Борис Зыков
Собрание Ранних Сочинений

ГОН

Я всегда плохо учился. Не люблю это дело: выполнять домашние задания и следовать учительским указаниям. Однако, благодаря собственной эрудиции, умудряюсь перебиваться с тройки на четвёрку. Кроме химии – химия совсем не по мне, уж извините.

Однажды я получил по химии четыре двойки подряд всего за два урока. Учитель даже вызвал моих родителей на серьёзный разговор. Но ему не удалось объяснить, почему за урок он ставил две оценки вместо одной – от этого его претензии в отношении моей успеваемости смотрелись предвзято.

В свободное время вожусь больше с отстающими, чем с отличниками. Ну а что? Они ведь тоже люди, в конце концов… Даже Колян. Посему сам числюсь отстающим в учительских заметках. Собственно, преподы и не скупятся на письменные замечания в наши дневники.

Да, Колян мне друг! Мы с ним с детского сада – не разлей вода. Он мне по русскому помогает, а я ему по иностранному языку. Иногда это здорово выручает нас на уроках, а иногда нет. А еще у нас подчерки похожи, даже учителя не отличают! Только Колян левой пишет, а я правой.

Как у порядочных среднестатистических троечников, у нас есть свой схрон контрольных работ за гаражами. Раз в год мы устраиваем там костерки, развеивая свои неудачи по ветру в жарком пламени огня.

Да, нам нравится жечь костры. Но гараж дяди Вени не мы спалили, честное слово!

Дома оправдывались, что преподаватели сами наши работы теряли и не возвращали нам (привирали – не без этого). Дневники не жгли – это святое, хоть и потёртое годами. Нет, я не выводил оценки, хотя Колян как-то вычищал замечания учителей крахмалом.

Помню, однажды, когда не выполнил домашнее задание, предпочёл сорвать занятие лёгкой диверсией: спровоцировав срабатывание пожарной сигнализации при помощи своей карманной зажигалки. А зажигалка у меня не простая, бензиновая, с гравировочкой – папа подарил. У нее еще крышка звонко щелкает, как в американских блокбастерах про крутых парней. Не то чтобы я воображал себя крутым, но на папу походить старался. Кстати, у него такая же зажигалка есть.

Мой папа – образец для подражания, и не важно, что три года он отсидел из-за доноса дяди Вени. Там дело мутное было, лучше не вникать. Папа у меня добрый, когда я успеваю по учёбе. Он рад был одаривать меня различными интересными вещицами, пока я хорошо учился. Но так как хорошо учился я лишь в начальных классах, то и последние подарки были давно. Теперь же от него и пряника не дождёшься, только кнут.

Одним из самых значимых подарков папы был для меня ножик-бабочка. Ох, сколько я им забавных фраз нацарапал в своё время на школьной мебели! Но фраз не обидных. Правда, спустя какое-то время он от меня ушел. Ножик ушел, не папа… В смысле потерялся… Ножик-бабочка.

За остроту слова меня ценят сверстники, и часть старшеклассников. Другая часть на меня зуб имеет. Сейчас уже трудно так сразу сказать за что конкретно. У меня даже пятёрка по риторике! Даже по музыке четверка, а по риторике твёрдая «пять». Как умудрился по музыке до четвёрок скатиться? Ну, я однажды речитатив рэпом назвал. Похоже, это задело учителя. Да и ритма особо не чуял в хоровых пениях.

Не сказать прямо, что я в авторитете, но вес имею на собраниях нашего дворового клуба. У меня даже есть свой метод решения тестовых заданий, но это всё учебная рутина.

В то время, как школьный староста бился за качество проявления знаний одноклассников на городских олимпиадах, я собирал отстающих драться за школу на пустыре, супротив гопоты из соседней школы. Повадилась, значит, со своим АУЕ в наши районы шпана из соседних кварталов – мелочь стрелять. Зачастую требовалось парировать их выпады деликатно, чтобы на старших не напороться. Благо, ходили они обычно по двое, по трое. Достаточно вытянуть на подзатыльники самого рослого и в случае достойного отпора, сорванцы отступают. Иногда даже подружиться удаётся после разборок.

Куда опасней одиночки, охочие до наживы. Они, как правило, сплошь пернаты и непредсказуемы. Сам бы я в жизни один на дело не пошел бы, пусть даже с пером. Не то чтобы я вообще на подобные дела ходил… Да и не ходил вовсе. Я это к тому, что в наше время без шухера в любом деле никак, и при отсутствии глаз на затылке контролировать окружающую обстановку тяжко.

У тех, кто побогаче, имеются тазеры и травматические пистолеты. Везёт, что и мозги у них в наличии, по крайней мере у тех, с кем знаком. Впрочем, порой, пацаны рассказывали, как один из сверстников разгонял стройные ряды девчонок стрекотом своего тазера во время строевой подготовки.

Сотка? Нет, мобилы у меня сейчас нет… Сгорела. Нет, не сжег зажигалкой. Был у меня раньше кнопочный телефончик. Я его кирпичом называл, так как он был достаточно увесист и хорошо в руке лежал. Однажды в нём закончился заряд в неподходящий момент, и требовалось позарез подзарядить. Колян посоветовал воспользоваться тазером, говорил, что уже так делал – главное не промахнуться в разъём для зарядки. Вроде не промахнулись, но микросхему спалили. Знаю, глупо получилось.

Учитель по строевой подготовке у нас суров на уроках, но скромен после занятий. Будучи по совместительству физруком в младших классах, он имел достаточно хорошую физическую подготовку, однако встреч со шпаной предусмотрительно избегал. Говорят, он служил в Афганистане, но был бит когда-то старшеклассниками у собственного дома (давняя история). Но мои одноклассники уважают его за необычную технику лазанья по канатам (вверх тормашками), и некоторую снисходительность в оценках. Однажды мы с Коляном даже его до дома провожали, когда он выпил лишнего. Нет, сам я вообще не пью.

Однако самым уважаемым у нас был учитель по истории, который по молодости танки водил на границе. Правда, он был демобилизован раньше времени из-за того, что разбил ноги в ходе затяжных танковых учений. Да, управлять танком оказалось напряжно для суставов историка. На уроки к нам он приходил с тросточкой…

Доктор, неужели вам не интересно? Что вы всё время записываете? Прекратите это! Я не декламировать своё прошлое сюда к вам пришел. Ну, вы же хотели познакомиться? Вот и рассказываю. Мне от вас особо ничего не надо, просто распишитесь здесь. Меня к вам школьный психолог направил. Как не подпишите? Но меня тогда к урокам не допустят! Эй, я же безобиден! Ну и что, что руки дрожат? Нет, клей не нюхал, и красками не увлекаюсь. Мне вообще, если честно, ИЗО не очень по душе. Мой адрес? Зачем вам? Нет, в больницу я не вернусь. Давайте так: меня здесь не было. А подпись, авось, кто-нибудь другой поставит. До свидания… И вам не хворать.

ИГРА ВООБРАЖЕНИЯ

– Любопытные камни, – молвила девочка лет двенадцати, указывая пальцем на невысокую гряду, лежащую неподалеку от места, где они сидели: она и её брат.

Брат только плечами пожал:

– Камни как камни. Чего в них особенного?

Был ранний час. Взошедшее солнце еще не успело согреть воздух и прогнать ночную стужу. Облака лежали полупрозрачной вуалью на еще сонном голубом небе. В низине разрослась верблюжья колючка. Стебли с мелкими розовыми цветами оживляли серо-коричневый пейзаж, и смотрелись на этом фоне особенно ярко и красиво, как крылья слетевшихся неизвестно откуда бабочек. Дети пригнали сюда коз, и те радостно принялись за любимое лакомство. Сами юные пастухи устроились на возвышении, завернувшись в шерстяные плащи.

– Камни похожи на обломки звездолета! – заворожённо продолжала девочка.

– Звездолета?! Скажешь тоже, – фыркнул её брат.

– Ага… И, вон, даже надпись с боку есть.

– Не надпись, а просто трещины.

– Надпись-надпись! Просто язык непонятный.

– Когда ты свои фантазии поумеришь, а?

– Знаешь, что здесь написано?

– Что ты – дурочка?

– Нет, – с достоинством ответила девочка, привыкшая к черствости брата, – здесь написано название корабля! Наверное, что-то быстрое. Например… – она задумчиво пожевала нижнюю губу, – «Стремительный». Или Звездолет «Молния». Нет, не то, слишком обычно. Пусть будет «Самозванец». Дерзко!

– Откуда ты такие слова-то знаешь?

– Книги читаю.

– Звездолет «Самозванец», ха! И кто ж на нем летал? Девчонки, вроде тебя?

– Его пилот был… с другой планеты. И, вообще, не человек.

– А кто?

– Не знаю, – её взгляд сделался мечтательным, – Просто… существо…

…Солнце почти достигло зенита, а существо все еще ползло по склону горы. Мелкие камни жестоко впивались в его тело. Кожа на холодном ветру превратилась в корку, и трескалась, и кровоточила от каждого движения. И, тем не менее, существо не останавливалось. Оно знало, что на этой планете есть вода. Именно это и привело его сюда. Но на подлете, корабль неожиданно сошел с курса и начал падать. И упал – на твердую сухую землю. Теперь существу оставалось только ползти, а три черные птицы наблюдали за ним со скалы, рассевшись в ряд: «Что это? – думали они. – Какое оно на вкус?»

Скоро узнаете, невесело подумало существо. Когда-то ему нравились птицы. Он и сам себя считал почти что одной из них – быстрый и свободный… пока его прекрасный корабль не рухнул с неба. Теперь ему предстояло стать кормом для этих чужих созданий с жадными глазами и клювами. Вдали от дома.

Как не похож был этот голый пейзаж на его планету! Сколько хватало глаз – только камни да камни. Низкие гряды уходили за горизонт. Холодный ветер носился над ними, как неспокойный дух, вздымая и расшвыривая мелкий песок. И цвета все тусклые, будто припорошенные слоем пыли. А вот его дом – его дом был многоцветным. Повсюду была вода: от шумящих океанов до веселых ручьев. Чертоги вырастали из коралловых рифов и вздымались ввысь, вырываясь из пучины навстречу небу. Глядишь, бывало, в воду с высоты башни, и в глазах рябит от пестроты морской жизни. Рыбешки – такие скорые, что глазу не угнаться, то тут мелькнет полосатая спинка, то там вильнет серп-плавник.

Увидеть бы еще хоть раз эту красоту! Но нет больше красоты. Его планета вскипела и взорвалась где-то за бескрайней звездной ночью, а существо осталось в одиночестве погибать от жажды и голода.

Вон там, на возвышении, остался лежать его корабль. Каменная пустыня еще не добралась до него, но это ненадолго. Пока она только приглядывалась, как ребенок к новой игрушке: касалась нерешительно, исследуя, но скоро, она вцепится со всей силы и разберет его на части.

Сияющий корпус потускнеет и сольется с серым пейзажем. Превратится в еще один камень.

Впереди показалась расщелина. Существо переползло границу света и тени, неуклюже подтягивая тяжелое тело. А потом оно услышало воду – нет, не игры его уставшего разума! Вода! Журчала где-то рядом! Источник бил из скалы, и прыгая по каскадам, падал в круглый бассейн. Существо бросилось к нему (надежда придала ему сил) и принялось жадно пить. Странно, вода казалась знакомой… сладковатой, свежей, будто бы впитавшей в себя сияние лун его планеты. И существо, напившись вдоволь, впервые за много дней позволило себе уснуть на берегу. И во сне оно снова было ребенком дома, и плавало с рыбами и черепахами. И было очень счастливо…

– И что потом? – спросил брат. – Оно выжило?

– Не знаю, – девочка пожала плечами. – Может быть, не важно. Главное, оно хотело ещё раз увидеть родной дом. И увидело.

– Да, уж. Во сне.

– Сны – это тоже неплохо, – девочка вздернула голову и посмотрела на прозрачные облака. – Мне вот иногда снится, что я лечу за штурвалом самолета, высоко-высоко. Наши скалы внизу, как гусеницы крошечные, а я поднимаюсь выше, к облакам… ой, а теперь, мне кажется, что те камни похожи больше на скелет дракона! Вон голова, а это – сломанный хребет. Хочешь, расскажу про драконов?

Но брат уже поднялся на ноги:

– Идём, отгоним коз к ручью. Про драконов расскажешь в следующий раз.

ВЗРОСЛЫЕ НА ДЕНЬ

В одном небольшом городке жила девочка Лия. Она была единственным ребёнком в семье, но чувствовала недостаток внимания родителей. Они работали день и ночь, но, так как им платили очень мало, они были вынуждены искать подработки. В таком плотном графике для Лии не было места.

И чтобы девочка меньше скучала, её отвозили на лето к бабушке. Она жила недалеко от их города – всего пара часов на вечернем поезде. Приезжая в деревню в последние годы, Лия почему-то не чувствовала радости, в голове была лишь одна мысль: это лето скоро кончится и всё будет, как раньше. Опять. Год за годом.

Лия любила гулять, она обошла практически все места рядом, сходила в соседние деревни, пересчитала там все дома, изучила все тропинки. Она знала всё это наизусть и могла провести по ним кого угодно с закрытыми глазами. Однажды вечером Лия отправилась в другое место. Она шла через всю свою деревню, и вдруг на неё нахлынули воспоминания из детства. Тогда она была здесь счастлива. Её никто не видел дома с утра до самого вечера, потому что в детстве, чтобы быть счастливым, нужны лишь ноги – выйти на улицу и бегать, прыгать, радоваться каждому моменту, забывая обо всём на свете и веселясь с друзьями.

Но друзья, как и Лия, уже выросли и почти не приезжали в деревню, где провели большую часть своего детства. И вдруг она услышала у себя за спиной:

– Лийка, ты ли это? Я тебя сразу и не узнал, ты так изменилась!

– Лёша? Это ты? – удивилась Лия.

– Да! Неужели совсем меня не узнала? Вот уж я не думал, что так сильно изменился. Сколько мы с тобой не виделись?

– Наверное, года три.

Их радости не было предела, они сразу стали расспрашивать друг друга обо всём. Лёша рассказал, что он с семьёй переехал в тот же городок, где жила Лия. Это означало, что теперь им не надо было расставаться на долгое время и ждать следующего лета.

– Лия, куда пойдём? – спросил Лёша, протягивая ей тут же наспех сорванный букет полевых цветов.

Это было так неожиданно, что Лия даже не нашлась, что придумать, и сказала:

– Давай просто пойдём… прямо…

– Эй, ребята! Подойдите-ка сюда, – окликнул их кто-то.

Это был дядя Андрей, сын Михаила Ивановича – соседа Лёшиной бабушки. Он был очень взволнован:

– Лёша, мы с женой срочно уезжаем в город, деду нашему стало плохо, надо везти его в больницу, а детей оставить не с кем. Помогите нам – посмотрите за ними, не на кого оставить!

Вот так неожиданно ребята на один день превратились во взрослых, у которых много забот, а самое главное – маленькие непослушные дети, шумно игравшие в большой комнате с телевизором.

– Ну, что, с чего начнём? – спросила Лия, когда они проводили машину, увёзшую деда Мишу в районную больницу, и вернулись в дом.

– Давай я сначала за дровами, а ты пока печку затопишь, чтобы обед приготовить. – предложил Лёша.

– Ладно. Посмотрю, что есть в холодильнике и на огороде.

– Стой, а где дети? – испуганно спросил Лёшка, и оба вдруг поняли, что в комнате, где недавно играли пятилетний Миша с шестилетней Машей, подозрительно тихо.

Лия распахнула дверь – пусто! Может, решили поиграть в прятки? Лия и Лёшка осмотрели все шкафы и укромные места в доме, но никого не нашли. И тут Лёшка вспомнил, что часто видел ребятню на грядках с клубникой – у Михаила Ивановича её были целые плантации!

Действительно, беглецы были тут же обнаружены в огороде. Облегчённо вздохнув, Лёшка пошёл за дровами, а Лия, как настоящая хозяйка, пошла готовить борщ – своё коронное блюдо, как она важно сообщила всем (хотя на самом деле это было единственное, что она умела готовить).

Делать домашние дела и одновременно следить за детьми оказалось непростой задачей. Эти непоседы могли мирно играть друг с другом лишь несколько минут.

– Маша, Миша! Успокойтесь! Скоро вы будете кушать, посидите спокойно, скоро мы пообедаем и поиграем, – пыталась воспитывать ребятишек Лия, по-быстрому кромсая в воду очищенные картошку с морковкой.

К тому времени Лёша уже наносил дров и воды в дом, они затопили печку и поставили кастрюлю с супом на плиту. Пока борщ варился, ребята возились с малышами, обучая их играм своего детства и рассказывая им разные сказки и «страшные» истории. Оба подростка веселились от души, они как будто бы снова стали теми детьми, которые каждое лето пропадали на свободе в деревне и были счастливы.

День пролетел незаметно. Когда ребята, накормив детишек, еле-еле уложили их спать, из города вернулись дядя Андрей и его жена Ольга.

– Ну, что, справились? – поинтересовался сосед с порога.

– Да, ребята поели и спят, борщ на плите, – отчитался Лёша.

– И правда, кажется, справились, – подтвердила Лия.

– Вот спасибо вам, выручили, не знаю даже, как вас отблагодарить, держите хоть шоколадки, – сказал дядя Андрей. И добавил, улыбаясь:

– Теперь мы вас всем советовать будем, отличные из вас няньки получились!

– Да, это был необычный день, – сказала Лия немного уставшим, но радостным голосом.

– А как деда Миша? Всё хорошо? – поинтересовался Лёша.

– Да, сейчас уже лучше, – ответила Ольга.

– Ну, ладно, мы пойдём по домам, поздно уже.

– Да, конечно, бабушки уже, наверное, потеряли вас.

– До свидания! – почти хором ответили ребята и рассмеялись.

Лёша проводил Лию до дома, и они долго ещё стояли у калитки, со смехом вспоминая шалости Миши и Маши и свой первый опыт «семейной жизни». Поздно вечером, уже ложась спать, Лия вдруг поняла, что от её прежней грусти не осталось и следа, и она абсолютно счастлива. И неясно было, то ли это радость от того, что они с Лёшкой сделали такое доброе дело, то ли причиной её радости был сам Лёшка. Она ещё раз полюбовалась на его букет, выключила свет и тут же заснула.

СВЯЗИСТ С ЮГА

Нас подняла команда: «Cтр-р-ройся!»

Заскрежетали вагонные двери. Одетые кто во что, заспанные, мы, призывники, горохом посыпались на низкий деревянный перрон. Что бросилось поначалу в глаза – так это снег. Он выпал ночью, когда горластый паровоз мчал наши теплушки куда-то на восток, за Иртыш, за матушку Обь.

Снег… Искрясь в лучах утреннего солнца, он лежал тонким слоем на скрипучих досках перрона и на крышах станционных зданий, на водокачке, на железнодорожных платформах, что стояли в тупике, – повсюду. Вокзальный колокол, тоже облепленный снегом, напоминал цигейковую шляпку городской модницы. Холодно было. Чтобы как-то согреться, мы начали толкать друг друга: обмениваться тумаками. Вообще, вели себя будто мальчишки. Один лишь казах Али Ниязов (имя его и фамилию мы узнали в пути) выглядел взрослым. Коренастый, серьезный, он стоял в сторонке. Осматривался: куда привезли?

Как и все, одет Ниязов был попросту: видавшая виды телогрейка, брюки с пузырями на коленях да лисья, шитая на казахский манер с «бобровым» хвостом сзади, шапка. Лицо у него было круглое. В щеках утонул чуть раздвоенный на конце нос.

– Бр-р, зима… Плохо зима! – сказал он, постукивая ботинком о ботинок.

Я пошутил.

– Сибирь, брат! Это еще цветочки, а ягодки будут впереди…

– Ягод? – он изумленно уставился на меня. – Какой зимой ягод?

Мне поначалу сделалось смешно, а затем – неудобно: чему, в самом деле, смеяться, если человек плохо говорит по-русски. Мысленно я в ту минуту решил не оставлять Ниязова одного – быть при нем, так сказать, переводчиком.

С вокзала мы шли в строю плечом к плечу. В бане усердно терли мочалкой спину друг другу. А потом, когда получили обмундирование, вместе примеряли кирзовые сапоги, гимнастерки, шинели, подпоясывались ремнями… Не узнать было Али в новой военной форме. Да и я тоже, наверное, был не похож сам на себя.

Нашего взводного командира временно замещал Маевский, голубоглазый сержант. Рост у Маевского был незавидный, но плечи так широки, что в шутку называли его квадратом. Этот необычайно подвижный, с могучим басом «квадрат» учил нас многому, и в первую очередь расторопности. Надо было иметь сноровку, чтобы поутру вмиг одеться, обуться, заправить кровать и выскочить из казармы на спортивную площадку.

Али никому не уступал в ловкости. Любое дело было ему по плечу, только вот голова у него, как он сам говорил, работала «мало-мало». На политзанятиях или в часы спецподготовки он почти не понимал того, о чем рассказывали командиры, и это его огорчало больше всего.

Как-то под вечер, когда мы сели подшивать свежие подворотнички, Али вызвали «наверх» – верхом солдаты именовали второй этаж казармы, где размещались наши классы, библиотека и канцелярия. Долго не возвращался Али. Я успел вычистить пуговицы, побрился. От нечего делать раскрыл какую-то брошюру, как вдруг – он. Расстроенный. В дверях снял шапку, скомкал ее в руке. Подойдя к окну, задумался.

– Ты чего? – спросил я. Али не ответил.

– Зачем тебя вызывали?

Он обернулся резко – в глазах слезы.

– Вызывали… Товарища капитан вызывали… Говорит, надо идти повар…

До меня дошло, наконец, что капитан Гусев, командир нашей роты, хочет перевести Ниязова В столовую. Что ж, быть поваром тоже почетно. Так я и сказал Али. И очень пожалел, что сказал. Его густые черные брови взметнулись кверху, взгляд прострелил меня насквозь. Разве он, Али, не рассказывал мне, как доволен, что попал в связисты? Разве не говорил, что его старший брат Нурман тоже был связистом и погиб на войне? Нурмана должен заменить он – Али. Он хочет освоить ту же военную специальность, какой владел брат. Хочет, но… завтра его откомандируют на кухню. Кашеварить.

– Знаешь что? – неожиданно вырвалось у меня. – Я поговорю с капитаном!

Али безнадежно махнул рукой и снова повернулся к окну: дескать, пустая затея.

– Выше голову, Али!

Я не знал, что буду говорить капитану, когда поднялся наверх и постучал в дверь канцелярии.

Вошел, козырнул – грудь колесом. Гусев, молодой, лет на восемь старше меня офицер, сидел за столом, писал что-то. Отложив ручку в сторону, поглядел на меня – лицо худощавое, с высоким лбом.

– В чем дело?

– Мне… я, товарищ капитан, насчет Ниязова.

– Вот как!

Я немного стушевался, чувствуя на себе пристальный взгляд Гусева, а потом стал выкладывать все, что знал про Али, про его брата Нурмана. Уверен, что все это было известно ему не хуже, чем мне, но тем не менее он слушал внимательно.

Тут появился с какими-то бумагами в руках сержант Маевский. Я вспомнил, что не спросил у него разрешения обратиться к Гусеву – нарушил устав, и это сбило меня с толку.

– Говорите, – подбодрил Гусев, – говорите дальше..,

Дальше – чего уж там! Я закончил свой рассказ просьбой не переводить Ниязова в столовую.

– Он же хороший солдат! – вырвалось у меня.

– Да, – густо бася, подтвердил Маевский, – дисциплина у него в порядке.

– Дисциплинирован – это хорошо, – задумчиво сказал капитан и, явно сожалея, добавил: – Если бы Ниязов хорошо знал русский язык…

– Он будет знать.

– Ну, ну…

– Точно, товарищ капитан. Я помогу Ниязову, постараюсь изо всех сил.

Командир испытующе глянул на меня, затем перевел глаза на сержанта.

– А вы как думаете?

– Думаю, товарищ капитан, что не мешает попробовать… – ответил Маевский. – Помочь Ниязову – толк будет!

Из канцелярии я вышел четко, как подобает солдату в таком случае. А за дверью меня точно вихрь подхватил.

– Али! – заорал я, влетая в казарму.

– Слышишь, Али? Ты будешь связистом!

Слово в слово я передал свой разговор с капитаном, и в глазах Али словно зарница блеснула. Он до хруста сжал мне пальцы.

– Спасибо, друг! Учить будем, читать будем…

Занятия начали в тот же день. Сержант Маевский раздобыл где-то учебник для не русскоязычных солдат. Правда, книга эта не особенно обрадовала Али: в ней были сплошь военные тексты. Али решил начать с азов, которые познал когда-то в школе, и купил букварь.

Забавно было наблюдать за Али – как он, шелестя в свободную минуту страницами букваря, выговаривал по слогам:

– Ма-ма, ра-ма…

Узкие глаза его были серьезны, и весь он, собранный и настороженный, замирал, точно прислушиваясь к своему голосу.

Много встречалось неясного, и он засыпал меня потешными вопросами:

– Муха есть муха… А что такое черемуха?

Или:

– Штык – от слова «штыкать»?

Память у Али была хорошая, слова он схватывал быстро. Также солдат обладал и воображением. Каждое слово, которое он заучивал, рисовало перед его глазами целую картину: маленький, в десять дворов, аул, где он родился, бескрайнюю степь, где поднимал целину, или вечера – тихие, напоенные бражным запахом поспевающей пшеницы…

Я радовался: дело идет!

Однажды на тактических занятиях подразделению, которому мы были приданы, было приказано закрепиться на высоте 132.4. День был промозглый, сырой, совсем не сибирский. Над землей висела легкая пелена тумана, и снег, крупчатый, не скрипел под ногами, а хрупал, потрескивал, как будто ступаешь по рассыпанным семечкам подсолнуха.

Наладить связь между высотой и командным пунктом сержант Маевский поручил мне и Ниязову, причем Ниязов был назначен старшим.

Пока мы наматывали на катушку дополнительный, на всякий случай, провод, воины покинули окопы. С холма было видно, как солдаты, пригибаясь, спустились цепочкой к болоту, повернули вправо и, точно призраки, растаяли в тумане. Разве догонишь их теперь? А прийти к высоте последними – не в характере связистов.

Я нервничал и крутил барабан изо всех сил. Провод иногда не попадал на него, захлестывался, образуя восьмерки. Али стоял на коленях. Проворно, как фокусник, распутывая хитросплетения провода, он время от времени бросал на меня строгие взгляды и говорил:

– Не надо торопить, не надо спешить…

Наконец выступили и мы. Ниязов, кряхтя, взвалил на себя катушку, а мне передал свой автомат.

Мы торопились, почти бежали. Али молчал. Ни слова не говорил и я. Следы товарищей повели нас вправо, к ракитовым кустам.

– Стой! – скомандовал Али. – Взвод пошел туда, а мы пошел сюда…

– По болоту?!

– Да, так ближе.

– Знаю, что ближе, но здесь…

Признаться, я оробел: впереди, кажется, топь непролазная. Чего он хочет, Али? Утонуть? В прошлом году (мы об этом слыхали от местных жителей) болото засосало трех коров. Да и наш вездеход влип здесь однажды так, что еле вытянули. Зачем же лезть на рожон? Но у Али глаз наметан, выбрал путь, где много кочек. Рискнем.

– Кочка на кочка прыгай, – сказал Ниязов.

Э, черт! Я запрыгал, хватаясь за темно-коричневые шишки высохшей куги. Под сапогами зыбилось, потрескивало что-то, наверное, рвались корни растений. Из-под ледяной корки ржавыми фонтанчиками выбивалась вода.

Али было трудней, чем мне. Перед тем как перемахнуть с кочки на кочку, он сматывал с катушки несколько метров провода и, придерживая рукой зачехленный полевой телефон, делал скачок. Он все глядел в ту сторону, где сквозь туман виднелись кусты. Там должен быть взлобок с тремя березками. Это и есть высота 132.4. До нее еще метров семьсот…

Мы не добрались и до середины болота, как вдруг Али увяз. Провалился сразу – и по грудь. Я остолбенел. На моих глазах человек стал погружаться в бурую жижу, точно его заглатывало какое-то чудовище. И у меня под ногами образовалась «люлька».

– Ложись! – крикнул Али.

Я упал на живот, расстегнул ремень и один конец его бросил Ниязову. Али ухватился за пряжку.

– Тяни!

Потянул – тяжело. А главное, неудобно: упора нет. Минуту осматривался, рядом была кочка. Уперся ногами, натужился. Рывок, еще рывок – Али подался. Весь облепленный грязью, он выкарабкался из трясины. Отряхивая полы шинели, спросил:

– Живем?

– Живем.

Остальную часть пути мы одолели сравнительно легко, без приключений.

До высоты 132.4 мы добрались чуть раньше нашего подразделения. Тотчас же позвонили на командный пункт…

Воскресным днем, когда опустела казарма (солдаты ушли смотреть хоккей), мы с Али, по обыкновению, занялись русским языком. До сих пор он писал под мою диктовку, а на этот раз я выдумал задание посложней – сочинение на свободную тему.

– Что у тебя на уме есть, о том и пиши, – сказал я.

Али вздохнул.

– Трудно.

– Ничего, попробуй…

Он устроился на табурете, подле тумбочки. Чтобы не мешать Али, я отошел в сторону, к окну. Облокотясь на подоконник, стал украдкой наблюдать за своим учеником. Ему было нелегко выразить русскими словами все, чем полна душа. Он в раздумье чесал затылок, надувал и без того пухлые щеки, смотрел на потолок, на стены. Лицо его покрылось бисером пота.

– Пиши, пиши, дружище! – подбодрил я.

И он стал писать. Как первоклассник, высунув кончик языка, он старательно выводил каждую букву. Мурлыкал что-то. Наконец протянул мне тетрадку.

– Вот…

Я кинулся выискивать ошибки. Их было много. Досадливо покачал головой.

– Плохо, да? – спросил Али.

– Неважно, Али. «Строна…» Кто же так пишет? Надо: «страна!». Понял? «стра-на».

Увлеченные разговором, мы не заметили, как подошел капитан Гусев.

– Занимаетесь?

Мы вскочили – руки по швам.

– Сидите, сидите… Значит, урок русского языка?

– Так точно!

– Успехи есть?

– Похвастаться пока нечем, товарищ капитан, – честно признался я. – Вот, Али написал сочинение… На свободную тему… Как в школе.

– Гм, любопытно.

Придвинув свободный табурет к тумбочке, капитан сел, улыбнулся.

– Ну-ка, Ниязов, прочтите.

На смуглом лице Али вспыхнул румянец.

– Не смущайтесь, – подбодрил Гусев.

Али потоптался немного, кашлянул, собрался с духом и прочитал: «Велика моя страна. Она прекрасна. Когда я ехал в армию, я видел много-много. И широкие степи‚ и реки, и красивые города. А в городах дымили заводы, фабрики. По железной дороге бежали поезда. Много поездов. Лес везли, камень, машины, большие бочки с горючим… Очень-очень много я видел! И все это – мое. Моя Родина. Я должен охранять ее от врагов. А если враги нападут, я буду драться с ними еще злей, чем брат Нурман, который погиб на войне».

Когда Али закончил читать, Гусев взял у него тетрадку, и, заглядывая в нее, произнес:

– Очень хорошо!

– Да, неплохо, товарищ капитан, – согласился я. – Если бы еще не ошибки…

– Ошибки? – Гусев потряс в воздухе тетрадью. – Здесь душа человека, душа настоящего солдата! А ошибки что? С ошибками вы справитесь. Настойчивости вам не занимать, – сказал капитан и пожал руку младшему брату Нурмана. В тот миг я позавидовал Али.

СОЛДАТСКАЯ ДРУЖБА

К нам в батальон связистов прибыл новичок. Рядовой. До этого служил он в штабе полка писарем. Может, провинился в чем, а может, по какой другой причине перевели его к нам – мы не знали, а сам он рассказывать о себе, как видно, не считал нужным.

Невысокого роста, худощавый, резкий в движениях, одет он был с иголочки, пуговицы сияли. Сапоги на нем хромовые. Наш сержант Дубов тут же приказал снять их: не по форме, и надеть то, что положено – кирзачи.

– Слушаюсь! – ответил новичок, прищурив глаза.

А глаза у него были какие-то необычные – меняли цвет в зависимости от обстановки. Когда он улыбался, в них отливала мутная синева, когда горячился, спорил – синева постепенно переходила в бледную желтизну, а если был зол, глаза его наливались кровью. Еще в первый день, знакомясь с нами, он протянул руку одному из солдат и громко, для всех, сказал:

– Тимофеев Илья Петрович, по инициалам – ТИП. Вот именно!

Солдаты засмеялись.

«Тип» этот, кажется, понравился всем. Понравилось и это его «вот именно!», которым он сдабривая свою речь, как бы припечатывая самое главное, что нужно запомнить.

Солдаты слушали байки Тимофеева с удовольствием. Искоса поглядывал на него только один Сергей Воронин, угрюмого вида, размашистый в плечах солдат.

Как-то он, Сергей, обронил тихо:

– Язык у новичка подвешен, да… Вот какой он сам-то, на деле, – это мы еще посмотрим! И посмотрели: Тимофеев мог работать на телеграфном ключе и принимал на слух пять-шесть групп. Конечно, до настоящего радиста ему было еще далеко, но по сравнению с нами, учениками, это был уже мастер. Он сразу как бы вырос в наших глазах, поднялся на целую голову и, наверно, потому стал глядеть на нас чуть свысока.

– Где вы научились этому делу? – полюбопытствовал сержант Дубов.

– А еще когда на гражданке был… Ходил на пароходе по Волге… Вот именно! Были дела-а… Капитан, скажем, дает радиограмму, а я ее быстренько диспетчеру – шлеп, шлеп, шлеп… А потом от диспетчера принимаю распоряжение для капитана или еще какую муру. В общем, работка не пыльна, да денежна.

– И сколько ты получал? – спросил кто-то.

– Ну, это неважно.

– Правильно, – сказал сержант, – это не столь важно… Важнее будет, если он поможет кому-то из вас разобраться в схеме передатчика.

– Я с удовольствием! – подхватил Тимофеев. – Ну, кому помочь?

Солдаты примолкли. Никому не хотелось вот так, сразу, просить помощи. Это значило: признать себя слабаком да еще на глазах командира… Но и неудобно было оставить безответно добрые слова Тимофеева.

– Вот Сергею помочь надо бы, – послышался чей-то голос.

Тимофеев посмотрел на Воронина оценивающе. Кустистые брови Сергея сдвинулись к переносью. Ему стало даже не по себе. И не потому, что друзья отрекомендовали его как отстающего, а потому, что он, Сергей, во время знакомства (дернуло же его за язык!) ляпнул о Тимофееве что-то колючее, злое. А Тимофеев-то, между прочим, этого не заслуживает. Вон как близко к сердцу принял он неудачи Сергея! Хочет ему помочь, ему, который плохо усваивает азбуку Морзе, слабо разбирается в аппаратуре.

Правдивый по натуре человек, Сергей не мог не сказать Тимофееву о том, что думал про него вначале.

– Э, пустяки! – ответил тот, вынимая из кармана сигареты. – Закурним?

– Спасибо, не курю… Они сдружились быстро, и сержант Дубов был доволен: дружба с Тимофеевым могла пойти Воронину только на пользу. Это заметно стало скоро. Сергей в классе стал внимательней и спокойней.

Над Тимофеевым солдаты иногда подтрунивали, удивляясь его странностям, особенно тому, что он стороной обходил библиотеку.

Ротный писарь, острый на язык, спросил однажды:

– Почему ты книжек не читаешь?

– А ты сам-то читаешь? – пошел в контратаку Тимофеев. – Ну-ка, что прочел за последнее время?

Писарь смутился и уже, наверное, был не рад, что зацепил Тимофеева, но отступать было поздно, стал перечислять, загибая пальцы.

– Четыре тома Бальзака, два – Джека Лондона, «Разгром»…

– Минуточку, чей «Разгром»? Фадеева или Золя?

– Фадеева А-еще-я-прочел «Товарищи по оружию», «Максим Перепелица» и…

– И все? – перебил Тимофеев, наигранно удивленный. Заговорщицки подмигнув солдатам, добавил: – Все эти книги я проглотил, когда ты еще слушал бабушкины сказки. Вот именно!

Писарь ухмыльнулся. Не таков он был, чтобы остаться в долгу.

– Верю, – согласился притворно, – верю, что все эти книги ты проглотил, а теперь самая любимая твоя книга – книга увольнений в город.

Солдаты рассмеялись, и солнце тоже как будто улыбнулось, выглянув в эту минуту из-за тучи. Один только Сергей, чувствуя, что Тимофееву нечем, как говорится, крыть, недовольно взглянул на писаря и процедил сквозь зубы: «Остряк-самоучка!»

Шли дни… Всякий раз, когда заканчивались занятия, Воронин и Тимофеев, если позволяло время, оставались в классе и повторяли то, чему их учил сержант Дубов. В схемах Сергей уже разбирался, не клеилось лишь одно – трудно давался прием на слух.

Вот они сидят за столом. Тимофеев чертит ногтем по листку, испещренному колонками цифр. Другая его рука кокетливо, с откинутым мизинцем, пляшет на зеленой головке телеграфного ключа. Сергей, затаив дыхание, вслушивается в тонкий писк зуммера и не спеша расшифровывает его, чиркая в тетради карандашом, заостренным с обоих концов.

– Подожди, стой, – останавливает он Тимофеева. – А это какую же ты цифру дал? Шестерку?

Писк смолк.

– Ну да, шестерку. – Эге, а мне показалось… одно тире и четыре точки – это же…

– А ты не считай тире и точки, – перебил Тимофеев. – Ты слушай только, один тут секрет: каждая цифра поет по-своему. Вот та же шестерка. Она поет: «Дай, дай закурить».

– Гм-м… А что поет, например, четверка?

– Четверка? Четверка – вот что: «Ну и старшина… ну и старшина…» Как бы с удивлением, понял?

Сергей недоверчиво посмотрел на Тимофеева, нахмурился:

– Все равно не пойму я этих песен!

– Поймешь. Фугуем дальше.

– Э, да что из того? Какой толк?!

Сергей бросил на стол карандаш, поднялся и комкая в руке пилотку, вышел из класса. В коридоре остановился, задумчивый. На глаза попалось объявление, написанное крупными буквами на обратной стороне какого-то плаката: «Сегодня в 20:00 состоится комсомольское собрание. На повестке дня…».

Что там «на повестке» – Сергей не дочитал. Не до того было. До вечера он ходил хмурый. От встреч с Тимофеевым уклонялся, как если бы тот был в чем-то виноват перед ним. Сержант, заметив это, недоумевал: поссорились, что ли?

После ужина Сергей, по-прежнему мрачный, отправился в Ленинскую комнату. Здесь было уже шумно. Солдаты расставляли стулья, усаживались.

Тимофеев устроился на самом видном месте, в переднем ряду, и, когда увидел в дверях Сергея, приветственно махнул ему. Сергей вроде бы и не заметил его, сел в уголке, подальше от трибуны.

Он вяло прослушал докладчика. Слова тех, кто выступал с трибуны, тоже пролетали мимо его ушей. До него неясно доходили даже его собственные мысли. Мысли не мысли – сумбур какой-то в голове, обрывки фраз: «…каждая цифра поет… тире и четыре точки… Ох, уж эти проклятые тире да точки!».

Собрание, между тем, как это иногда бывает, застопорилось, желающих выступить не находилось. Председатель с улыбкой оглядывал примолкших комсомольцев:

– Смелей, товарищи, смелей… Нам есть о чем поговорить!

В переднем ряду взметнулась чья-то рука.

– Слово имеет рядовой Тимофеев!

Тимофеев сунул большие пальцы под ремень, привычно, даже с какой-то щеголеватостью оправил гимнастерку и направился к трибуне. Было видно, как заметались его глаза: вначале широко раскрылись, будто он увидел нечто необычное, затем по-восточному сузились, а когда заговорил, уставились в одну точку – в стриженый затылок понурого Сергея.

– Все вы знаете, товарищи комсомольцы… знаете, что Воронин едет на тройках по радиотехнике, – говорил Тимофеев, навалясь грудью на трибуну. – А почему так? Почему, а? Да потому, что он сам не хочет быть отличником… Вот именно! Вбил себе в голову, что из него не выйдет радиста – и точка. Паникер он.

Услышать о себе такое, разумеется, неприятно. А еще хуже почувствовать на себе десятки укоризненных взглядов. Он, Сергей Воронин, паникер… Что же это? Выходит…

Сергей поднял голову, злой. Покосился на Тимофеева. Покосился – только и всего, потому что зло тут же стало в нем оседать, угасать, точно пламя, засыпаемое песком. Отчего бы это? Наверное, от того, что Тимофеев говорил правду, а Сергей всегда уважал тех, кто не боялся сказать правду в глаза, даже лучшему другу. Он тоже сказал бы так, если бы знал радиотехнику, как Тимофеев, а Тимофеев, вроде него, плелся бы в хвосте. «И все-таки… все-таки обидно. Паникер!»

После собрания Сергей вышел на улицу. Из окон Ленинской комнаты косо падали на утрамбованную солдатскими сапогами землю желтые пучки света. Пересекая эти пучки, Сергей удалился в глубь казарменного двора и лег под развесистой липой. Липа тихо шелестела. Сквозь неспокойную листву мельтешили звезды, пахло луговой ромашкой. До отбоя Сергею хотелось побыть в одиночестве, обдумать все хорошенько, но послышался знакомый голос: Тимофеев искал его.

– Здесь я, – негромко отозвался Сергей.

Тимофеев подошел, сел рядом, прислонясь плечом к шершавому стволу липы. Молча протянул Сергею пачку сигарет.

– Не курю, ты же знаешь.

– Ах да, я забыл… – Тимофеев сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой и, как видно, не зная, с чего начать разговор, осторожно спросил: – Обиделся?

– На кого?

– На меня, на кого же еще.

– Ну-у, – неопределенно протянул Сергей, кусая травинку.

– Послушай, Серёга, ведь я же… Ну, ты ведь сам видел, как на собрании… Никто ж не хотел выступать, вот я и…

– И что?

– А то, что я это так себе.

– Не понимаю.

– А можно сказать, для виду… Молчали ж все, а выступать кому-то надо было. Вот именно!

Воронин рывком приподнялся. Значит, Тимофеев говорил с трибуны «для виду»? Говорил не потому, что хотел высказать ему, Сергею, горькую правду, а потому, что кому-то же надо было выступать?! Сергей почувствовал, что его обманули. И его, и всех комсомольцев.

– А я-то думал… – с горечью произнес он.

– И не думай! – подхватил Тимофеев. – И не серчай на меня… Языком-то я молол, а про дружбу нашу помнил. Вот именно! Ты уж, брат, извини… Дружба – она, брат… Я ведь не забывал о ней, когда с трибуны-то…

– Не забывал, говоришь? – резко перебил Сергей. – Так что же такое дружба, по-твоему? Настоящая дружба, а? Покритиковать, а потом в кусты?

Воронин встал, поправил съехавшую на ухо пилотку и молча пошел прочь. Сигарета перед лицом Тимофеева вспыхнула и застыла впотьмах красным удивленным глазом.

ТЁТЯ ВЕРА

Паром плавно причалил, и двигатели стали работать равномерно и ритмично. Машины выезжали, соблюдая очерёдность, а люди выскакивали, кому-когда вздумается. И неважно, что приходилось уворачиваться из-под колёс, и что машины гудели зло и протяжно. Никто никуда не спешил, но покидали паром глупо и суетно, словно сзади напирала катастрофа.

Наша компания охотников и рыболовов степенно выбралась на свет Божий в числе последних, вместе с нашими машинами. Отъехали в сторонку и остановились. Нужно было посовещаться и решить, едем ли мы домой или останемся ещё на ночь. Если останемся, то где?

Мы покинули охотничьи угодья по самой простой причине – закончился срок действия наших путёвок. Да и жариться на нещадно жгучем солнце, хоть и стоял сентябрь, нам, прямо скажем, надоело. Стень, вода, камыши. Вот и решили сменить место и подъехать ближе к дому. Времени было навалом, потому что все мы были в отпусках. Здесь же встречались одинокие деревья, и это вносило хоть какое-то разнообразие в местный ландшафт. Всё же как-то колоритнее, чем сплошная степь. Да и людей посмотрели, на пароме прокатились.

Всё как-то веселее.

Наше внимание привлекла группка людей у парома. Они о чём-то возбуждённо разговаривали, то и дело показывая друг другу куда-то вниз, под сваи. Мы тоже подошли поглазеть. И увидели внизу резиновую лодку-двухместку. В ней сидела женщина и девочка лет десяти. Они, слегка перевесившись через противоположные борта лодки, ловили рыбу зимними удочками – кармаками. Кармачили, так сказать. И это у них получалось. Они раз за разом подсекали и вытаскивали из воды то подлещика, то сорожку или окуня. Словно соревновались между собой. Вот народ и болел за них, точнее, каждый за «свою команду».

Это зрелище захватило и нас. Лодки у нас с собой были, черви тоже, но переворачивать барахло в машине не хотелось. Поэтому мы остались смотреть. Наверное, это зрелище и подтолкнуло нас остаться на ночь рядом с паромом. Тем более что когда день пойдёт на убыль, и народ «рассосётся», мы сами спустим лодки на воду и всласть порыбачим на удочки. Ведь там, где мы были ещё сегодня утром, рыбачить на удочки было даже неприлично. Там в ходу были спиннинги, и ловилась щука и судак. А если приспособить спиннинг под закидушку, то можно было натаскать «серьёзных» язей. Согласитесь, это совсем разная рыбалка!

Вечер оказался на удивление спокойным и умиротворяющим, и если бы не изредка подходящий паром, то вообще, пасторально тихим. Возле причала никого нет. Мы спустили лодки на воду и заранее разделились на две команды: Димыч с Толей в одной лодке, я и Жека – в другой. Тут надо оговориться, что на работе мы всегда обращались друг к другу по имени-отчеству, но на рыбалке мы становились пацанами. Да не теми, что скачут в одноимённом сериальчике! Там лысенькие мальчики до такой степени заигрались в детство, что очень уж явно прослеживалось их желание притереться к молоденьким девчушкам. Мы же просто были пацаны из своего детства и не более.

Закат солнца – это как раз такое время, когда у рыбы начинается жорка. Чего мы и ждали. Но оказалось, что рыба не ждала нас! Мы ничего не могли понять. Клёва не было! Уж как только мы не извращались, ничего не помогло! Без единой рыбки мы вернулись к машинам, кляня и рыбу и себя за то, что мучились с лодками, разворачивая и сворачивая, надувая и спуская их, но изменить хоть что-то было не в наших силах. Выбрав пару щук из нашего прежнего улова, мы поставили-таки вариться уху. Только теперь уже на дровах, а не как в степи, на паяльной лампе. Правда, за дровами пришлось ехать до ближайшей рощи. За то, какое наслаждение валяться рядом с огнём и, не обращая внимания на тёплый вечер, подставлять бока ласкающему теплу исходящих жаром углей.

Оставалось минут двадцать до того момента, когда можно будет снять котелок с огня и начать разливать ушицу. Мы расстелили «достархан», нарезали хлеба и приготовили рюмочки «под это дело». А само «это дело» стояло в воде и медленно остывало.

– Здорово, робяты!

Каким-то немыслимым образом, незаметно, к нам подошла старушка лет семидесяти. Колоритнейшая фигура! В клетчатой рубахе, заправленной в мужские сатиновые брюки чёрного цвета, она и обута была к тому же в мужские же резиновые сапоги. Её и можно бы принять за мужичка, если бы не платок, подвязанный по-пиратски на затылке. В руках у неё была деревянная удочка из какого-то длинного прута и жестянка с червями. Рты мы, конечно, разинули, а «сзинуть» не смогли! Как она здесь очутилась?

– Здравствуйте, бабушка!

– Сам ты бабушка, а я отродясь ею не была. Говори тётка, и ладно будет!

Мы заулыбались, рассматривая нежданную гостью.

– Чаво молчите-то? Зовите к столу, как положено!

– Да, конечно, проходите и садитесь, – Димыч быстренько пододвинул к ней складной стульчик. Но тётушка не села. Она сначала пошла к воде и опустила в прохладные струи холщовый мешок с рыбой, который висел до того у неё на плече, на лямке. После этого сполоснула руки и только тогда заняла предложенное ей место.

– Ну, чаво молчим? Спымали чо, али как? Али сохотничали?

Предчувствуя интересного собеседника, я включился в разговор:

– И поймали и подстрелили. А как же? Вот только возле причала ничего не взяли, а до нас там женщина с девочкой рыбачила. Они хорошо поймали.

– А-а! Так то ж суседка моя, Танька с дочкой! Не-е, за ними не угонисси. Ни Боже мой! Я ж сама их рыбалить учила! Соседка она моя. Без мужика живёт, а денег-то нету. Вот и рыбалит. Я учила!

Она сказала это с такой гордостью, что как-то само собою сложилось впечатление, что кроме них троих никто ловить не умеет и не сможет.

– А зовут-то вас как, тётушка?

– Дык, известно, Веркой кличут.

– Что ж, будем знакомы! – И мы поочерёдно представились тёте Вере.

Далыше вышла, вроде бы как, заминка, и я предложил:

– Не отужинаете с нами?

– Чаво ж? Если и стопочку нальёте, то совсем не откажусь.

Стемнело почти сразу, особенно, когда Толик дров в огонь подкинул. Сразу же разлили уху и наполнили стопочки. Тётя Вера выдала тост:

– Чтоб ловилось и клювалось, чтоб хотелось и давалось!

Мы заржали! Не-ет, тётка была определённо свой человек. Откусывала огурец она с трудом, – зубы совсем старые стали, износились, а вот ушицу наворачивала, дай Бог каждому! Пососала пластик колбаски, пошамкала хлебушек:

– Ну, чо расселси? Ай рюмок не видишь? – неизвестно к кому обратилась она. Это послужило сигналом, и вновь наполнились рюмашки.

После ужина, когда все сидели и «швыркали» чаёк, я снова стал расспрашивать нашу гостью о житье-бытье. Что она, да как?

– А чо я – как? Хорошо живу. Не бедствую.

– Пенсии хватает?

– И-и, милок! Откуль она, пенсния-то? Ихто в наши развалюхи деньги возить станет? От насмещил! Да и за что нам пенсния? Мы жа тута обходчиками робили, а как власть поменялась, так и хрен нам. Ни окументов, ни конторы нашей. Кому мы тута нужны, прости Господи?!

– Так чем же вы живёте, если денег нет?

– А тем и живём! Огороды, куры. Токо курам пашено надоть, а иде взять? Слава Боту, хлеб возют из Курчума, так мы на рыбу меняем. Хотя, курчумским наша рыба и не нужна, оне сами ловют скоко хотят. Берут так, из жалости, видать. А иной раз и покупаем. А чо? У меня тута бизнес свой. Вот погодь!

Тётка Вера с трудом поднялась и направилась к своей сумке, что оставила в воде. Вернулась она с бутылкой в руках.

– Вот и бизнес мой! Выпить хотите? Купляйте.

Мы неуверенно хихикнули. «Как это – купляйте? Мы же её просто угощали, а она»? И моментально поняли, что не может она нас угостить. Это её хлеб и пшено для курочек. У нас была своя водка, но эту надо было купить. Что мы и сделали. Тётка Вера завернула деньги в тряпицу и сунула за пазуху.

– Тёть Вер! А что, детей у вас своих нет, что ли?

– Нету, голубь, нету. Господь не дал.

– Так вы и замужем не были?

Тётка приосанилась, щёчки зарумянились, глазки заблестели.

– Чо ж, не была-то? Была! Ишшо как была!

– И она начала своё повествование, которое я привожу дословно:

«Пошти год я взамужем промучилась. Был у меня Серёжа Шлыков, сударчик мой. Любила я его, ух как шибко любила! И маялась. Пото, что ревновала кобелину таскучую. А Тоська, умыкнула его! Стал он к ей захаживать, значит. А опосля и вовсе убёг. Ох, и горемычилась я, ох, как убивалася. Но ждала, что за штанами, да рубахами придёт, подлец! Ён и прииёрси. Фуражка на затылке, рущки за спину и ну, ходить по избе. Ножками топ-топ, саножками шкрип-шкрип. «Я к табе, Верка, на завсегда прошшаться пришёл»! «Ага, – говорю, – за портками ты пришёл! Вон, под порогом!» А он подошёл ко мне, встал насупротив и в глазоньки мои ясные, как вызрился, сволощь, я и сомлела вся. Говорю, а себя не чую. Но стараюсь гонор не терять. А коль, говорю, прошшаться пришёл, так, может, шарканёмся на прошшание? А он внима-ательно так посмотрел, да как врежет мне прямо промеж глаз! Тут я его оконщательно и разлюбила! С той поры ни одногошеньки мужика не допускаю, хошь верь, хошь проверь! Шибко злобная была я на мужицкий пол. Ну и ладно! Охтеньки, засиделась я тут с вами, пойду ужо!»

Мы и слова сказать не успели, а она уже растворилась в темноте, только слышно, как вода потекла с её холщовой сумки. Долго мы сидели у костра и молча глядели на огонь. Мыслей много, а говорить не хочется. Волна жалости поднималась в груди, когда подумаешь, что придёт она в свой домишко, затеплит свечку, и сядет, пригорюнившись за стол. И будет думать, как и мы, над её же нескладной судьбой. Я бы на её месте налил стакан водки, опрокинул в себя, да и спать завалился. Больно муторно стало на душе!

Почти не слышно взмыл со своего места Жека. Направился к машине, пошебуршал там и вернулся к костру. В руке он держал бутылку водки.

– Мужики, а давайте…‚ – и замолчал.

Мы так же молча подвинули стаканы. И не поднимая глаз:

– За тётю Веру!

ОРГАНИЗАТОР КОНЦЕРТОВ ПУШКИНА

Мало кто знает, что законы шоу-бизнеса существовали еще в девятнадцатом веке. И даже у Александра Сергеевича Пушкина был свой концертный организатор.

В этот раз, как, впрочем, и в предыдущие, в зале был аншлаг. Концерт одного поэта подошел к концу, и Пушкин кланяясь пятился со сцены за кулисы. Толпа ликовала, выкрикивая фамилию гения, только что зачитавшего на бис не одно стихотворение.

А за кулисами поэта уже поджидал организатор. Пересчитывая прибыли, он планировал будущие концертные мероприятия для Александра Сергеевича:

– Что-же дальше… Два выступления на дворянском собрании… Наверное, стихотворений пятнадцать-двадцать, не больше. Ночной бал, от силы три стихотворения, деньги небольшие… Так. Разумеется, все стихи должны быть новыми, кроме всем известного «Анчар» в конце…

– Ну сколько можно? «Анчар»-«Анчар»! Всё время одно и то же! – прервал Пушкин рассуждения организатора, – Надоело уже!

– Спокойно, Саша! Пока пипл хавает «Анчар», ты будешь читать «Анчар»! И всё. Да, закрыли эту тему. В конце концов кто из нас поэт?

– Разумеется я! – с воодушевлением ответил Александр Сергеевич.

– Ну вот! А я всего лишь организатор твоих концертов. Ты пишешь, а я продаю… Так, Саша, у нас проблема с меценатом: сибирский алюминий отказался, но это ничего. Я договорился с медными рудниками, так что давай у тебя будет не алюминиевый всадник, а медный.

Пушкин задумчиво почесал свои кудри на голове, а затем молвил в ответ:

– То есть ты думаешь это так просто: взять и переиначить стихотворение? У меня же там рифма: всадник алюминий, мы будем побеждать отныне!

– Саша, ну потрудись, что ли! Я не знаю… Пусть будет там: всадник медный, мы будем побеждать мгновенно!

– Я не могу работать в таких условиях!

– Ах ты не можешь, Cаша? Иди на завод!

– И пойду!

– Да, на заводе ждут такого как ты, ведь там нужны рабочие руки. Сработаешься подобно своим предкам.

– Но мои предки на заводах не работали!

– Я о предках твоего прадеда!

Пушкин аж опешил от такой дерзости организатора, и хотел было вызвать его на дуэль, но вовремя одумался. А организатор между тем и не думал останавливаться:

– Только ты вспомни, Саша, каким я тебя подобрал! Мороз и солнце: день чудесный…

– Что? – возмущению Пушкина не было предела.

– И знай, завтра здесь будут стоять пятнадцать таких-же кучерявых рифмоплётов, как и ты. Я без тебя проживу.

– Ха, полюбуйтесь-ка! Он без меня проживёт. Да все знают, что ты организатор концертов ПУШ-КИ-НА! – свою фамилию поэт отчеканил по слогам особенно отчётливо.

– А вот это вот не надо… Это все знают, что ты Пушкин организатора концертов… Всё! С меня довольно, пошёл вон!

Дальше следовало продолжительная пауза, после которой Александр Сергеевич расплылся в улыбке и сменил тон:

– Да будет тебе дуться… Ты пошутил, я тоже посмеялся. Мир?

– Хорошо, мир. – быстро согласился организатор, а затем добавил, – Значит так, завтра ты будешь выступать на именинах у царя. Деньги никакие, но сам знаешь, отказаться нельзя. Там будут все: Чаадаев, Грибоедов, ну и в конце концов Жуковский, и ты…

– И я! – вторил Пушкин.

– …И концерт закрывать будет Лермонтов.

– А чё это Лермонтов концерты стал закрывать? Я же всегда был последний – вновь завозмущался поэт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.