Юрий Торин
Копытце Таманского дьявола

Составлено по материалам разрозненных документов за авторством различных армейских и гражданских лиц (полный перечень в Приложении №1) Составитель доподлинно неизвестен.

Издатель – меценат и библиофил, Георгий Мгéрович Тер-Атарьянц, город Нахичевáн-на-Дону, Область Всевелúкого Войска Донского, 1904г

Краткая историческая справка

«Атари Г.М., он же Тер-Атарьянц, он же Атáров, кавказский авантюрист, бакинский армянин персидского происхождения, переехал в Нахичеван-на-Дону в 1901, привёз станок и открыл типографию на 24й Линии, которую несколько раз закрывали по причине печати в ряду прочего политических брошюр. Георгий в политике не разбирался, брал в печать всё подряд: печатал ноты, меню, афиши, рекламу, французские открытки фривольного содержания, словом, всё подряд, и не унывал, если городские власти временно приостанавливали разрешение на деятельность типографии.

Тираж «Копытца» был последним заказом типографии при нём, после чего Георгий продал типографию Арташесу Х., совладельцу-армянину из местных, закатил пир горой для друзей, и отбыл сам в неизвестном направлении».

Из докладной записки полковника инженерных войск Елпидифóра Петропавлóвского

«…немедля посчитал своим долгом провести полнейшее служебное расследование, потому как изучив так называемые дневники и письма так называемого инженер-поручика С., узрел в них явную крамолу, угрозу государству и беспорочной репутации уважаемых людей.

У него там куда не плюнь, прошу пардону, всюду свиньи, черти, суфражистки, цыганы, татары, водка и явные злоупотребления служебным положением со стороны лиц начальствующего звания.

Я был прекрасно осведомлён обо всех светских персонах Санкт-Петербурга в годы, предшествуюшие появлению инженер-поручика на Тамани, и докладываю Вам, что даже о существовании такого Силúцкого никто в Петербурге слыхом не слыхивал. Он ошибочно пишет о Черноморской Губернии, хотя дело происходит на самом юго-западе области Кубанской (…)

…Удивленья достоин тот факт, что хотя я сам и находился в гуще описываемых событий на Таманском полуострове, и даже лично участвовал в делах «железного гарнизона» по службе, мою персону поручик С. посмел начисто вымарать из повествования, будто бы меня и вовсе там не бывало!

Между тем телосложения я внушительного, и весу во мне без малого семь пудов. Субтильный инженер-поручик, видимо, робел в моём присутствии, и завидовал моему дородству и чину. Оное завúдство уж сделалось мне привычным, ибо вестúмо – повсюду, коли служишь честно, и о выгоде не помышляешь и состоишь на государственной службе, и в чинах, и вес в обществе имеешь немалый, всегда какие-нибудь канцелярские крысы с польскими, прошу пардону, фамилиями так и норовят укусить тебя за ляжку своими кривыми католическими зубами.»

Суббота: династия крохоборов

Вечер, солнце уже низко. В новой трапезной со стеклянными стенами, как в оранжерее, зреют фрукты и овощи. Кое-кто в мундирах – это картошка вроде как. Кто ни дать ни взять – вылитый помидор, потому как морда красная и круглая, на солнце обгорел. Кто сидит кислый, как будто целым лимоном закусил, да и сам лицом на лимон похожий, после вчерашних возлияний. А в углу хихикают дамочки – то будто вишенки, весь вечер, запершúсь в нумере, вишнёвый ликёр цедили помáлу и ржали, как полковые кони. Обер-офицер Тобиаш – как огурчик. Свежий? Малосольный.

Про сухофрукты молчу. Каждому овощу свой фрукт, как говорится.И с нами сам генерал-аншеф, ужинать изволит. Тот ещё фрукт Его Превосходительство.

И вот опять сатанинский рёв снаружи: это мотор. Точнее, два мотора. Звук приблизился издалека, и теперь вовсю крякал клаксон. Слабонервные рядовые бегут открывать железные ворота. И вот, по таманской пыли во двор, не заглушая моторов, въезжают две мотоциклетки. Это комендант, барон Суббота со своим сынком пожаловали. Сынка хоть и зовут именем апостола, более ничего святого в нём нет.

Статный Суббота-старший обычно глушил мотор ещё за воротами, но тут, видимо, решил дать представление, чтобы все знали, кто тут хозяин. Толстяк-сыночек надменно придавливал на газ-акселератор, и мотор разрывался рёвом. Зловонный дым заволок весь двор, но семейство Суббота это нимало не смущает. Оба они затянуты в чёрные кожаные куртки на манер авиаторов, на головах у них лётные шлемы и очки. У сынка куртка на пузе не сходится, пуговица вот-вот оторвётся. На руках – краги, на ногах сапоги с толстенными подошвами и шпорами. Наконец, выстрелив напоследок ядовитым дымом, двухколёсные чудовища стихают.

Кошмарные отпрыски велосипеда, они пожирают горючее и вёрсты с невероятной скоростью. И недешёвое, я вам доложу, удовольствие.

Сам барон ставит мотоциклетку прямо посреди двора и, демонстративно проходя насквозь трапезную, делает ручкой – дескать – приятного аппетита, господа! Проходит в пыльной одежде мыть руки, хотя есть и рукомойник снаружи, и задняя дверь в трапезную. Ответом ему гробовое молчание, лишь протяжно рыгает Генерал, что означает: «Добрый вечер».

Суббота-младший повторяет отцовский маневр, но повúливая жирным задом, уходит в дом, не снимая лётный шлем. Кто-то из робких рядовых украдкой крестится.

Нарочно барон так делает. Чтоб все видели, кто в гарнизоне хозяин. Чтоб страху нагнать.

Только стал барон посреди трапезной, расставив ноги, приготовился речь свою хозяйскую сказать, и рот уже открыл – как вдруг – что такое?!

Вновь распахиваются ворота, и вкатывается третья мотоциклетка!! А ведёт её «под уздцы» ни кто иной, как отец Филипп! Плюнул с досады Суббота, и ушёл в дом, так и не сказав ни слова.

Это сам святой отец Филипп пожаловал! Хотя никакой он не отец вовсе, духовного-то сана у него никогда и не было, служил он в гвардии, теперь вот сюда занесла судьба.

Развлечений богатырю здесь мало, вот он и купил себе по случаю прямо с парохода мотоциклетку, чёрную, как вороново крыло. А рясу чёрную и вправду у какого-то пьяного монаха в карты выиграл. Лётает с рёвом по окрестностям в ночи и при свете дня, все знают: вот, дескать, мчит ангел возмездия, защитник угнетённых и утешитель обиженных, карающий меч и пудовый кулак – русский офицер отец Филипп!! У кого совесть нечиста – спасайся, кто может. Выпьет отец Филипп всю неучтённую горилку, съест всё спрятанное сало. Где какие непорядки заметит – тут же вмешается. А то тоска ведь смертная!! Лучший друг господ обер-офицеров! Филлипушка – он такой, неистовый!

Лишь одному ему не стал запрещать барон держать свой железный транспорт внутри ограды. Уважает. А уж барышни-то столичные и подавно без ума от отца Филиппа. Потому как храбр, дюж и пригож! На чёрной мотоциклетке по Тамани с ветерком катает, виноград хоть на лету срывай!! Храбёр, ах, орёл, сокол-сапсан наш святой отец Филипп, и не жаден!!

…Но сам от Генерала уже не знает, как отделаться. Тот его всё время в рыбный ресторан тащит. Ну а там, известно, хоть святых выноси! Генерала-то он давно раскусил, и все его брехливые истории. Так искусно, так даровито он полуправду с выдумкой мешает, что сперва веришь каждому слову. Генерал – мастер импровизации, а уж в актёрском мастерстве ему равных нет! Такой талантище для сцены пропал! Чистая драма! Лишь бы зрители были!

Чего стоит один эпизод, как звонит он однажды оберу Данилевичу. по служебному телефону, в трубку ревёт белугой, слёзы катят в три ручья: «Приезжай! Христом-богом! Беларус умер… надо бы похоронить по-человечески, да помянуть!». Обер, конечно тут же в мотор прыгает, да ходу, ходу, не себя, ни машину не жалея. А Генерал трубку рукой закрыл, прихрюкнул: «Поверил, мол! Удалась забава!» – и смотрит через стол на Белоруса живого и здравого, что огурчик на вилку наколол только что. А тот глаза вытаращил, вместе с остальными собутыльниками – что тут скажешь??

Генерал – его послушать – так он и к наградам представлен, но негласно, потому как государственная тайна, а ордена с медалями у Ивана Вино в сейфе под семью замками. И в атаку ходил самолично, и басурман пытал изощрённо. Бомбы-мины рвутся, всех кругом в крошево кровавое, весь мир в труху – а на нём ни царапины, и с красавицей из санитарного поезда, с сёстрой милосердия у него роман вышел, и вертящийся винт-пропеллер он в небе руками останавливал, и из штуцеров с двух рук стрелял метко и смертоносно, и из револьверов по-македонски, и пленных брал, и англосаксам глотки резал кавказским кинжалом, и у горцев почётное прозвище получил, сообразно имени, и будто бы сам тайный магометанин, за Веру, Царя и Отечество, и всё это «сам, сам личчно!!»

Елпидифор

Свидетельства сослуживцев:

Особняком держался в их ряду служака полковник Елпидифóр Петропáвловский, коего Генерал нарочно звал "Петрó Павлóвский, или же Елдыпúфор". Строг и суров был полковник, обязанный по службе с подачи могущественного Сударя дважды в неделю бывать в "железном гарнизоне", и составлять мудрёную опись и таблицы.

Тяжёлый нрав полковника был притчей во языцех, и многие спорили о том, сколько же на самом деле пудов весит сам Елпидифóр. Хорошее вино любил больше жизни, потому и сам бог велел ему служить на Тамани, где вина этого – море разливáнное, поскольку и виноград растёт, и винокурят тут же. А климат похож на таковой в Испании, Италии и Греции.

Душу за вино Елпидифор бы не продал, но в автомобиле своём личном нарочитый тайник-лафет для винных бутылок изладил, чтобы дюжина сразу туда помещалась. Ещё Елпидифор уважал крепкий табак в папиросах. Более всего обожал полковник, когда перед ним на блюде лежал дымящийся шампур из жареного мяса по-кавказски, щедро посыпанный свежей зеленью, а рядышком стояла откупоренная пузатая оплетённая бутыль красного вина из студёного погреба.

Тогда полковник бывал в раю.

Но ходили странные слухи, о том, что на полную луну и в некоторые другие особые дни полковник, сказывался хворым и на службе его не видали. И одновременно с этим на сцену выходила совсем другая фигура, некая Анéтта. То есть таинственная колдовская метаморфоза превращала сурового "Елдыпúфора" в дородную и неистовую мадемуазель Анетту, подобную так называемым Венерам палеолита, страстную, любвеобильную и не знающую преград. То есть, первозданный Хаос и стихия совершенно неуправляемая. Как именно происходила сия трансформация, и был ли, быть может, сам Елпидифор всего лишь маской – этого мы достоверно знать не можем, и узнать не представляется возможным за давностью лет.

Однако, правда это, или нет, отдадим должное полковнику за то служебное расследование, что он провёл в отношении самой персоны Станúслава Силúцкого, а также относительно обстоятельств, изложенных в "Дневнике" и "Письмах".

Тангó

Из беседы со штабс-капитаном Р., бывшим сослуживцем инженера С.(орфография сохранена):

– Вообразите себе, господа, такую картину: осеннее солнечное утро, гарнизон, суббота. Ну, то есть день недели, а не барон. Хотя и он тоже. Его превосходительство в прекрасном расположении духа посылал Афоню принести ему на подносе завтрак, чтобы не спускаться самому.

«Я, – говорит, – уже глубокий старик!» Солнышко к нему в окна масандры этак ласково светит. Распахивается дверь, на пороге Афоня с полным подносом снеди. А к завтраку и шкалик "со слезой" откуда ни возьмись. Стопки хрустальные шут знает откуда. В гарнизоне – хрустальные рюмки, вообразите, господа!!

Генерал Афоню обнимает за талию, песенку мурлычет, пока тот над столом колдует, опрокидывает с ним по стопочке за тезоименитство Государя Императора и тут же граммофон завести приказывает. Аргентинское тангó!! Красивая музыка, черти эти аргентинцы!..

Слово зá слово, отправил он рядового за новым шкаликом, и тут как на грех в масандру по лестнице поднимается Станúслав, а дверь к Генералу приоткрыта, а оттуда тангó тут уж этакого капкана ему не миновать! "Силúцкий! Зайди-ка, брат, на минуточку!" А там и звон, там и топот!

И вот уже гляжу я, и глазам своим не верю:

Генерал в одних пурпурных подштаниках, ухватил инженера за талию, и по комнате тангó вытанцовывает, куда там твоим аргентинцам! Музыка из граммофона гремит, у Генерала глаза горят, зубы оскалены, бакенбáрдища всклокочены, а инженер и рад бы освободиться, но вошёл в раж, откуда-то цветок шиповника в зубах, и очки блестят, и такие склáдные коленца выкидывают, будто сроду только и делали, что на пару тангó под граммофон танцевали в исподнем – Содом и Гоморра! Жаль, Иван Вино их не видал, то-то посмеялся бы старик!

И оба невидимой голосистой мулатке в такт подпевают: "Ча-ча-чá!", прости Господи!

А тут и Афоня с новым шкаликом в масандру, и фон Берлиз с новостями: где что творится? Что у Графини? Что у старого Арона Борисыча? У Сударя что как? Где нынче Иван Вино, и отчего не едут в масандру гости – унтер-боровы, оба-двá, особенно старшóй, "самый лучший в мирре человек, лучший в мирре!"

Из дешифрованной телеграммы С.Силицкому от неустановленного лица в чине майора инженерных войск:

«никаких амуров (с) означенной анетт (у) меня нет (и) быть не могло люблю рыбную ловлю но сам отнюдь не китобой говоря языком эзопа вина проклятого не люблю пью только хорошую русскую водку и тебе дураку советую как другу»

Анетта

Частенько бывало, что полковник Петропáвловский спешно собирался, бросая неоконченные дела в «железном» гарнизоне близ Железного Рога. Волнение полковника не было похоже на суету. Сперва он деловито шуршал бумагами, затем хлопал папкою о стол, приговаривая «Вот ччёрт, вот ччёрт!». Затем ворочался на стуле всею грузною своею комплекцией, сурово приговаривая что-то вроде: «Они ничего там без меня сами не могут, ччёрт!». Кто были эти «они», и почему без господина полковника они «ничего не могут» оставалось только догадываться. Но данная мизансцена всегда внушала благоговение, и сразу было видно: полковник человек куда как занятой и очень повсюду нужный.

Затем Елпидифóр резко вставал со стула, отчего стул жалобно поскрипывал, сгребал бумаги со стола в кучу, придавливал своей тяжёлой папкою, и целеустремлённо выходил вон, никому не докладывая и не отчитываясь, когда его ожидать, и что, собственно говоря, происходит.

Половник садился за руль, шумно вдыхал носом морской таманский воздух и заводил мотор – только его и видели.

Затем, где-то в отдалённом гарнизоне он внезапно появлялся, и почти без слов, брал железной хваткой какого-нибудь бойкого унтера или зауряд-прапорщика, насильно сажал его в автомобиль, ничего не объясняя, а лишь поглядывая сурово, и увозил в неизвестном направлении…

Возвращались похищенные обратно зáполночь, или же на рассвете следующего дня, какие-то потрёпаные, с нехорошим страхом в очах. Никому ничего не рассказывали, а сразу заваливались спать, стараясь казаться пьянее, чем они были на самом деле. А те, которым водка и развязывала потом языки, рассказывали уж и вовсе неправдоподобные байки, будто стоило им с полковником отъехать от гарнизона в безлюдное место, как сам полковник исчезал, а на его месте появлялась особа, которую «пострадавшие» именовали с суеверным шёпотом Анеттой, и оглядывались при этом по сторонам. Анеттой она представлялась им.

Шёпотом же рассказывали они, как заглушив мотор, и достав невесть откуда разом четыре бутылки вина и кованый штопор, полковник отлучался из поля зрения, и почти сразу же откуда ни возьмись возникала некая Рýбенсовская русалка, пышногрудая одалиска, божественная дама с ароматными распущенными волосами, источающая негу и страсть.

Полуобнажённая, Она появлялась то из-за камня в чём-то кисейном, то из-за старой стены в венке из виноградной лозы, то выходила прямо из пены морской на закате, наводя на мысли об Афродите. Иногда полковник успевал опустошить с пассажиром бутылочку, прежде чем исчезнуть. А уж потом появлялась Она, томно и с придыханием произнося:

– Ах, как мало нынче осталось настоящих мужчин! – начинала Она томным бархатным голосом, покачивая бёдрами, – храбрых, неистовых, способных на безрассудные поступки, тех, кого не устрашúт пламя всепоглощающей страсти! И хаос бездны порока! – говорила Она закусывая губы и закатывая глаза, – давайте же выпьем, выпьем этого колдовского вина, самого желанного и вожделенного напитка!..

И пока жертва находилась в оцепенении от всего этого античного представления, эта «Венера палеолита» добиралась до самого сокровенного, и ретивое вынуждено было пробудиться, воспрять и воспылать, отдавая дань естествý. Вино лилось рекою.

Оставшиеся «в живых» после этого начинали избегать полковника, как огня. Доходило до того, что выискивали смехотворные поводы только для того, чтобы не попадаться на глаза Елпидифóру.

Который, на удивление, и не глядел на них, а был всецело поглощён лишь делами службы.

Сама Анéтта представлялась некой легендой, фигурою полумифической, но оттого ещё более загадочной. Суровый полковник одним своим видом обрывал попытки разузнать что-нибудь об этой таинственной особе. Связи его с Сударем и другими влиятельными персонами придавали ему ещё больший вес, и мало кто отваживался вступать с ним в неуставные беседы.

Из мемуаров профессора Гарай

«…чей текст оставил приятное послевкусие, и заставил вспомнить былое. Особенно если читать между строк, и разбирать постранично. Sic transit Gloria mundi. Так проходит слава мирская…

Но многое захотелось тут же вымарать и, так сказать, выплюнуть, если говорить языком винных дегустаций. Плюнуть в очи лжецу. Qui prodest? Кому это выгодно?

Помимо всего прочего, не считая моей скромной персоны. Мало того, что в «Письмах…» выведен я этаким пархатым жидком Айнштайном, совершенно карикатурным. Да ещё и стариком, а я был довольно молод. Volo ergo sum! Желаю, а следовательно, существую, господа!

Кроме того, выведен я дилетантом, приобретающим инструмент для расчистки погребений на одесском базаре, где автор «Писем…», небось, и не бывал ни разу. Как говорится, Saturn ventur no tur libentur. Быку недозволено, что Сатурну можно.

Римские древности всегда стояли во главе угла моих научных исследований, и я по этому поводу постоянно читал и перечитывал первоисточники. Литературное моё отражение предаётся праздности и читает книги, лишь чтобы скоротать время. Между тем вклад мой в отечественную науку не подлежит сомнению. Carpe diem. Ловите ускользающие дни, господа.

И уж по крайней мере, бумагомарáка-поручик в силу ограниченности своих умственных способностей и узколобости не смог придать моему величавому образу ту значительность, которая ему присуща от природы. Будь моя воля, я вешал бы таких писак на фонарях Ейской набережной!» Ave Caesar!

Сударь

Заветные окна горели. Стало быть, Сударь был у себя. Фон Бéрлиз прибавил шагу, зябко поводя плечами, и кутаясь в чужую шинель. На Тамани конец ноября, продувало до костей. Худые сапоги чавкали в грязи.

Закурив, по обыкновению, неспешную свою трубочку, его превосходительство, именуемый за глаза не иначе как Сударем, прикрыл глаза, и, блаженно затянувшись, медленно выпустил белый дым ноздрями. Он предвкушал коньяк, и вечер общения с умным человеком – с самим собой.

Нервный стук в дверь прервал его идиллию.

Это бестактный фон Берлиз ворвался в его неторопливые думы. Впрочем, он ведь сам и вызывал фон Бéрлиза. Вчера или сегодня? Впрочем, один чёрт!

– Вот, Ваше превосходительство, папенька шлёт Вам поклон. А я, в скромных своих трудах пребывая, преуготóвил для Вас бутылочку водочки!

Пламя Преисподней отразилось в стеклах очков Сударя, и фон Берлиз нервно попятился.

– Запомните, юноша!– страшно прошипел Сударь, – ни один уважающий себя учёный не станет пить водку в таком месте в такой час! Разве что спасаясь от обморожения. Вы что же, дорóгой обморóзились? Четверть часа пешего хода!

– Никак нет! Ваше превосходительство! Исключительно из уважения к Вам! Папенька! Для сугреву!

– Водку сюда давайте, -отрезал Сударь не глядя, протягивая руку. Быстро принял бутыль из дрожащих рук фон Берлиза и убрал в шкапчик, – Прошу садиться! – последовала команда, и визитёр плюхнулся на стул. Хозяин сел напротив в деревянное кресло с подлокотниками. Снова раскурил трубочку, снова пахнул душистым дымком:

– Кýрите?

У гостя мелко дрожали руки:

– Д-да, имею грех, покуриваю малость, папиросы, иногда…

Сударь картинно рассмеялся, как опереточный Дьявол:

– Ха-ха-ха, ну что Вы, право, с Вашими-то амбициями – и вдруг папиросы…Папенька…

Неспешно открыл ящик стола, достал длинную коробку и вынул тёмную «гавану». Затем поднёс её к ноздрям и жадно втянул запах, после чего закрыл глаза и застонал:

– Вот извольте, кубинская сигара. Понюхайте, понюхайте сперва. Да кто же зубами кончик, вот вам и сигарный нож для этих целей! Используйте инструментарий правильно!

Фон Берлиз потянулся за спичками, но получил по рукам. Хозяин сам достал спички, и сам поднёс огня. Берлиз раскурил сигару, затянулся и закашлялся:

– Холодно сегодня, ваше превосходительство!

– Да неужели? Холодно? Значит, папиросы курите самые дешёвые, мне докладывают. Водку пьёте с низшими чинами и разночинцами? С матросами? А? Признайтесь, было?

– Берлиз закашлял вторично:

– Было, ну может, раз или два…

– Баста! – отрезал Сударь, вставая во весь свой двухметровый рост, и почти упираясь головой в потолок. Стёкла очков его горели Геенной Огненной. Фон Берлизу вдруг стало страшно.

– Молодой человек, запомните что я Вам сейчас скажу. Запомните раз и навсегда, если в Вас есть хоть немного честолюбия. Никаких папирос – только дорогие сигары!

– Дорогие сигары, -эхом повторил загипнотизированный фон Берлиз.

– Никакой водки – только дорогой коньяк!

– Дорогой коньяк, – снова эхом повторил незадачливый визитёр с сигарой в пальцах.

Тут Сударь достал ключик, и отпер нарочитый шкапчик, из недр которого достал пузатенькую бутылку и два коньячных бокала:

– Смотрите, юноша и учитесь. И, наконец, никаких низших чинов – отныне пить станете только со мной! Вы себе уяснили?

– Так точно-с –порозовел фон Бéрлиз.

– Сначала откупориваем бутылку… Затем подносим к носу, слегка ощущаем отдалённый запах. Коньяк не должен быть горячим ни в коем случае, но и холодным быть не должен!

– Не должен! – повторял фон Берлиз, как Кúплинговские бандер-логи перед удавом Каа.

– Затем наливаем в коньячный бокал. Никаких рюмок, стаканов, ни в коем случае!! Вот так, вот так…

Берлиз принял наполненный бокал и уже открыл было рот.

– Нееет!!! – взревела Геенна Огненная из-под потолка, – надобно поднести бокал к огню, и несколько поболтать содержимое, глядя через него на огонь, Вы успеваете? А затем закрыть глаза ощутить аромат этого благородного напитка. Это ритуал, древнее таинство! Это доступно лишь избранным! Только людям из высшей касты! Запомните, юноша: хорошие сигары и дорогой коньяк!

Фон Берлиз растёкся на стуле. Комната плыла перед ним. В жарко натопленном помещении его разморило, вдобавок сказалось напряжение последних дней, да и коньяк уже делал своё дело.

Будто сквозь сон, сквозь табачный дым долетали до него слова Сударя, превратившегося в тёмное пятно с горящими углями вместо глаз: «Только избранным… дорогой…людям высшей касты…немного честолюбия…благородный напиток».

– А теперь давайте сюда чертежи. И гость отдаёт хозяину секретные штабные документы ватной рукой, после чего проваливается в дремоту.

Алиса

На веранде полумрак, дивная смесь манящих запахов и шелестов. От кипарисов веет свежестью. Цикады, светлячки, звёзды. Ночь тиха и желанна.

– Что же это?– спрашивает инженер-поручик хриплым шёпотом. Миниатюрная дама с обнажёнными белыми плечами кривит пурпурные губы:

– Будто не знаете! А ещё туда же – руки распускать! Корсет! Там шнуровочка, видите?

– Корсет… – мечтательно произносит поручик с ловкими пальцами пианиста, – а это что же?

Дама томно закатывает глаза и начинает учащённо дышать, её грудь при этом освобождается из плена:

– Ах, что же? Да неужели Вам не совестно спрашивать такое?… Это чулки французские…Тссс! Осторожно, не порвите!.. И откуда в Вас столько задору?

– А это что же, несравненная Алиса?

Дама, как сказочная змея выворачивается из объятий поручика, её рука тянется к тяжёлому стеклянному кубку вина:

– Что же Вы не выпьете со мной лёгкого винца, Станислав? Ведь это не что-нибудь, а настоящий Инкерман!

– О да, Алиса, охотно! Такие вина подобает разливать из амфор…

Дама ловко уворачивается от поцелуя, и белой рукой протягивает поручику второй кубок:

– Хочу, чтоб нам прислуживал робкий послушный и миловидный юноша почти без одежды, пусть он молчит и подливает нам вина!

– Отчего же юноша? Пусть это будут две девицы-близняшки с каштановыми волосами, лебяжьими шеями и торчащими винными сосками! А мы будем возлежать и предаваться неге, восхваляя Диониса! И ножки непременно должны быть стройны!

– Ножки?… – задумчиво повторяет Алиса, выставляя напоказ белую ноженьку. – Не знаю, кто этот Ваш Денис, поручик, почти наверняка какой-нибудь грубиян из кавалерии, они там все грубияны… А Вы вот ничего…Ну идите же сюда… Давайте выпьем на брудершафт! И к чёрту Ваших девиц с лебяжьими сосками!

– К чёрту вино! Я так давно мечтаю ухватить Вас за белоснежные ягодицы, Алиса!

– Ах, поручик, замолчите… Сделайте, всё, что хотите немедленно!

Из перлюстрированных писем черногорской княжны Марины

«…если бы он только не был католик, этот молодой человек – ах, я не знаю, чтобы и вышло тогда! Всегда галантен, учтив, в хорошем костюме, в обществе держался легко, мог красноречивой и меткою шуткой нанести укол любому «медведю в погонах», при этом не вызвав гнева, а только ответный хохот. Начитан, остроумен, знал на память множество стихов. Кроме русского немного понимал и говорил по-немецки, немного по-чешски, затем, разумеется, по-польски, но это только с поляками, по-сербски знал три-четыре фразы, но я их тебе повторить не могу, они неприличные. Например, про весло, что тебя принесло. Или другое, в вольном переводе на русский, мол, вернуть бы тебя туда, откуда ты взялся, и переделать на что-то толковое. Как видишь, я даже не могу написать это дословно, это же просто непечатные слова!

Объяснял мне геометрию Лобачевского на примере конского седла и кавалерийской трубы. Привёл в пример геометрии Евклида мою кровать, чем изрядно фраппировал, и вогнал меня в краску, шельмец! Но всё равно, я скучаю по этому С.!»

Генерал

Комната трещит от первобытного рёва, сопения, топота и возни, идёт нешуточная борьба:

– Вот так, вот так! Бей, бей меня, Станислав! Бей меня нагайкою, убивай! Секи до смерти, как я своих холопов секу! – ревёт плечистый коротышка Генерал, хлеща себя по голой бугристой волосатой спине казачьей нагайкой, рукоять которой зажата была в кулаке поручика, а кулак поручика – в чугунном кулачище Генерала. Получается, тот сёк себя сам! У Станислава в глазах стоит библейский ужас, ведь со времён отмены крепостного права никаких холопов нет, да и у Генерала их нет и не было, увлёкся, вжился в роль!

Грохнулся Генерал на колени, и стал бить кулаком поручика себя по лбу:

– Вот так, вот так! Трахни меня по лбу, Станислав, трахни меня в лоб, чтобы голова развалилась, як та чугуняка. Я подлец, последний подлец! Я же самый поганый человек! И не уговаривай меня! Я тварь, тварь! Бей меня, Станислав! Бей-убивай! – Генерал был на кураже и тяжко пыхтел, как паровоз. – Между прочим, я твой начальник! А ты?!

Тут, по счастью, в комнату без стука влетел Афоня:

– Ваше превосходительство! Слыхал, будто Вас тут убивают?!

Чугунные клешни мигом разжались, и Генерал направился к новой жертве:

– Афоня, сядь, я тебе приказываю! Наливай! Сало нарежь!

С красным, перекошенным от ярости лицом Генерал, тяжко дыша, обернулся к Станиславу и открыл пасть, заросшую дикими бакенбардами:

– Ты! Именно ты! Ты предатель! Я твою польскую харю видеть не хочу! Пошёл вон!!!

И тут же ласково басом обратился к Афоне:

– Афоня, голубчик, заводи граммофон! Нашу любимую!!!

И уже много позже, когда стих граммофон, когда уже сбежал даже Афоня, когда подчинённые заперли двери, даже через затворённые и запертые двери в ночи тем временем была слышна возня, звон стекла, бормотанье, топот и сопение. Генерал басом бранился, вещал на разные голоса, так называемые «песни демона Бугэйлло». За дверьми раздавалось нечленораздельное пение, немелодичное, зычное и басовитое, будто вдруг взяло и запело, к примеру, чучело кабана:

(Если попытаться передать это буквами, выйдет примерно следующее, на мотив «Из-за острова на стрéжень»):

–Цáхуй бЫйло, хвот сухЭйло!

Хайма хЭйло хизболЭйд!

ПолубЫ его свынЭйло,

БезобЫйло хэйло-хЭй!

УпохЭй эби кобЫдло,

УзыхЭйло буздыгАн!

Абр-вЫ тэйих цухЫдло,

Аз бугЭйло обрахАн!!!

(Затем следовала серия тяжких ударов в стену, затем в пол, будто подбрасывают и с размаху роняют мешок с песком, и вот снова, но на другой мотив, и голосом уж вовсе звериным, хриплым и булькающим:)

– ГымырбЭэ елдыпЫфэр хЭйямбá!

будыгáрно ухэйЁва бэрэдЭ!

Дэй горЫлкы дэй цыбýлйого горбá!

Хэй-я, хЭй-я, бырнахЫтая гыргá!

И снова старое знакомое:

– Абр-вы тэйих цухЫдло,

Аз бугЭйло обрахáн!!!..

У, тывáри, уу, быдло…

Вот и колыбельная на сон грядущий! Баю-бай, баю-бай! Спи, Станúслав, засыпай!

Барабанщицы

Переписано из так называемой Зелёной тетради инженер-поручика С.

В возрасте 14 лет отец взял меня на парад, посвящённый каким-то празднествам ко Дню города. Через 20 лет после Польского восстания в Варшаве уже понемногу устраивали подобные шествия, но это воспоминание отрочества навсегда врезалось в мою память ярким и незабываемым сном.

Мы стояли в первом ряду, и видели проходящие колонны процессий: наряженные горожане, какие-то всадники с саблями наголо – я запомнил всё это весьма смутно.

Но потом появились они.

Их было слышно издалека по музыке и по особому оживлению в толпе, которое они вызвали своим появлением. Дюжина барабанщиц и дюжина девушек-музыкантов духового оркестра!

Впереди вышагивал стройный улыбающийся тамбýр-мажор в эполетах с увесистым древком с перекладиной, на ней болтались кисти султанчиков. Он задавал ритм. А вслед за ним в ногу шли, маршировали две дюжины одинаковых стройных девушек, обутые в высокие сапоги, в красных мундирах с золотыми галунами и с эполетом на одном плече, на головах у них были кивера с пером и позументом. Первая дюжина выстукивала ритм на одинаковых барабанах, там был и большой полковой барабан. Следом чеканила шаг другая дюжина – духовой оркестр, сияя до блеска начищенной медью раструбов, и излучая солнечную музыку жизнелюбия. Это всё были, несомненно, польки. Они были настолько великолепны, что потом часто снились мне по ночам. Гремел бравурный марш барабанов, следом девушки-трубачи в такт раздували щёки. Козырьки киверов давали тень, и мне никак не удавалось разглядеть глаза.

Пылал удалью неистовый тамбур-мажор, музыканты чеканили шаг, гулко ухал полковой барабан, пронзительно звучали трубы, ревели валторны, свистала флейта. Сыпали дробью малые строевые барабаны. А они всё шли и шли мимо, а рядом был мой отец.

Я становился старше и старше, судьба носила меня по свету, шли годы, а польки-барабанщицы в моём сне по-прежнему оставались юны и полны сил.

Ах, звучи, музыка! Раздавайся чеканный шаг посреди Варшавы! Летите вперёд, нежные груди, вам тесно в красных мундирчиках с галунами и позументами! Шагайте разом, стройные ножки! Шуми, праздничная развесёлая толпа горожан!

Спасибо тебе, папа, что ты привёл меня сюда. Ты самый лучший папа на свете! Збúгнев, благодаря тебе твой сын не вырос свиньёй, он всегда будет помнить и любить Варшаву и две дюжины барабанщиц-пóлек в киверах!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.