Долго плавать так не получится. Рано или поздно Эрнесу придётся нырнуть. По собственной воле или нет.

Тем временем «Нива» въехала во двор дома Знайдовских, где лазалки и качели в сумраке дождя стали грязно-серыми. Лучи фар вернули им прежний яркий цвет.

Остановившись у подъезда, Ильдар Антонович сухо сообщил, что ему ещё кое-куда нужно, и попросил Камиллу вывести Батона.

– Извини, что я так насел на тебя, – произнёс тот, когда они остались вдвоём. – Мне тоже утром казалось, что с Мариной наверняка всё хорошо. Она девочка трудная. Но… Неважно. Прости ещё раз, если обидел.

Ильдар Антонович протянул руку, и Эрнес без раздумий её пожал.

– Никаких обид.

– Славно. Но всё-таки почему ты ничего не ответил? – Крепко сжимая ладонь Эрнеса, Ильдар Антонович пристально вглядывался в его глаза, стремясь прочесть затаённые мысли. – Я спросил, не ты ли спас Марине жизнь, а ты задёргался, будто тебя в чём-то обвиняют. По моему опыту это значит, что есть в чём обвинить.

– Может и есть. Не знаю. Это не мне решать. Я… я не помню, чтобы ходил на озеро с Настей и Мариной. Мы втроём никогда не гуляли, но… – Эрнес беспомощно пожал плечами. – Не знаю.

Хмыкнув, Ильдар Антонович отпустил его руку и ненадолго задумался.

– Нет, там был не ты. В самом деле. – Он хлопнул его по плечу. – Прости за этот допрос. Я столько лет отдал милиции. Учился видеть мельчайшие косвенные связи. Сложно избавиться от старых привычек.

Эрнес кивнул. Он прекрасно всё понимал, ведь и сам целый день мучился то ли с провидческими, то ли с логическими озарениями. Целый день Эрнес замечал едва различимые ниточки, тянущиеся от одного события к другому, и концы их непременно уходили в озеро. Он не мог отделаться от чувства, что город накрыла призрачная паутина, опутавшая и мух, и паука. Когда паук дёргался – мухи тут же об этом узнавали. Вот только кто такой этот паук? И не увяз ли в тенётах более крупный хищник?

Запустив сонного Батона в квартиру, Камилла схватила первый попавшийся зонт и выскочила назад, на улицу. Эрнес как раз вылез из машины, и они, приютившись вдвоём на сухом пятачке под козырьком, проводили глазами «Ниву» до угла.

В подъезд не зашли, справедливо рассудив, что гулкое эхо, разлетающееся по лестничным маршам, предстоящему разговору ни к чему. Дождь же шумел сродни оркестру: бурлил в водостоках, стучал по крышам, журчал бегущими по асфальту ручьями; его симфония топила в себе все сторонние звуки.

Целый день Камилла избегала темы нечисти. Сперва из-за присутствия Матвея, на которого она украдкой поглядывала при любой возможности и не хотела перед ним опозориться, потом из-за твердолобости Эрнеса. Спорить Камилла не любила, ведь никогда не умела складно подбирать аргументы. Вероятно, у неё не получилось бы на пальцах доказать трёхлетке, что дважды два – четыре. Однако иного варианта, нежели ввязаться в спор, она не видела. Семечко старой веры, что посеяла в её разум прабабушка, давно укоренилось и дало росток, и теперь настало время подсадить его в голову Эрнеса. Происходило нечто плохое, – в этом Камилла не сомневалась. Пока что им чудом удавалось разминуться с нечистью, но везение не будет длиться вечно.

– Всё началось прошлым летом, – не определившись, спрашивает она или утверждает, сказала Камилла. Она стояла к Эрнесу вполоборота, чтобы не встречаться со скептическим взором, и потому смотрела на дрожащую под ливнем яблоню. – Марину тогда чуть не утопила русалка. Ты же тоже об этом подумал, да? Вид у тебя был, будто ты на ставках все деньги проиграл.

– Я не верю в русалок, но… Не понимаю, зачем купаться, если плавать не умеешь. Наверное, Марину заманили в воду. Глянуть бы на Настин рассказ. Он мог бы многое прояснить. Например, почему всё хранилось в секрете? Настя не боялась шутить, что Марина чуть не утонула. Получается, там произошло что-то ещё. Что-то похуже.

– Папа упоминал магию… – Камилла резко повернулась к нему. – Вдруг Настя с Мариной провели какой-то обряд – или влезли в чужой, – и поплатились за пробуждение Нави? Поэтому Настя в секту и вступила, чтобы её прикрыли духовным щитом. Образно, конечно.

– Ну, или они тоже надышались ядовитыми парами. – Эрнес вздохнул и потёр веки. – Хотя после «совпадений» именно эта версия кажется более нереалистичной. По логике, чтобы отравиться, нужно заплыть на глубину. Там вокруг будет одна вода, и свежий ветерок уже не спасёт. Как в нашем случае. Но, сама понимаешь, Марина бы туда не добралась.

Подождав, не скажет ли Эрнес ещё чего, Камилла приготовилась выкладывать карты на стол. Пока они ехали, в голове у неё созревала мысль о тайном спасателе, вырвавшем Марину из лап русалки. Благодаря озарению о проведённом ритуале, та обрела завершённую форму.

– Думаю, нечисть нацелится на того, кто спас Марину. Если чей-то ритуал действительно пробудил нечисть, этот человек будет третьей жертвой. Настя, Марина и спасатель. – Камилла всплеснула руками. – Да, по этой версии Настя не в секте: она мертва.

– Громкое заявление.

– Не осуждай, а слушай дальше. Мне кажется, убийца пытается сдержать Навь, и это он – загадочный спасатель. Покойником, наверное, был какой-нибудь упырь. Поэтому его кокнули. На нормальном человеке не вырезали бы тризмейник.

– Нормальный человек не вырезал бы тризмейник на трупе, – поправил её Эрнес, и она вынужденно согласилась:

– Твоя правда, но он пытается помочь. Пробудившаяся Навь опасна. Нас самих чуть на дно не утащили, и если бы не он…

– Погоди, я только сейчас понял. По-твоему, убийца эдакий охотник на нечисть? И откуда он взялся? Девочки что, призвали его вместе с этой самой нечистью? То есть им вкололи яд и тут же вручили противоядие?

Из его уст это прозвучало нелепо, и Камилла глупо заулыбалась, сгорая внутри от стыда. Такие шаткие аргументы разве что глухой не оспорит, ведь действительно, в её версии всё получалось чересчур своевременно и удобно.

– Отныне за теории отвечаешь ты, – сдавшись, предложила она. – У меня они не получаются.

– Договорились, но, – Эрнес назидательно поднял указательный палец, – если выяснится, что во всём виноваты химикаты, в психушку поедем вдвоём. Я слишком сомневаюсь в этой версии, чтобы считаться адекватным, а с тобой и так всё ясно.

– Какая психушка, ты что? Мы сбежим в Краснодар. В жаре, какая там, одним психам и место.

Они оба тихо засмеялись.

Пускай Камилла не убедила Эрнеса, но он всё же выслушал без издёвок. Хорошо иметь настоящего друга, а не того, кто высмеивает твои странности, никогда ни в чём не помогает и пользуется тобой, точно складным стулом – переставляя куда вздумается и убирая, когда помешаешь.

С криком: «Саботаж!» – Камилла вытолкнула Эрнеса под дождь с их сухого островка. Такой клич они использовали, устраивая друг дружке пакости, ещё когда ходили в детский сад. Бусины капель покатились по волосам Эрнеса, упали на лицо и, обогнув широкую улыбку, стали собираться на раздвоенном подбородке.

– Я рад, что мы снова общаемся. Я… – Он притянул её к себе. – Ты мне очень нравишься, Камилла. И твои чокнутые теории тоже.

Эрнес наклонился для поцелуя, но Камилла успела отвернуться – его губы коснулись лишь щеки. Отскочив назад, под козырёк, она протараторила, что относится к нему как к другу, и чуть не ляпнула про Матвея.

Теперь всё было испорчено. Их дружба оказалась подделкой, обратившейся в прах. Впредь Эрнес не станет слушать Камиллины сумасшедшие выдумки про нечисть, да и не заговорит с ней вовсе, ведь незачем стараться, если ничего не получишь взамен.

Камилла не знала злиться ей или плакать. Она пожелала Эрнесу не свалиться по пути домой в сточную канаву, вручила ему зонт и убежала в подъезд. Там она промчалась мимо своей двери до почтовых ящиков и выглянула в запылённое окно. Эрнес всё так же стоял под дождём. Детский жёлтый зонтик он так и не открыл.

14

Вновь оказавшись на пассажирском сидении «Нивы» Ильдара Антоновича, Шестнадцатый перечитывал свои небрежные записи о пропаже Марины и ругал себя за халатность.

Слуга народа, а не собственных амбиций, переиначил он мысленно фразу с плаката и недовольно дёрнул щекой.

Установив, что с сентября по июль исчезло три девушки одной возрастной категории, Шестнадцатый искренне загорелся этим делом. Больше ни о каком подозрении на похищение с целью выкупа и речи не шло. Шестнадцатый вновь вернулся к версии с гастролёром и связал все происшествия воедино, включая и убийство. Гастролёру принести на Чёртову Палицу чемодан было куда сподручнее, нежели кому-то иному.

Шестнадцатый выстроил длинную цепочку умозаключений. Гастролёр, не привлекая внимания, заезжал в город, выбирал жертву и увозил. Ни тела, ни свидетелей. С первой жертвой он позаботился обзавестись прикрытием, со второй заморачиваться уже не стал. Возможно, между ними он похищал других и, как любой неуловимый преступник, обнаглел. На третий раз оплошал: выглянув из дома, убитый поймал его с поличным. Со свидетелем пришлось расправиться незамедлительно, прямо на улице, у его дома. Тело гастролёр забрал, намереваясь упаковать в свой чемодан и утопить в озере. Но когда и где он успел разбить тому череп? И зачем бросать свой чемодан в кусты? Логичнее вернуть его в машину. Банальную глупость недооценивать, конечно, не стоит…

Шестерёнки разума вновь завертелись, соединяя имеющиеся кусочки пазла в новую версию. Гастролёр с убитым работали сообща. Недаром же у мертвеца отсутствовали отпечатки пальцев: он явно вращался в преступных кругах. После похищения Марины убитый пригласил гастролёра в гости, где они поругались до поножовщины. Вот только почему похититель – или похитители – так заморочились с хозяйкой квартиры? Подготовили легенду, передали ключи. Чем-то хозяйка отличалась. Например, могла привести к одному из них…

За окном призраком во тьме скользнули двухэтажные бараки. На почерневшем за многие десятилетия дереве Шестнадцатый успел заметить красочные рисунки рыжей жар-птицы и стаи гусей-лебедей, уносящихся вдаль.

– У меня есть основания полагать, что владелица квартиры никуда не уезжала. Скорее всего, у вас в городе орудует серийный похититель, – заявил он Ильдару Антоновичу. Шестнадцатый решил, что тот оценит прямоту.

«Нива» резко остановилась посреди дороги, и он чуть не ударился лбом о приборную панель.

– Додумались же меня так огорошить, когда я за рулём. Нас могло же запросто занести по мокрому-то асфальту. – Ильдар Антонович громко вздохнул, как бы собираясь с духом. – Выкладывайте, что узнали.

– Эм… Ну, это пока лишь теория.

Шестнадцатый кратко, но без утайки пересказал свои мысли. По ходу рассказа Ильдар Антонович разительно менялся в лице: на место первоначальной настороженности пришёл скепсис, а затем разочарование.

– То есть, у вас нет никаких доказательств? И Настю Фортакову вы приплели сюда для красного словца?

Чувствуя себя ребёнком, которого справедливо отчитывает отец, Шестнадцатый отвёл глаза.

– И как только вы корочки получили? Вам никто не говорил, что расследовать – это не тыкать пальцем в небо, авось повезёт? Одинаковый возраст даже косвенной уликой-то сложно назвать. На подобном не выстраивают целые версии. И уж тем более не приплетают к ним совершенно посторонние происшествия. Да и почему у вас отсутствие отпечатков – это признак уголовника? Хороший следователь не тащит в дело личные предрассудки. Вас что, ничему не учили? Нельзя трактовать факты как вздумается и домысливать между ними связи. В нашей работе это недопустимо!

Шестнадцатому показалось, что Ильдар Антонович не сдержится и ударит его – настолько ситуация накалилась – однако тот лишь разочарованно покачал головой.

– Я думал, вы толковый следователь, но, видимо, вас сюда отправили, чтобы вы московским под ногами не мешались. Как вы не понимаете: то, что Кощное озеро – маленький город, не означает, что во всём плохом один виновник. Ух! Так и охота вам это на лбу вырезать, но не поможет ведь.

Он вновь покачал головой и нажал на газ. Машина тронулась с места и быстро набрала скорость.

Шестнадцатый притих, стараясь не спровоцировать новую волну нотаций. Конечно, Ильдар Антонович прав в некоторых своих замечаниях. С убийством Шестнадцатый поспешил, но исчезновения-то наверняка связаны. Впрочем, не стоило нарушать двенадцатое правило и выкладывать всё вот так. Репутацию хорошего следователя восстановить будет трудно.

– Всё, – внезапно отчеканил Ильдар Антонович. – Я решил. Относитесь к этому как хотите, но впредь работать будем вместе. Это мой город, а вы здесь новенький и, судя по всему, проездом. Я не дам вам тратить время на фантазии, когда на свободе убийца, а подруга моей дочки незнамо где.

Ну это даже к лучшему. Он ходячая справочная служба — всё и всех знает.

– Спасибо, – отозвался Шестнадцатый. – У меня правда не хватает опыта, да я и сам хотел у вас помощи просить.

– Хорошо, что вы умеете быть гибким, а то сломались бы под давлением. – Ильдар Антонович усмехнулся. – Ладно, напарник, рассказывай, с чего взял, что Вилена Ульянова не у родственников.

Выудив из чемодана дневник, Шестнадцатый принялся зачитывать особенно примечательные фразы. Закончил он словами: «Я не хочу бросать их», – и посмотрел на Ильдара Антоновича. Тот с хмурым видом чесал бороду, крепко держа руль одной рукой. Повернув на маленькую улочку между рядами частных домов, Ильдар Антонович наконец заговорил куда мягче и спокойней:

– Может, я погорячился и ошибся на твой счёт. Я-то даже значения не придал её внезапному отъезду. А ведь если вспомнить, Вилена никому о планах не говорила. Даже в школе никого не предупредила. Она работала в библиотеке. Ключи её с письмом и деньгами на оплату коммуналки Нинель Павловна, соседка, нашла у себя в ящике…

«Нива» осветила фарами далёкого велосипедиста – стоп-сигнал вспыхнул рыжим, – и завернула на подъездную дорожку, единственную забетонированную на целой улице. За коваными воротами стоял огромный бревенчатый дом, какой впору было назвать барской усадьбой. Тем не менее состоятельность не избавила Полуниных от общегородской проблемы: свет отключился и у них.

Олимпиада встретила их на крыльце со свечой на блюдце. Казалось, с тех пор, как Шестнадцатый познакомился с ней утром, она постарела на десяток лет. Длинные пшеничные волосы, которые унаследовала Марина, сейчас выглядели седыми. На лбу проступили глубокие морщины, глаза распухли и покраснели.

Хрипло поприветствовав, Олимпиада проводила их через тьму коридора, где они разулись, в просторную, но душную гостиную. Комнату освещал горящий камин. Напротив, на диване, сидели Клим с Розой. Их жуткие тощие тени дрожали на стенах, вытягиваясь к потолку.

Шестнадцатый не сразу обратил внимание на сгорбившегося в тёмном углу Луку. Утром тот старался не показывать ни боли, ни страха, однако сейчас боевой настрой растаял, а броня оптимизма пала. Обнимая розового игрушечного дельфина, Лука глубоко дышал, словно отгоняя тем самым близящуюся истерику. Даже его густая щётка усов будто бы поредела и обвисла от горя.

Вопрос о том, дала ли Марина о себе знать, отпал сам собой.

– Пожалуй, я начну, – заговорил Ильдар Антонович, усаживаясь на подготовленный стул. – Раз вестей от Марины нет, вам надо будет завтра написать заявление о пропаже. Это даст следователю Шестнадцатому возможность разослать её ориентировку по области.

– У него эта возможность есть с того момента, как я отдал ему фотку утром, – буркнул Клим.

– Ладно тебе, – тут же шепнула Роза и легонько толкнула его локтем. – У них такой порядок. Злость не поможет справиться с бюрократией. И тем более не вернёт Марину.

Услышав её слова, Олимпиада промакнула платком глаза, собирая ещё не пролившиеся слёзы. Роза же виновато поморщилась и принялась заламывать пальцы. Теперь уже Клим подбадривал её. Похоже, двоюродная сестра была ему куда ближе родной.

Откашлявшись, дабы привлечь внимание, Шестнадцатый обратился к Луке:

– Понимаю, что это маловероятно, но я обязан спросить: нет ли у вас недоброжелателей? Может, кто-то хочет вашей отставки с поста мэра? Или у вас в ломбарде случилась с кем-то стычка?

– Нет. У нас очень дружное сообщество в городе. Вы же видели, столько людей пришло сегодня…

– А как же Двукраев, отец Марининого одноклассника? – с истеричными нотками спросила мужа Олимпиада. – Ты рассказывал, как он заявился пьяным в ломбард и потребовал ссуду. По-моему, ты говорил, что Двукраев угрожал тебе.

Клим с интересом подался вперёд, чтобы лучше видеть отчима.

– Да, Лима, угрожал, – с неохотой подтвердил Лука, – но от отчаяния. Он тогда едва на ногах держался. Ничего бы он мне не сделал.

В словах Луки звучало противоречие. Доведённый до отчаяния человек легко прощается с принципами. Если бы Шестнадцатый расследовал Маринину пропажу отдельно от остальных, то отец Дениса стал бы перспективным подозреваемым.

– Я видел этого Двукраева сегодня. У него все руки исцарапаны, – выпалил Клим.

– А ты не спрашивал его о царапинах? – мягко поинтересовался Ильдар Антонович, опередив Шестнадцатого.

– Он сказал, мол, кошку из-под дома доставал, но это звучит несерьёзно.

– Вы обязаны проверить Двукраева, – вторила ему Олимпиада. – Как и его сына. Я столько о Денисе наслушалась на родительских собраниях… Вы уже знаете о том, что он участвовал в ограблении нашего ломбарда? Кажется, он дружит с бывшим Марининым мальчиком, Эрнесом Добролюбовым. Господи… Они могут быть оба замешаны…

– Лима! – с укором произнёс Лука. Продолжил он уже мягко, без прежней твёрдости: – Эрнес хороший, воспитанный парень. Его мама работает в больнице. И упоминаю я это, потому что семья определяет человека, точно так же как и друзья.

Шестнадцатый черкнул несколько строк в блокноте и приосанился, дабы производить лучшее впечатление.

– Вам известно, почему Марина с Эрнесом расстались?

– Да, она говорила, что… – Олимпиада стиснула платок, – что у него в таком возрасте уже проблемы с алкоголем. Мальчик не умеет останавливаться, а на следующий день не помнит, как вёл себя. Может, это влияние Двукраева. Может, матери, да простит меня Бог за подобные слова.

– Лима…

– Я считаю, никогда нельзя утверждать, что именно творится за закрытыми дверьми. Лично я с ней почти не знакома и за её методы воспитания ручаться не собираюсь. Нередки случаи, когда медики используют больничный спирт не по назначению. – Она всплеснула рукой, отмахнувшись от ещё не высказанных возражений, и промокнула нос платком. – В любом случае Мариночка с Эрнесом много ссорились. Подробностей не знаю. Мариночке было стыдно в таком признаваться… Бедная моя, сколько она терпела. Я пыталась убедить его бросить, но… Никто в шестнадцать не должен сталкиваться с… – Олимпиада громко вздохнула. – Последней каплей, как я поняла, стал его день рождение. Эрнес обидел Мариночку, и она не смогла его простить.

Неприглядные и отнюдь не детские подробности подростковой любви застали всех врасплох. Клим что-то пробурчал под нос, Роза оцепенела, Лука, преисполненный сожалением, качал головой, Олимпиада сжимала его ладонь, а Ильдар Антонович нахмурился и посуровел.

Лишь Шестнадцатый остался безразличен. Для молодых, для тех, кто постоянно переизобретает себя заново, считая, что теперь он узнал всё об этой жизни, время тянется дольше, и случившееся год назад кажется далёким воспоминанием. Так что Шестнадцатый не собирался рассматривать столь давние события в контексте Марининой пропажи.

– Так, – прервал повисшее молчание Ильдар Антонович и вынул бумажный свёрток из куртки, – предлагаю, пока ещё память свежа, ненадолго отвлечься и обозначить на карте, где мы сегодня искали. – Он подтащил в центр гостиной журнальный столик и принялся наносить штриховку на карту. – Лука, ты шёл впереди…

– Да-да, – отозвался он и, не выпуская из рук дельфина, склонился над столиком. – Мы прошли всё от этой проклятой поляны, где праздновали дети, почти до северной сторожки на берегу. До неё оставалось где-то километр-два. Перешли высохшие топи и по ним свернули к старой дороге в деревню, но туда добраться не успели.

– Я успел, – встрял Клим и бросил на карту мешок со сложенной в гармошку бумагой. – Решил там срезать, когда поехал за таблетками. Увидел, что ведьмин дом обжит, и вернулся туда с резиновыми перчатками.

– Но почему ты нам ничего не сказал? – вскричал Лука, но беззлобно, скорее с мольбой. – Мы бы попросили следователя проверить.

– Он в это время был занят. По городу гулял. – Клим грозно глянул на Розу, предупреждая, что успокаивать его сейчас не стоит. – А без этого… без него рассказывать бессмысленно, поэтому я молчал. Я бы только разбил ваши надежды.

Даже хорошо, что он выполнил мою работу. Ещё и с таким благородством. Однако это второй прецедент подорванного авторитета.

Шестнадцатый натянул перчатку и развернул бумагу. То оказалась справка об освобождении из исправительно-трудовой колонии, датируемая двадцать третьим мая этого года. Внизу, в прямоугольном окошке чёрно-белой фотографии, стоял молодой косматый парень с большим перекошенным ртом: один уголок приподнят в ухмылке, а другой словно обмякший.

«Выдана гражданину Волкову Тихону Георгиевичу… Осуждённому… по статье 146, разбойное нападение», выборочно пробежался взглядом по рукописному тексту Шестнадцатый и передал справку Ильдару Антоновичу. У них обозначился первый подозреваемый.

– Что там? Не томите! – не выдержала Олимпиада, схватившись за крестик.

Ответ Ильдара Антоновича прозвучал сродни приговору о смерти. Для Марины. Лука выронил дельфина на пол и пошатнулся. Подскочив к нему, побледневшая Роза помогла опуститься на диван и заботливо вернула дельфина. Руки её при этом дрожали.

Тощие тени на стенах заметались, точно черти в пляске на костях.

– Во сне… в моём сне её увёз мужчина с зелёными пальцами, – запричитала Олимпиада, вцепившись себе в волосы. – И там был дом… Сырой и грязный дом с мёртвой кошкой под порогом. Когда я проснулась, икона Богородицы упала… Почему же я не поняла? Почему не придала значение? – Её голос сорвался, и она зарыдала. – Дево-о-очка моя, со-о-олнышко моё… где-е ты? Бо-о-оже! Что же он с тобой сде-е-елал? Господи-и, пожалуйста, верни мне мою Мари-и-иночку…

Под её всхлипы никто не решился продолжать разговор. Клим с Лукой отправились на кухню за чаем с валерьянкой, Ильдар Антонович занялся изучением справки, а Роза, чуть успокоив стенания Олимпиады, ускользнула на второй этаж.

Решив попытать удачу, Шестнадцатый последовал за ней.

В свете фонарика Полунинский дом вмиг утратил уют. За внешним размашистым богатством обнаружилась обыкновенная грязь: собравшиеся у плинтуса серые комья пыли, вездесущие крошки, песок.

Наверху Шестнадцатого встретили пять одинаковых дверей, ни под одной не лежало полоски света, а на своё имя Роза не откликнулась. Она будто намеренно устроила ему вариацию игры в напёрстки, где сама предстала в роли спрятанного шарика.

Выбирая комнату наугад, сперва Шестнадцатый попал в кладовую, до потолка забитую коробками, затем в чью-то спальню с синими стенами, где за помятой кроватью высился платяной шкаф. В противоположном углу стояли письменный стол со стопками книг и заваленное одеждой кресло. Среди вещей Шестнадцатый мигом разглядел атласную ленту выпускника.

Это была комната Марины. Если его здесь поймают, мгновенного отторжения не миновать.

Не зная, с чего начать, он на цыпочках метнулся к стулу и принялся проверять карманы в одежде, но нашёл лишь мелочь, какие-то смятые бумажки да конверт с марками.

Дальше Шестнадцатый полез в шкаф. Он искренне верил: у всех девочек-подростков есть секреты. Сколько бы Марина не откровенничала с матерью о разрыве с Эрнесом, какую-то частичку жизни она хранила подальше от родительских глаз. Даже самым открытым людям нужна приватность. Одни скрывают постыдные, запретные вещи, другие прячут сокровенные надежды и мечты.

В отделении для вешалок стояли испещрённые наклейками коробки. Шестнадцатый приоткрыл лишь верхнюю. Внутри лежали сухие цветы и пакет с хвостиками отрезанных волос.

В ящике с носками и нижним бельём, куда Шестнадцатый заглянул скрепя сердце, обнаружилась тетрадка по литературе. Он забрал её без разбора и поскорей задвинул ящик, – слишком боялся прослыть извращенцем.

Встав в центре комнаты, он пробежался лучом фонаря кругом себя.

Из-за двери донёсся скрип.

Нужно поторопиться. Думай, как семнадцатилетняя девочка. Где ты спрячешь свои тайны?

Шестнадцатый бросился к кровати и заглянул под матрас, однако Марина оказалась не настолько предсказуема. Больше задерживаться он не мог и выскочил в коридор. В луче фонаря, в одном из дверных проёмов показалось скривившееся от яркого света лицо Розы. Вместе с ней появился и шипящий шум музыки, исходящий из наушников на её шее.

– Простите, что вам пришлось за мной подниматься. Я ушла немного музыку послушать, чтобы отвлечься и, наверное, не…

– Не извиняйся за то, в чём не виновата. Я просто хотел с тобой переговорить отдельно. Ты не против? – Получив в ответ кивок, Шестнадцатый зажал фонарь между плечом и шеей и раскрыл блокнот. – Когда в последний раз ты видела Марину?

– Вчера, после одиннадцати. Простите, я не ношу часов. По-моему, гм-м… все тогда уже вылезли из озера и пошли обсыхать у костра. Да, точно, она обожглась печёной картошкой и сидела одна, потом… Потом я плохо помню. Я очень редко пью и немного перебрала.

– Как по-твоему, что на самом деле случилось с Мариной?

– На самом деле? Гм-м… даже не знаю. Хочется верить, что Марина в порядке, и всё. – Роза сцепила пальцы в замок и стиснула до белых костяшек. – Пожалуйста, не принимайте мои слова всерьёз. Я не уверена, правда ли это, но у Марины был… есть парень. Неделю назад я застукала её, когда она уходила посреди ночи из дома. Следующим утром Марина пошутила, что насыплет мне битого стекла в еду, если я сдам её.

– Смешные у неё шуточки, – не удержался от комментария Шестнадцатый, а про себя отметил, что Ильдар Антонович, видимо, сильно сгладил углы в своей характеристике Марины.

– Вы не подумайте, она бы в жизни ничего подобного не сделала. Это просто… У нас с ней странная дружба. Я тоже могу сказать ей что-нибудь такое. И… гм, насчёт парня. Марина ничего о нём не говорила. Это моя додумка, что она улизнула именно к парню. Кажется, она тогда сказала нечто вроде: «Только не завидуй, что я живу интересней. Это жутко выматывает. Хотела бы я поменяться с тобой местами и побыть скучной мышкой, влюблённой в героя романа».

В принципе, мысль о секретном парне здесь напрашивается сама собой. Дети в лесу попали в яблочко. Или они просто знают, кто он.

– У тебя отличная память, – похвалил Розу Шестнадцатый и отважился задать главный вопрос: – Мне рассказали, что Марина с Климом поругались на вечеринке, и дело дошло до драки…

Роза побелела и напряглась всем телом.

– Поймите, Клим – хороший старший брат. Он бы никогда… Марина чересчур независимая, ей не нравится, когда её контролируют. Клим всего-то пытался уберечь её от… – по её щекам потекли слёзы, – от судьбы той подруги. Он считает, что та девочка не сама ушла в секту, а её забрали силой… Простите.

Едва сдерживая плач, она забежала в соседнюю дверь и заперлась на шпингалет.

В делах об убийствах и подобных исчезновениях любовники всегда первые подозреваемые. Шестнадцатый это знал. А секретность романтических отношений лишь прибавляла настороженности насчёт Марининого парня. Она бы не скрывала его, будь он её одноклассником-отличником.

Тихой поступью Шестнадцатый направился назад в комнату Марины и параллельно этому продолжал размышлять. Скорее всего, она убежала с вечеринки на свидание. Возможно, Марина цела и невредима и до сих пор отсиживалась у парня. Ждала, когда несносный братец достаточно намучится… Подобная картина была весьма вероятна, и в неё никак не вписывались другие пропавшие девушки. Видимо, Шестнадцатый на самом деле поспешил, и Ильдар Антонович оказался круго́м прав.

– Эй! Что вы делаете в Марининой комнате? – раздался за спиной разъярённый голос Клима. – Кто вам разрешил подыматься?

Твоя пропавшая сестра, едко подумал Шестнадцатый и, развернувшись, нарочно ослепил Клима фонарём.

– Я искал туалет, – уже вслух ответил он, протиснувшись мимо парня.

Под недовольную ругань Клима он сбежал по лестнице и чуть не налетел на Ильдара Антоновича. Тот как раз договаривался с Полуниными о завтрашней встрече перед участком, обещая помочь с подачей заявления и распечаткой листовок. «Надеюсь, ваш живот не прихватит по дороге», – с тенью улыбки сказал на прощание Лука и крепко пожал Шестнадцатому руку. Что бы ни наговорил им Ильдар Антонович, хотя бы Луке явно это пошло на пользу. Олимпиада же молчаливым призраком стояла за мужем, крутила в пальцах двойную подвеску: крестик и золотого дельфинчика в прыжке. Она приоткрыла рот, дабы попрощаться, но слова застряли в горле.

Дождь уже перестал, и они с Ильдаром Антоновичем неторопливо дошли до «Нивы». Когда обе двери захлопнулись, тот вновь отчитал Шестнадцатого, на сей раз за неуместную пропажу.

– Если бы ты не прохлаждался, то узнал бы кое-что важное. Олимпиада мельком упомянула, что последнее время Марина ела за двоих. Вот здесь можешь включить свою фантазию и домыслить причину. – Он выдержал паузу, давая шанс Шестнадцатому догадаться самому. – Возможно, Марина-то беременна.

15

В белом свете диодного фонарика сырой асфальт блестел, точно лаком покрытый. Денис с Эрнесом бесцельно бродили по тёмным безлюдным улицам. Успев в магазин перед самым закрытием, они купили себе по мороженому. Для обоих пломбир в стаканчике стал ужином.

Когда Эрнес появился у Дениса под окном, ещё вовсю хлестал ливень. Он стоял под маленьким жёлтым зонтиком, мокрый и грустный, будто бездомный пёс, что вот-вот пронзительно заскулит. Самому Денису тоже требовалось пройтись, вырваться ненадолго из опостылевших стен.

После нагрянувшего с обвинениями Клима батя устроил ему допрос с пристрастием. Не обошлось и без дежурных вопросов: «В тюрьму загреметь хочешь?», «Визит к другу ничему не научил?», «Где твои мозги? В унитазе?» Всё закончилось лишь благодаря возвращению матери с сестрёнкой. При Мелкой батя старался держать себя в руках, притворялся эдаким щедрым добряком, готовым всегда катать дочурку на спине, а мама ему подыгрывала, словно он никогда её не трогал.

Обогнув мемориал, они с Эрнесом миновали призрачное здание горсовета. Говорить не спешили. Каждый был погружён в свою печаль. Денис догадывался, почему другу потребовалась компания, но терпеливо ждал, когда тот расскажет сам.

Он не сомневался: во всё виновата Камилла. И что Эрнес в ней нашёл? Вряд ли красивые ножки стоили таких усилий. Эрнес же полгода пытался к ней подступиться, помогал с учёбой, гулял с её громадным псом, а Камилла, следуя Марининым заветам, пользовалась им, точно исполняющей желания щукой. Порой Денису хотелось хорошенечко врезать Эрнесу. Нельзя же так прогибаться ради девчонки! Однако Игорь советовал ему не вмешиваться. «Некоторые любят ходить по граблям, пока череп не проломят. Дай ему набить собственные шишки, – сказал он. – Не все схватывают так же быстро, как ты».

– Я попытался поцеловать Камиллу, и она этого не оценила, – наконец признался Эрнес, когда они приближались к окраине.

Денис пожал плечами и вынес неумолимый вердикт:

– Дура. Но это не новость. Теперь-то, когда стало ясно, что тебе ничего не обломится, ты прекратишь с ней носиться. Игорь говорит, девчонки в нашем возрасте ищут мужиков постарше, бате на замену. Подсознательно они хотят остаться детьми и ни о чём не париться. Ты этого ей не дашь.

– И что твой Игорь предлагает делать?

– А разве неясно? Выбирать из тех, кто помладше. – Денис осклабился. – Уже проверено. Я добавил пару имён младшеклассниц в свой список. Сегодня на ночёвку к одной напросился. С ними всё легко, как два пальца обоссать. Мы же для них взрослые, понимаешь?

– Ага, – без энтузиазма кивнул Эрнес и убрал обёртку от мороженого в карман. – Настя же в восьмом классе начала встречаться с Матвеем Одинцовым? Год разницы, а она выставляла это, будто ей удалось без шеста перепрыгнуть через пропасть.

– Да просто она этот шест в заднице спрятала, а нагнуться и покашлять её никто не попросил.

Денису понравилась собственная шутка, и по пустынной улице покатилось его громкое беззастенчивое гоготание. На участке неподалёку оживился пёс; с лязгом цепи он навалился на калитку и угрожающе загавкал. Подобрав с дороги камень, Денис кинул тот, как ему показалось, в забор. Звон бьющегося стекла сообщил, что попал он в окно. Не зря, видимо, батя его косоруким называл. Пёс залаял пуще прежнего, и сквозь щели забора забрезжил свет хозяйского фонаря.

Эрнес толкнул Дениса, мол, пора бежать, и они стремглав понеслись вперёд, смачно шлёпая по лужам. «Стойте, гады!» – орали им вслед, но парни уже умчались до конца улицы и нырнули в кусты. Отхлёстанные ветками, они вскоре выскочили на поросшую дорогу и дальше двинулись по ней.

– Так приятно после тяжёлого дня побить стёкла, – ухмыльнулся Денис и, снова подобрав камень, зашвырнул в листву. – Я утром не сказал, кто нашёл того мертвяка…

– Это был ты?

– Да, я через Палицу домой возвращался. Даже не спрашивай почему. Я сильно перепил, и у меня случился провал. Помню, мы с Камиллой вылазим на берег, после её концерта, кто-то загорланил «Чёрного ворона». Помню, чё-то все бегают, орёт петух, и уже сразу светло, а я топаю по берегу и вижу – мужик в воде спиной кверху.

– Странно, – растерянно пробормотал Эрнес. – У меня почти то же самое. После руса… то есть, после нашего заплыва, у меня одни несвязные обрывки. Лиса, чьи-то руки в саже, крики, – полная неразбериха. Я вообще без понятия, когда и как дома оказался.

И ты тоже. Почему это всегда летом происходит? Каким образом мы Новый год нормально пережили?

Денису на ум пришли прошлогодние пьянки: встреча класса и день рождение Эрнеса. Последнее он помнил лучше, даже мог проследить хронологию событий. Перепив, они всей компанией из-за чего-то переругались, устроили погром в квартире и разбрелись по ночному городу. Досталось же им потом от родителей…

– Надеюсь, это не кто-то из наших, – глухо проговорил Эрнес. – Хочется верить, что никто из знакомых не мог убить человека, даже в пьяном угаре.

– Ну да, не мог. Я сомневаюсь, что мы вообще там на ногах держались. Чё только в твоей голове творится? По-любому кто-то через город проезжал и выкинул в озеро труп.

Луч фонаря скользил по дороге, освещая непрерывный поток ярко-зелёной листвы по краям. Внезапно лес оборвался пустошью, и они вышли под открытое небо. Во мраке проступил чёрный, словно бы погорелый, сруб. Ведьмин дом. При виде него Денис сплюнул через левое плечо. И как они угодили в сгоревшую деревню? Если он ничего не путал, та находилась восточнее.

Спящая на коньке крыши ворона недовольно захлопала крыльями. Денис вздрогнул и сплюнул ещё два раза.

– Новое совпадение, – пробормотал Эрнес и зашагал к крыльцу. – Раз так, надо зайти.

Его голос прозвучал с предельной твёрдостью и убеждённостью безумца. Если бы не суеверный страх, Денис позавидовал бы его безрассудной смелости, ведь сам ей не обладал.

– Т-ты спятил? – крикнул он. – Эй! Ве-е-ернись!

Денис стоял и смотрел, как лучший друг, подобно лунатику, исполняющему команды неведомой силы, идёт к ведьминому дому с детским зонтиком под мышкой. Наклейка на спине его ветровки бликовала, отбрасывая бледные зайчики на траву. Эрнес поднялся по скрипучему крыльцу и заглянул внутрь зияющей пасти входа. Изнутри донеслись жестяные побрякивания. От страха Денис остолбенел. Он так и видел, как из тьмы к ним выходит нечто инфернальное, некое мокрое лохматое чудище с горящими глазами и в один мах раскидывает их, точно разъярённый мальчишка – оловянных солдатиков. В реальности же промеж ног Эрнеса прошмыгнула перепачканная лиса и юркнула под дом. После неё в воздухе повис запах тушёнки.

Боже, мать твою, я чуть не сдох…

– Я кое-что нашёл, – воскликнул Эрнес. – Дай фонарь.

– А ты полай, – буркнул себе под нос Денис, но всё же подошёл посветить. – Твою ж… Прямо как на трупе. Может, убийца реально местный.

Весь дверной косяк украшал аккуратный узор из десятка тризмейников. За порог ни Денис, ни Эрнес не ступили, будто бы они были той самой нечистью, от которой вырезали обереги.

В Навь уходи, меня не губи, вспомнилась присказка Денису.

Попятившись, он схватил Эрнеса за плечо и потянул за собой. Тот не сопротивлялся. Никто из них не хотел случайно столкнуться с убийцей посреди ночи.

16

По возвращении в квартиру Вилены Ульяновой Шестнадцатый улёгся на диван и, примостив на подлокотнике фонарик, открыл прихваченную из Марининой комнаты вещицу – тетрадь по литературе с семёркой в правом верхнем уголке обложки. Оттуда сразу вывалились три сложенных пополам листка с одним и тем же крупным текстом: «Солнцу молитесь, дети мои, ибо свет его есть свет Божьего нимба». Ниже находился неровный рисунок солнечного диска со щупальцами-протуберанцами и мелкий текст, призывающий вступить в общину «Солнца Первозданного».

Припомнив об обосновавшейся около Кощного озера сектантской общине, Шестнадцатый сделал себе пару пометок: «Откуда взялись листовки? Как попали к Марине?» Связывать её пропажу с сектантами он не спешил. Возможно, потому, что именно Клим настаивал на этой версии, но Шестнадцатому казалось это неправдоподобным. Впрочем, он всё-таки прибрал одну листовку в блокнот, прежде чем приступить к чтению Марининой тетради.

Название – Крещение Августом

Деля одно покрывало на двоих, девушки нежились под солнцем, затмившем луну. Они редко куда-то выбирались без посторонних, ведь совсем не ладили. Сентябрина была коварной паучихой и предпочитала видеть в окружающих мух, коими можно полакомиться. Марта же не любила столь грубую агрессию и правила мягкой силой, как благородная королева. Собственно, такой она и являлась.

Марта и Сентябрина часто спорили, кто красивей, а кто умней, но весна и осень не равные соперницы. Разве рождение может проиграть умиранию? Разве свежесть не приятней зрелости?

И вот когда из зеркальной глади озера, словно водный бог, вышел знойный Август, Сентябрина затеяла новый спор: предложила посоревноваться за его сердце. Разумеется, Марта согласилась. Она видела, что Август глаз с неё не сводит, и была рада указать Сентябрине на её место.

Марта не была самой красивой, но легко превосходила Сентябрину в уме, поэтому позвала Августа вместе искупаться. Она помнила, что Сентябрина, сродни вшивой кошке, воду не любила. Видел бы ты её, дорогой читатель: Сентябрина, глядя на уединившихся на глубине Марту с Августом, побагровела от злости. Её осенняя душа из холодной слякоти и гнилых листьев не могла смириться и проиграть с достоинством.

Тем временем на середине озера Август с лаской коснулся Марты, взял в свои большие мужские ладони её личико, намереваясь накрыть девичьи губы своими. Когда до поцелуя оставались считаные мгновения, над озером разлетелся крик. Глупая упрямица Сентябрина поплыла за ними и скоро начала тонуть. Героический Август бросился ей на выручку, но уж слишком далеко та была. Тогда Август заставил само озеро прийти ему на помощь, и поднявшиеся волны вынесли их с Сентябриной в объятиях жемчужной пены на берег. С разъедающим её бесконечным одиночеством Марта наблюдала, как Август вдыхает в тело Сентябрины жизнь сквозь хладные губы. Природа услышала Мартину печаль. Тучи над озером сгустились, налетел кусачий ветер, и посреди дня наступила ночь.

Вернувшаяся с того света Сентябрина казалась совсем иной. Да и Август, будто отдав ей всю жизненную мощь до последней капли, изменился. Они оба напоминали склизких мертвецов, поднявшихся из илистой пучины. Тогда-то Марте и открылась правда. Солнце, подсвечивавшее их разлагающуюся плоть, создавало мираж теплящейся в них жизни и согревало ледяную кровь. Август и Сентябрина всегда были мёртвыми. Лишь весна, как и само рождение, Рождество, полна жизни. Остальные сезоны – это постепенное увядание.

С первого раза ничего не поняв, Шестнадцатый вновь пробежался взглядом по тексту, выведенному наклонным влево почерком с крупными завитками. Даже после этого уловить связь между названием и историей он не смог.

Далее шёл другой короткий рассказ.

Название – Художник

Он был первым чемпионом, кто завоевал её сердце. Она исписала о нём тысячу слов, а он нарисовал её лик тысячу раз.

Он любил её красоту, но сам придумал наполнение для её души. Он набил её своими идеями, как тряпичную куклу набивают синтепоном, но совсем позабыл зашить швы. Он видел в ней кого-то другого, а она никогда бы не смогла сравниться с его идеальной фантазией.

Она же любила его целиком, и сильные стороны, и изъяны.

Она любила их любовь.

Шестнадцатый устал от мнимых страданий девочки-подростка и сделал перерыв. Впрочем, дочитать всё же пришлось.

Он был старше и часто смотрел на неё свысока, пока она силилась достичь его, карабкаясь по склону воздвигнутой им горы. Он считал себя небожителем, а её неогранённым драгоценным камнем, который поднесли на его алтарь. Он часто сравнивал её с другими и требовал стать лучшей версией себя.

Так продолжалось, пока она не сломалась.

Она порвала все подаренные ей портреты и бросила клочки в погребальный костёр их любви. Она стала вторым чемпионом и отвоевала своё сердце назад.

Тяжело и горько вздохнув, Шестнадцатый посмотрел на часы, ещё горше вздохнул и перелистнул страницу. Оттуда ему на грудь выпала полароидная фотография. Квадрат кадра занимали улыбающиеся залитые солнцем лица подростков: незнакомой брюнетки и Матвея. У него были выцарапаны глаза. И что в Марининой тетради делает это фото? У подружки стащила, что ли?

Название – Маленькая собачонка

Пригрев на груди одинокую бродячую собачонку, я помыла её и одела в красивое платьице. Я учила её трюкам, и вскоре она уже кувыркалась, подобно человеческому акробату. Теперь она умела подавать голос и нападать по указке. Маленькая писклявая дворняжка облаивала и остервенело кусала моих недругов за лодыжки. Она даже не мочилась без моего слова. Я воспитала в ней бескрайнюю верность. Если бы я умерла, то собачонка бы утопилась в озере от горя.

Дворняжка взрослела, превращаясь в человека, и я сшила ей новое платье, научила новым трюкам. Она держала в бывших лапах ручку, могла провыть алфавит, прямо ходила. Но дворняга всегда остаётся дворнягой, сколько её ни намывай и ни наряжай. Жёсткая шерсть вилась и цепляла колючки, а мои красивые платья морщились на угловатом нескладном теле. Никакой породы, никакого класса у собачонки не было и быть не могло.

Шли годы, и, благодаря моей упорной работе, метаморфоза закончилась: грязная дворняжка обратилась неказистой глупенькой девушкой. Она по-прежнему не блистала ни талантами, ни дарами природы, но оставалась такой же верной и послушной. Ходила туда, куда я велела, поступала так, как я наказала, думала словами, которые я вложила ей в голову. И тогда я отстегнула поводок и позволила ей идти за мной свободно.

Оглядывалась я на девчонку-собачонку редко, но она шла по моим следам. Постепенно она стала отставать. Отсутствие моего бдящего надзора и контролирующей руки разбаловало её, и дворняжья сущность начала пробиваться наружу. Собачонка решила, что умеет мыслить, что найдёт свою дорогу, и удрала. Она трусливо убежала под покровом ночи, воспользовавшись моим сном, ведь у мелких собачонок нет смелости в крови, нет благодарности, а вся их преданность показная.

Учёная псина считала, что не нуждается в хозяине, но ей не хватило ума понять, какая она глупая на самом деле.

Рассказ Шестнадцатого смутил, и он принялся листать дальше, уже не читая. В центре он обнаружил страницу, исписанную разными вариациями одной подписи. Во всех чётко виднелись «А», «К» и «Форта». Фортакова Анастасия. Девочка, сбежавшая в сектантскую общину. Это её тетрадь.

17

Человеческая тень гналась за Матвеем по тёмным переулкам. Её силуэт чернел на фоне сумрака, разбавленного жёлтым фонарным светом. Пробежав мимо горсовета, Матвей очутился на берегу. Во тьме Кощное озеро казалось огромным котлованом. Впереди виднелся старый причал, тянущийся трамплином над пустотой.

А ведь его разобрали, промелькнуло в голове у Матвея, когда его подошвы уже застучали по дереву.

У края он остановился. Не видя воды, нырять не хотелось: вдруг там на самом деле пропасть. Развернувшись, Матвей встретился с самим собой. На другом конце причала стоял его двойник.

– Как тебе фокус? – спросил тот и криво ухмыльнулся. – Это всё из-за Купалы.

– Я бы так никогда не решил.

– Ну дак ты и не я. Пока.

С этими словами двойник ринулся на Матвея, сбил с ног и полетел вместе с ним в пустоту. Впрочем, падение скоро закончилось, вода приняла их в холодные объятия. Вцепившись Матвею в плечи, двойник держал его, не позволяя всплыть на поверхность. «Вода своё возьмёт, возьмёт», – доносился откуда-то глухой, замогильный голос. А затем всё залилось призрачным зеленоватым свечением.

Вынырнул Матвей под переливающимися зелёно-малиновыми лентами северного сияния. Лес окружал озеро стенами амфитеатра. На миг покинув тело, Матвей увидел, как на них напирала клубящаяся серая мгла.

Со всех сторон полились аплодисменты, в воду полетели вялые цветы…

Матвей проснулся на полу, обнимая скомканное одеяло. Пробившись между штор, бледная полоска дневного света играла на его зеленоватой коже влажным блеском. Он потянулся, сгрёб в охапку одеяло и лёг на кровать к Насте. Та свернулась в клубок, пытаясь уместиться под двумя пуховыми подушками, и когда он укрыл её, сразу будто бы растаяла, разомлела. Причмокнув, Настя, ещё не выбравшись из объятий сна, примостила голову Матвею на плечо. Её по-кошачьему прохладное дыхание приятно щекотало шею. «Когда рот полон воды, трудно говорить, легко слушать, – гипнотическим шёпотом повторяла она, и в её голосе звучал шелест листвы. – …рот полон воды… легко слушать… рот полон воды… трудно говорить…»

Некоторое время они ещё лежали в кровати. За окном стрекотали сороки, завывал ветер, а Настя всё шептала Матвею на ухо свою мантру. Наконец-то она была ласковой и покладистой…

По безлюдным улицам от одной лужи к другой текли мутные ручейки. В их озорном журчании звучали сплетни, доносы и пересуды. Они докладывали, кто вынашивает план побега, кто недоволен, кто хочет перемен, а Матвей решал, как поступить со смутьянами.

Перестроенное по его вкусу здание горсовета напоминало готический собор. Уродливые гаргульи на водостоках стращали своим видом посетителей, а острые чёрные шпили иглами протыкали низкое пасмурное небо, жаждая, чтоб то разразилось очередным дождём.

Распахнув дубовые двери, Матвей в сопровождении эха прошёл по пустому холлу, взлетел по широкой лестнице на второй этаж и остановился у входа в зал суда.

– Всем встать! Глава идёт! – объявил глашатай, и дверь перед Матвеем отворилась.

Зал встал. Встали и двое подсудимых, чьи головы и запястья торчали из прорезей в колодках, словно капуста на грядке. Их глаза неотрывно следили за тем, как Матвей сел за кафедру и стукнул кулаком по столу, объявляя начало заседания.

– Сегодня слушаем дело несогласных, – пробасил он не своим голосом, когда все опустились на места. – Господа Добролюбов и Двукраев считают себя выше закона. Хотят свободы. Хотят уехать. – Матвей смерил парней долгим презрительным взглядом. – Виновны. Бросить их в озеро с камнями на шее.

Зал зароптал.

– Что? – вскричал Денис. – За что?

– Это произвол! Самодурство! – надрывался Эрнес; вены у него на лбу вздулись. – Где защита? Где адвокат?

Матвей позволил им голосить, а сам наслаждался их беспомощными воплями. Крики осуждённых не подрывали его власть, лишь внушали другим страх. Пока никто из зала не смеет подать голос, угрозы нет.

Вдруг толпа за ограждением заволновалась. В центре людского моря вспыхнул факел. Поднялся гвалт. Началась давка. Факелом оказалась Марина Полунина. Она подожгла свои длинные волосы и спокойно дожидалась, когда пламя займётся на одежде. А люди вокруг сходили с ума…

– К порядку! – взревел Матвей и грохнул кулаком о стол.

Околдованные приказом, собравшиеся окаменели и молча уставились на горящую свечой Марину. Они глядели на неё по-рыбьи выпученными глазами, а изо рта и ушей у них текла вода.

В конце концов Маринин крик разрезал тишину. Рядом с ней тут же засуетились Камилла с Настей. Размахивая руками, они то ли тушили, то ли, наоборот, раздували огонь. А Марина всё вопила, сгорая, точно Жанна д’Арк на костре.

Люди, стоявшие вокруг них немым кольцом, давились водой, сопротивляясь её ходу. Зал загудел от тихого, перемежающегося кашлем шёпота. Народ со страхом и любопытством наблюдал, как Марина теряла объёмность, становилась плоской, словно лист бумаги. В конце концов она с шелестом легла на пол. Быстро подскочив, Камилла скрутила двумерную Марину в рулон и передала какому-то человеку, а тот с добычей подмышкой выскользнул из зала.

В очередной раз обрушив кулак на стол, Матвей обуздал взбунтовавшийся народ. Тонкие ручейки вновь полилась из ушей и ртов. Они больше не думали за себя, а отдались во власть воды. Лишь Настя с Камиллой противились Матвеевой воли. Разделившись, они поодиночке прорывались к дверям сквозь стадо живых утопленников…

Проснувшись, Матвей нехотя разлепил глаза. Его окатило ледяной волной ужаса. Дыхание спёрло. У него в ногах на кровати сидела покойная Аделаида Генриховна и исподлобья сурово глядела на него своими разномастными глазами. Её фигура была соткана из движущихся теней, а лицо выделялось белым пятном. Внезапно она разразилась каркающим смехом; мускулы под её мертвенно-бледной кожей заходили, точно черви закопошились в трупной плоти. Парализованный страхом, Матвей всё пытался шевельнуться. Казалось, если он останется лежать, то умрёт.

– Пылью тебя соблазняют, а согласишься, застращают, – прозвучал замогильный голос посреди мечущихся мыслей Матвея.

Искривившееся в гримасе лицо Аделаиды Генриховны подалось к Матвею и…

Наконец, он вздрогнул и подскочил на кровати. В комнате, кроме него, никого не было. Худшей ночки ему на памяти не выпадало. И кошмар, и сонный паралич.

18

После полуночи, когда все домочадцы уснули, Роза тихонько выскользнула из своей комнаты и прокралась в Маринину. С того момента, как следователи ушли, в голове у неё поселилась навязчивая мысль: нужно было рассказать обо всём, ведь каждая мелочь может оказаться важной.

Что ты здесь делала перед уходом?

Роза остановилась ровно на том месте, где стояла вчера, когда просила Марину одолжить кофту. Она живо представила прошлый вечер. Между штор в спальню проникали лучи лежавшего на соседней крыше солнца. Марина в джинсах и стянутой в узел под грудью жёлтой футболке склонилась над столом. Кажется, она убрала что-то в карман. Роза помнила тихий стук закрывшейся крышки.

– Хочешь мою кофту? – переспросила Марина. Она разом перекинула волосы на одну сторону и обернулась к Розе с лукавой улыбкой. – Ещё чего. Я не монастырь и благотворительностью не занимаюсь.

Марина пребывала в хорошем настроении и потому до оскорблений не опустилась. Ограничилась усмешками.

– Ладно. Извини, что спросила. Кстати, ты сегодня очень красивая. Наверное, пойдёшь куда-то…

– Не подлизывайся, крыска, – рассердилась Марина, однако улыбка её стала лишь шире. – Если тебя не приглашали, то и допытываться не стоит. Держи свой крысиный нос подальше от моих дел. А теперь пошла вон из моей комнаты.

Проморгавшись от воспоминаний, Роза вернулась в настоящее и, точно так же как Марина, нависла над столом. На глаза попалась резная шкатулка с кувшинками на крышке. Внутри, на синем бархате, обнаружились украшения – золотые кольца и серёжки – и отрезанная часть блистера от неизвестных таблеток. Рядом со шкатулкой, среди вороха игральных карт, лежал ломящийся от вложенных бумаг томик.

По полу потянуло холодом, и приоткрытые оконные рамы тихо ударились друг об друга. Накинув на плечи Маринину кофту, Роза раздобыла свечу и устроилась с книгой на кровати. То оказалось собрание избранных сочинений Александра Блока. Роза открыла несколько заложенных страниц. Стихи на них были почти все исчёрканы карандашными пометками. Что-то Марина заштриховала, будто сочтя ненужным, что-то, наоборот, обвела на несколько раз жирными линиями. Порой она выделяла пару слов, порой целые куски.

…Я вижу печальное шествие ночи².

Будете маяться, каяться,

И кусаться, и лаяться,

Вы, зелёные, крепкие, малые,

Твари милые, небывалые.

Туман клубится, проносится

По седым прудам.

Скоро каждый чортик запросится

Ко Святым Местам³.

Роза перелистнула на другую закладку и на сей раз даже не обратила внимания на пометки, ведь вместо закладки Марина использовала сложенное вдвое письмо. На тетрадном листке знакомым, по-детски ломанным почерком к ней обращался влюблённый парень.

Привет, прекрасная Мариночка

Моя жизнь не очень, но тут иначе никак. Я всё ещё не привык, что мы переписываемся. Ребята говорят, это обычное дело, девчонки любят такое.

Твою фотку я ношу с собой. Ты мой типаж от головы до пят. Большеглазая, блондиночка, красавица. Боженька тебя как специально для меня создавал. Скорей бы с тобой вживую встретиться. Бьюсь об заклад, ты пахнешь приятней любых цветов, а на вкус сладкая, как сахар.

Не придумал, что ещё написать, поэтому прощаюсь. (Так и хочется добавить, что целую тебя.)

С письмом соседствовал обведённый толстым кольцом кусочек стиха, который сразу показался Розе странно уместным.

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне

Притаился, глядит.

Каждый демон в тебе сторожит,

Притаясь в грозовой тишине…

И вздымается жадная грудь…

Этих демонов страшных вспугнуть?⁴

Перескочив через закладку из пустого листа, Роза нашла второе письмо.

Привет, сладкая

У меня хорошие новости. Скоро мы увидимся. Я уже скопил денег на дорогу до Кощного. До этого «нигде» по-любому хватит. Жди меня. Следующим письмом вышлю точную дату.

Вчера ты мне снилась. Стояла посреди ржаного поля в таком длинном белом платье на тонких бретельках. Сказала, что конец плохой и мне лучше не смотреть. Больше ничего не помню, но ты выглядела как мечта.

В одном из прошлых писем ты спрашивала, что именно случилось, а я не ответил. Думаю, дальше тебя кормить завтраками не получится. Я говорил, у меня есть определённый типаж. Она под него вообще не подходила, но было в ней что-то другое. Зацепила она меня, короче, и я не устоял. Она оказалась той ещё крикливой сукой, и всё закончилось, даже не начавшись. На самом деле, мне повезло, я легко отделался. А сейчас главное, чтобы повезло ещё и с тобой, и ты не разочаровалась во мне. Я был не в себе тогда, но клянусь, снова я слабины не дам. Мои разум, тело и сердце – твои.

Крепко целую

Они идут туманные

С мерцаньями в глазах.

…

Ужасные желания

Когда-то были в них.

Они сердца кровавили,

Их слезы запеклись⁵.

Чувствуя, будто обнаружила нечто полезное, Роза захлопнула книгу и вскочила с кровати. Полная решимости передать найденное следователю, она на минуту зашла к себе и мышкой спустилась по лестнице. Роза с радостью бы отправилась утром, но боялась, что кто-то из родных захочет сначала всё прочесть, заглянуть с факелом в потёмки Марининой души, а потом сочтёт показ их содержимого неприемлемым. Мало ли что ещё скрыто в этой набитой секретами книге.

– Сбега́ешь прямо как она, – донёсся из темноты голос Клима, когда Роза отворила засов на входной двери. Луч фонаря ослепил её и скользнул к ногам. – Ещё и в Марининой кофте. Пытаешься заменить её?

– Что? Я просто погулять хотела, – соврала первое, что пришло в голову, она. – Гм-м… голова кругом от происходящего.

– В городе убийца, в лесу сектанты, а ты удумала гулять посреди ночи. Гениально.

Клим осветил своё чрезмерно серьёзное лицо, обещающее проблемы. На миг Роза испугалась, что ему всё известно, но тут заметила на нём куртку: Клим тоже собрался на прогулку.

– Ты хоть фонарик взяла? Нет? Значит, идём вместе. Одну я тебя не пущу. Второй раз я не… – Он резко смолк и принялся завязывать шнурки.

С ним мне к милиции и на пушечный выстрел не приблизиться. Нужно ускользнуть, только как? В нём так много злости и вины… Клим взорвётся, если я сейчас убегу.

– Я хочу, гм, наведаться в одно секретное место. – Роза взяла с полки шарф и протянула Климу. – Я не против, чтобы ты пошёл со мной, но с закрытыми глазами. В случае чего – ты просто стянешь повязку. Прости за нелепую прихоть, но это место мне очень дорого…

Клим недовольно скривился, но шарф взял. Исчезновение Марины сделало его сговорчивее и мягче. Прежний он никогда бы не уступил, ни за что бы не поверил её глупой лжи.

Желтоватый свет фонаря полз перед ногами, почти не отрываясь от дороги. Роза специально направляла его строго вниз, опасаясь, как бы Клим не различил чего сквозь просвечивающую ткань. Шли они медленно, держась за руки, и почти не говорили, хоть их умы и занимала одна и та же тема. Извлечённый из воспоминаний призрак Марины следовал за ними по пятам.

«Ну да, ну да, беспокоишься ты. Боишься, что меня как Настю сектанты украдут, – передразнила слова Клима Марина, когда они вчера встретились в центре, у закрывшегося в том году кафе. – Мне твоя забота не нужна, слышишь, братец? Хочешь отцу рассказать? Валяй! А я расскажу ему, почему тебя на самом деле отчислили. И с чего ты вообще взял, что с Настей что-то случилось? Концепция свободной воли тебе незнакома? Настя захотела уйти и ушла. Кто знает, может, её тоже доставал помешанный на контроле родственничек». Марина развернулась и демонстративно устремилась прочь. Её распущенные волосы золотились в закатных лучах.

«Он всегда верит ей, а не мне. И мать такая же блаженная», – сквозь зубы процедил Клим и запил злость пивом. Они с Розой тогда уже почти час бесцельно шатались по городу, и все успокоительные слова к тому времени иссякли. «Лука просто сраный идиот! Живёт в своих розовых очках и не видит, какой его дочь выросла», – продолжил Клим, зашвырнув бутылку куда-то в сторону. Затем он, невзирая на возражения Розы, запел.

Роза не переставала дивиться, насколько же время всё переиграло. Раньше она с Климом даже заговаривать не хотела, а с Мариной, наоборот, болтала без умолку. В детстве сестрички редко вспоминали, что они не родные: всё делали вместе, неразлучные, как день и тень. Теперь они стали чужими. Двоюродными. Наверное, на это обречены все противоположности. В одной команде они дополняют друг друга, а в разных – презирают.

– Из тебя хороший поводырь, – вдруг сказал Клим и дважды сжал её ладонь. – Я не наступил ни в одну лужу… О чём задумалась?

– Да так. О вчерашних делах, хотя толку в этом нет. Нужно думать о настоящем, иначе оно пройдёт бесследно.

А ты и не заметишь, как пропустил весь путь, добавила про себя Роза, глядя на одинокое здание милиции посреди беззвёздной ночи.

Тишину пронзил грозный вой. Сумрак впереди зашевелился, и из тьмы будто бы выступила свора неведомых зверей. А ведь Роза только хотела отпустить руку Клима…

Сдёрнув шарф, Клим быстро сориентировался и потянул её назад.

19

Полночь, а затем и час ночи подкрались незаметно. То ли Шестнадцатого утомило чтение странных Настиных рассказов, то ли остальные события дня, но он едва успел на встречу с неким Иваном Давидовичем к назначенному времени.

Голубое здание вокзала в грязно-золотом свете фонарей потускнело и утратило былой налёт воздушности. То же самое случилось и с городом, таким мирным и невинно-простым на первый взгляд. Кощное озеро окутывала вязкая, почти непроницаемая мгла, не позволяющая чужим видеть дальше собственного носа. И среди этой мглы притаилось чудовище, для поисков которого Шестнадцатому выдали какой-то жалкий коробок спичек.

Остановившись у распахнутых дверей вокзала, он сверился с часами: двенадцать пятьдесят пять. Не опоздал. Шестнадцатый выдохнул и поднял глаза к небу, неотличимому от плохо покрашенного потолка. Пелена туч сделала его плоским и фальшивым. Казалось, город убрали в коробку до утра, когда маленькая хозяйка вновь придёт поиграть с куклами.

Ровно в час от единственной неосвещённой лавочки, притаившейся среди кустов, отделилась тень и стала спешно приближаться. Тенью оказался широкоплечий осанистый старик со стальными кудрями и густой бородой, достающей до верхней пуговицы пиджака.

– Вы Иван Давидович? – решил на всякий случай убедиться Шестнадцатый.

– Иван Давидович мёртв уже много лет. Я здесь для встречи с чужаком. Ноль, пять, один, два, два, ноль. Продолжи, если ты – он.

– Эм… три, семь?

– Верно.

Иван Давидович улыбнулся, и на его тяжёлом квадратном лице сложились пергаментные складки морщин. Впрочем, стоило ему посмотреть Шестнадцатому за спину, улыбка истаяла, а кустистые брови сдвинулись к переносице.

– Ты привёл хвост. Не оборачивайся, – приказал он и, закрыв ладонями глаза, заговорил куда спешней и беспокойней. – Ты неубедителен и пользуешься неправильными методами. Отторжение запустилось. Оно тебя уже посещало?

«Оно» – отторжение?

Уточнить Шестнадцатый не успел. Поднялся страшный ветер. Ближайший к ним фонарь замигал, будто передавая послание азбукой Морзе: точка, точка, тире, точка, точка… И с каждым разом душный жёлтый свет становился ярче и белее, а тихое электрическое гудение отчётливее разрезало ночь.

– Слушай внимательно. Ты играешь против времени. Срок спектакля ещё не истёк. Бархатный занавес опустится на третий день, и на поклон выйдут работники сцены. Не связывайся с древним, отныне оно твой враг. Держись нового. – Иван Давидович стал отступать к скамейке. – У нас осталось полминуты. Можешь задать мне вопрос.

– За всё ответственен один человек?

– Нет.

Фонарь уже гудел сродни настоящему генератору и светил точно маленькое солнце. Потупив болевшие от яркости глаза, Шестнадцатый не нашёл своей тени.

– БЕГИ! – проорал Иван Давидович и растворился в зелени кустов.

«ХЛОП!» – взорвалась лампа в фонаре, тем самым дав сигнал для старта, но Шестнадцатый его пропустил мимо ушей. Сделав руку козырьком, он глядел на продолжающий сиять без лампы фонарь. Шестнадцатого бросило в жар. Расползающийся шар энергии не умещался внутри тесной металлической ложке. Воздух вокруг вибрировал. Чем дольше Шестнадцатый смотрел, тем меньше различал что-либо вокруг. Всё стремительно исчезало, обращаясь в ничто. Да и он сам плавился…

При отторжении организмом чужого органа поднимается температура.

Встрепенувшись, Шестнадцатый ринулся прочь от жгучего сгустка энергии. Обогнул вокзал и понёсся по сонной жёлтой улице, меж рядов фонарей, где лампы ещё не полопались от перенапряжения.

Стоило ему расслабиться и сбавить темп, позади послышались шаркающие шаги: «ш-ш-ших», «ш-ш-ших». Обернувшись, Шестнадцатый едва сдержал крик. За ним, тяжело волоча ноги, гнался седовласый одноглазый человек. Сморщенное лицо разреза́ли сотни линий, тянущиеся от разинутого рта с поредевшими, как у барракуды, зубами. Громадная фигура человека двигалась слишком быстро, резво сокращая дистанцию.

Это симптом лихорадки?

За шарканьем слышался знакомый электрический гул. Фонари вдоль дороги принялись поочерёдно мигать, подавая ясные им одним сигналы. Улица впереди то пропадала, то появлялась, то пропадала…

Догадавшись, что Иван Давидович ушёл со света, Шестнадцатый резко свернул в тёмный двор и будто угодил под землю. Вокруг не было видно ни зги.

«Ш-ш-ших».

Шестнадцатый запнулся о шину-клумбу и ничком растянулся на траве. «Ш-ш-ших», «ш-ших», – раздалось совсем близко. Вскочив, он побежал. Дальше. К просвету меж домами. Вдруг просвет вспыхнул белым. Вытянулся. По двору, словно от маяка по морю, покатилась волна света, стирая в ослепительной белизне качели и деревья. Стало невыносимо жарко. Шестнадцатый инстинктивно зажмурился и приготовился…

– Я была права, – раздался у уха знакомый женский голос, – вы не местный. Могли бы сразу сказать.

Открыв глаза, Шестнадцатый обнаружил, что выбрался из двора. Рядом, в ореоле фонаря, стояла женщина с закинутой на плечо длинной тугой косой. Шестнадцатый не сразу распознал в ней ту самую незнакомку из поезда. Женщина выглядела иначе: то же красивое строгое лицо, та же точёная фигура, но волосы цвета воронова крыла, а вместо белого старомодного платья синий сарафан.

– Вам понравилась гроза? Гроза грозится всем, но бояться её почему-то только дети.

– С-согласен? – промямлил Шестнадцатый, утирая пот со лба.

– С чем же? К моему вопросу ваш ответ не подходит. – Её красные губы растянулись в коварной улыбке. – Вы совсем плохи. Возьмите меня за руку, я вам помогу.

Шестнадцатый отшатнулся от её ладони.

– Спасибо, п-пустяки. Я сам.

– И пустяки становятся причинами погибели. Вам следует поберечься, а не играть в прятки. До свиданья. В будущем мы обязательно встретимся днём.

Шестнадцатый очнулся от настойчивого стука в дверь. Часы показывали девять утра. Поднявшись с дивана, он поспешил в коридор и опять запнулся о велосипед. «Я выяснил личность покойника. Это Игорь Джинов», – донёсся из-за двери голос Ильдара Антоновича, затем тот вновь забарабанил. Наконец Шестнадцатый отпер замок. Взвинченный Ильдар Антонович без приветствия всучил ему контейнер с бутербродами и скомандовал собираться.

20

Листва, точно усердный парильщик, не жалея себя, хлестала лобовое стекло. Клим гнал по размытой дороге, отчего «Лэнд крузер» трясло, как массажное кресло. Сперва он думал, что Лука осудит его лихачество, однако тот лишь покрепче схватился за ручку, дабы не заваливаться вбок на поворотах.

Они ехали молча, слушая гул мотора да переливы луж. Клима это вполне устраивало. Хватало немого укора, ещё и словесный был бы ни к чему. В каждом взгляде отчима читалось: «Моя единственная дочь пропала из-за тебя. Ты старший. Ты должен был присматривать за ней, оберегать её, но вместо этого ты напился, как последняя свинья. Случай с профессором не отучил тебя дурака от бутылки». Конечно, о последнем Лука знать не мог. По крайней мере, Клим на то надеялся. Он убедил мать ничего не говорить отчиму, соврать, что она едет помочь сыну забрать вещи из общежития, а не откупиться от заявления о нанесении тяжких телесных повреждений. Однако после мать – в этом Клим не сомневался – зачем-то рассказала обо всём Марине…

Среди ветвей проступил почерневший от старости сруб, ведьмин дом. Стелящийся с холма туман делал землю неотличимой от пасмурного неба. Дом казался чудны́м пресс-папье, пригвоздившим облако.

Остановившись посреди дороги, Клим с Лукой бросили «Лэнд крузер», не озаботившись даже захлопнуть двери.

– Иди первым, – нарушил молчание отчим. – Покажешь, где подобрал справку.

– Окей, только ступай аккуратней. Там много битого стекла.

Клим зажёг фонарик и двинулся по пустому затхлому коридору. Вчера, когда он в одиночку шёл здесь, и половицы ныли под ногами, страх его почти одолел. Лишь мысли о запертой в промозглом подвале сестре помогли побороть призраков ведьминого дома. Сегодня Клим не боялся. Теперь он знал: опаснейшим из обитателей дома был зек. Человек из плоти и крови, в отличие от давно почившей ведьмы. А на всё живое – управа смерть. Этому Тихону Волкову не поздоровится, если он хоть пальцем Марину тронул.

Справку об освобождении Волкова, отсидевшего за разбой, Клим нашёл в дальней комнате, где стояла печь. Там-то зек и обустроился: разжился стулом, погрызенным столиком, чайником и топором. Где он спал, оставалось неясным. Клим решил, что наверху, хоть и не знал, можно ли туда попасть.

Со вчерашнего дня в печной комнате ничего не изменилось. Чуть толкнув плечом перегородившего проход Клима, Лука встал в центре и принялся бродить лучом фонаря по углам, высвечивая скопившийся там после подростковых посиделок мусор.

– Он ведь не беглый. Почему не поселился в городе? – заговорил отчим, толком не обращаясь к Климу. – На комбинат взяли бы и судимого, выдали бы жильё… Псих. Ни один нормальный человек так жить не станет. Чёртов псих… Наверняка он следил за ней, выжидал момент.

– Мы вернём Марину домой, – процедил Клим; его трясло. – Живой.

Клянусь, мысленно добавил он и вылетел из комнаты.

В круге фонарика перед ним замелькал покрытый землёй дощатый пол, расписанные маркерами стены, обломки старой мебели, по которым уже и не угадать, чем они были. Клим едва различал, как передвигал ногами. Его несла ярость. Впереди промелькнул серебряный силуэт сердца с надписью «ТЫ ПРИНЯТ», и из-за полустенка выглянула лестница на чердак. Вчера её здесь не было.

Тут живёт не ведьма, а зек. Он возвращался ночью, напомнил себе Клим, когда у него засосало под ложечкой. Набрав в лёгкие воздуха, он полез наверх.

Там нашлось спальное место Тихона. Под треугольником крыши, у печной трубы, громоздилась стопка тонких рябых матрасов. Бельё на импровизированной постели переворошили: простынь стянута, одеяло сбито в ком. На полу лежал напоминающий оленьи рога подсвечник, а рядом потёртое «Преступление и наказание» с заложенным на последней главе календариком. Чуть дальше стояли переполненная пепельница и эмалированная тарелка, какая имелась, наверное, в доме у каждого. По крайней мере, Клим хорошо помнил, как в детстве ел именно из такой и у себя, и у друзей.

В углу меж полом и крышей валялась запылившаяся, насквозь прокуренная куртка. Клим бездумно обыскал карманы: ничего, кроме комка постиранной бумаги.

– Это же Маринина ветровка! – раздался душераздирающий вопль отчима из-за спины. – Она потеряла её в начале июня! Псих… этот псих украл её… А потом увёз мою девочку… – По его круглым щекам полились слёзы, но он и не думал их утирать. – Увёз… Увёз… Права Лима… – Лука забрал куртку и принялся рассматривать её слепыми от слёз глазами.

Клим попытался вразумить его, отвлечь от наваждения.

– Ты что, уверовал в мамин сон? – Со злостью ему совладать не удалось, и та просочилась и в тон, и в сами слова. – Тоже будешь твердить, что Марину похитил человек с зелёными пальцами? Мама не экстрасенс. Это чушь! Только время на эти бредни потратим.

– Я, правда, начинаю верить… Знаешь, Олимпиада… она задолго до нашей встречи видела во сне, как мы поженились.

– Да у вас была совершенно обычная свадьба.

– У твоей мамы чуткая, любящая душа, – тихо продолжал Лука, будто и не слышал его. – Она знает, чувствует такие вещи. Сам поймёшь, когда выйдем, что, к сожалению, её сны вещие.

Выйдя наружу, Клим с отчимом обогнули дом. На восточной стороне, под окнами тёплой комнаты выделялась накатанная колея с чётким рисунком, оставленным на напитавшейся дождём земле. Колея тянулась к старой объездной дороге, которая, в свою очередь, выходила прямо к трассе.

Нет, нет, нет… Это нечестно! Её же теперь никогда не отыскать.

От злости Клим врезал кулаком по бревну и взвыл. Больше всего он ненавидел собственное бессилие.

21

Игорь Джинов. Где-то Шестнадцатый уже слышал это имя.

Потянувшись к дверной ручке, он вдруг отшатнулся от «Нивы». Ему советовали не позволять себя подвозить. Шёл уже второй день из трёх, отпущенных, по словам Ивана Давидовича, на расследование: Шестнадцатый ничего не успевал.

– Чего встал? – Из окна появилось лицо Ильдара Антоновича. – Нам нужно поскорей дом осмотреть.

– Пожалуй, я пройдусь пешком. Назовите адрес. – Заметив, как тот нахмурился, Шестнадцатый спешно добавил: – Можем поспорить. Я уверен, что доберусь раньше вас.

– Если ты не прячешь под курткой крылья, я сильно в этом сомневаюсь… Ладно. Спор так спор. Улица Болотная, дом четыре. Но когда проиграешь, будем делать по-моему. – Ильдар Антонович взял какие-то бумаги с заднего сиденья и протянул Шестнадцатому через окно. – Хотел дать тебе по пути прочесть. Мои материалы по Насте Фортаковой.

Шестнадцатый кивнул и проводил взглядом грязную и уже далеко не синюю «Ниву» до поворота. Развернув карту, он сразу обратил внимание на расположение дома. Игорь Джинов жил на противоположном конце города от Чёртовой Палицы, где его нашли мёртвым. Если убийство действительно случилось в доме, то без машины тело так далеко никак не переместить. А где машина, там и случайно оставленные отпечатки, и следы ДНК. Вряд ли у преступника нашлось время на тщательную уборку.

Под сенью тополей Шестнадцатый принялся на ходу просматривать записи Ильдара Антоновича, помеченные как «частное расследование». Сквозь сухие формулировки основных фактов приходилось продираться со скрипом, впрочем, вскоре Шестнадцатый выделил две полезные вещи. Первая: Настю Фортакову никто не видел после девятого апреля, поэтому в её пропаже, как и в пропаже Вилены Ульяновой, нельзя обвинить Тихона Волкова, ведь тот освободился в мае. Вторая: Настину джинсовку нашли на качели во дворе дома Эрнеса Добролюбова; в карманах лежали ключи, фантик от жвачки, смятая листовка секты «Солнца первозданного» и серебряный крестик. Беглецы обычно одеждой не разбрасываются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Трискелион – встречающийся у разных народов древний символ в виде трёх лучей, берущих начало в одной точке и расходящихся в разные стороны

Вернуться

2

Неполная строка из стихотворения Александра Блока «Ну, что же? Устало заломлены слабые руки…»

Вернуться

3

Отрывок из стихотворения Александра Блока «Твари весенние»

Вернуться

4

Отрывок из стихотворения Александра Блока «Чёрная кровь»

Вернуться

5

Отрывок из стихотворения Александра Блока «Они идут – туманные…»

Вернуться