Константин Костин
Призрачная пуля

Глава 1

Который день стояла скверная погода. Не столь скверная, как мое утро, напомнившее пустым карманом о ночи, проведенной в дешевом баре, но очень близко к этому. После двух недель проливных дождей, пытавшихся заполнить порочный город смрадной жижей до самых краев, наступила адская жара. Словно невидимый прокурор, отчаявшись смыть Чикагинск с лица планеты, сменил милость на гнев и бросил извилистые закоулки и улицы на шипящую в раскаленной печи бытия сковороду. И захлопнул поддувало, оставив томиться на медленном огне.

Вентилятор на столе, хоть и лупасил воздух лопастями, будто заправский боксер, горстями швыряя куски оторванного ветра в мою потную физиономию, не мог достаточно остудить горячую голову и жаркое, бесстыжее сердце, лишь расплескивая залежавшуюся на рабочем столе пыль.

Выдернув зубами пробку, я наполнил фужер старым добрым армянским, придавая однообразной серости будней благородный оттенок балтийского янтаря, стекающего полупрозрачной пленкой по украшенному отпечатками моих пальцев стеклу. Отхлебнув из бокала, я вытер тыльной стороной ладони пот со лба, рукавом рубашки – губы, и вернулся к изучению находки.

Находкой была лакированная черная трость с серебряным набалдашником и гравировкой "ЧАСХ", забытая клиентом. Клиентом, с которым мы разминулись. Клиентом, с которым мы вряд ли когда-либо еще встретимся. Во всяком случае – в этом мире, который, сколь бы не был поганым, вместе с тем, несомненно, был более приятным местом, чем то, куда я отправлюсь в последний путь, сменив привычный бежевый плащ на деревянный макинтош.

С чего я так решил, что клиент не вернется? Дурак бы не понял!

Гравировка "ЧАСХ", очевидно, служила напоминанием о неком событии – часе "Х", несомненно, имеющим роковую роль в жизни посетителя. И то, что он прождал в конторе битых два часа, судя по количеству окурков в пепельнице, указывало на то, что этот час "Х" был назначен именно на сегодня. Иначе с чего бы ему являться в мой офис в такую рань? Еще и в такое пекло! Как по мне, единственная уважительная причина, по которой человек может оторвать задницу от кресла под вентилятором в такую жару – ожидание скорой смерти. А вот как ее ожидать – дело вкуса каждого. Я бы, например, не тратил попусту остаток жизни, а поспешил бы накидаться как следует. Не то, чтобы мне был нужен какой-то повод, чтобы накидаться с утра пораньше, но если повод есть – процесс приобретает определенную торжественность, соответствующую масштабу повода. Клиент же, похоже, пытался предотвратить нечто столь же неотвратимое, как и Эру Светлых Годов, к которой мы неумолимо приближаемся, выполняя пятилетку за пятилеткой, почему и поперся к частному детективу.

Я не особо горевал по упущенному клиенту. Мне остался трофей, стоимость которого я оценивал рублей в пятьсот. Неплохая выручка всего за одно утро! Чем не повод? Единственное, что мне мешало отметить это дело – тот факт, что бутылке на столе еще плескалось пойла пальца на три, отбрасывая на полированную временем древесину причудливые блики.

– Котов? – ворвалась в кабинет Даша, вернувшаяся с обеда.

Сегодня она щеголяла в бежевом брючном костюме, причем белая полупрозрачная блузка, пропитавшись потом, облепила стройный торс секретарши, сделавшись еще более прозрачной, не оставляя простора полету моей извращенной фантазии.

– Детка, ты сегодня особенно обворожительна, – цокнул я языком.

– Котов, ты можешь объяснить, откуда у нас столько долгов? – поинтересовалась помощница, проигнорировав мое замечание.

Я лишь пожал плечами. Это же очевидно! Дурак бы не понял! Долги, знаете ли, не появляются на ровном месте. Долги образуются от неоплаченных счетов. И со временем становятся все больше и больше, подобно гнойному нарыву, который растет и растет, пока его не удалит опытный хирург. Или пока не прорвется сам.

– Мне казалось, что за прошлое дело ты получил огромный гонорар!

– У меня были неудачные инвестиции, – зевнул я.

– Где? – язвительно усмехнулась девушка. – В баре?

Я в ответ простонал, закатив глаза. Женщины! Сколь же они прекрасны! Но настоль же и бестолковы. В баре! Инвестиции – в баре! Нет, вы это слышали? В баре! Какие могут быть инвестиции в баре? Разумеется – нет! На ипподроме! И еще немного – в преферанс. Да, мне не всегда везло. Видимо, чем-то я прогневил госпожу-удачу, повернувшуюся ко мне своим необъятным задом. Хотя… жизнь в забытом Богом, прокуренном заводскими трубами Чикагинске удачной нельзя назвать не при каком раскладе.

Я лишь надеялся на то, что раз мне не повезло в карты – то непременно повезет в любви! Достаточно не испугать это везение неосторожным поступком. Лучше всего – завалиться в кресло, потягивая коньяк, в ожидании.

– Если ты не умеешь обращаться с деньгами – можешь, хотя бы приходить пораньше? Чтобы клиенты тебя дожидались?

– Зачем? – снова пожал я плечами. – Пришлось бы выслушивать очередного нытика. А так я заполучил отличную вещь, которую можно недурно замотать! Отмечу – заполучил совершенно бесплатно, без малейших усилий! Вот бы так каждое утро в обед начиналось!

– Он вернется, – с металлическими нотками в голосе произнесла Даша.

– Ой, брось, – отмахнулся я. – Готов поспорить на последнюю трешку, что он уже мертв!

– У тебя нет трешки, – заметила девушка.

– Согласен, – кивнул я. – У меня – нету. Зато у тебя есть! К тому же, я ничем не рискую! Он не вернется!

– Вернется, – повторила секретарша.

Наш спор прервал громкий стук в дверь. Неужто, мой острый ум и моя интуиция подвели меня? Неужто, клиент вернулся за своей тростью? Это могло означать лишь одно – час "Х" был назначен не на сегодня!

Надеясь, что час "Х" приходится, все же, на нынешний день, достаточно говеный, чтобы умереть, но ближе к вечеру, я поспешно спрятал трость в угол за несгораемым шкафом и жестом велел помощнице встретить посетителя.

– Нужно было поспорить, – буркнула она, удаляясь.

Отвлекшись на восхитительный зад Даши, я не успел сделать и пары глотков янтарного пойла, смазывая шестеренки в своем мозгу, очевидно, начавшие ржаветь от скопившегося в голове пота, как секретарша вернулась вместе с мужчиной лет тридцати пяти, в светлом костюме из тонкой ткани, какие любят колхозники, в круглой соломенной шляпе с черной лентой, узких, как глаза у китайца, очках. Гость подволакивал при ходьбе левую ногу, что убило последние сомнения – именно он забыл трость в моем кабинете.

– Доктор Ливингстон, я полагаю? – улыбнулся вошедший, протягивая руку.

– Что? – нахмурился я. – Какой еще, к черту, доктор Ливингстон? Котов моя фамилия.

– Так, милейший, проехали, – произнес посетитель после секундного замешательства. – Меня зовут Комаров. Комаров Виталий Иванович и мне вас настойчиво рекомендовал наш общий знакомый из Москвы…

– Случайно, не в чине подполковника? – уточнил я.

– Тот самый, – закивал головой Комаров. – Тот самый. Он отзывался о вас, как о втором по величине эксперте по крайне запутанным делам…

– Вторым? – раздраженно воскликнул я. – А кто же тогда, по его мнению, первый эксперт?

– Понятное дело – товарищ Сталин, который, как известно, большой ученый, – ответил Виталий Иванович.

– Ах, Сталин, – протянул я. – Тут я не могу поспорить…

– К тому же во всем Чикагинске вы – единственный частный детектив, – продолжил мужчина. – А дело, понимаете ли… достаточно щекотливое. В милиции и слушать не будут!

– Располагайтесь, – предложил я, доливая остатки коньяка в свой фужер. – Я б предложил выпить, но, к сожалению, кончилось…

– Ничего страшного, Юрий Владимирович, – отмахнулся Виталий Иванович. – Я предпочитаю свое, домашнее. Я позволил себе небольшую, так сказать, шалость – оставил у вас свою трость, дабы вы могли продемонстрировать свой дедуктивный метод…

– Трость?

– Да, именно – трость!

– Дерево, покрытое черным лаком, серебряный набалдашник, гравировка "Час "Х"?

– Что? – удивился Комаров. – Какой еще, к черту, час "Х"?

– Вам виднее, – пожал я плечами. – Вероятно, трость служила вам напоминанием о каком-то событии…

– Да, мне ее подарили коллеги, когда я преподавал в ЧАСХ…

– Будьте здоровы, – пожелал я, стараясь выглядеть как можно более искреннем.

– Что-что, простите?

– Ну… вы – чихнули, я пожелал здоровья. Мне кажется, это зовется хорошим тоном. Но я не настаиваю, во всем хорошем – я не шибко хороший специалист.

– Да нет же, милейший, – раздраженно ответил посетитель. – ЧАСХ – это Чикагинская Академия Сельского Хозяйства! О каком часе "Х" вы твердите?

– Ах, вот оно что… – дошло до меня.

Похоже, мои ожидания не оправдались. Клиент оказался скорее жив, чем мертв, и, судя по всему, вовсе не собирался на тот свет. Во всяком случае – пока, в ходе нашей беседы еще многое могло измениться. Я был свидетелем и не таких метаморфоз!

– Так что вы можете сказать обо мне, изучив мою трость?

– В глаза вашу трость не видел…

Глава 2

– Что-что, простите?

Комаров замер, превратившись в изваяние, столь же незыблемое, как дело Ленина-Сталина, живущее в каждом из нас. Застыл с вытаращенными, как у рака глазами. Еще большее сходство с раком добавлял цвет его наглой физиономии, внезапно ставшей красной, как помидор. Вылитый рак!

Я промокнул галстуком пот со лба. Пиво! Вот что б мне не помешало – так это кружка ледяного пива, чтобы растопить раскаленный айсберг плотного, словно кисель, воздуха, застывшего в моем кабинете.

– Нет-нет, – замотал я головой. – Не нужно никаких извинений. Вы отняли совсем немного моего времени. Всего на пятерку.

– Но я же, черт побери, отчетливо помню, как оставлял свою трость именно здесь – около этого самого кресла!

– Жара, – пожал я плечами. – Даже у меня мозги плавятся. Признаюсь вам честно, что по такой погоде я сам не уверен до конца, что это – именно то самое кресло. Возможно, оно имеет определенные сходства с тем самым креслом, но разве от этого оно становится тем самым? Отнюдь!

– Но, позвольте…

– Позволить вам – что? – уточнил я. – Сомневаться в данных нашим общим знакомым рекомендациях? Или усомниться в том, что товарищ Сталин – был большой ученый? Извините, но нет! Я не смогу взять такой груз ответственности на свою кристально чистую совесть!

– Ну, что же… – развел руками Виталий Иванович, демонстрируя отчаяние. – Получается, что я забыл трость в другом месте! Печально, очень печально! Она многое для меня значила!

– Итак, – провозгласил я, театрально подняв палец. – Мы имеем дело о пропавшей трости! Если они и впрямь так дорога для вас, то мой гонорар в пятьдесят рублей покажется вам сущим пустяком!

– И вы сможете отыскать мою трость?

– Смогу ли я? – воскликнул я. – Вы б еще спросили: встанет ли завтра солнце! Не забывайте, друг мой, что я уже знаю, что она была черного лакированного дерева, с серебряным набалдашником! И гравировкой. Не позже, чем сегодня вечером, трость снова будет у вас! И всего за полтинник!

– Если всего за полтинник… – вздохнул хромой. – То я согласен!

– Тогда начнем с небольшого аванса. Всего тринадцать восемьдесят.

– Тринадцать восемьдесят? – переспросил клиент. – Но почему такая странная сумма? Почему не червонец или полтора? Почему именно тринадцать восемьдесят?

– Потому что именно столько стоит бутылка коньяка! – раздался Дашин голос из приемной.

Я лишь покачал головой. Стыдно! Стыдно мужчине дожить до столь почтенного возраста и не ориентироваться в ценах на алкоголь! Но, с другой стороны, я ощутил прилив гордости за свою ученицу. Вот она – дедукция! Услышав одну единственную фразу, девушка безошибочно построила логическую цепочку и пришла к верному выводу!

При этом моя взращенная в невзгодах гордость не позволяла признать, что я ошибался на счет женщин вообще, утверждая, что женщины лишь немногим умнее канареек. Скорее, моя секретарша – исключение, подтверждающее правило.

– Тогда – до вечера, – произнес я, протягивая ладонь за авансом.

– А? Да-да, конечно… – рассеяно ответил Комаров, схватив меня за руку и несколько раз энергично тряхнув. – Впрочем – постойте, милейший! Я же не за этим приходил!

Бросив взгляд на бокал, по стенке которого печальной слезой стекала последняя капля коньяка, испаряясь в лучах послеобеденного солнца, оставляя за собой лишь гнетущую пустоту, столь же мрачную, сколь и мои помыслы, я разочарованно вернулся на диван.

– Дело в том, что я работаю агрономом в "Красном луче"… это – колхоз в горнозаводской зоне, далеко на севере области. И у нас там приключилось… как бы так помягче выразиться… происшествие!

– В чем дело? – едко усмехнулся я. – Куры доиться перестали?

– Да что вы, милейший! – возразил агроном. – У нас никаких кур и в помине нет! Только рапс! Происшествие носит гораздо более печальный характер – погиб Андрей Васильевич – наш председатель!

– Убийство? – насторожился я.

– Это весьма и весьма непростой вопрос… – протянул Комаров. – Есть все основания предполагать, что смерть его носит не столь криминальный, сколь потусторонний характер. Чтобы не тратить попусту слова, я принес один документ…

– Акт вскрытия? – уточнил я, прикуривая сигарету.

– Да, но… черт побери, товарищ Котов, как вы догадались?

– Дурак бы не понял, – улыбнулся я. – Вы столь рассеяны, что уже дважды вытерли со лба пот этим актом!

– Что? О, прощу прощения…

Хромой расправил лист бумаги, разгладив непослушные складки обеими руками. Я пробежал глазами по непослушным строкам, скачущим по документу, что блохи по бродячей собаке.

– Но… тут же сказано, что смерть наступила в результате естественных причин! – удивился я.

– Это так, милейший, это так, – подтвердил Виталий Иванович. – Но еще там сказано, что во лбу Кагановича было пулевое отверстие!

– Ну… – протянул я, выдыхая сладкий дым отечества. – Мне кажется вполне естественным, что человек умер от пули в голове!

– Вы, случайно, никогда не служили в милиции? – поинтересовался агроном.

– Да, – признался я. – Имею грех… неужто, так заметно?

– Видите ли, милейший… Карпов – наш участковый, сказал точно так же. Но проблема в том, что пулю никто так и не нашел! Ни в голове Васильевича, ни в других частях тела!

– В самом деле! – воскликнул я. – Не могла же пуля сама собой выйти из головы! Мистика какая-то…

– Именно – мистика! – подтвердил Комаров. – Расскажу я вам, милейший, историю. В девятнадцатом году, когда через Чикагинск проходил Колчак, в окрестностях села Красновки – тогда еще имение помещика Краснова, которое, благодаря мудрости правительства и решительности партии впоследствии выросло в передовой колхоз… не буду лукавить – в этом я вижу и свою заслугу! Так вот, в девятнадцатом году колчаковцы схлестнулись с красноармейской конницей. Я там не был, годами не вышел, но старики рассказывают, что бой был жесточайший. Несмотря на значительный перевес белогвардейцев, наши вынудили их отступить и колчаковцы забаррикадировались в церкви. Время требовало скорых решений, так что церковь попросту сожгли вместе со всеми, кто там находился…

– А какое это имеет отношение?.. – перебил я.

– К этому я и подвожу, милейший, – жестом остановил меня агроном. – И вот, когда пожар был в самом разгаре, прошу прощения за тавтологию, из огня вышел поп, весь объятый пламенем, и проклял всех, кто участвовал в распр… в смысле – в осаде. Проклял самих красноармейцев и их потомков до третьего колена! С тех пор, нет-нет, да и слышится по ночам, особенно – в новолуние, стук копыт, а ветер доносит "Боже, царя храни!"

Повествуя, Комаров все понижал и понижал тон, а последние слова и вовсе произнес почти шепотом. Несмотря на пекло, киселем втекающее из открытого окна, я почувствовал озноб, пронизывающим ледяным холодом хребет от копчика до самого темени.

Внезапно раздался грохот, от которого вздрогнул не только пустой фужер, но и я сам. Посетитель испуганно подпрыгнул, поспешив спрятаться в угол, я же рванул из-за ремня свой верный Вальтер, но… но это всего лишь Даша, раскачивающаяся на стуле, завороженная рассказом, забылась и, потеряв равновесие вместе с остатками совести, брякнулась на пол.

– Так вы предполагаете… – медленно проговорил я.

– Именно! – прошипел клиент, массируя грудь в области сердца. – Андрей Васильевич был тем самым комэском, кто загнал беляков в церковь и отдал приказ подпалить ее! Грохнули председателя призраки! Из призрачной винтовки! Призрачной пулей! Потому ее, пулю, никто и не нашел, что она – призрачная!

Я поежился, нащупывая пачку "Памира", ощущая незримое, но столь знакомое мне дыхание самой смерти. История и впрямь не из тех, с которыми стоит идти в милицию. Если, конечно, нет желания оказаться в палате цвета савана, где душки-доктора не упустят шанса добить растерзанный мозг электрошоком.

Струя сигаретного дыма устремилась в вентилятор, чтобы быть порубленной на куски пластмассой лопастей и вернуться мне в лицо бесформенными лохмотьями.

– И чего же вы хотите от меня? – поинтересовался я. – Чтобы я обрызгал ваш колхоз святой водой? Или очертил круг мелом? Но с этим, как мне кажется, цыгане справятся гораздо лучше!

Я хотел еще добавить, что те же цыгане с еще большим удовольствием опустошат карманы клиента, но счел это замечание излишним.

– На замену Кагановичу нам прислали нового председателя, – пояснил агроном. – Человек, несомненно, заслуженный – она в Финской ССР, в вечной мерзлоте, финики выращивает! Финики! Представляете, милейший? Финики в Финляндии! Кстати, она сама – уроженка Чикагинска и дочь одного из тех красноармейцев… вот из этой всей истории.

Сделав еще одну затяжку, убив еще несколько клеток своих легких, я пожал плечами. Финские финики? Эка невидаль! Сдается мне, оттого они и растут в Финляндии, что финики. Но если Комаров считает это большим достижением – его дело, я гораздо больший специалист по тому, что произрастает в винно-водочном.

– У нас и так план горит из-за всей этой белиберды, – продолжил Виталий Иванович. – А если с ней что-нибудь произойдет… Вы, милейший, должно быть, сами понимаете, что всегда во всем виноват начальник. А если начальник отправился на упокой – то второй человек после него. А у нас в колхозе второй человек – это я, агроном! А мне становиться крайним совершенно нельзя! Я на Сталинскую иду, мне такой поворот в биографии абсолютно не нужен!

Забывшись, я поднял бутылку, но, почувствовав ее печальную легкость, с сожалением вернул на стол. Чикагинск – то еще болото. Только тащиться в захолустный, пусть и передовой, колхоз, желания у меня не больше, чем у тушенки вываливаться из банки, в кастрюлю с макаронами. Это с одной стороны. А, с другой, если я срочно не добуду денег – то рискую скатиться в трясину неизбежной трезвости, что еще страшнее.

– Черт с вами, – тряхнул я головой. – Я согласен. Сто рублей в день, питание, проживание, накладные расходы…

– Сто рублей! – ужаснулся наниматель. – Помилуйте, милейший! Откуда у нас, простых колхозников, такие деньги? Дом мы вам найдем – расквартируем, как передовика производства. Питание – тоже не проблема, у нас своя столовая, талонами обеспечим. Но сто рублей!!! Еще рублей десять – куда ни шло, но сто рублей!

– Ну… – развел я руками. – На нет и суда нет. Тогда хотелось бы получить аванс за трость, и…

– Да-да, разумеется… – рассеяно пробормотал колхозник.

Трясущимися руками он скрупулезно отсчитал нужную сумму, с явной неохотой расставаясь с каждой копейкой, и, обреченно вздохнув, направился к выходу.

– Жалко будет Ирину Петровну, – остановился Комаров в дверях, обернувшись. – Такая красивая женщина… была!

– Как-как? – переспросил я.

– Казакова Ирина Петровна – наш новый председатель…

– А вы знаете, – воскликнул я. – С другой стороны – негоже, чтобы всякие там потусторонние силы советских людей в расход выводили! Я согласен на пятьдесят рублей в день. Плюс все то, о чем говорили ранее – проживание, питание. И дорога туда-обратно.

– Пятьдесят – конечно, лучше, чем сто, – согласился агроном. – Возможно, вас устроит пятнадцать?

– Тридцать?

– Двадцать?

– Черт с вами, – скрипнул я зубами. – Пусть будет двадцать. И, надеюсь, капля-другая перед сном входит в питание?

– Юрий Владимирович! Милейший! – засиял Виталий Иванович. – Вы – просто мой спаситель! Тогда я сейчас же выдвигаюсь на вокзал, встречать Ирину Петровну, а вы вечерком, часиков в восемь, подтягивайтесь в "Малахит", номер тысяча триста тринадцать! Там и познакомитесь! И про мою трость не забудьте, сделайте милость!

– Не забуду, – клятвенно заверил я.

Глава 3

Едва за агрономом захлопнулась дверь, как в кабинет впорхнула Даша, окунувшись в невесомые облака табачного дыма и внеся аромат новомодного "Doblis". Закашлявшись, девушка разогнала белесые тучи мановением руки, заставив меня сожалеть о невозможности решить накопившиеся проблемы столь же легко. Впрочем… проблемы тем и хороши, что сами собой не рассосутся и их разрешение вполне можно отложить на завтра! А там, чем черт не шутит – на послезавтра!

– Ну ты и жук, Котов! – покачала головой секретарша, потянувшись к авансу, греющемуся на столе в лучах солнца, видимо, надеясь, что от этого копейки вырастут и превратятся в рубли. Впрочем – нет, не вырастут. Их еще и поливать нужно…

Конечно, годы давали о себе знать, но я оставался так же быстр, как и в молодости. Опережая руку секретарши, я смахнул монеты со столешницы, отполированной наждаком жизни, в свой карман. Мне нужнее. Да и зачем женщине деньги? Все равно потратит на какие-нибудь глупости. Тушь, помада, румяна – что еще нужно им для счастья? Счастье мужчины достигается непомерным трудом и не в последнюю очередь зависит от полноты стакана.

– Вечером получу остальной гонорар и утром заплачу тебе, – пояснил я.

– Если к утру что-то останется, – заметила Даша.

Я лишь пожал плечами. Сумма серьезная, до утра столько не выпью. Должно остаться. Тем более, что скачки – по субботам. А в то, что мне повезет в карты, я сильно не рассчитывал. Кажется, сегодня мне повезет в любви!

Затушив сигарету в горшке с кактусом, я нахлобучил на лоб шляпу и облачился в пиджак, столь же помятый, как и моя физиономия, только более приятного темно-синего цвета. До восьми вечера оставалось не так уж и много, а мне предстояло еще выстоять в битве с пол-литрой коньяка и добраться до "Малахита". Очевидно, что с авансом я продешевил – хватало лишь на выпивку, без закуски и без билета на трамвай. Придется пилить пешком через добрую половину города. Добрую ли? Было ли, вообще, добро в этом загнивающем городе, переполненном безумием и ненавистью?

– Котов?

– Что?

– Ты как-то слишком быстро изменил свое мнение… ты ее знаешь?

– Кого? Иришку?

– Ах, так теперь она еще и Иришка? – возмутилась помощница.

Вот он. Еще один порок слабого пола – ревность. Ревность, подобно собаке на сене, щерит клыки, стоит показаться другой собаке, пусть и самой то сено ни к чему. Ревность как муравей, поселившийся в печенке, начинает копать ходы, выплескиваясь наружу желчью змеиного яда лишь от призрачного силуэта соперницы на горизонте. Даже я не смог бы сосчитать все кровавые отпечатки подошв ревности, вьющихся цепочкой следов от остывающего тела любовника, а уж в чем, но в преступлениях я знал толк. Сам их сколько совершил! Если б одиночество моих вечеров не занимал гремучий нектар, превращающий зеркало не только в понимающего собутыльника, но и в интересного собеседника – непременно написал бы учебник.

– Не твоего ума дело, – буркнул я.

Выставив вперед трость, на манер, как единорог выставляет свой единственный рог, не давая приблизиться хищнику, нацелившегося испить теплой крови из шеи жертвы, на тот случай, если девушке взбредет в ее взбалмошную головку накинуться на меня, я протиснулся к выходу. И лишь захлопнув за собой дверь, скрывшую рассохшимся деревом разъяренную зелень Дашиных глаз, я зашагал к лестнице, поигрывая тростью на манер лондонского денди.

Но злой рок, преследовавший меня, в отличии от секретарши, оказался вездесущим. Будто мало грехов было на моей совести – судьба толкала совершить еще один. Я успел спуститься лишь на один пролет, как из полумрака вечно пыльных светильников вынырнула наимерзейшая рожа лессора. Правой рукой Капустин почесывал свой объемный зад, который, будь он у колхозного борова, вызвал бы неминуемую гордость зоотехника, но, являясь продолжением спины существа человекоподобного, несомненно, вызывал ряд неудобств. Одной только туалетной бумаги не напасешься.

В левой руке домоправитель сжимал желтый, как жгучий горчичник, лист бумаги, в котором я безошибочно узнал квитанцию на оплату аренды.

– А, гражданин Котов! – обрадовался Капустин. – А я как раз к вам!

Мой острый ум, натренированный годами детективных расследований, моментально сложил два плюс два – квитанцию и место, куда нес свое трясущееся, подобно холодцу, пузо жиртрест. Дурак бы не понял, к чем все это. Но я все понял!

– Позвольте поинтересоваться, товарищ Капустин, – издалека начал я. – Что вы делаете, чтобы не было войн и голода?

– Ну… э… я не воюю и не голодаю! – растерянно ответил арендодатель.

– Ну… так тоже можно, – согласился я. – Но я пошел дальше! До тех пор, пока капиталистические страны не прекратят свою колониальную политику в Африке – я решил не платить аренду! Это, если угодно, мой крик протеста и моя форма солидарности!

– Слушай, ты…

Раньте выпрямил указательный палец, но, зная не понаслышке мой дикий нрав, спохватился и сомкнул ладонь в кулак.

– Котов, не надо мне тут зубы заговаривать! У тебя опять за прошлый месяц не плачено!

– Что? – взревел я. – Ты что, буржуй недобитый, поддерживаешь антисоветскую деятельность Запада? Или тебе нет дела до голодающих черномазых детишек?

– Нет, но я…

– Вот и ладушки…

Я вновь воспользовался тростью, на этот раз – чтобы удержать жирного борова на расстоянии. Ткнул ею в пузо лессора, вынуждая обрюзгшую скотину отступить к стене. Возможно, слегка опрометчиво. Острый наконечник опасно погрузился в свисающее брюхо, едва не лопнувшее, как воздушный шарик. Могло бы и бахнуть, уделав лестницу, да и меня вместе с ней, содержимым желудка, которое, судя по удушливой вони, исходящей изо рта, не было "Шипром".

Скользнув по ступенькам, я с головой окунулся в кипящую атмосферу Чикагинска. Казалось, что город, преисполненный греха и порока, уже опустился в преисподнюю, в самое адское пекло, и медленно погружался на самое дно кастрюли с кипящим маслом, минуя все круги ада, с первого по последний.

В царящей жаре и духоте, утраивающей смрадные миазмы, запах свежих опилок, исходивший из распахнутых настежь дверей "Магнолии", показался самым настоящим одеколоном. Но голодный визг пилы красноречиво говорил, что ремонт там еще не закончен, а, стало быть, усталой душе придется искать другой приют, дабы омыться янтарными слезами дешевого пойла.

Вздрогнув от прикосновения к коже ледяной, пропитавшейся потом, рубашки, я направил свои стопы в ближайший винно-водочный, где, уплатив причитающуюся дань паромщику, получил вожделенный полулитровый пропуск в мир сказочных грез, которые, подобно волшебному туману, стирались из памяти с первыми петухами. Оставалось решить ничтожную в союзном масштабе, но значимую для маленького человека проблему – где достойно употребить пойло, заглушив вопли совести и разума? Возвращаться со столь ценным грузом в контору нельзя – эту пещеру сторожила жестокая, бездушная гадюка с каштановыми волосами и прелестной мордашкой. Нужно найти более укромное место и, желательно, в прохладе.

Одолеваемый тяжелыми мыслями о недостатках советской архитектуры, я брел по пустому Чикагинску. Настолько пустому, будто все его жители, очнувшись от векового сна, внезапно прозрели и, ужаснувшись невидимых когтей города, цепляющихся за остывшие души, покинули эти обреченные на бесконечные муки улицы. Бутылка, засунутая во внутренний карман пиджака, приятно холодила сердце, отдавая мне остатки свирепых ветров с вершины Арарата, с любовью заключенных виноделами под жестяную бескозырку.

Я настолько погрузился в себя, что слишком поздно услышал разъяренный рев двигателя, перемалывающего топливо тупыми зубами поршней. Автомобиль приближался сзади на большой скорости и явно не собирался сворачивать! Единственное, что я успел сделать, спасая свою беспутную жизнь – отпрыгнуть в сторону, под прикрытие тумбы с афишей, обещавшей скорый показ в кинотеатрах фильма "Трое в зомби, не считая собаки". Как раз вовремя. Мимо пронеслась светло-зеленая молния, прорябив частоколом черно-белых шашек на борту. Разочарованно боднув скамейку, такси умчалось прочь, оставив в воздухе клубящийся шлейф скрипящей на зубах пыли.

– Падла! – крикнул я вслед.

Поднявшись на ноги, я отряхнулся, как вдруг… рука ощутила пятно влаги на пиджаке. Нет! Только не это! Все, что угодно, но не это! Все еще надеясь, что это – лишь кровь, я лизнул пальцы, но… мои мечты разбились вдребезги о кирпичи суровой реальности. Разбились не только в фигуральном, но и в буквальном понимании. Язык явственно различил терпкий, чуть горьковатый вкус коньяка. Джин выпорхнул из бутылки и не было во всем мире силы, способной загнать его обратно. Мне оставалось лишь безучастно смотреть, как брусчатка мостовой насыщается армянским трехзвездочным, утоляя свою вековую жажду Чикагинска.

– Нет! – проорал я, воздев руки к небесам, терзаемый бессилием. – Нет!

Это не бутылка разбилась. Это ураган неправедности превратил в труху все мои представления о справедливости. Где может быть справедливость в мире, в котором честного человека столь бесстыдно лишают заслуженной радости?

Я не имел ни малейшего представления о том, что за бездушное чудовище находилось там, за рулем такси. Я не знал, где пересеклись наши жизненные пути, что водитель пошел на столь отчаянную месть. Я знал другое: его смерть будет воистину ужасной. И, чего скрывать, немного завидовал тому бесстрашию, что поселилось в мерзавце, отнявшем у меня бутылку.

Глава 4

Нет худа без добра. Оставшись без армянского, взамен я получил час-другой свободного времени, которое мог потратить столь же бездарно как и свою предыдущую жизнь. И, вероятнее всего – последующую, сколько там ее осталось.

Отойдя в тень, я утолил жажду из шланга садовника, поливающего завядшие цветы. Поток воды ломал засохшие стебли и стекал в самый ад через трещины в почве газона, смешивая солнечные искры и черноту земли, унося в недра планеты частичку жара поверхности.

Мимо пронеслась ватага мальчишек, играющих в войнушку. Да, в детстве мы тоже играли в большевиков и белогвардейцев. Правда, тогда не имело значения, кто победит – в конце всегда приходили родители и, что победители, что проигравшие – все подвергались одинаковым репрессиям – отправлялись копать огород, полоть грядки или чистить снег. Степень наказания зависела от времени года. Но я почувствовал небольшой укол зависти. Зависти беззаботному детству, которому еще предстоит постичь тайны разочарований и сделать первый шаг во взрослую жизнь, глотнув выпивки, нещадно вымарывающей из памяти все невзгоды, топящей боль в омуте забвения.

К "Малахиту" я прибыл намного раньше обозначенных восьми часов. И на удивление трезвый в это время дня. Монолитная высотка вызывала восхищение и зависть своей стойкостью – она единственная не исходила вонючим потом. С меня же текло, как с нильского крокодила. Рифленая рукоять Вальтера, заткнутого за пояс, нещадно натирала спину, а я не мог воспользоваться рецептом, данным самому себе и обезболить нутро сорокаградусным эликсиром. Утешало лишь то, что вскоре я получу остаток гонорара за трость и уж тогда капитально подлечусь. Все же есть нечто волшебное в коньяке. Заливаешь его внутрь, а болеть перестает снаружи. С обычной водопроводной водой так не получается – миллион раз пробовал. Оттого и перешел на более здоровую диету.

Возле гостиницы, несмотря на погоду и относительно ранний час, скопилась целая туча народа. Часть проспекта оградила черно-желтая, как раскатанная катком пчела, лента, рядом задумчиво пялился в пустоту, раззявив беззубый рот, милицейский Москвич, а чуть поодаль копошились мои бывшие коллеги. Кикнадзе, стоявший в оцеплении, приметив меня, демонстративно отвернулся, нервно поправляя ППТ на плече.

Я не упустил возможности утолить свое любопытство, подойдя к ленте вплотную. Сержант продолжал делать вид, что не замечает меня. Стыдно! После нашей предыдущей встречи приклад его автомата стал для меня что родным!

Впрочем, ничего особо интересного за ограждением не оказалось. Рояль, блестящий черным лаком, разметавший по мостовой свои деревянные внутренности, выплюнувший на асфальт черно-белые костяшки, подобно гимназистке, выплевывающей спирт, впервые попробовав блаженный напиток. Из-под инструмента торчали чьи-то ноги в бежевых брюках, бежевых сандалетах и черных носках. Я не знаю – судьба то была или дело рук человеческих, но возмездие совершилось абсолютно справедливо. За такое совершенно точно убивать нужно. Он бы еще галстук с кедами напялил!

Какое же это счастье, что я не ломал голову, что одеть, подобно красной девице. В моем гардеробе хватало одного костюма, одной сорочки, одной шляпы и одного плаща. Каюсь, носков и трусов – две пары. Зато туфли – все равно одни. Черные, как нагар в стволе моего Вальтера, отлично сочетающиеся с носками и трусами любого цвета.

Поднявшись на нужный этаж, я затушил сигарету в кадке с фикусом, с удивлением отметив влажность грунта. Так их поливать, что ли, нужно? Может, оттого у меня в конторе цветы и не приживаются, что я их не поливаю? Нужно будет запомнить. Вопреки обыкновению, я вытер испачканные землей пальцы не о брючину, а об бессовестно чистую стену, кичащуюся своей девственной зеленью. Хотелось произвести благоприятное впечатление на нанимателя.

– Входите, открыто! – последовал отклик на мой стук в дверь.

Я, придушив свою гордость, не заставил просить себя дважды и вошел в номер. Здесь находились двое – агроном и женщина… женщина, которая, несмотря на свой возраст, выглядела просто великолепно! Есть такие женщины, настоящие женщины, что с годами становятся лишь лучше, как хороший коньяк. Да, бывали такие времена, когда я пил только хороший коньяк и встречался только с хорошими женщинами. С годами испортилось и то, и другое. Впрочем, могу похвастать, что я и сам приложил руку к тому, чтобы испортить многих хороших женщин. И не только руку, если вдаваться в подробности.

– А, Юрий Владимирович, – воскликнул хромой. – Позвольте вам представить…

– Котов? – удивленно произнесла Ирина. – Котов – ты, что ли?

– Да, моя радость, это я, – усмехнулся я, приподняв край шляпы в знак приветствия.

– Боже мой, Котов! – Казакова заключила меня в свои объятья, запечатлев на щеке поцелуй, еще более жаркий, чем раскаленный воздух Чикагинска. – А ты с выпускного ничуть не изменился! Даже одеколон тот же! Французский?

– Армянский, – смущенно поправил я.

– Да не важно, – отмахнулась моя одноклассница. – Я чертовски рада тебя видеть, Котов! Оу… – внезапно помрачнела она, заметив мой окольцованный золотом безымянный палец. – Давно женат?

– Немногим более, чем разведен, – подмигнул я.

– Стало быть, это ты будешь охранять мое прекрасное тело? – заметно повеселела женщина. – И искать моего убийцу, если вдруг не получится?

– Типун вам на язык, милейшая Ирина Петровна, – ужаснулся Комаров.

– Ладно вам, Виталий Иванович, – подмигнула мне давняя подруга. – За Котовым я как за каменной стеной!

– Кстати, – опомнился я. – Вот ваша трость. Хотелось бы получить расчет…

Мужчина придирчиво осмотрел находку, крякнув несколько раз, обнаружив новые царапины, помусолил слюной палец и попытался затереть повреждения. Без особого успеха, но, как говорится, возвращенному коню в зубы не смотрят. А долг – платежом красен.

– Там, кажется, оставалось тридцать шесть двадцать? – нахмурился агроном.

– Ну… – протянул я. – Не совсем. Мы не оговорили накладные расходы. Там как раз тринадцать восемьдесят и набежало. Так что с вас ровно пять червонцев!

– Да как так-то? – возмутился Комаров. – Помилуйте, милейший! У нас же был уговор!

– Как пожелаете, – пожал я плечами. – Уговор дороже денег. Так что я вполне могу вернуть трость туда, откуда я ее взял, и получить за нее рябчиков двести… а то и все пятьсот! Поверьте, я узнавал.

– Да не жилься ты, Виталий Иванович, – хлопнула мужчину по плечу Иришка. – Заплати человеку. Ему еще мою жизнь от призраков охранять!

– Как скажете, Ирина Петровна, – скрипнул зубами хромой.

Нельзя сказать, что моя жизнь сильно изменилась к лучшему, но, с полтинником в кармане – гораздо веселее, чем без полтинника. Полтинник – это такая сумма, которую можно не только пропить, но и проиграть в преферанс! Чую, в карты мне сегодня повезет!

– Отвыкла я от Чикагинска, – вздохнула Казакова. – Рояли эти… в Финской ССР так часто не падают! Да и сервис так себе! Представляешь, только сегодня купила туфли, выставила за дверь с запиской – чтобы покрасили подошвы красным лаком, через полчаса туфлей уже нет и никто не знает, где они есть!

– А зачем тебе красить подошвы красным лаком? – удивился я.

– Ну… хочу я так! В конце концов – почему бы и нет? Одни любят, когда калоши красные изнутри, а я люблю, когда подошвы красные снаружи! Котов, что ты с расспросами пристал? Ты детектив, или МГБшник?

– Тут дело темное, – покачал я головой. – Туфли найти – это тебе не трость! Дорогие, небось?

– Дорогие, ГДРовские. Три сотни отдала. Сколько ты там берешь? Полтинник? Я заплачу.

Иришка достала из сумочки зеленоватую купюру, манящую своей шероховатостью, и протянула ее мне. Я, привычным жестом глянув на просвет, сунул банкноту в карман. Вообще, учитывая, что сотворила одноклассница с беспорочным юношей, каким я был в школьные годы, стоило бы удвоить таксу, да трезвый ум, как обычно, подвел в самый неподходящий момент.

– Какая порода, окрас, на какую кличку откликаются?

– Кто – откликается? – не поняла одноклассница.

– Как – кто? Туфли!

– А… Salamander, такие бирюзовые, внутри – кремовые, на высоком каблуке. Котов, ты записываешь?

– Да-да, – кивнул я. – Записываю. В голову. У меня из головы еще никогда ничего не пропадало! Это же, в конце концов, не карман! Кстати, а чего мы на сухую голову? Столько лет не виделись! Может, сбрызнем это дело?

– О! – щелкнула пальцами женщина. – Шампусика?

– Э…

– Винца?

– Ну…

– Виски?

– Ты знаешь – да, – еще раз кивнул я. – Виски – самое оно. Прекрасный выбор красивой женщины!

– Ой, Котов… – кокетливо отвела глаза Иришка.

Не забыв при этом выпрямить спину и выставив вперед свою и без того объемную грудь, заставив вспомнить выпускной вечер, проведенный в каморке под лестницей, в компании одноклассницы и бутылки Шустовского. Эх, молодо-зелено… был бы я постарше – взял бы вторую бутылку.

Глава 5

Вопреки всем невзгодам, вчерашний день я не закончил трезвым. Не начинал трезвым и день сегодняшний. Не то, чтобы у меня сильно пересохло в горле, просто было чертовски приятно употребить с самого утра, сделав натруженную за ночь голову легкой и свежей.

В фужере плескался, оттеняя темную фанеру столешницы своей бледностью, Havana Club. Между пальцами дымила кубинская сигарета. Вентилятор с насадным рокотом перемалывал фарш растопленного воздуха, разбрызгивая прохладу по кабинету. Виски нещадно ломило, но то была приятная боль – боль человека, хорошенько угостившего собственную печень минувшей ночью. Удивительно, насколько меняется мировоззрение в зависимости оттого, с какой стороны бокала смотреть на этот прогнивший мир!

Так вышло, что в моей жизни была единственная женщина, заслужившая полное и всецелое мое доверие. Женщина, ни разу не обманувшая меня. И имя ей – Интуиция! После встречи с Иришкой интуиция подсказала мне, что честно заработанной сотне найдется более выгодное вложение, чем выплата долгов. И интуиция меня не подвела!

– Ага, – протянула Даша, вернувшаяся с обеда. – Так я и знала! Уже накидался!

– Имею право, – лениво ответил я, вываливая на стол горсть смятых купюр. – У меня были удачные инвестиции.

– В баре?

– В преферансе.

Про то, что я и в баре немножко проинвестировал в себя, я счел разумным промолчать, чтобы помощница не спустила с цепей диких псов нравоучений. Хотя и эти вложения я считал весьма успешными, о чем красноречиво напоминала головная боль и сухость во рту.

– Котов, ты фужеры хоть иногда моешь? – сморщила носик девушка.

– Зачем? – пожал я плечами. – Я их дезинфицирую.

– К тебе сегодня снова приходил этот вчерашний… с Иришкой, – добавила секретарша, с особой язвительностью выделив последнюю фразу. – Обещали вернуться после обеда.

– Он ничего не забыл? – поинтересовался я, окидывая взглядом кабинет.

– Нет, сегодня ничего не забыл.

– А жаль, – разочарованно вздохнул я. – Лишний полтинник мне не помешал бы…

Подышав на кировский "Маяк", я протер циферблат. Отлично! У меня еще есть время пообедать! Я плеснул рома в фужер и опрокинул содержимое в себя, ощущая, как по венам разливается коктейль из калорий и промилле, раскрашивая серость бетонного мира всеми цветами радуги, как малыш, впервые дорвавшийся до гуашей, изображает какофонию красок на листе ватмана.

– Это бардак! Беспредел!

Похоже, я слегка переборщил с обедом, да будет мне прощен сей каламбур, и немного задремал. Мне снились бескрайние снега заполярья, свирепые метели и лютые вьюги, блаженно холодящие раскаленный организм, и прелестные комсомолки в открытых красных купальниках, с синеющей на морозе кожей, переполненные радости оттого, что мое разыгравшееся воображение не закинуло их в еще более знойный ад, чем Чикагинск – на Черноморское побережье.

Я едва успел привести себя в божеский вид – застегнул помятую рубашку и подтянул узел галстука, как в кабинет ворвалась Иришка с агрономом.

– Вот, Котов, полюбуйся! – женщина швырнула на стол лист бумаги.

Протерев глаза, слезящиеся от ненавистного солнечного света, я поднял записку, где значились слова, вставшие ровными рядами, будто ликерные конфеты в коробке: "Если хочешь жить – не суйся в Красный Луч!" Отпечатано на печатной машинке, лента изношена, буква "й" западает. Лет пять не видел текста, отбитого на машинке – с тех пор, как во всех конторах этот анахронизм не заменили на гордость и символ процветания советской науки и техники – ЭВМ.

– Котов, мне это совсем не нравится, – заявила Казакова. – Ты обязан что-то с этим сделать!

– По крайней мере ты можешь быть уверена, что тебе угрожают не призраки, – зевнул я.

– А?

– Ну, были б призраки – они б писали кровью, я не печатали на машинке, – пояснил я.

– Вот вам, милейший, шуточки шутить, – пробубнил Комаров. – А мне кажется, что за нами следят!

– Да! – подтвердила одноклассница. – За нами с утра следует такси салатового цвета, номер ЛЯ, девятнадцать-пятьдесят четыре!

– Салатового, говоришь? – протянул я. – А цвета какого салата оно было? Оливье? Винегрет? А, может быть, селедка под шубой?

– Вот вам, милейший, только бы шуточки шутить… – возмутился агроном.

– Котов, салатовый – это светло-зеленый, – шепотом подсказала Даша.

– Благодарю, куколка, – кивнул я. – Но, если салатовый и светло-зеленый – одно и тоже, то мне кажется, что вам не кажется. Ладно, с этим я разберусь.

Засунув за пояс Вальтер, я снял с вешалки пиджак и шляпу. С этим подонком на светло-зеленом такси у меня отдельные счеты! Душу был готов вынуть, да, к сожалению, вряд ли там есть душа! А, если и есть – настолько грязная, что после руки отмывать устану. Впрочем, я их никогда особенно и не мыл – хватало вытереть о штаны.

А еще мне непонятно, зачем называть светло-зеленое салатовым? Светло-зеленое – оно, хоть тресни, останется светло-зеленым. А салатов даже я знал великое множество! Почитывал, порой, меню в "Магнолии", отчего считал себя большим гурманом. Это все равно, что если б я назвал цвет коньячным. Там, в зависимости от выдержки и производителя, столько оттенков – пойди, попробуй, разбери.

– Нам-то что делать? – обеспокоенно спросил хромой.

– Раз так боитесь – сидите в номере, – пожал я плечами. – Да, и хочу отметить, что я уже начал отрабатывать свой гонорар!

– Отмечу в табеле, – прошипел в ответ Виталий Иванович.

– А на расходы? – потребовал я.

– Сколько? – буркнул Комаров.

– Полтинник? – выпалил я, чтобы проверить свою удачу.

– Побойтесь Бога, милейший! – возмутился колхозник. – У меня всего трешка осталась!

– Черт с тобой, – сжалился я. – Давай трешку.

Безусловно, быстрее всего добраться до таксопарка было бы на такси. Предполагается, что любое такси, покинувшее таксопарк, рано или поздно туда вернется, как пчела в улей. Но меня душила жаба отдать за поездку последнюю трешку, тем более в тот редкий момент жизни, когда эта трешка была! Так что я выбрал трамвай, пустой в разгар рабочего дня, как и мой счет в Сберкассе.

От угрюмого серого здания с пыльными окнами под парапетом, отражающему своей унылостью все типовую застройку, издали несло самыми пролетарскими ароматами – металлом, бензином и машинным маслом. Лавируя между обглоданных ржавчиной стальных скелетов отслуживших свое таксомоторов, переступая через едкие черные лужи, словно автомобили, подобно всему живому, еще и успевали гадить в перерывах между поездками, я зашел в каморку диспетчерской.

Здесь за столом, заваленном бумагами, сидела женщина объемных габаритов, как если б инженер попытался нарисовать человека одним циркулем, позабыв линейку. Дамочка в голубом платье с рюшечками, украшенном незабудками, обмахивалась папкой, спасаясь от всепроникающего пекла.

Женщина – это хорошо. С женщинами я обращаться умею.

– Привет, красавица, – подмигнул я.

– Почему посторонние в диспетчерской? – зычно гаркнула она, приподнявшись на стуле.

– Тихо, красавица, тихо, – примирительно произнес я, доставая удостоверение. – Частный детектив Котов.

– Точно? – недоверчиво прищурилась дама. – А то пахнет, как от алкаша!

– Спасибо, я старался, – скромно улыбнулся я.

– А! – щелкнула пальцами диспетчер. – Я поняла! Это такая маскировка, как в кино! Убедительно получилось! Увидела б на улице – подумала б, что какая-то синь подзаборная, ни за что детектива не заподозрила б! Очень натурально!

– Еще раз спасибо, – скрипнул я зубами. – Красавица, подскажи, кто ездит на машине ЛЯ, девятнадцать-пятьдесят четыре?

– Так это я тебе мигом! Новенький это – Борька!

– Борька – а дальше?

Тетка на секунду задумалась, затем откопала из Эвереста бумаг гроссбух такой толщины, словно кто-то старался задокументировать каждое разочарование в моей жизни, и зашелестела страницами.

– Вот! Калугин Борис Фомич. Работает у нас без году неделя. А что, натворил чего?

Я нервно дернулся, намереваясь высказать все то, что думаю об этом Калугине, этом низменном, поганом человечишке и никудышном водителе, но счел недостойным переваливать весь груз обид на хрупкие женские плечи.

– Как знать… – многозначительно протянул я. – Как знать… адрес его есть? И фотокарточка, желательно?

– Карточки нету, – вздохнула диспетчер. – Говорю ж – работает у нас без году неделя, не успел еще принести. Мужик, как мужик. Морда круглая, нос картошкой. Усики у него такие реденькие, мерзенькие. А так – нормальный мужик, не запойный. Две декады у нас работает, ни разу в загул не уходил. Побольше б таких мужиков! Только вот усики у него мерзенькие.

– Про усики понял – не дурак. Дурак бы не понял. А адрес, красавица? Адрес у него какой?

– Морская семнадцать, квартира пять, – ответила дама, проведя пальцем по строчке гроссбуха.

– Благодарю покорно, – коротко кивнул я.

– Кстати, моя смена заканчивается в четыре… – кокетливо произнесла диспетчер.

– Сожалею, красотка, – разочаровал я ее, показав обручальное кольцо. – Впрочем, когда разведусь – то, первым делом, пулей – к вам!

Безусловно, я любил женщин. А женщины всегда отвечали мне взаимностью. Но женщины, объема которых хватит на двух женщин, всегда пугали меня. Рядом с ними я ощущал необычайную хрупкость своих костей, которые старался беречь. Мне с ними еще жизнь доживать!

Покинув таксопарк, я развернул бумажку с записанным адресом. Там же значился номер телефона, криво нарисованное сердечко и подпись "Танюсик". Какая настойчивая барышня! Хотя… после бутылки-другой можно будет и набрать.

Но вот тянет же меня на эту Морскую! Нет бы поселиться где-нибудь в приличном районе, еще лучше – поближе к конторе, чтобы далеко не кататься. Нет же – все на Морской! Ну почему все мелкие жулики всегда живут в трущобах, на Морской? Неужто, более респектабельные районы сплошь заняты жуликами покрупнее?

Правда, сегодня желание мстить мстю было так велико, что расстояние меня не останавливало. Пересохшая глотка чуть отсрочивала момент торжества справедливости, но не более, чем на четверть часа.

Глава 6

В свете дня Морская улица смотрелась еще более убого. Обнаженные кирпичи строений по обоим сторонам дороги стыдливо прикрылись пылью, мечтая хотя бы о лоскуте штукатурки. Провалы в мостовой, забитые мусором и битым стеклом, скалили пасти, словно просили еще, словно пытались набить свою ненасытную утробу тленом большого города.

Но самое жуткое – это запах. Запах прокисшей капусты, старательно смешанный с вонью протухшей селедки, а после еще и взболтанный. И миллиарды мух, радостно слетевшихся на щедрый пир гниющего смрада.

Я сбавил шаг и оглушительно чихнул, встряхнув пустоту улицы. Звук, громкий, будто выстрел, застучал по стенам, забренчал по водостокам, окружая меня, словно пес, гоняющийся за собственным хвостом в попытке выудить назойливую блоху, и взлетел над жестяными крышами, встретив неожиданную свободу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.