Роксана Найденова
Под опекой

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все…

Александр Пушкин «Евгений Онегин», глава вторая, XXIX

Герои становятся все менее сказочными, пока, наконец, легенда не выходит из тени времен на привычный дневной свет документированного времени.

Джозеф Кэмпбелл «Тысячеликий герой»

Часть первая

Наверняка каждый из вас испытывал в юности чувство, которое состоит в поразительном наблюдении сознания хрупкости и необъяснимой обреченности. Это ощущение, чаще посещающее людей в юности, есть убийственное чувство, убийственное сознание необъяснимой хрупкости и абсолютной обреченности на гибель всего благородного, великого и прекрасного.

Мераб Мамардашвили «Беседы о мышлении»

1

«Он опаздывает. Мы договорились встретиться во французском ресторане полчаса назад. Вокруг много народу, вот-вот – я жду – мелькнет его лицо. Возможно, он уже вошел в здание, быстро и решительно прокладывает себе путь против общего потока. Он всегда идет против течения. Он стремится навстречу мне. Несуетливо спеша по загруженным коридорам, мой друг смотрит прямо – на меня, пусть меня еще не видно. Но мысленно он уже смотрит на меня, в мои глаза. Проходя мимо модных и вульгарных витрин, он не засматривается на полуобнаженные женские манекены в купальниках или свадебном нижнем белье. Его не привлекает подобная пошлость. В людях он ценит прежде всего внутреннее содержание: в мужчинах – достоинство, в женщинах – доброе сердце. Он говорит, что особенно ему дорого мое расположение. Но я всегда смущаюсь, когда слышу от него такие слова, и стыжусь, что не могу найти ответных слов. Слова замирают в груди. Часто, и сейчас тоже, мне кажется, что я его не достойна…»

– пишет в замусоленной тетрадке Таня Крапивина. Она полностью погрузилась в свое занятие. Вокруг мелькает множество незнакомых людей, которые думают, что девочка, наверное, делает наспех уроки, и не подозревают о сути ее занятия. Эта мысль приятно щекочет нервы. Встреча с возлюбленным приближается с каждой новой строчкой.

– А вот и ты, Кроха! – напротив за столик кафе садится ее опекун Владимир Широков. Он говорит таким тоном, будто это она опоздала, но он прощает. – Уже перекусила?

– Горячий шоколад выпила, а блины и салат все никак не принесут, – Таня прячет тетрадку в школьный рюкзак.

– Чем ты занималась?

– Делала уроки, – отвечает девочка. Она не лгунья, по крайней мере, себя она таковой не считает. Но эта тетрадь – единственная вещь, которую она прячет даже от своего опекуна. И все равно по ее спине пробегает маленькая капелька пота. Вероятно, она все-таки боится своей тайны. Или это оттого, что она выпила стакан горячего шоколада в такую жару.

– Как дела в школе? – продолжает Владимир.

– Нормально, как всегда, – пожимает плечами его подопечная, играя замкнутого подростка, и оглядывается по сторонам. Герой ее романа точно не явится, его место занято «добрым дядюшкой».

– Ничего, скоро поедем отдыхать, – утешает ее Широков. Он убежден, что Крапивина ненавидит школьные занятия. – Смотри лучше, что я подыскал для тебя, – Владимир распахивает цветастый фирменный пакет и разворачивает перед ней алый перепутанный лоскут.

– Купальник? – удивленно смотрит девочка. Она сама бы никогда не выбрала такой яркий смелый цвет и фасон. Этот купальник слишком взрослый для нее. – Ты выбрал его без меня?

– Я увидел его в интернет-магазине. Тут не в чем было сомневаться. Он идеально тебе подходит, – улыбался Владимир.

– Я хотела сама выбрать, – пробурчала девочка.

– Когда – нам скоро ехать.

– Не так уж скоро, – тихо поспорила Таня. – К тому же я думала взять синий.

– Он бы плохо смотрелся, – покачал головой Широков. – У тебя бледная кожа. В синем ты была бы похожа на утопленницу, – он проговорил это достаточно громко, чтобы было слышно за соседним столиком.

– Я представляла себя русалочкой.

– Ну, я же говорю – утопленница.

Тане ничего не осталось, как с покорной благодарностью принять внезапный подарок. Сплошной купальник цвета спасательного круга Малибу с завязкой на шее лежал у нее на коленях. Может, и правда, алый ей подходит больше, к тому же он заметней. Но для кого?

Крапивина еще смутно представляла, чьего внимания хочет добиться. Да к тому же нельзя забывать и о чувствах Широкова. Он так старается ее порадовать. В минуты внутреннего несогласия с Владимиром Таня представляла себе мир без него. Кому бы она тогда была нужна? Кафе, тетрадки, каникулы – всего бы этого не было. Пугливому воображению девочки рисовались казенные комнаты и коридоры. И единственная нить, которая может вывести ее из этих мрачных воображаемых коридоров, принадлежит серьезному человеку, сидящему напротив. Не стоит с ним спорить, он делает все возможное.

Тане виделось собственное положение крайне шатким, и поэтому к нужному возрасту в ней, в отличие от ее сверстников и сверстниц, так и не пробудился юношеский дух протеста. Она всегда избегала открытого столкновения со старшими, ее чувства не казались ей единственными живыми в мире, она не прогуливала уроки, она не курила тайком за гаражами, испытывая родительские запреты на прочность.

Потому что нечего было испытывать. Широков умел контролировать ее иначе, взывая к ее самолюбию, гордости. Юношеский бунт зачах, не разгоревшись. Это сулило Тане долгий, почти нескончаемый этап взросления в будущем. Крапивина подозревала, что, не дав бой взрослому миру сейчас, она останется, как Питер Пэн, вечным ребенком. И чем дальше, тем сложнее. Запоздалый бунт опасен: то, что простится подростку в четырнадцать, не простится восемнадцатилетнему взрослому.

Таня сложила купальник обратно в пакет и спрятала в рюкзак, искренне поблагодарив доброго опекуна. Принесли салат, извинившись за ожидание. Наконец-то. Больше не придется выуживать тему для односложных разговоров. Несмотря на то, что Таня с десяти лет жила у Владимира, она все еще видела в нем именно опекуна, стороннего человека, пусть и с чутким сердцем, но все равно – чужим.

Годы совместного одиночества их не роднили. Владимир всячески поддерживал подопечную, но не любил заговаривать с ней о ее родителях. Он не терпел, когда девочка погружалась в страдальческие воспоминания. Одна и та же короткая и грустная история про грозу, блестящую от дождя дорогу, внезапно крутой поворот и еще более неожиданную вспышку молнии. Разряд ударил в землю, кажется, всего в нескольких метрах от обочины, залив пространство вокруг исбела-ярким светом. Татьяна сидела на заднем сиденье. В последний миг перед вспышкой она увидела свое скучающее лицо в зеркале заднего вида. Чуть ниже ее головы отражались лица ее родителей, но не целиком, а только лоб и брови. Потом ослепляющий зигзаг молнии и пустота. Таня отделалась легкими синяками и… родителями.

Но Владимир не хотел еще и еще слушать эту историю. С новыми деталями и подробностями, которые то ли вспоминались, то ли додумывались спустя годы после аварии. Такое впечатление, будто те печальные события, отдалившись, приближались вновь. Словно Таня ездила по кольцевой линии, проезжая одну и ту же станцию через определенный отрезок времени. Только как сойти с этого поезда, пассажирка не знала.

Чтобы отвлечься от прилива тоскливых мыслей, Таня стала разглядывать Эйфелеву башню за спиной Широкова. Она сверкала и переливалась как новогодняя елка. Маленькая двумерная Эйфелева башня – часть декора тесного заведения – в воображении девочки превращалась, разрасталась в себя настоящую. Немудреное украшение оказывалось проводником в другой, сокровенный мир. Эйфелева башня, Париж, Франция были особенно близки Тане потому, что она никогда там не бывала и плохо понимала по-французски, хотя французский язык преподавали ей дважды в неделю в рамках школьной программы. Мир воображения девочки был застроен всевозможными городами и достопримечательностями. Там, среди прохожих, прогуливались и ее родители, ее друзья и подруги из прошлой жизни. Но переехав в дом опекуна, приняв его образ жизни, она будто переродилась.

«Чтобы не травить душу», – лаконично отвечал на все вопросы Широков, когда к нему обращались бывшие преподаватели девочки. Ей пришлось даже оставить кружок хорового пения. «У тебя нет слуха, – успокаивал ее Владимир. – Ты только зря тратишь драгоценное время».

Но в мире воображения у Тани был идеальный слух и соловьиный голос, она улавливала тончайший перелив мелодии. Она пела, и безбрежный зал разражался аплодисментами. Нет, Крапивина вовсе не стремилась потешить подростковое самолюбие. Ей просто хотелось верить, что ее близкие все еще где-то есть, что они, покинув ее здесь, воплотились в ином сказочном городе. И если в этом городе мертвые способны возвращаться к жизни, то и люди, лишенные голоса – петь. Там действуют иные законы.

Чуть успокоившись, девочка снова вспомнила о своем таинственном незнакомце из спрятанной в рюкзак тетрадки. Таня чувствовала, как он живет, дышит в рюкзаке за ее спиной, и опасалась, как бы Широков тоже его не услышал. Словно она прятала подобранного на улице щенка или котенка.

Не желая выдать своей тревоги, девочка уставилась в салат, с усердием ловя по тарелки помидоры черри. Широков смотрел поверх ее головы на прохожих и сквозь них. Люди совсем не занимали его. Он с большим любопытством стал разглядывать зависшую за стеклянной стеной конструкцию из белых перекладин, поддерживающих стену этажа и потолок. Она казалась невесомой и ненадежной, внушающей чувство безотчетной тревоги.

– А ты не будешь? – поинтересовалась девочка.

– Нет, я не хочу, – отказался Широков. Возможно, он привык к более дорогим заведениям. Таня мало знала о его вкусах и привычках. – Мы ведь не опоздаем?

– Нет, нет, я уже купила билеты, – откликнулась девочка, похлопав по карману джинсовых бриджей.

– На какой фильм пойдем? – Владимир спрашивал равнодушным тоном. Предстоящее развлечение его ничуть не интересовало.

– На один сверхпопулярный американский блокбастер. Говорят, он станет самым кассовым в истории кино, – отвечала Таня с такой напряженной гордостью в голосе, будто сама спродюсировала и сняла эту ленту.

– Ох, опять, – закатил глаза Владимир, глянув на рекламку у нее в руках. – Мне больше понравился тот фильм, помнишь, про исчезновение индианки.

– Это совсем другое, – кисло нахмурилась девочка. – То был детектив, расследование.

– Там актер один и тот же, – сыграл под дурочка Широков.

Он засобирался, принесли чек. Крапивина достала скидочную карту с нарисованной гроздью красной смородины, а Владимир – бумажник. Они быстро расплатились и ушли.

– Нам надо на пятый этаж, – направляла своего спутника Таня.

К кинотеатру вел особый эскалатор. Поднявшись, семья очутилась возле самых касс и ларька с разноцветным попкорном. На кассе работал всего один человек, было малолюдно. Тане предложили выбрать место в полупустом зале. Девочка глядела на рассеянные черные соты, выбирая два места подальше от общего скопления.

– Только не рядом с экраном, – прокомментировал Широков. – Смотри, там весь ряд свободен, – он указал на предпоследнюю линию. Таня хотела сидеть поближе, но согласилась.

До начала сеанса еще оставалось двадцать минут. Сверив время по мобильному телефону, Владимир вздохнул. Казалось, все вокруг тяготит само его существо. Ему бы сейчас сидеть в своем кабинете и беседовать по телефону с множеством безликих помощников и авторов. В рабочие дни то и дело раздавались телефонные гудки, из которых вещали бестелесные голоса.

– Смотри, там рядом книжный! – обрадовалась находке девочка.

Она каждый раз чувствовала некую неловкость, обращая внимание Широкова на что-либо. Она не знала, как к нему лучше обращаться. Владимир – слишком одиозно и вместе с тем панибратски. Володя – для близких друзей и кровных родственников. А дядя – неискренне. Широков никогда не стремился протянуть между собой и подопечной связующую родственную нить.

Родители у Тани были, они подарили ей жизнь. Их не вернешь, не заменишь. Владимир это прекрасно понимал и не шел на сближение дальше определенной черты. Перед ним существовала граница, которую он не собирался переходить. Владимир не хотел выслушивать горькие воспоминания, говорить о покойниках, поминать их каждый год. «Моя квартира – не погост», – напоминал он всякий раз, когда его подопечную тянуло на кладбищенскую лирику. Владимир – всего лишь старый друг ее семьи, семьи, которой больше нет. Остался лишь реликтовый след – Татьяна. Девочка помнила Владимира с ранних лет. Он заглядывал ненадолго в гости на Новый год или на день рождения Таниного отца, дарил что-нибудь, раз-другой поднимал девочку на руки и уходил. Он тогда был очень занят, его дело только набирало обороты.

– Не хочешь еще раз убедиться, хорошо ли выставляются твои книги? – настаивала Таня.

– Не мои, а моего издательства, – спокойно поправлял Широков. Теперь, когда дело было поставлено на рельсы, Владимир мог себе позволить в свободное от работы время почивать на лаврах.

– Так пошли.

– Я сыт по горло этими книжками, – улыбнулся Широков. Мясник тоже вряд ли захотел бы провести единственный выходной в мясном отделе супермаркета.

– А кто сейчас самый популярный автор? – не отступала девочка.

– А, одна американка, автор литературы для юношества. Ее книжки – взрослые комплексы, замаскированные под подростковые проблемы. А называются как-нибудь вроде «Королевство Феникса» или «Башня тумана», – вяло рассуждал Широков. Ему снова становилось скучно. Кажется, он уже сотый раз за день обсуждает эту тему.

– Ты не хочешь разговаривать? – насупилась Таня.

– О чем ты, Кроха? – с недоумением поглядел на нее Владимир. У него был цепкий, проникающий взгляд, словно два острых крючка для рыбной ловли. Соскочить с них было болезненно трудно.

– Мне просто интересно, как ты работаешь.

– Как работаю или с кем? – взгляд Широкова еще более заострился. – Хочешь, чтобы я раздобыл для тебя автограф? – Таня свободно выдохнула:

– Нет, если честно, автограф мне не нужен, – протянула девочка. Она успокаивала себя тем, что в мелочах говорила правду, хотя сознавала, что в целом – лжет. Откровенно признаться себе в этом Таня боялась, у ее совести был чуткий сон, и чтобы ее не разбудить, девочка пыталась и саму себя убедить в своих честных и добрых намерениях. – Но я хотела бы с кое-кем познакомиться, – лукаво улыбнулась четырнадцатилетняя девочка. Она и сама удивилась этой улыбке, заметив свое отражение в витрине книжного магазина. Откуда в ней это? Она словно бы репетировала эту улыбку каждый день перед зеркалом.

– Скоро сеанс, – Широков поглядел на экран телефона.

Он не казался шокированным поведением Тани. Каждый раз, когда Владимиру что-то не нравилось в словах или поступках подопечной, он охладевал, отстранялся от девочки, будто напоминая, что он ей не родня. Ее проступки его не опозорят и не расстроят. Зато вот она может остаться совершенно одна. Поэтому Татьяна боялась испытывать терпение Владимира. При виде его недовольного лица ее пробирал экзистенциальный холодок. Она где-то что-то читала или слышала про экзистенцию, но толком не представляла, что это и где.

Когда Широков и Таня уселись в предпоследнем ряду одного из самых больших залов, девочка решила заговорить снова. В руках от волнения она перебирала надорванный билетик. Остальные зрители еще не подошли, а те, кто сейчас входили вслед за ними, рассаживались где-то посередине зала. Тишина и приглушенный свет создавали ощущение тайны и одновременно толкали на доверительную беседу.

– Я бы хотела познакомиться с Нилом, – прошептала Таня на ухо Владимиру, словно загадывала желание над волшебным колодцем.

– Ты читала его? – резко повернулся к ней Широков.

– Взяла у одноклассницы, – призналась девочка.

– Не то, что бы я был против, – задумался Владимир, радуясь про себя, что Таня хоть с кем-то подружилась настолько, чтобы обмениваться книгами. Он не особо следил за тем, что его подопечная смотрит или читает. Горбатого могила исправит – привык повторять Широков. Если уж в человеке возникла определенная тяга, ее не вытравишь. А будешь заглушать – она проявит себя с другой, возможно, еще более худшей стороны. – Не все, что я печатаю, я стал бы читать сам, – наконец ответил Широков.

– Мне кажется, прекрасный автор! – воспрянула девочка, когда самая страшная минута осталась позади.

– Как знаешь, – вздохнул Владимир и поднял голову кверху на маленькие желтые огоньки на потолке. Народ собирался. – Я могу пригласить его к нам домой в гости, – произнес Широков, испросив совета у искусственного созвездья над головой. – Уверен, он согласится.

– Правда? – Таня не верила своим ушам.

Внезапно начавшаяся гигантская реклама не отвлекала ее. С экрана иностранная легковая машина катилась на зрителя, набирая скорость, а голос за кадром говорил о необходимости соблюдать правила дорожного движения.

– Да, правда, – отчеканил Широков. – Вместе с женой.

– С женой? – лицо Тани потеряло всякое выражение, свет с экрана выхватывал ее бледные скулы, лоб и подбородок.

– Он женился несколько месяцев назад, насколько мне известно, – отвечал Владимир, сосредоточившись на экране. – С мужчинами иногда такое случается, – он говорил таким остывшим, притупившимся голосом, будто ни к мужчинам, ни к людям вообще не имел никакого отношения.

– Не со всеми, – шепнула Таня, когда фильм уже начался.

Неприятная новость выбила ее из колеи. На минуту девочка потеряла бдительность. «Вот невезуха – вырвалось», – пронеслось у нее в голове.

– Да, не со всеми, – кивнул Широков. По его сероватому лицу мелькали цветные тени, будто он смотрел на фейерверк или огромный аквариум с подсветкой. – С некоторыми случается что похуже.

Хуже – это воспитывать чужого ребенка? Но разве они с Владимиром чужие? Таня знала его с детства. Он не был частью семьи, но и гостем – тоже. Ему не нужен был особый повод, чтобы позвонить ее родителям, чаще всего – отцу. У Владимира тогда были вечные деловые вопросы к нему. Поэтому, переехав к Широкову, девочка не почувствовала, что закончился один этап ее жизни и начался следующий, хотя Владимир пытался сделать вид, что так и есть. Когда Таня расспрашивала его о работе с отцом, он отвечал скупо и без интереса:

– Твой отец работал в те годы над книгой, – отвечал Широков.

– Что за книга? Роман? – Татьяна ожидала прочитать в нем послание от ушедших родителей. Она уже видела перед собой пророческие строки утешения, будто ее отец и мать давно собирались в последний грозный путь. Фантазия девочки разошлась до того, что она уже угадывала фразы из еще непрочитанной книги.

– Трудно сказать, – был ответ.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой отец тогда был одержим идеей создания универсального жанра, понимаешь? И роман, и новелла, и поэма, и все на свете – в одном флаконе или – ироничнее – под одной обложкой. И даже не пытайся спрашивать, о чем была книга! Это невозможно пересказать.

– Но тебя заинтересовала идея? – прищурилась девочка.

– Немного, – вздохнул Владимир. Он не любил проявлять любопытство. – Мой договор с твоим отцом был скорее актом милосердия, чем деловой сделкой. Пока он работал, твоя мать содержала семью. Она не справлялась. Ты не помнишь, но вы беднели с каждым днем.

– Так чем все закончилось? – настаивала девочка.

– Черновиком, доделать его твой отец не успел.

– А что черновик?

– Неразбериха. Больше похоже на бред сумасшедшего, чем на прозрение.

– И где теперь рукопись?

– Где-то в бумагах, дома или в офисе, я не помню.

– Как же так?! Пять лет назад тебе следовало… в память об отце… – слезы сдавливали Танино горло, будто она тонула.

– Послушай, у меня не похоронное бюро. И я не веду колонку некрологов. Шедевр твоего отца провалился бы – хватит!

Крапивина уставилась на экран, поджав губы. Все вокруг ее раздражало. Через несколько рядов от них сидела шумная компания, то и дело хохоча и весело переговариваясь. Таня испытывала непреодолимое желание подойти к ним – и наорать, чтобы они умолкли, провалились – на ум девочке приходили все более грубые выражения. Фильм ее тоже раздражал, дразнил. Ей не нравилось наблюдать за тем, как большая часть сгинувших героев чудесным образом оживает. Чтобы для этого не требовалось – все равно это слишком просто.

Повернуть время вспять – этой идеей жила Крапивина последние годы. Каждое утро между сном и явью она думала, что проснется, и мать позовет ее завтракать. Но просыпаясь на самом деле, девочка оказывалась в квартире Широкова, уютной, мягкой, как пряничный домик. Владимир готовил для Тани, собственных детей у него не было, и ежедневная повинность еще была ему в новинку. Он даже как будто старался. Но у его стряпни был странный, искусственный вкус, будто это корм для людей от инопланетного производителя. Наверное, он тайком подсыпает подопечной витамины для бодрого настроения и блестящих волос. Заглядывая каждый раз в свою тарелку, Таня представляла себе бегущего по весеннему лужку рыжего спаниеля с весело высунутым языком. Но ничего не поделаешь: либо эта еда, либо готовь самостоятельно. Крапивина умела немного и иногда готовила дома, помогая матери. Но кухня Широкова ее отпугивала. Особенно – редкая коллекция столовых ножей, которыми ни разу не пользовались. Может, он откармливает ее, чтобы потом съесть?

Девочка часто воображала, что опекун просто похитил ее у заколдованных им родителей. И однажды она соберется с духом и сбежит обратно домой, где ее встретят живые и счастливые отец и мать. Таня часто представляла Широкова скрытым злодеем и радовалась его разоблачению. На подсознательном уровне она его ненавидела. Он был главным доказательством случившейся трагедии. И чуть ли не ее причиной. Где его собственные дети, что он опекает других? Его одиночество, замкнутость притянула к нему Таню, украв у семьи, как мощное гравитационное поле черной дыры срывает с близлежащий планет внешний покров.

Владимир засмеялся, что-то в фильме его позабавило. Крапивина не улыбнулась ни разу, будто ее насильно заставляли смотреть. В голове девочки промелькнула сцена из книги «Заводной апельсин». Она ощущала те же крепления на веках. Так ее заставляли смотреть на все вокруг.

Пошли титры, включили свет. Широков быстро засобирался, подгоняя обездвиженную подопечную. Чутье его никогда не подводило. На выходе из зала их нагнал не известный Тане человек и судорожно поздоровался. Широков замер, как соляной столб, не желая помочь взволнованному собеседнику.

– Добрый день, Владимир Павлович. Я узнал вас… – знакомая формулировка, первая строчка заклинания.

Домой Широков и Крапивина вернулись с новой рукописью. Пока Владимир вел машину, девочка рассматривала неразборчиво написанную фамилию на листке, приклеенном к флешке.

– Не пожалел отдать, – скорбно заключила девочка, будто держа в руке ампутированный палец.

– А, неважно, – отозвался Владимир.

– А вдруг его книга тебя впечатлит? – у Тани в последнее время развилось желание выступать адвокатом и добрым ангелом-хранителем для всех обездоленных.

– Это еще не книга, – парировал Широков. – Это лишь пересыпанный словами вордовский файл. Книги делаю я.

– Что ж ты их тогда так не выносишь?

– Не имеет значения, что мне нравится, главное – что нравится читателям. Я должен прислушиваться к их желаниям. Читатель всегда прав.

– Чья это цитата? – поморщилась девочка. – Зачем ты тогда взялся за книгоиздание?

– У меня были связи в этой сфере.

– А у этого человека связей нет, – Таня спрятала допотопную флешку – послание в бутылке, осколок цивилизации – в бардачок, громко хлопнув дверцей.

Когда они вошли в квартиру, было еще только семь вечера. Хватит времени на просмотр еще одного киношедевра. На этот раз Таня устроилась перед экраном одна. Теперь срежиссированные и смонтированные события буду разворачиваться на экране компактного китайского планшета, а звук поступать по проводам точно в ушные перепонки.

Широков занялся своими скучными делами. Таня представляла, что он – чернокнижник-колдун, для прикрытия притворяющийся издателем дорогих книг не для всех. Уж точно не для себя самого. По его отношению к рукописи, по выражению лица во время чтения невозможно было угадать, будет она опубликована или нет. Хотя именно во время чтения лицо Владимира приобретало хоть какой-то эмоциональный оттенок. Ко всей остальной жизни ему удавалось относиться с холодным уважением, будто он гулял по бесконечному заставленному экспонатами музею.

В основном читал он вечером и рано утром. Ночь была отдана сну, а день – заботе о чужом потомстве. У Владимира была своя библиотека любимых книг. В ней хранилось немало рукописей, присланных со всей страны. На большинстве из них стояла пометка «отказать», сделанная его собственной рукой. Владимир часто возвращался к отбракованным рукописям ради удовольствия. Они, похоже, его утешали, вдохновляли. Но Широков держал их за мутным стеклом как полученный по наследству сервис. Им нельзя было наружу, мир полон опасных и кровожадных хищников. Этим певчим райским книжкам быстро оборвут перышки-странички. «У писателя должны быть крепкие зубы и суставы», – часто повторял Широков. Девочка пропускала его комментарии мимо ушей. Она не собиралась выпускать на волю свою музу, хотя у нее с недавних пор появились «связи в этой сфере».

Итак, Владимир на самом деле маг-чернокнижник – развлекала себя девочка, пока планшет загружал интернет-страницу. Ну и пусть, это ничего не меняет – отпускала мысль девочка. Она уже переросла борьбу со злом, она уже постарела, не успев повзрослеть.

Крапивина заходит на популярный сайт-фильмотеку, где можно одновременно и скачать, и посмотреть киноленту онлайн. Для ознакомления под аннотацией прилагается окошечко с трейлером в плохом качестве. Ниже – кадры фильма, еще ниже – комментарии с подвижными смайликами. Татьяне нравится этот и подобные сайты. Она еще слишком мала для осознания ценности авторских прав. А, может, уже слишком стара. Крапивина начала пользоваться компьютером, когда достать что-то бесплатно из сети не считалось зазорным. Напротив, человек проявил смекалку, умение.

Таня открывает раздел «триллеры». Перед глазами выстроилась линейка знакомых постеров. Крапивина полюбила этот жанр примерно в двенадцать лет. У нее быстро сложились свои предпочтения. Любовью с первого взгляда стала серия фильмов о ловушках «Видел». С первой по седьмую часть, которая вышла совсем недавно. Необыкновенные постеры: яркие, минималистские, с доходчивым намеком: два предмета на белом фоне – «Видел II», три предмета на красном фоне – «Видел III». Прямо современное искусство. Их и сегодня продолжают снимать. Крапивина мечтала сходить на одну из кинолент франшизы в кинотеатр, когда ей исполнится восемнадцать лет. Авось, их еще продолжат снимать. Негативные, полушутливые рецензии и отзывы о том, что ради денег сценаристы готовы продолжать эту историю до бесконечности, Таню не переубеждали и не отвращали от просмотра. Так и надо, рассуждала девочка, людям нужно на каком-то примере доказывать, что у них все в порядке с чувством прекрасного, что они такое в жизни смотреть не станут, даже забесплатно. Они же нормальные. Они смотрят другое.

Примеры этого «другого» обрамляли ленту с мрачными постерами. Предложения сыграть в сетевую игру для взрослых или полюбоваться на живых актрис интимного жанра сменяли друг друга в беззвучном водопаде рекламы, которая помогала этому сайту и ему подобным выживать и зарабатывать. После такого «душа» уже не надо задавать родителям курьезные детские вопросы. Хотя Таня так и не успела это сделать, а Широков, наверное, не постесняется ответить прямо.

Иногда маленькие рекламные заставки с розовощекими красавицами в топиках и юбочках выпрыгивали прямо посередине экрана. Среди этого пиршества из отфотошопленной кожи без единого прыщика и врезающегося в самую мякоть узких бретелек нужно было отыскать скромный, призрачный крестик. Крапивина так и поступала: жала на крестик – и феи из чужих сновидений исчезали. Травмировали подобные картинки неокрепшую подростковую психику или нет, но Таня никакого ранения не ощущала. Правда, подобные сценки резко не вписывались в ее представления о любви между мужчиной и женщиной, основанные на школьном прочтении писем Евгения Онегина и Татьяны Лариной.

Но Таня уже была под гипнозом, поэтому улыбки сирен не влекли ее в пучину юношеских фантазий. У Тани и ей подобных была своя пучина. И у нее были свои провожатые, первый из которых – Конструктор, главный герой ее любимой франшизы – неуловимый беглец и безумный гений. Пересмотрев все фильмы с его участием, девочка возвращалась к ним вновь. В жанре, где царствовал Конструктор, у него не нашлось достойных конкурентов. «Отель» – нудный, вульгарный и прямо сказать бестолковый. «Коллекционер» – занимательный, но вторичный. Посмотрев все о хитрых ловушках, Таня не поднялась к более вдумчивому и прозорливому жанру детектива, а упала до низового жанра ужасов, у которого нашла долгое утешение. Фредди Крюгер, Майкл Майерс, Призрачное лицо, Джейсон Вурхиз – кружились вокруг нее словно баядерки, завораживая и убаюкивая. Только ложиться спать, в отличие от ее ровесников-героев, Таня не боялась. Наоборот, после очередной порции внезапных прыжков из-за угла и зловещего хохота она быстро засыпала и просыпалась вполне отдохнувшей. Ужастики не пугали ее, они ее очищали, впитывая в себя все страхи и негативные эмоции, полученные за день.

Освежив в голове один из эпизодов франшизы, Таня почувствовала перемену в настроении. Она покинула сайт с фильмами и зашла на другой видеохостинг, чтобы полюбоваться на лучшие диснеевские клипы. Был поздний вечер, Крапивину уже клонило в сон. В задремавшем сознании девочки сцены с бегущими по темным коридорам детективами логично перетекали в разноцветные кадры с поющими рыбками и птичками. Вот рыжеволосая русалочка в купальнике из твердых жемчужных ракушек. Наверно, жутко натирает. А вот родители Тарзана спасаются с горящего корабля под африканскую барабанную дробь. Татьяна зажмуривается, ей представляются собственные родители. В той катастрофе тоже участвовали разбушевавшиеся стихии: перевернувшийся горящий автомобиль, поливаемый дождем, возникает из темноты. Девочка распахивает глаза, чтобы он исчез, и перематывает видео. Добрые песни и яркие цвета хранят в себе намного больше трагического, чем серые подвалы.

Далее – музыкальная нарезка из мультфильма «Красавица и Чудовище»: городская улочка; три плачущие сестрички-близняшки; брошенная в грязь синяя книжка; овца, жующая страницу – кажется, это «Ромео и Джульетта», поэтому Крапивиной не жалко. Пусть в мире будет поменьше смертей и литературы, их восхваляющей. Красавице неприятен ее первый ухажер. Странно, а ведь он один не считал ее юродивой и хотел жениться. Таня зевает.

2

– Ну как, ты довольна?! – спрашивает Широков, гремя грязной посудой. Перед ним рушился вчера возведенный вавилон. Сил убираться тут же после ухода гостей не было, и он решил отложить до следующего утра.

Таня показалась на кухне с сумеречным видом. Она плохо спала или не спала вовсе. Ее надежды и мечты, выстроенные одна над другой в сложное сюрреалистическое сооружение, тоже разваливались на куски.

– Ты неосмотрительно вела себя с гостями, – сел напротив нее Широков.

Таня думала, что он станет ее ругать, они впервые поссорятся, и Владимир, наконец, осознает, какую холодную и неблагодарную змею пригрел на груди. Хотя вряд ли его объятия могли кого-то согреть. При мысли об этом по коже Тани пробегал озноб.

– Тебе не следует вмешиваться в чужие отношения, – продолжал тем же вкрадчивым и уверенным тоном Владимир, будто разговаривал с человеком под гипнозом.

– Я не знала… – склонила голову девочка. Она хотела скрыть подступившие эмоции: не слезы, а – гнев.

– Я понимаю, – кивнул Широков.

«Какой важный, говорит так, словно способен читать мысли!» – пронеслось в голове девочки. Но она подавила этот непочтительный голос в зачатке. Опекун ни при чем, наоборот, он выполнил ее просьбу. Она должна быть благодарна. От слов с корнями «благ» и «дар» Татьяну уже мутило. То, за что ей следовало говорить «спасибо» или «благодарю» никак не походило на подарок судьбы или дар свыше.

– Я хочу сегодня съездить в книжный, – сказала девочка.

– На Новом Арбате или на Мясницкой? – Владимир знал ее излюбленные места.

– На Арбате, – решила Таня.

Выходной день, в метро мало пассажиров. Самое время отправиться в небольшое путешествие. В вагоне было предостаточно свободных мест и никто не нависал над головой с тяжелыми сумками или картонными стаканами с кофе. По дороге Крапивина слушала музыку с телефона. Песня под настроение все никак не подбиралась, и приходилось то и дело перещелкивать. К тому же скрип колес вагона о рельсы, шум из приоткрытых форточек заглушал голос в голове. Таня скорее пропевала композицию про себя, чем слушала.

– Не строй из себя Набоковскую героиню! – шепнул ей Широков вчера за столом.

Гостям он говорил, что она – замечательная девочка. Жена Нила смотрела на Владимира с нескрываемым сочувствием. Ее звали Светлана, она и в правду вся сияла. Однако это был жесткий, радиационный свет, вызывающий ожоги и солнечный удар. Она была старше Тани всего на восемь с половиной лет, но позволяла себе смотреть на нее как на несмышленого и непоседливого ребенка. Нил сохранял равнодушный вид пресыщенного вниманием человека. Аппетит он берег для ужина и бесед о гонорарах. Они с Владимиром обсуждали ситуацию на книжном рынке.

– Нил просто рвал и метал, когда обнаружил свою книгу в открытом доступе на одном из этих воровских сайтов, – Светлана с улыбкой комментировала слова мужа. Они походили на злого и доброго полицейских из американских сериалов. Разговаривая, Светлана активно жестикулировала, при каждом движении разноцветные огни вспыхивали на ее пальцах. Она могла себе позволить излишества в украшениях, ведь она вносила большой вклад в содержание семьи. Ее красота, молодость и финансовая независимость пробуждали в Тане гнусную ненависть. Она ощущала себя древним женоненавистником, внезапно очутившимся в ужасном двадцать первом веке. А мысль о том, что Нил временами занимает у жены деньги, преследовала Таню в бессонную ночь. Позор и опустошение.

В глаза девочки ударил солнечный свет, она вышла из метро. Еще десять минут – и она на месте. Когда Таня спустилась в подземный переход, до нее донеслись звуки музыки. Несколько музыкантов собирала вокруг себя прохожих. Безымянные артисты исполняли «Zombie» группы The Cranberries. Таня протиснулась поближе, перед ней прошел один из участников самодельного выступления с шапкой, куда слушатели бросали мелочь. Крапивина намеривалась тоже что-нибудь пожертвовать, но передумала: кошелек лежал на самом дне сумки.

Дребезжащая, тревожная музыка успокаивала девочку. Вступив в ряды зрителей этого маленького концерта, она ощутила себя в окружении единомышленников. Еще более погрузившись в музыку, Таня не заметила сразу, когда она перестала звучать. Музыканты остановились, и девочка продолжила путь.

Она шла по широкой улице. Справа от нее на первом этаже здания расположилось турагентство. Стеклянные стены были занавешены сине-желтыми плакатами: небо, море и песок. На песке молодая девушка в алом купальнике и широкополой шляпе. В первое мгновение Тане показалось, что на фотографии изображена Светлана. Но это была не она, модель на снимке даже близко не походила на вчерашнюю гостью. Зато раскованная поза незнакомки в купальнике напоминала о ее свободной манере держаться и умении произвести первое впечатление. И, разумеется, Светлане подошел бы алый купальник. Таня внутренне вся сжалась при этой мысли. Турагентство с загорающей под распечатанным на принтере солнцем девушкой уже скрылось за спиной, а Крапивина продолжала ощущать у себя на затылке ее взгляд. Кажется, модель не просто радовалась на камеру, а подсмеивалась над Таней и такими же подвядшими и закомплексованными девочками-подростками, будто она могла видеть их через объектив, когда позировала.

Крапивина пересекла дорогу, до книжного остается всего пару минут. Девочка оглядывается мельком на прохожих и представляет манекенов из магазинов с одеждой. Еще недавно она писала в своей заветной тетрадке, что «он» на них не смотрит. Но, оказалось, еще как любуется. Теперь вальяжно расставившие ноги и подбоченившиеся манекены обрели лицо. Это было лицо Светланы. Она подмигивала, подшучивала, ловила мужские и мальчишеские взгляды. И пойманные в силки прохожие больше не спешили на встречи. Им становилось незачем куда-то торопиться, ведь все можно получить у лучезарной Светланы.

«Вот почему он в тот день не пришел, а подослал моего опекуна», – реальность и фантазия смешивались в голове ревнивого ребенка. Таня сама навоображала и описала свидание с «ним». Но явился ли герой на встречу – так и осталось неясным, записи в тетради обрывались на этом моменте. Девочка больше не хотела их продолжать. Таинственный незнакомец – помесь Нила и сказочного принца – разочаровал ее. Татьяна решила порвать с ним, сколько бы он ни просил прощения, ни являлся ей в романтических снах. У героя ее романа есть героиня, и это не Таня. Ей никогда не угнаться за молодой и привлекательной Светой, как часто называл ее Нил. Крапивина чувствовала, что проживи и проработай она до самой старости, ей не поравняться с прекрасной и богатой соперницей. Она может содержать свою семью при случае, у нее есть на это средства. А Таня вряд ли сможет прокормить своего таинственного незнакомца, такая дорогостоящая игрушка ей не по карману.

Сосредоточенный взгляд Тани застыл на белом и пушистом шпице, истошно лающем то ли на нее, то ли на всех подряд. Хозяйка придерживала его на тонком черном повадке, и шпиц, сопротивляясь, вставал на дыбы. Таня с тревогой отвернулась от него к одной из дверей в книжный магазин. Ей бы такую звериную уверенность.

В книжном не особо многолюдно. Первый этаж заставлен в основном канцелярией, детскими игрушками и дисками. Таня для порядка перелистывает несколько блокнотов. Все они жутко дорогие и жутко неудобные. Огромные кольца, скрепляющие листы, впиваются в руки, а разноцветные страницы с красочными рисунками сбивают с мыслей. Оставив блокноты и записные книжки, Таня поднимается на второй этаж, полностью отданный под книги, не считая маленького, притулившегося в углу кафе.

Девочка попадает в иной мир, здесь ее охватывают новые мысли. Она идет мимо отдела коллекционных изданий, вдоль отдела с альбомами русских и зарубежных художников, отдела литературы на иностранных языках… и везде ненадолго задерживается.

Цены на англоязычные книги ее пугают. Роман Стивена Кинга в самой дешевой бумажной обложке стоит почти тысячу рублей. Но Тане нравится рассматривать этих иностранцев. Она читает фамилии английских авторов. Оказывается, фамилия Моэм содержит целых семь букв. Знакомые по русским переводам классические книги обретают новый, заграничный флер. Здесь можно найти даже русских авторов в английском переводе: стихи и проза Пушкина, романы Достоевского и Толстого. Они тоже стали немножко иностранцами. Словно внезапно встречаешь русских туристов в чужой стране. Рядом с переведенной на английский язык русской литературой шкаф с черно-белой серией: английские и французские романы, классика сегодняшнего дня. А вот и расставленные Джейн Остин и сестрами Бронте ловушки для девичьих сердец: Дарси, Рочестер, Хитклифф. Таня морщится, она уверена, что ее не проведешь. Какой смысл читать автора, который сам не был знаком с тем, о чем пишет? Об удачном браке пишет старая дева, о страсти – девица, о разводе – незамужняя. Остин и три сестры Бронте остаются в стороне. Интересно, живи они сейчас, они придерживались бы старых принципов?

Таня сторонится, чтобы пропустить мимо себя трио подружек в разноцветных платьях. Они громко переговариваются и мешают завсегдатаям книжного магазина, словно три пестрых попугайчика влетели в распахнутое окно и теперь ищут выход, бормоча в подряд все заученные на улице фразы. Вот-вот юные нимфы перевоплотятся, как с ними часто случается, если верить мифам и сказкам, и выпорхнут за дверь или в форточку. Нехотя Татьяна присматривается к ним. Подружки, наверное, ее ровесницы, хоть и выглядят на несколько лет постарше из-за яркого и живописного макияжа. Зеленые, желтые, небесно-голубые тени и помада кислотных цветов. Крапивина не осмелилась бы и на сотую долю того, что носят эти девушки. Одна из птичек взглянула на нее, и Таня быстро отвела глаза. На книжке, которую она держала в этот момент в руках, была надпись «Eat, Pray, Love». На страницах остаются небольшие пятнашки от Таниных пальцев. Когда она нервничает, у нее потеют руки. Как бы Крапивина ни старалась презирать подобных этим подружкам людей, ветреных, пустоголовых, аляповатых, она постоянно с горечью в душе отмечала, что завидует им самой чистой, почти детской завистью. Они виделись ей такими свободными, необремененными и веселыми, какой ей никогда не стать. Казалось, щелкни пальцами – трио разлетится на разноцветное праздничное конфетти. Земля носит их с легкостью, они почти не прикованы к материальному миру с гранитом наук и морем проблем. Они – чистый Дух, иллюзия, промелькнувшая мысль.

«Не строй из себя Набоковскую героиню», – пронеслись в голове слова Владимира. Хорошо, смирилась его подопечная: она никогда не вольется в это трио танцовщиц. Она сама не хочет, да ей это и не под силу. Но кого ей тогда из себя строить? На Джейн Эйр, греющую руки над костром, в котором сгинула ее предшественница? Не вариант, Таня находила себя недостаточно обиженной, невзрачной и тайно озлобленной.

Три весенние нимфы спускаются со щебетом на первый этаж и навсегда исчезают из жизни Тани. Она провожает их прощальным взглядом, рисуя в голове тот идеальный мир, где они смогли бы стать настоящими подругами. Увы, между ними в реальности столько условных преград. Обычно старшее поколение винят в ханжестве, но Крапивина считает наоборот: настоящих лицемеров и снобов нужно искать среди подростков. Крутой, клевый, понтовый – эти титулы заслужить не легче, чем звание рыцаря.

В памяти снова возникает лицо Светланы. Она выходит из безбрежного океана бессознательного, забытых воспоминаний и подавленных эмоций, словно Боттичелливская Венера. Трио нимф встречает ее на берегу и подносят ей первое одеяние. Крапивина зажмуривается, призывая на богиню-самозванку и ее сподручных всемирный потоп, и идет дальше.

Вот стеллажи с зарубежной литературой двадцатого века. Таня шагает вдоль батальонов «Мартина Идена» и «Великого Гэтсби». Их издают в таком количестве и в стольких сериях, что, кажется, эти романы нужны российским читателям как хлеб и вода. Крапивина на мгновение представила томик Фицджеральда на противне в окружении румяной деревенской семьи. Налетай, пальчики оближешь! Исигуро и Маркес не отстают. Таня вынимает одну из книжек наугад и читает название «Воспоминания моих несчастных шлюшек». Нет, не за этим она пришла сюда и не на это собирается потратить свои карманные деньги. Таня следует дальше.

А вот и книги, к созданию которых приложил свою руку ее опекун. Черно-серые обложки кричат о том, что они не для всех, а знак «18+» работает как яркий окрас на крыльях бабочек: не ешь – отравишься. Но так и тянет попробовать, испытать свой мозг и желудок. На полке вровень с лицом Тани покоится несколько знакомых книг Нила Яслова: «Девушка, стоящая вверх ногами» и «Фаршированная голубка». Таня читала и другие его шедевры: «Ромео и Леди Макбет», «Девушки: пернатые, парнокопытные и пресмыкающиеся». Благо, они были совсем коротенькие, написанные будто между делом, составленные из начирканного на бумажных салфетках, листках отрывного календаря, шоколадных обертках.

Подросткам, детям читать книги Нила Яслова не полагается, но именно в их кругу его творчество вызывает наибольший интерес. Крапивина вздыхает про себя: сколько бы книг, фильмов, видеоигр не нашло бы своих поклонников, если бы возрастной рейтинг всегда соблюдался. Перестрелки, обнаженная натура, грубая брань – детские игрушки. Стали бы подобным интересоваться люди старше восемнадцати? Таня представила своего опекуна с книжкой Нила в руках. Выглядит комично и противоестественно, словно коллаж. Нет, Владимир только печатает Яслова и его подражателей. Сам же Широков читает для удовольствия отвергнутые им же самим рукописи или вообще ничего не читает, довольствуясь мыслями в своей голове.

Таня снимает с полки знакомую «Девушку, стоящую вверх ногами». Провокационная обложка отражает содержание. Крапивина быстро перелистывает книгу, всюду глазами натыкаясь на подробности личной и интимной жизни этой самой девушки. Интересно, эта героиня – представление Нила о девушках в принципе или она списана с реального человека? Может быть, это замаскированная Светлана или сам автор, создавший свое женское альтер эго? Вряд ли это Светлана, ее не касается никакая грязь – видно сразу. Лучи ее уверенности и красоты обеззараживают любые скабрезные шутки, есть для них основание или нет. Почему бы действительно Нилу не написать о своей настоящей любви, о своей супруге? Например, о том, как берет у нее взаймы деньги. Но Таня сомневается в том, что кто-то захочет читать такую «правду».

Пролистывая книгу, девочка видит восторженный отзыв-восклицание одного из критиков: «Это Миллер и Буковски вместе взятые!» Зачем Миллера и Буковски брать вместе? И что с ними потом делать? «Вместе взятые» – их словно сунули в один гигантский блендер, а получившуюся смесь назвали Нилом Ясловым.

Таня ставит «Девушку, стоящую вверх ногами» обратно на полку. Она недовольна. Она недовольна одновременно и вкусом авторов, и запросами публики. Ей хотелось бы переиначить реальность, добавить на доску новые не существовавшие ранее фигуры. Неужели Таня мечтает изменить мир?

Это открытие огорчает девочку, она чувствует, что соскальзывает в очередное клише. Тогда Крапивина старается подумать о чем-нибудь позитивном. Например, благодаря появлению Нила Яслова в ее жизни, она сама взялась за перо. Правда, это скорее дневник воображаемой героини. Таня стремится писать так же прямо и откровенно, однако ее все равно частенько заносит в романтику девичьих грез. Таню раздражает эта фальшивая нота, но она не в силах от нее избавиться.

Крапивина заставляет себя двинуться дальше, последний раз взглянув на корешки «Девушки, стоящей вверх ногами» и «Фаршированной голубки». Интересно, Светлана одобряет взгляд своего мужа на отношения с противоположным полом? Или она из тех женщин, которые пренебрегают другими женщинами и предпочитают мужские компании? Если да, то Таня была бы не прочь занять у нее частичку выработанного презрения. Крапивина употребила бы его на поиск фальшивой ноты. Она кажется себе довольно остроумной, наблюдательной, однако перенести на бумагу ей удается пока только собственные комплексы и страхи. Может, она ошиблась, приняв свою замкнутость и стеснительность за богатый внутренний мир. Нет, Таня никогда не хотела стать оригинальной – это шаг в бездну вторичности. Но она часто мечтала о своем месте и о людях, которых могла бы уважать и с которыми вместе могла бы создавать нечто новое и полезное.

Может, оторваться от полок с чисто художественной литературой и пойти взглянуть, что представлено в разделе истории? Таня начала перебирать в голове исторические портреты в поисках наиболее подходящего. Она искала человека или группу людей, с которыми могла бы себя ассоциировать, как с главным героем романа.

Крапивина вспомнила о декабристках. Привлекательный образ, но и с ним девочка боялась зайти в тупик. Она не чувствовала в себе сравнимого благородства помыслов и самоотверженности. Проще говоря, она не стремилась принести себя в жертву. Неужели хоть одна идея стоит ее единственной неповторимой жизни? Возможно, но чья идея? Таня ощущала в себе и без того излишнюю податливость и беспомощность при столкновении с чужими интересами. Даже не обратившие на нее внимание девчонки-ровесницы насторожили ее одним своим ярким видом.

Нет, Крапивина определенно не собирается идти за кем-то по следу. Какие бы великие свершения и страдания не ждали ее впереди, это будут чужие подвиги. Ей останется только нести царский шлейф и рассыпать цветы либо поддерживать чей-то крест или сизифов камень.

Рядом с девочкой прошел человек с целой стопкой книг подмышкой. Крапивина оглянулась на него и приняла решение остаться в хорошо изученном отделе художественной литературы. Она двинулась дальше: вот полки с Буковски, Миллером, Ротом – теми самыми, которые, не встречаясь лично, сумели как-то породить Нила Яслова. «Сексус», «Плексус», «Хлеб с ветчиной», «Женщины», «Тропик рака» и «Тропик козерога». Череда обложек с полуобнаженными женщинами, вместо одежды – удачно брошенная тень. Эти безымянные особы – тоже чей-то идеал, чьи-то музы. Значит ли это, что и Тане нужно вырасти в такую раскрепощенную красавицу? Эта замена Эвридике, Лауре и Беатриче? Если это так, то она не хочет превращаться в музу. Лучше быть писательницей. Их если и изображают на обложках, то хотя бы в одежде.

Крапивина переходит к драматургии. «Татуированная роза», «Кошка на раскаленной крыше», «Ночь игуаны», «Стеклянный зверинец» – такие загадочные названия. Каждое обещает показать нечто необыкновенное, перевоплотиться, обмануть. Таня по привычке примеривает их на себя. Кто она: кошка, игуана, роза или владелица стеклянного зоопарка? Скорее – последнее, и не владелица, а жительница, экспонат.

Девочка оглядывается на других посетителей книжного, они тоже что-то ищут и не находят в этой бумажной сокровищнице. Таня проходит мимо стеллажей возле кассы: там как всегда загорают две-три книги Умберто Эко. Однажды она обязательно заберет домой «Имя розы» или «Маятник Фуко», но сначала дождется более дешевого издания в мягкой обложке.

Таня заглядывает в отдел научной фантастики и фэнтези. «Во дни кометы», «Волны гасят ветер», «Час Быка» – эти книги Таня тоже планирует когда-нибудь прочесть. Захватывающие, тревожащие названия обещают вывести девочку за грань земных тревог. На самом деле она уже знает их содержание и основную идею. Прежде, чем познакомиться с текстом, она собирает о нем информацию. Можно, конечно, взять в ближайшей библиотеке, но у нее такой неудобный график. К тому же, если книга Тане понравится, она будет мечтать о собственной, которая всегда будет под рукой, когда возникнет настроение, и не попадет в чужие руки. Но на самом деле Таня оттягивала долгожданное свидание, боясь разочароваться в произведении, которое уже вознесла на пьедестал. А вдруг оно окажется просто книгой с множеством выдуманных околонаучных терминов и безликими стажерами и командирами космических кораблей или учеными будущего в качестве главных героев?

Девочка пытается представить себя на месте первооткрывателей новых миров, но у нее не особо получается, она редко встречает среди них героинь. Выручает Ефремов, а из Булычева, думает Таня, она давно выросла.

Крапивина проскальзывает мимо касс и охранников, словно книжный вор. Но в сумке, которую она нервно прижимает локтем, пусто. Таня выходит на свежий воздух. Гул машин, шаги прохожих быстро приводят ее в чувства, возвращают в реальность. Девочка смешивается с другими людьми.

В голове ее роятся сотни мыслей, идей, колючих высказываний, но Крапивина боится, что ничего не получится. В ней самой столько недостатков, уязвимых точек. Она ничуть не похожа на писателей с книжных полок, ее удел – сплошное чтение, поглощение чужих прозрений и банальностей. Она, словно хлипкий комарик, будет виться вокруг творческого наследия Пушкина и Лермонтова, Воннегута и Лема, Остин и Теккерея, унося с собой по капельке мудрой крови и растворяясь с тонким писком в воздухе. Ничего страшного, вместе с ней прилетит еще сонм подобных комариков, мух, мошек, слепней и прочего гнуса. Если она будет цедить знания аккуратно, избирая наиболее простые книги, выдержки из хрестоматий, то ее не прихлопнут.

Сытая и мелкая жизнь. Но Таня хочет большего. Это не просто жадность или желание выделиться. Таня ощущает в себе силу и выносливость осуществить нечто важное. Ради этого она и намерена жить. Может быть, Таня возьмет себе псевдоним, а может, само стремление преобразит ее. В любом случае, цель поставлена. Таня ускорила шаг. Когда она вернется домой, пообедает и немного отдохнет, то достанет из-под спуда книг драгоценную тетрадку и – все перепишет.

– Купила что-нибудь? – Владимир открыл дверь.

– Нет, – бросила девочка, скидывая туфли. – Книг много, а читать нечего, – она отправилась в ванную комнату помыть руки.

– Ну и правильно, шкафы и так забиты этой макулатурой, – ответил вдогонку Широков.

Следуя намеченному плану, Таня тут же села за стол, Владимир ел вместе с ней.

– Может, кого-нибудь встретила? – начал он.

– В центре города? Кого? – девочка студила в ложке бульон.

– Например, своих знакомых одноклассников.

– Я на них уже налюбовалась в школе. Я хожу в книжный думать. Вся мировая литература представлена наглядно.

– Понимаю. Есть новые идеи?

– Главное, не новизна, а приемлемость, – разгневанно пробурчала девочка. – Кому нужна новая идея, если люди к ней еще не готовы?!

– И что же это за идея?! – подыграл Владимир.

– Это даже не идея… просто… мне не нравится то, что я вижу и читаю…

– Что ты имеешь в виду? – пристально поглядел на нее Широков.

– Я не знаю, смогу ли добиться того, о чем мечтаю. Что меня ожидает в будущем на самом деле? Все эти странные личности, – она хотела сказать «женщины», – этого ждет от меня мир?!

– Не ломай себе голову, Кроха. Это просто книжки, развлечение. Ты не обязана быть похожа на известных книжных героинь. Особенно на героинь Нила Яслова, – добавил Широков, понизив голос.

– Спасибо за утешение, – вздохнула Таня.

Пообедав, она решила немного передохнуть, открыв «Асю» Тургенева. Только-только успокоившиеся мысли снова заерзали у нее в голове. Ее раздражал господин Н. Н., раздражала Ася, и ее брат – тоже. Таня не знала, чью позицию занять и то и дело мысленно переминалась с точки зрения Н. Н. к Асе и обратно. Если бы эти движения души можно было облечь в материальную форму, то это выглядело бы как прыжки через лужи в легкой обуви.

Кто она, Таня, на самом деле? Она – русский человек на рандеву или загадочная Ася, исчезнувшая во времени? Наверное, все-таки последний вариант. Ведь героиня – ровесница читательницы и даже как-то похожа не нее. Беззащитная, хрупкая Ася затягивает Таню, словно русалка – припозднившегося путника. Ася – героиня, муза, богатая душа. Чему же Таня сопротивляется?

– Эй, тебе не надоели эти книжки за день? – присаживается рядом Владимир, выводя подопечную из транса.

– А тебе не нужно работать? – Таня смотрит в его уставшие глаза.

– Ничего, бессмертные шедевры могут и обождать пару часиков, – улыбается Широков.

Он изо всех сил старается казаться девочке близким и родным, словно и не было тех десяти лет в родительском доме. Словно Таня всегда жила на его попечении. Только откуда бы она могла взяться в таком случае? Наверное, ее опекун все-таки волшебник и наколдовал ее из одной или нескольких неопубликованных рукописей. И Таня на самом деле просто неудачно выписанная героиня с нелепыми переживаниями и глупыми надеждами. Вот почему у нее ничего не получается в реальном мире.

Владимир включает «Иван Васильевич меняет профессию». Девочка десятки раз видела этот фильм, но он снова и снова очаровывает ее. Бодрая вступительная музыка. А вот и князь-вор Милославский. Это ее самый любимый персонаж в ленте. Ей нравится наблюдать, как он скользит между мирами и призваниями. Она завидует Милославскому, она тоже хотела бы выкручиваться из самых сложных ситуаций самыми оригинальными и остроумными способами.

Но бесполезно, Таня чувствует, как медленно увязает. Она ведь собиралась переписать начатый дневник. Но вот теперь сидит и тратит время перед телевизором. Свет в комнате не включен, за окном медленно надвигается вечер. Или это тучи? Экран – единственный источник света.

Таня оборачивается на Широкова и случайно ловит его взгляд. Неужели он изучает ее, следит, нравится ли ей то, что происходит на экране? «Ты не обязан меня развлекать!» – хочет она заявить, но теряется. Посторонний, незнакомый человек проявляет к ней внимание. Но Таня не хочет его принимать, ей кажется, будто она занимает огромную сумму, которую не сможет вернуть. Если девочка начнет открыто принимать чужую заботу и нежность, то ей придется рано или поздно чем-то ответить.

Когда фильм оканчивается, начинается концерт. Широков хочет переключить.

– Нет, пускай, – вяло взмахивает рукой девочка, словно старуха на смертном одре.

Прежний энтузиазм растворился в съеденном обеде, Таню клонит в сон. Она сделала такой тихий звук, что пение напоминает шепот. Таня упивается картинкой. Перед ней, будто на показе мод, зашагали маленькие фигурки артисток на высоких каблуках. Неужели им удобно? И эту обувь рекламируют для обычной жизни? Если она такая удобная, почему дизайнеры и модельеры сами не носят шпильки и платформу? Это стало бы намного более убедительной рекламой. Но нет, те, кто придумывают все эти блестки, иглы и перья, носят обычные футболки, джинсы и практичную обувь даже на презентациях своих выдумок.

Таня вновь закипает. Ей это даже в определенном смысле приятно, она чувствует в себе силы. После нескольких вступительных песен началась реклама, словно подыгрывая нарастающему раздражению подростка. Замелькали короткие ролики с шампунями, лосьонами, бритыми ногами и подбородками, хлопьями на завтрак, длинными ресницами и прочими необходимыми элементами современной жизни.

– Спать хочется? – спросил Широков.

– Нет, не хочу, меня все бесит, – выпалила Крапивина, сжимая кулачки.

– Бесит? – Владимир включил свет и посмотрел на подопечную. Выражение лица девочки оставалось безучастным.

– Да, эта уродливая реклама повсюду, – ответила Таня. – Погаси свет. – Ей хотелось снова погрузиться в полумрак, так Крапивиной лучше думалось. При свете даже крошечной лампочки в ее мысли вторгалась действительность, и Таня с неудовольствием осознавала, что она всего на всего ограниченный, колючий подросток, одна из множества в своем роде. В эту минуту девочке представлялось поле, заросшее высокой крапивой. Сочные, ядреные стебли слегка покачиваются от желания кого-нибудь обжечь. «Я одна из них, – с тоской думает Таня. – Но самая колючая», – сейчас ей жизненно необходимо ощутить свою исключительность. Свет потух.

– Чем же реклама тебя так злит? – Широков спрашивал таким тоном, будто уже знал примерный ответ.

– Она давит на меня! На всех. Я никогда не буду похожа на этих красавиц. И не хочу! Не понимаю, кто придумывает все эти стереотипы. – О да, подросток против стереотипов общества. Сколько сотен раз Крапивина читала об этом, и все равно с готовностью наступает на те же грабли. Нет, видно, книги ее ничему не учат.

– Никто от тебя и не требует соответствовать этим стереотипам. Да и где ты набралась таких слов? – мягкий отеческий голос. Разве Таня хоть раз намекала Широкову, что хочет получать от него родительские советы?! Девочка боялась не сдержаться и огрызнуться на его вопрос.

– Но все вокруг говорит о том, что только таким девушкам достается самое лучшее: от парней до косметики и бытовой техники. Я мечтаю изменить все! – Таня чувствовала, что говорит слишком откровенно. Не следует выносить ссор из избы. И в данном случае изба – это ее мозг.

– Изменить? Похвальный энтузиазм, – Владимир улыбнулся, в полумраке скользнула бело-влажная линия. – Но прежде, чем поменять одну систему на другую, нужно добиться сначала успеха в первой, чтобы обрести над ней власть. Верно, Кроха? Иначе ты скорее станешь изгоем и уже не сможешь ни на что повлиять. Проще говоря, чтобы убрать рекламных девушек с экранов и плакатов, тебе самой требуется стать самой яркой из них. А сейчас ты в роли обычной девочки. К тебе никто не будет прислушиваться, потому что тебе никто не подражает и не завидует. Потому что никто пока не хочет оказаться на твоем месте, Кроха.

Таня умолкла и вновь взглянула на экран, но теперь не раздраженно, а изучающе. Рекламная пауза еще не кончилась, а Крапивина уже успела приобрести важный опыт. Она была благодарна Владимиру за то, что он не начал подтрунивать над ней и они не поссорились.

Перед сном Широков снова рассказывал девочке разные случаи из своей жизни. Несмотря на постоянное общение с писателями и чтение их рукописей, навык рассказывать истории он так и не приобрел. Тане больше всего нравились его воспоминания об Индии. Точнее, не они сами, а фотографии, которые Владимир показывал девочке, подкрепляя собственный рассказ визуальным сопровождением. Обычно самого Широкова на снимках не было – либо только его палец, загородивший угол пейзажа. Но были среди них и те, сделанные чужими руками, фотографии, где Владимир все же присутствовал. Одна из них особенно запала Тане в память. И девочка намеренно просила еще и еще рассказывать Широкова об Индии, чтобы только был повод полюбоваться на снимок.

– Ну хорошо, слушай, – начинал он, хлопнув себя по коленям в знак начала повествования. И дальше следовала незамысловатая, пересыпанная мелочами история о переполненных туристических автобусах, однообразных отельных завтраках, номере с незакрывающейся дверью в ванной комнате и прочих невзгодах. Крапивина пропускала ее мимо ушей, только кивая в ритм речи. Все внимание ее было обращено к заветной фотографии.

– Это я у стен одного из храмов Кхаджурахо, – комментировал Широков и двигался дальше. Стены индийского храма были сплошь покрыты живым орнаментом – статуями мужчин и женщин за различными занятиями. Множество изгибающихся талий и рук, выпирающих грудей и бедер и цепких объятий. Ожившая под резцом скульптора сутра любви, многорукая и многоногая, танцевала на фоне, за спиной Широкова. Сам Широков, ради которого и был сделан снимок, бросался в глаза в последнюю очередь и напоминал скорее тень, повреждение пленки, чем человека.

Владимир рассказывал, что за несколько дней до экскурсии сильно обгорел на пляже, и поэтому всю поездку ходил закутанный и прятался от солнца, будто вампир. Лица на снимке было не видно из-за тени от головного убора. Только слегка белел подбородок. В бледных руках бутылка с водой, которой, наверно, осталось совсем немного. В этой фотографии девочку более всего захватывало чувство борьбы, дисгармонии героя и пейзажа.

Трудно было бы подобрать еще более неподходящую обстановку для Владимира. Его следовало бы фотографировать на фоне строгих египетских пирамид или дрейфующих айсбергов. Вот тогда бы получилось полное согласие и взаимопонимание. Но не храмы Кхаджурахо. И от этого несходства любительский снимок приобретал глубину, историю. Измученная жарой закутанная фигура, по внешности которой трудно даже угадать возраст и пол, эта размытая, бесплотная тень – и разноцветье страсти за ее плечами.

Кажется, в тот миг Широков как никогда был близок к тайне жизни и плодородия. По злой иронии судьбы через девять месяцев или около того после этой поездки он обзавелся подопечной. Видно, древние многорукие демиурги сжалились над ним и одарили ребенком. Только вот о желаниях самого этого ребенка никто не спросил.

– Пора спать, – завершает свою историю Широков и выходит из комнаты, погасив свет. На подоконнике за шторой остается гореть детский светильник в виде медвежонка, сжимающего в лапах чье-то сердце. После потери родителей Таню начала мучать бессонница. И поэтому она вернулась к ранним привычкам: сказкам на ночь и светильнику. Так ей легче засыпается. И наконец-то возвратились потерянные сновидения.

Девочке часто снились эпизоды из ее прошлой жизни, где место ее родителей занимал Владимир. Чем дольше Таня жила рядом с ним, тем глубже он проникал в ее воспоминания. Их взаимная судьба словно развивалась в обе стороны: в прошлое и в будущее.

3

Сегодня ночью Тане приснился злополучный день катастрофы. Она сидела в машине на заднем сиденье, глядела на грозовое небо и призрачный свет от фар проносящихся рядом автомобилей. Вот прогромыхал знакомый грузовик, обдав машину Крапивиных водой из натекшей лужи. А значит, до трагедии остались считанные секунды. Таня не испытывает страха, просто наблюдает с напряжением за происходящим, словно зритель в трехмерных очках. Все это происходит не с Таней, а где-то в ином измерении. С ней это уже произошло. «Пятнадцать секунд», – ведет Таня обратный отсчет в своей голове. Промелькнувшая тень заставляет ее обернуться. Рядом с ней на заднем сиденье расположился ее опекун.

– Ты не пристегнут, – замечает девочка. Сама она уверена, что ее спас ремень безопасности. Десять секунд.

– С нами все будет в порядке, Кроха, – берет ее за руку Широков. Пять секунд. – А ты знала, что Владимир означает «владеющий миром»?

– Что? – девочка не успевает осознать смысл его слов.

Бьет молния. Вспышка белоснежного света. На этом Тане следовало бы проснуться в холодном поту, но вместо этого она проваливается в другое сновидение.

Девочка зажмуривается при ударе молнии, а когда открывает глаза, то ничего не может разглядеть. Она ослепла? Девочка мотает головой и только сейчас замечает висящую в небе гигантскую полную луну. Вот почему Таня ничего не видит – сейчас ночь. Девочка продолжает любоваться сияющей луной. Она кажется такой близкой, будто подвешенной за нитку над самой крышей. Крапивина осматривается, где она. Ее глаза начинают привыкать к темноте, из которой проступает двухместная кровать, тумбочка, шкаф…

Таня в чьей-то спальне! Девочка неслышно приближается к изголовью кровати и видит бледное, словно обескровленное, лицо Нила Яслова. А рядом с ним – золотистые кудри его супруги Светланы.

Девочку передергивает, желудок ее сжимается от внезапно пробудившегося голода. В спину ей светит луна, Таня ощущает ее лучи на своем теле, они наполняют гостью невероятной энергией. Крапивина чувствует, что готова взлететь. Глянув под ноги, она убеждается, что действительно парит в воздухе. И ее зрение становится все четче. Она видит так же ясно, как днем, а, может – и еще лучше. Но на этом странности не заканчиваются.

Девочка ощущает резкую боль в деснах, она прижимает ладонь к губам, чтобы не закричать, и нащупывает два длинных острых клыка, выходящих из верхней челюсти. Во рту привкус крови из-за пораненных десен. Но именно он подсказывает Крапивиной, что делать. Она склоняется сначала над Ясловым и целует в шею. В момент соприкосновения в голове маленькой кровопийцы проносятся все мысли и чувства писателя. Сюжеты его книг вновь вспыхивают в памяти девочки. Опустошив Нила, она продолжает ощущать голод.

С большой осторожностью вампир подступает к Светлане. Таня боится прикоснуться к ее волосам, словно они могут обжечь девочку. Дождавшись удобной минуты, когда Светлана заворочалась, Таня впилась ей в шею. Тут же в голове замелькал калейдоскоп радужных картинок: встречи с подругами, любимая работа, деньги, улыбки, искренняя любовь. Жизнь Светланы напоминала жизнь кинозвезды, которой все завидуют. Она не казалась идеальной – она была идеальной.

Голова у Тани пошла кругом, будто у человека, наевшегося после длительной голодовки. Но она не останавливалась. Крапивина смотрела глазами Светланы и видела впереди широкую дорогу, которую не загромождали препятствия, сомнения, страхи и прочий мусор. Пугающие в своей откровенности гарпии с обложек «крутых» романов не смели взлететь со своих злачных болот и напасть.

Но вот солнечный пейзаж начал покрываться дымкой, сереть. Девочка-вампир в испуге оторвалась от шеи необыкновенной соперницы. Еще несколько лишних капель – и Светлана может не проснуться. Таня отступила от нее, в сердцах девочка до безрассудства завидовала Светлане, но не хотела, чтобы прекрасный мир, который она только что увидела, погиб. Пусть эта широкая дорога простерлась не перед Крапивиной, главное – чтобы она не заросла, и когда-нибудь Таня обязательно на нее выйдет.

Отступив на несколько шагов от постели супругов, девочка вмиг очутилась в квартире опекуна. Заглянув в комнату Владимира, она увидела его задремавшим за чтением очередной рукописи. Листы живописно рассыпались по его коленям, по одному соскальзывая на пол. Разглядев морщинистую, с обвисшей кожей шею Широкова, Таня поморщилась. Но новый приступ голода убедил ее действовать. Владимир спал, откинувшись на спинку дивана и склонив голову набок. Он словно намеренно выставлял свою уязвимую шею напоказ, провоцировал.

Таня осторожно склонилась над ним, опершись одной рукой на мягкий подлокотник. Тонкая с множество сине-фиолетовых прожилок кожа поддалась, раскрылась навстречу двум маленьким молочным клычкам Крапивиной за долю секунды до того, как девочка к ней прикоснулась. С первым глотком в голову Тани ударил мощный поток слов, хаотично несущихся и сцепляющихся в изречения, максимы, четверостишия, абзацы, поэмы и романы. Со дна бушующей словесной реки доносились десятки, сотни голосов знаменитых и безвестных, покойных и забытых, молодых и популярных. И все они говорили наперебой, пытаясь до кого-то докричаться, что-то доказать.

В мыслях Владимира раскинулось писательское Чистилище: множество душ ожидало своего часа, когда им наконец разрешат подняться на сушу по единственной ступенчатой тропинке, напоминавшей лесенку в бассейне. Широков стоял высоко на берегу возле этой лесенки и не отводил глаз от несущегося потока эмоций и мыслей. Он напоминал тренера сборной или охранника в клубе, который высматривает в толпящейся вокруг публике, кого стоит пустить к остальным посетителям, а кто непременно затеет драку.

Девочка отвернулась от Широкова, и голоса в ее голове затихли. Ей хотелось пойти в ванную комнату и отплеваться, избавиться от всех перипетий и коллизий, которые она впитала вместе с кровью Владимира. Это не питательный эликсир, а яд. Бредя по коридору, девочка чувствовала, как вампирские силы неизбежно покидают ее. Клыки и способность левитировать и мгновенно перемещаться в пространстве исчезли. Только желудок тянуло вниз, будто он был доверху заполнен и не мог пропускать пищу дальше. К горлу подступала рвота. Таня осознала, что не успеет до туалета, и склонилась в коридоре. Холодный пот выступил у нее на лбу, рот открылся, по пищеводу прошла сильная судорога. «Меня сейчас наизнанку вывернет», – с ужасом подумала девочка и проснулась.

Она приподнялась на подушке и осмотрелась. На наволочке остался след от высохшей слюны.

– Поздравляю с началом каникул, – зашел к ней Широков и распахнул шторы. – Летом в городе душно и жарко. Но ничего, через неделю мы будем уже дышать свежим воздухом.

Каникулы в деревенском доме в компании опекуна и соседей его же возраста – это ли не счастье для подростка? Предчувствуя погружение в продолжительный транс, когда один день будет сливаться и чередоваться с другим, не принося ничего нового, Таня надеялась урвать побольше на дорожку от быстрой городской жизни. Нужно подготовиться к летнему штилю в деревне: набрать с собой побольше книг, накачать ноутбук под завязку еще не просмотренными фильмами, а телефон – музыкой.

– Ты еще не мерила новый купальник? – Владимир нашел свой подарок все в том же подарочном пакете из магазина. – Примерь – вдруг не подойдет.

– Хорошо, – кивнула девочка, соображая, чем бы заняться сегодня.

Учебный год закончился, наступили три месяца отпущенной свободы. Таня была хорошисткой, но школу все равно не любила: огромная загруженность, по семь уроков в день плюс домашнее задание могли отбить охоту даже у профессионального отличника. В будние дни Крапивина просиживала за письменным столом до одиннадцати-двенадцати часов ночи: ей казалось, что все уроки сделать нереально – их можно только перестать делать. И Таня переставала, выключала настольную лампу, загружала рюкзак назавтра, чтобы утром на рассвете вновь броситься на штурм гранитной крепости.

Были в школьной программе предметы, которые ей нравились: литература, история, география – но они тонули под спудом размножившейся на алгебру и геометрию математики, химии, информатики и прочих дисциплин, которым Таня никогда не собиралась посвящать свою жизнь. В список любимых предметов могли попасть английский и французский языки. Но они, несмотря на интерес и упорство, девочке не давались. Она плохо писала словарные диктанты и вставляла неверные формы глаголов в задания на времена.

В более раннем возрасте Таня мечтала стать астрономом. Эта идея возникла в ее маленькой голове, когда она путешествовала с родителями по Крыму. Крымская обсерватория в приглушенных алых тонах короткого южного вечера предстала перед ее глазами как откровение, послание с небес или сигнал от инопланетян. Миссия астронома виделась ей благороднейшей, направленной на изучение вечных законов мироздания. Крапивина тогда горела желанием посвятить себя чему-нибудь бесконечному и настолько длительному, что могло бы впитать ее жизнь как земля – дождевую каплю.

Позже Крапивина начала догадываться, что в ней тогда говорила не тяга к астрофизике, а скорее зарождающееся творческое мышление. В детстве она на все глядела как художник, художник, который еще не научился рисовать.

Таня и Владимир почти никогда не беседовали о призвании, даре, признании, стремлении к успеху. Когда Крапивина пыталась расспрашивать Широкова, чтобы узнать его взгляды на искусство, творчество, он отвечал что-то в духе: мясник не ест колбасы. Он был пресыщен разговорами о дальнейшем пути русской или российской литературы, а ведь Владимир был еще не самым значимым лицом в своем бизнесе. Но по его малословным рассуждениям складывалась картина, будто впереди – обрыв Гончарова и бездна, заполненная иностранными бестселлерами.

– Но это правда, – кивала Таня. – Разве в книжных США столько же русской, или французской, или латиноамериканской литературы, сколько у нас?

– На английском языке говорят свыше миллиарда людей. Что ты хочешь, Кроха? – разводил руками Широков. – К тому же Америка и Европа продают не только истории, но и свой уровень жизни. Часто люди читают иностранные книги или смотрят западные фильмы, чтобы полюбоваться интерьерами.

Позади же оставался золотой и величественный Египет девятнадцатого и двадцатого века. На что мы его променяли? На пустыню?

– А ты знаешь, что Гоголь писал «Мертвые души» в Риме на Счастливой улице? – ухмылялся Широков. У него был неисчерпаемый запас подобных сведений из истории русской литературы, которым Таня почему-то не хотела верить.

Но ему, наверно, так положено, он же печатает книги «не для всех». Видно, и не для себя в том числе, ведь то, что Владимир публикует, он читает лишь на приеме рукописи и перед сдачей в печать. К уже изданным книгам Владимир не прикасался, как вампир к чесноку. Он любил золотой век русской литературы, а из современников искренне читал лишь нескольких авторов женской прозы, за что богема, с которой ему приходилось дружить, отправила бы Широкова под трибунал, если была бы в курсе его предпочтений.

Но особенное место занимали в его сердце загадочные неопубликованные тексты. Таня видела в собрании Широкова даже один рукописный – заморачивался ведь кто-то. О том, что она сочиняет, Крапивина молчала. Ей было стыдно показывать свои каракули Широкову. Тот, кто печатает Нила Яслова, должен быть просто безжалостен к подростковому творчеству. Но Владимир не раз сам шутил об этом с подопечной.

– Талант писателя – это собирательное понятие, и очень важная его часть – это одаренная семья. Писателями не рождаются – ими воспитываются. Посмотри, у скольких авторов были творческие и образованные родственники. Взять, например, Пушкина, у него… – повторял Широков.

– Да, я помню, дядя, – перебивала Крапивина, – но их нельзя сравнивать! – она говорила с такой убежденностью, будто прочла хоть строчку Василия Пушкина.

И когда девочка делилась с Широковым негодованием по поводу того, что такому-то или такой-то вновь не вручили премии или награды, Владимир объяснял все невзгоды одним: – Не хватило знакомств. Знакомства, то есть семья и друзья – они как деньги, а точнее – прото-деньги: то, что им предшествует, – рассуждая, Широков играл циника, чтобы рассмешить подопечную. – У присланной по почте рукописи нет лица, Кроха. По сути, я не знаком с ее автором. Он – чужой, сторонний человек. Нужно понимать, новое имя – это всегда риск. Вот взять для примера Яслова. Он – молодой, перспективный, трудолюбивый. Я знаю, что от него ждать. Пусть я не поклонник его творчества и не хочу, чтоб ты принимала его истории всерьез, но зато он предсказуем. С ним легко работать. Что толку вкладываться в неизвестного автора, который напишет лишь одну книжку и выдохнется? – иногда вдавался в более подробные объяснения Широков.

– Ну а что, если очередная книга Яслова окажется бредом? – напирала Таня. Сама она, конечно, не верила в такое развитие событий. Ее вопрос – всего лишь провокация.

– Не суть, – отмахивался Широков. – Запутанно – значит, мизанабим; банально – значит, наивное искусство. Инструментарий современного критика и культурного журналиста развит настолько, что в состоянии похвалить или заругать любую книгу.

– Не верю, – отрицала девочка. – Ты так жестко о них отзываешься, критика ведь тоже – литература…

– За литературу отвечают только писатели и редакторы, – отталкивал Владимир. – Ну, еще иллюстраторы. – На Парнас критиков он не пускал, считая их искусство занимательным, но не первостепенным, а скорее обслуживающим, чуть ли не паразитирующим.

– А как же поэты? – подыгрывала Таня.

– Это неважно. Не забивай себе голову, Кроха. Захочешь творить – у тебя есть я: можешь посоветоваться. Я могу порекомендовать тебе хорошие книги, которые разовьют твой вкус и…

– Спасибо, я как-нибудь сама, – отнекивалась девочка. Ей хотелось пройти собственным тернистым путем в поисках духовных сокровищ, а не получать духовную пищу с ложечки.

– Захочешь рисовать, лепить, эпатировать – я сведу тебя с добрыми людьми, которые тебя поддержат, – продолжал Широков. Иногда он явно преувеличивал свои возможности, как многие родители, слишком зацикленные на безопасности своих чад. – Уверяю, что многие творцы продали бы собственный талант, чтобы оказаться на твоем месте, – комичная уверенность Владимира не убеждала его подопечную.

Она не видела в нем лидера мнений, его не узнавали на улицах, даже их быт, их квартира не отличались от обстановки верхушки среднего класса. Власть Широкова казалась ей призрачной, словно он – ожившая тень какого-то средневекового графа, который еще не в курсе, что его крепостным давно дали вольную.

После завтрака Таня и Владимир выкатили из кладовки велосипеды, на лифте спустились с ними на первый этаж, пронесли их через один лестничный пролет на улицу и отправились в Измайловский парк. Ехать было около тридцати минут по тротуарам. Девочка не любила кататься по городу: шум, прохожие, собаки на длинных поводках, светофоры и пешеходные переходы наполняли голову тревожной суетой.

Крапивина то и дело подозрительно озиралась и не подъезжала близко к дороге, ожидая зеленого света. Отовсюду мог вырулить неуправляемый водитель. Владимир держался увереннее, не мотал головой. Вот на противоположной стороне дороги возник фитнес-центр. Возле входа красовалась фотография мужчины и женщины в расцвете физической формы. Женщина сжимала гантель, демонстрируя разработанный бицепс, но при этом не скрывая главного – глубокий вырез спортивной розовой майки с аппетитными фруктами. Эти двое спортсменов были словно первые люди. Но они бы не сорвали запретного плода – в их глазах не читалось ни капли любопытства. У них уже все было. Две модели наслаждались обращенными на них взглядами и отвечали в ответ. Да, они знают, что прохожие смотрят на них – это же подтверждал и слоган под фотографией. Следовало бы приписать: и помирают от зависти или желания – в зависимости от интересов.

Таня невольно ссутулилась, модели с плаката взирали на нее, будто с презрением и насмешкой. На их фоне Крапивина чувствовала себя бесполой самкой в муравейнике. Девочка хотела возмутиться вслух, но сдержалась. Фитнес-центр остался позади. Если повезет, на обратном пути она уже забудет о нем и не заметит.

Но не дали Тане успокоиться, как впереди показался парфюмерный магазин уже со своей рекламой: юная девушка, одетая как принцесса бала, самозабвенно прижимала к губам яблоко. В наивном взгляде играл намек. Таня вздрогнула.

– Какая пошлятина! – не сдержалась она, поравнявшись с Широковым. – Вот от чего, по мнению производителя, девушки должны получать удовольствие?!

– Не сердись, – мягко, с полным сознанием, о чем речь, отвечал Владимир, будто давно следил за настроением девочки. – На каждый роток не накинешь платок. Ты не обязана походить на них.

Таня притихла, но только потому, что не хотела заводить об этом разговор на публике.

«Да, не обязана, – парировала она про себя, в душе у нее клокотало. – Но придется, ведь так? Ты либо замарашка, либо красотка с яблоком в зубах, словно поданный к столу поросенок. Последним достаются лучшие куски», – когда Таня злилась, ей в голову лезли каламбуры.

Еще десять минут пытки и – Измайловский парк. По бокам замелькали деревья, словно зеленый экран, на котором можно рисовать, творить, что хочешь. И воображение Крапивиной вытворяло разное. Образы с недавних рекламных плакатов преследовали девочку по пятам. Они прятались среди кустов и в кронах деревьев, словно нимфы и сатиры. Они были вопиюще распущенными. И притом самым подлым образом. Они были униженно распущенными. Их полу-животное состояние доставляло им главнейшее удовольствие.

Поведение этих существ особо пугало потому, что оно не было продиктовано необходимостью. Таня много прочла слезливых историй о девушках, вынужденных торговать собой из-за крайней нужды. Но эти опускались до такого состояния просто ради внимания, популярности.

Таня резко затормозила, чуть не наехав на зазевавшегося голубя.

– Будь аккуратней! – бросил ей Широков. Кажется, это относилось не только к птице. Он ее понимает, но молчит. Почему Владимир, как то положено судом, не утешит ее, не переубедит, указав на светлые стороны сегодняшнего дня. Но, напротив, он нем, у него нет ничего, кроме: не сердись! осторожней! не думай об этом!

– Ты же мой опекун! – внезапно выпалила девочка, чуть не врезавшись в переднее колесо Владимира от избытка чувств.

– Да, но тебе уже есть четырнадцать. А значит, ты теперь не под опекой, а на попечительстве, – урезонил Широков.

– О, то есть ты теперь мой попечитель? – сощурилась девочка. Она давала себе зарок не ссориться с ним, но сейчас была словно одержима.

– Формально – да. Но ты можешь и дальше звать меня опекуном, – Владимир старательно поддерживал спокойно-добродушный тон. По его лицу или голосу трудно было определить, надоела ли ему чужая девочка. В принципе он мог в любую минуту отправить ее в свободное плавание. И тогда Таня уж точно потонет в своих болезненных фантазиях, распущенные нимфы обратятся в кровожадных вампиров. – Я даже могу удочерить тебя, если хочешь, – неожиданно прибавил Широков.

Таня чуть не выжала тормоз и не кувыркнулась вперед от удивления. Уж этого в подобную минуту она никак не ожидала. Неужели Владимир всю оставшуюся жизнь хочет выслушивать ее возмущения по поводу современной рекламы и ее разлагающего влияния на несозревшие умы? Таня ответила не сразу.

– Раньше я не чувствовала подобного, но сейчас я ощущаю, будто мне на свете выделено слишком мало места – некуда наступить, – в голосе Крапивиной слышалась неуверенность, словно она просила о помощи, не надеясь, что ей действительно помогут. Тане тесно, она задыхается. Два велосипеда съехали на малолюдную дорогу. Крутить педали стало тяжелее, из-под колес ушел асфальт.

– Переключайся на первую скорость, – посоветовал ей Владимир. Его сдержанно-нравоучительный тон гуру придавал каждой его реплике неисчерпаемые смыслы.

– Я специально оставляю третью, – откликнулась девочка, упираясь в педали и работая всем корпусом. – Чтобы ноги тренировать, – в собственных словах Таня тоже почувствовала некий скрытый смысл, который она не вкладывала изначально.

Девочка смотрела по сторонам. Верхушки деревьев сотрясались в беспорядочной пляске. В вышине было ветрено. А вокруг велосипедистов, напротив, царила тишина. Легкие листья и пух не скользили по дороге. Таня вглядывалась в природу в поисках ответов. Она, несмотря на пережитые трудности, верила в мировую справедливость и в то, что всему на свете есть прямое объяснение.

Крапивина запуталась, но вот-вот вселенная подаст ей знак, укажет на спрятанную дверь в лабиринте. Но выход все никак не появлялся. Таня чувствовала себя разрываемой между двумя полюсами: с одной стороны – благородные декабристки, с другой – сочные рекламные чаровницы с гадючьими языками. Крапивина не хотела ответственности первых и унижения вторых. Разве не существует промежутка, где с тебя не просят быть воительницей, спасительницей или взрывной красоткой, глупой блондинкой – а можно быть просто Таней Крапивиной.

Оглядываясь на известное ей по школьным хрестоматиям прошлое, девочка не находила за своей спиной опоры. Татьяна Ларина, тургеневские девушки, некрасовские женщины, работницы Чернышевского – Крапивина не чувствовала себя ни одной из них. Прекрасные образы манили ее, они были словно воронки на море, в глубине которых блестит затонувшее золото и кораллы. Подплыв слишком близко, назад можно не вернуться. После знакомства с «Евгением Онегиным» хочется изъясняться онегинскими строфами, после встречи с «Мертвыми душами» – сложными гоголевскими предложениями. Но это все обращается в искусственную паутину, кукольный театр, когда вновь сталкиваешься с реальностью.

Таня пыталась удержаться в этой реальности, но привлекательные образы манили обратно в гениальные художественные миры, прочь от вульгарной действительности. Тем более, действительность пугала Крапивину все больше по мере взросления. Таня видела и против воли впитывала новые образцы поведения для девочек ее возраста. Диснеевские мультфильмы или реалити-шоу в духе «Беременна в 16» – все свидетельствовало о том, что скоро ей предстоит некий судьбоносный выбор: спасение королевства или трудности преждевременного взросления. Постепенно в голове Тани складывалось представление о том, что если она до совершеннолетия не совершит громкого поступка, не отведет метеорит от Земли или не исполнит древнее пророчество, то превратится в одномерную девушку с рекламных щитов.

Вот эта девушка выбирает обои, а вот – тени для век. Каждая из поставленных задач занимает все ее внимание. Вот она выражает удивление по поводу новых скидок, а сейчас таращит глаза от ужаса, узнав, что магазин ликвидируют.

Таня Крапивина не находила за своей спиной такой же Тани Крапивиной, примера для подражания, на который могла ровняться. Она по правде была бездомной сироткой. Ее связь с миром обеспечивал опекун, чужое лицо. Таня остро переживала свою непричастность к судьбе Владимира, единственного человека, который заботился о ней. Они не настоящая семья, а случайно встретившиеся незнакомцы, два метеора с разных сторон небосвода. Огромные пространства пустоты вокруг них угнетали девочку.

Но предложение Широкова также несколько напугало и ошарашило Татьяну. Она не знала, имеет ли право соглашаться. Пока между ними сохраняется узаконенная дистанция: разные фамилии, разное наследство. Достигнув совершеннолетия, Таня сможет потребовать в собственное пользование родительскую двухкомнатную квартиру, которая сейчас сдается. Но при этом без особого распоряжения в завещании Крапивина не вправе претендовать на имущество Владимира. Он ей никто, просто заботливый попечитель.

А вот после удочерения они смогут «по-настоящему» сродниться. Закон и общество соединит их узами не слабее кровных. Истинное родство, наверно, ничего не заменит, но для человека, крайне чувствительного, почти до зависимости, к мнению большинства окружающих, каким являлась в то время Таня, слова значили не меньше крови.

Но не будет ли принятие предложения Широкова одновременно предательством отца и матери? Она была единственным ребенком у родителей, на ней прервется фамилия. Предки Тани не были аристократами, она толком и не знала истории своей семьи, однако фамилия Крапивиной осталась единственным напоминанием о том, что у нее когда-то были свои, пусть и тонкие, корни, почва под ногами.

Теперь же она живет в цветочном горшке в квартире Широкова. И вот он задался идеей переменить землю и пересадить подопечную в горшок попросторнее и поудобнее для продолжительного хранения. Пути назад не будет. Или, точнее, этот путь в будущем может осложниться или потерять всякий смысл. Однажды отказавшись от родной фамилии, Таня предаст прошлое. А вернув ее после восемнадцати, совершит повторное предательство, но на этот раз – опекуна.

Татьяна Широкова. Звучит чуждо и непривычно. Девочка опасается превратиться в другого человека. Хотя, возможно, новая личность подарит ей новые возможности, качества, которых нет у нее нынешней. Таня мельком вспомнила сон о том, как стала вампиром и хотела выпить уверенность Светланы. Может, это реальный шанс превратить сновидение в действительность? К тому же после замужества Тане все равно придется поменять фамилию.

Тогда образуется некая третья личность. Иногда девочка завидовала тем людям, которые могут передавать свои имя и фамилию своим детям. Но после пережитой катастрофы ее представления поменялись. Сменить имя, фамилию, личность – возможность начать свою жизнь с нового листа, уйти от прошлого, освободиться от позора или чрезмерного внимания. Бегать и прятаться не достойно сильных духом. Но что же делать всем остальным? Не все родились на вершине социальной лестницы или цепочки питания. А жить хочется даже крошечной мышке-полевке. Именно это стремление всего сущего к жизни и делает ее такой прекрасной и притягательной. Пусть фамилия Широкова будет для Тани магическим псевдонимом, талисманом, маской, по которой невозможно определить ее владелицу.

4

Последняя неделя свободы продолжалась. Перед отъездом в деревню на природу Таня решила побывать в Пушкинском изобразительном музее на Кропоткинской. Это был один из ее любимейших музеев наравне с Историческим музеем на Красной площади и Новой Третьяковкой на Крымском валу. К тому же в последние майские дни там проходила выставка художников Лондонской школы, среди которых особое место в памяти Крапивиной занимал Фрэнсис Бэкон с его глубокими телесными цветами и расплывчатыми, изгибающимися фигурами.

С произведениями Бэкона она познакомилась еще в детстве, но сразу после трагедии духовная связь с живописцем была разорвана. Почти любая картина английского художника напоминала об аварии. Рассматривая на сайтах-галереях любимые полотна, Крапивина отныне видела лишь мертвечину, измученные, искалеченные тела на кровавом фоне.

Девочка уже смирилась, что потеря родителей обернется для нее потерей и вкуса, и любви к искусству. Но открывшаяся весной выставка явилась знаком проведения. Может быть, Таня готова столкнуться со своим страхом лицом к лицу. В конце концов, она смотрела много фильмов ужасов. Возможно, они все-таки незаметно пугали ее, расстраивали нервы. Логическое заключение, но человек, тем более, подросток, хранит в себе под рациональной скорлупой иррациональное ядро. Кровь в хоррорах была бутафорская, крики – натужные – многие атрибуты ужастиков на самом деле высмеивают, уничтожают страх. Поэтому хорроры так популярны среди молодежи, которая, несмотря на внешнюю независимость и провокацию, все еще боятся монстров под кроватью.

«Кошмары на улице Вязов», «Крики», «Пятницы 13-го» и многие другие подобные киноленты, напротив, доказывали, что никаких чудовищ не существует. Точнее – они все заперты в маленьком мирке заокеанских городков, где-то очень далеко. Почти что в Тридевятом царстве. А вот Бэкон говорит иначе. Его картины – не приглашение расслабиться. Он, наоборот, указывает, что у людей внутри. А внутри – бесформенные нагромождения серо-бурой плоти. Есть ли у этой массы душа?

Широков остался дома в окружении постоянно прибывающих рукописей и документов. Сегодня его особенно атаковали иллюстраторы. Один, самый упорный, не хотел ничего менять в присланных рисунках. И Широков, решив сам с ним переговорить, уже битый час растолковывал ему, почему работу надо переделать.

– Смотри жанр, это трагедия, понимаешь, печальная история? Это Шекспир, а не Зощенко! Почему у несчастных влюбленных такие бандитские выражения и кривые носы?.. Нет, конечно, интересно… но… Никакой сатиры! – несмотря на эмоциональный разговор, Владимир не жестикулирует. Одна рука прижата к уху, другая дремлет на столе, волнуется и возмущается только голос.

Перед уходом Таня заглядывает в кабинет Владимира. Возле его стола принтер слизывает лист за листом бумагу с большой стопки и выдает на-гора страницы мелкого текста. По краям стола уже сложились оборонительные стены и башни из бумаги. В руках Широкова электронная книга. Большую часть присланного он читает с электронной страницы.

А чернильная вода все пребывает. Владимир в своем кабинете походил на человека, до изнеможения вычерпывающего морскую воду со дна прохудившейся лодки.

– Я собралась, ухожу, – предупредила девочка.

– Осторожней – смотри по сторонам, – поднял на нее глаза Широков. Вид у него был как всегда спокойный, не поймешь: нравится ему то, что он сейчас читает или нет. Крапивина заметила возле него на столе знакомую флэшку.

– А, тот человек, – вздохнула девочка.

– Да вот, решил почитать его вне очереди, – кивнул Широков, погружаясь в электронные страницы. – Читалка иногда очень раздражает: кажется, будто читаешь одну и ту же книгу день за днем.

– Тебе эта рукопись нравится? – не удержалась Таня. Может, незнакомцу из кинозала повезет? Она плохо разглядела его лицо в полутьме, но оно показалось девочке симпатичным. В душе она сочувствовала этому человеку. Неужели у Нила Яслова могут появиться соперники?

– Очень сумбурно. Автор, вероятно, думал, что это его первый и последний шанс сказать обо всем, о чем он когда-либо размышлял, – заключил Широков без всякого раздражения.

– Значит, это его первая рукопись? – добавила девочка, чтобы продемонстрировать накопленные за несколько лет знания издательского бизнеса.

– Да, скорее всего, – улыбнулся Широков.

Ему нравилось, когда его подопечная показывала, что переняла от него какие-либо знания или мнения. Владимир словно ожидал, что, накопившись, они смогут по-настоящему привязать к нему Таню. Сам он оставался прежним. Нельзя было заключить, чтоб появление в его жизни чужого ребенка сильно изменило его прежний взгляд на мир. Треволнения подрастающей девочки отражались от него словно солнечные лучи.

Владимир не перенимал суждения Крапивиной, а старался пустить их по уже привычному для него руслу. О предложении удочерить Таню он больше не упоминал, стараясь делать вид, что ничего не произошло. И именно это подчеркнуто искусственное притворство служило напоминанием для девочки. Молчание Широкова было красноречивым вопросом. Но Таня еще не готова дать на него ответ. Установка: не мешать, не спорить, не сердить – тут не помогала. Как в такой ситуации сказать «нет», если это наверняка расстроит Широкова? Следовательно, придется соглашаться?

– Пока, – девочка вышла из кабинета.

– Возвращайся поскорее! – прозвучало в ответ.

Работая с литературой, Широков был на редкость равнодушен к живому проявлению искусства. Подлинник в галерее или снимок картины в онлайн-музее были для него равны. А точнее – он отдавал предпочтение снимку, потому что его можно спокойно рассматривать часы напролет без мелькающих перед глазами затылков других посетителей музея и притом сидя в любимом кресле. Разговоры об ауре произведения искусства Владимир считал пережитками и суевериями прошлых эпох.

В метро Таня слушала музыку, поглядывая на людей вокруг. С начала пути она успела занять место, но теперь стояла, уступив его другому человеку. Места по углам вагона были заняты, и Крапивиной негде было прислониться. Она, держась одной рукой за поручень, покачивалась в такт поезду. Возле нее сидела парочка. Они были почти что ее ровесниками. Наверное, это были их первые отношения, и они изо всех сил подражали взрослым. Наблюдать за их поведением со стороны было немного трогательно и забавно, как за малышкой, примеряющей мамины туфли.

Но Крапивина не умилялась на эту сцену, она была еще слишком юна для подобных чувств. Таня испытывала раздражение. Мальчик и девочка рядом с ней напоминали Крапивиной Нила и Светлану. Таня не могла объяснить, почему. Возможно, потому, что эта незнакомая парочка тоже заставляла Крапивину ощущать себя изгнанницей, неприкасаемой. Как будто рядом с ней веселится и пирует жизнь, а ее так и не пригласили к столу.

«Зато они оба наверняка абсолютные бездарности и бездари», – сверкнуло в голове. Крапивина пугалась подобных мыслей. Она чувствовала, как в ней накапливается гниль и обида, но не могла найти источник этого яда.

Вроде бы объективно все хорошо. Таня жива и здорова, у нее есть дом и человек, который о ней заботится, есть своя комната и карманные деньги. Ее уже давно спасли из той перевернувшейся машины – можно двигаться дальше. Однако Крапивина снова и снова возвращалась к исходной точке, словно блуждая по одному из уровней компьютерной игры, не в состоянии найти портал, ведущий к следующему.

Парочка вышла за остановку до Таниной станции. Тем лучше, счастливого пути. Не хватало еще, чтобы они отправились в музей вслед за Таней.

На улице припекало. Выйдя из метро, девочка поторопилась перейти пешеходный переход, чтобы вновь очутиться под крышей. Бэкон скоро возвращается на родину. Вместе с Крапивиной покупали билеты те, кто по каким-то причинам опоздал на встречу с искусством. На билетике Тани были изображены древнегреческие статуи из классического зала на первом этаже. В том же зале, возле лестницы, будто заворачиваясь в нее, стояла копия «Давида» Микеланджело. Взгляд ее был обращен на зал Средневековой живописи. Почти все античные фигуры были слепками с оригиналов, рассеянных по всему миру. Наверняка они мечтают вернуться на родину. А эти копии стоят там, где и родились.

Крапивина, не задерживаясь на экспонатах постоянной выставки, поднимается быстро на второй этаж, где гостей музея дожидается именитый художник. Эпитет «именитый» характеризует скорее образ, созданный СМИ, а не само творчество Бэкона. Посетителей сегодня не так много, есть возможность полюбоваться на полотна без помех в виде чужого плеча или спины.

Собравшись с мыслями, девочка медленно пошла вдоль стены зала, посередине которого располагалась широкая парадная лестница с красным ковром. Таня, послушно следуя стрелочкам на стенах, обозначающим начало выставки, двигалась от одной картины к другой. Вперед Крапивина старалась не заглядывать, концентрируясь на каждом полотне, будто оно единственное в зале. А следующая картина становилась новым сюрпризом.

Искусство одновременно и успокаивало Таню, и тревожило. Повседневные заботы, накопившееся раздражение, усталость после учебного года постепенно испарялись, погружались в краски полотен. Картины смывали душевную грязь и копоть. Созерцая, девочка ощущала, что внутренне очищается. Но, по иронии, наибольшее впечатление на нее произвел не Триптих Бэкона – алая жемчужина выставки, а маленькая картина одного из участников Лондонской школы – «Автопортрет с чертополохом» Люсьена Фрейда. Изображенный на переднем плане колючий листок напомнил Крапивиной ее саму. Она тоже чувствовала себя оторванной от корней и собранной чьей-то рукой для гербария. Со второго плана смотрел человек – автопортрет художника. Его настороженный, проницательный взгляд словно пытался что-то сказать, предупредить. Но, видно, человек на картине был лишен дара речи, его немым посланием был лист чертополоха. Но что это могло бы значить, девочка не знала.

Она отошла от произведения, чтобы уступить место другим зрителям. Таня не любила уходить в картину слишком далеко. Дорога обратно отнимала много сил. К тому же «Чертополох» не может сказать ничего определенного, адресованного только ей, ведь полотно создавалось для множества глаз и умов. Бесполезно искать в высоком искусстве личные послания, оно всегда говорит лишь о самом себе.

Отойдя от понравившейся картины, Крапивина зашла в небольшую, сконструированную на время выставки комнатку, где располагался Триптих. Оказавшись внутри, девочка на секунду представила себя в заброшенной хижине из какой-нибудь страшилки. Красные стены, красный фон Триптиха, теснота. Из-за ограниченного пространства картины действовали еще острее, почти обескураживающе. Три больших полотна возвышались над зрителем в тесной алой кабинке. Оказавшись внутри, понимаешь, что попался в ловушку.

Таня захотела тут же выйти в основной зал, но в эту минуту громко брякнул мобильный телефон. Девочка испуганно вздрогнула и взглянула на экран. Сообщение от Владимира: «Я прочел твой дневник. Это вышло случайно. Возвращайся поскорее».

Крапивина почувствовала, как ее сердце глухо и сильно забилось, спина похолодела. Девочка выскочила из комнатки в основной зал. Вид у нее был перепуганный, ошарашенный. Другие посетители странно на нее посматривали. Таня еще не обошла всю выставку, но время поджимало. Девочка резко повернула к выходу. Оставаться не было смысла, Крапивина все равно сейчас не могла ни о чем думать, кроме дневника.

Она же его прятала! Как Владимир мог его найти да еще прочитать? К тому же случайно. Как это вообще?! Таня вела дневник в обычной школьной тетради. Даже попавшись под руку, она не должна была вызвать подозрений или желание пролистать страницы.

Сбежав по лестнице, Таня бросилась к дверям. В глаза ударил солнечный свет. Прекрасная погода, как раз для прогулок по городу, но девочке всюду мерещились дурные знамения. Солнце вышло из-за облаков, как вышел наружу ее секрет. Спускаясь в метро, Крапивина еле нашла в сумке проездной билет: пальцы у нее тряслись, словно ее лихорадило. Хотя чего ей на самом деле бояться?

Дневник – выдумка, нелепые фантазии девочки пубертатного возраста. Таня влетела в вагон, проскочив в закрывающиеся двери. Пассажиры мельком оглядели ее, осуждая за глупый поступок. Кто-то уже выставил руку, чтоб придержать двери, и чуть не ушиб себе пальцы. В вагоне было несколько свободных мест. Но Крапивиной не хватило сил усадить себя. Она прошла в другую часть вагона только за тем, чтобы снять стресс. Ей казалось, что движение помогает выплеснуть лишний адреналин. А его было столько, будто девочке предстояло убегать от разъяренного медведя. Хотя от хищников убегать – лишь подзадоривать.

Метания Крапивиной по дороге домой тоже никак не могли повлиять на произошедшее. Широков прочел ее секретную тетрадку. Ну и что с того? Он и так видит ее насквозь. А вдруг Владимир подумает, что написанное в тетрадке – правда? Таня покраснела. Она ведь ни разу не говорила ему, что сочиняет. Не проявляла никакого интереса к его шуткам о том, что он может помочь ей на литературном поприще. Крапивина, конечно, часто бывает в книжных магазинах и много читает, но разве это показатель? Говорят, настоящие писатели, наоборот, читают мало художественных книг, чтоб не сбивать собственный стиль. А, следовательно, есть все шансы на то, что Владимир примет слова Тани за чистую монету.

Перед мысленным взглядом Крапивиной возникла пресловутая тетрадь. Обычная дешевая тетрадка в клетку, 48 страниц, одноцветная обложка болотно-зеленого цвета. В это болото сейчас девочку и затягивает. Секретная тетрадь внезапно предстала перед ней во всех подробностях. Таня могла разглядеть каждый смятый уголок листа, каждую трещинку на корешке. Тетрадь словно излучала невидимое сияние. Но это было зловещее сияние темной звезды, несущей неудачу.

Широков наверняка откажется от девочки с такими тараканами в голове. Он решит, что она встречалась с Нилом, ее выдуманный герой списан с него до последней черточки. Будет скандал, она же несовершеннолетняя. Светлана тоже все моментально узнает и потребует развод. Здесь девочка невольно усмехалась. Будет здорово утереть нос этой воображале – на миру и смерть красна.

Только за что и почему «воображале»? Крапивину в Светлане раздражало уже одно ее существование. Карьера Нила Яслова может пошатнуться. А может, напротив – взлететь до облаков, публика любит желтые сплетни. Таня прослывет Набоковской героиней, роковой музой, соблазнительницей. Правда, она уже чуть старовата для этого амплуа. Скорее ее просто обзовут распущенной девицей, смутившей тонко чувствующую творческую натуру. Хотя книги Яслова и без нее полнятся подобными героинями.

Таня вздохнула. Невольно промелькнула мысль: хорошо, что родители не видят. И правда, что бы они подумали о прослывшей тихоней дочери, которая теперь поймана с поличным. Ладно бы, если она всегда вела бы себя открыто, вызывающе – тогда, может, обошлось бы без последствий, но недотрогам подобное не прощается. Ни разу не переступив черту в реальности с каким-нибудь одноклассником, Таня, однако, собственными руками заготовила на себя компромат с участием женатого мужчины.

На ватных ногах девочка вышла из вагона. Солнце пылало все так же яростно, стоя над Крапивиной, будто разгневанный судья. Вот-вот она получит по заслугам. Возвращаясь домой, девочка чувствовала, что идет к эшафоту. В память впивались вывески магазинов, которые она видела ежедневно, но прочла только сейчас. Оборванные объявления, лотки с овощами, россыпь окурков вокруг зеленого ящика – все казалось необыкновенно прекрасным, во всем светилась жизнь. И только она, несчастная, лишена этого сияния. Люди сторонились Тани, ощущая за версту ее отчаяние.

Дома приговоренную встречал Широков. Крапивина с трудом подняла на него глаза.

– Хорошо, что вернулась пораньше. А то, думал, ты пропустишь обеденное время, – Владимир прошел в кухню.

Девочка разулась и заглянула к нему в кабинет. На столе торжествовал рабочий хаос, между листами очередной рукописи Крапивина еле заметила свою тетрадку. Она выглядела такой беззащитной и неконкурентоспособной среди дутых, напыщенных стопок неведомых шедевров. Прямо как юниор в одном забеге с профессионалами.

Зачем-то приподнявшись на мыски, Таня осторожно приблизилась к рабочему столу и взяла свой «дневник». Он был заложен самодельной закладкой – свернутым в несколько раз листом А4, испещренным мелким строгим шрифтом Times New Roman с единичным интервалом. Девочка вытащила закладку, она чуть распахнулась, обнажив верхнюю строчку: «Жена его не понимала». Очередные жалобы. Таня сама получала удовольствие от жалоб и нытья и потому особо остро презирала этот недостаток в окружающих. Других людей можно безболезненно для своего самолюбия бичевать за собственные грехи.

Закладка покоилась на том месте, где кончались записи – значит, Широков прочел все. Девочка вдохнула побольше воздуха, несмотря на будничный тон Владимира, Крапивина ждала скорой бури.

– Иди за стол, пока не остыло, – возник в дверях Широков. Таня печально на него посмотрела:

– Я не хочу есть. Ты прочел? – все, что она могла из себя выдавить.

– Да, прочел. Но написал я тебе, если честно, за тем, чтоб ты поскорее возвращалась. Обещали дождь. Перед грозой всегда печет.

– На самом деле это не правда, – выдохнула девочка, поглядывая на тетрадку. Но что не правда? Если Таня уже успела додуматься до подобного, то она уже совершила описываемые поступки мысленно. Но следует ли наказывать за неправильные мысли? И тем более – фантазии?

– Я очень разочарован, Кроха, – перенял ее грустный тон Широков.

– Я знаю.

– Прости, Кроха, но мне придется это сказать: ты просто зациклилась на рекламных обложках. – Крапивина вздрогнула, она ожидала грома и молнии, а ее подняли на смех. – Да, да, – покачал головой Широков, усаживаясь перед ней на рабочее кресло. – С этим нужно что-то делать.

– Значит, ты не поверил, что все это было на самом деле? Что я назначаю свидания Нилу, и что он встречается со мной втайне от своей жены? – удивление на время прогнало застенчивость. Тане сейчас бы обрадоваться – катастрофа миновала, но она обиделась. Девочка верила, что способна достоверно вообразить, прочувствовать и передать запретные страсти. Широков чуть не прыснул:

– Нил изменяет Светлане? Они же в браке.

– Теоретически Нил мог бы…

– С тобой? – Широков подчеркнуто скрывал улыбку. Таня помрачнела. – Я прожил чуть больше тебя, Кроха, и понимаю, что Нил никогда бы не променял на тебя Светлану.

– Почему же?! – внезапно уперлась Крапивина. Ее девичья гордость сжималась при каждом слове Широкова. – Может, Нил разглядел во мне то, что нет ни у одной из этих Светлан!

– И что это? – Владимир облокотился о стол с видом слушателя. Сейчас ему расскажут занимательную байку.

– Каждый творец ищет родственную душу, понимания. А я способна… мне по силам… – разгоравшуюся речь Татьяны тушили слезы.

– Единственное, что ищет мужчина в возрасте Яслова и с его характером – это заработок и женское внимание. Женское, а не девичье, понимаешь? И неважно, одарен ли он при этом какими-либо талантами, – потянулся к девочке Владимир, чтобы погладить ее по голове. – Тише, тише, Кроха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.