Чудик и другие жители Заполярья
Рассказы
Анатолий Цыганов

Дизайнер обложки Екатерина Анатольевна Лесихина

© Анатолий Цыганов, 2023

© Екатерина Анатольевна Лесихина, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0059-4832-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Цыганов Анатолий Фёдорович – родился 22 марта 1949 года в селе Сосновка Новосибирской области.

После завершения учёбы в Новосибирском геологоразведочном техникуме направлен работать в г. Воркуту. Работал в полевых партиях. Прошёл путь от техника до начальника партии.

Окончил Ухтинский государственный университет по специальности «геофизика». С 1988 года живёт в г. Ухта.

Печатался в газете «Заполярье», г. Воркута, газете «Ухта», литературном альманахе «Полярный следопыт», газете «Геолог Севера», альманахе «Белый бор», сборнике ухтинских авторов «Перекаты» и др. Автор многих повестей и рассказов.

Чудик и другие жители Заполярья

Рассказы

Шапка-невидимка

Самое гениальное изобретение человечества – лопата. Лопата не просто инструмент, лопата – символ. На плакатах, где художник хочет изобразить шествие гордого рабочего, он изобразит его шагающим с лопатой. Всмотритесь в работающих на субботниках и воскресниках сослуживцев, особенно в начальной стадии или по окончании работ, когда они вышагивают на объект или с объекта. Владельцы лопат шагают посреди улицы, закинув инструмент на плечо, и, не обращая внимания на шарахающихся в разные стороны прохожих, величественно всматриваются в безоблачную даль. Для них безлопатные человечишки просто не существуют. Человек с лопатой – вершина эволюции, пик прогресса.

Я думаю, что если труд сделал из обезьяны человека, то трудиться она начала лопатой. Посудите сами. Зачем обезьяне лопата на дереве? Если обезьяна слезла с дерева и стала трудиться, то она это сделала с помощью лопаты.

Лопата – это знак трудолюбия и эмблема Дела с большой буквы, которое не терпит отлагательства, и человека с лопатой не имеют права задерживать никакие обстоятельства, перед ним открываются любые двери.

Эти гениальные мысли возникли в моей юной голове ещё много лет назад, когда, будучи студентом, я проходил практику на заводе «Геофизприбор». На заводе собирали сложную аппаратуру для геофизических исследований, и нас, студентов, старались к сборке не допускать. А так как после практики нам предстояло написать отчёт, то мы лезли со своими «дурацкими» вопросами во все дырки. Нас было четверо всезнаек, и, как всякие студенты, мы были «теоретически подкованы». Во всяком случае, таковыми мы считали себя сами. Но, как известно, практика несколько отличается от теории, и вопросы, задаваемые нами, иногда ставили в тупик не только начальство, но и высококвалифицированных рабочих. Естественно, коллектив не чаял, когда мы исчезнем.

Практика продолжалась, вопросы сыпались. Наконец всем это надоело, и начальник цеха придумал, как избавиться от нас хотя бы на время. Как раз директор обходил территорию вокруг завода и указал на очередной разнарядке, что наличие мусора вокруг забора не красит вид предприятия. На два дня руководители выделили работников, и те аккуратно смели мусор в небольшие кучки. Оставалось эти кучки собрать и в дальнейшем загрузить в мусорные баки. Никто не хотел заниматься этим грязным делом, и начальник цеха решил отправить за пределы завода студентов, то есть нас. Мы как и все в этом возрасте, корчили из себя аристократов. Борьку Пуша мы называли Боб. Жорку Супровича – Жорж, Лёху Ракина – Лео. Мы сидели в курилке, когда к нам подошёл начальник цеха. Между нами шла светская беседа.

– Как вы думаете, господа, – растягивая слова, вопрошал Жорка Супрович, – неплохо в такую жару выпить бокал охлаждённого ситро?

– Ах, Жорж. Сейчас добрая кружка баварского пива может быть как никогда кстати, – протянул Борька Пуш.

– Да. За кварту баварского я бы сейчас полжизни отдал, – подал голос Лёха.

– За воротами ларёк с холодненьким «Жигулёвским». Утром я видел, как свежую бочку заливали, – подлил я масла в огонь. Проза жизни была слишком жестокой.

На этом наши аристократические измышления грубым образом прервал вошедший начальник цеха.

– Так, практиканты, на сегодня вам ответственное задание. Задание непростое. Надо собранный сотрудниками мусор возле завода перенести в ближайшие баки. На сегодня это окончательная ваша работа. Потом можете идти домой.

Наверное, начальник цеха ожидал бурю возражений, поэтому весь напрягся, чтобы дать отпор. Но наши мысли синхронно сработали в одном направлении. Образ ларька со свежим пивом заслонил предстоящие грязные неприятности.

– Давайте инструменты, – в один голос воскликнули мы иссохшими от длительной жажды голосами.

– Инструмент один, – смутившись, ответил начальник и протянул лопату.

– Как же мы будем с одной лопатой работать? – осторожно спросил Жорка, чувствуя какой-то подвох. Мы насторожились. Но подвоха не было. Оказывается, в цехе была только одна лопата, а избавиться надо было от всех четверых практикантов. Начальник быстро нашёл выход, соответствующий нашему настроению:

– По очереди работать будете. Я не думаю, что у вас рвения хватит на одновременную работу всех четверых. Аристократы! Язви вашу.

Мы молча согласились. Лео, как самый старший, взял в руки лопату и зашагал к выходу. Остальные безропотно поплелись за ним, но, как только цех скрылся из вида, все опрометью помчались на вахту. На вахте Ракин прошествовал с лопатой на плече мимо вахтёра. Он взглянул на Лёху и снова хотел уткнуться в газету, но здесь его зоркий взгляд выловил нашу немногочисленную группу.

– Вы куда? – его указательный палец упёрся в Жорку.

– Мы с ним, – ответил я.

– Кто разрешил? – вахтёр грозно сдвинул брови.

– Нам приказано убрать мусор, – попытался разрешить конфликт мирным путем Борис.

– Мне указаний на этот счёт не было, – упёрся вахтёр.

– Так позвоните в сборочный цех.

– Никому я звонить не буду. Пусть дают письменное разрешение, тогда я вас пропущу.

Пришлось идти в цех. Начальник, посмеявшись бдительности вахтёра, нацарапал на клочке бумаги:

«Разрешаю выход за пределы завода для уборки мусора». С этой бумажкой мы помчались к главному входу.

Прочитав и аккуратно подшив бумажку в какую-то замызганную папку, вахтёр нас отпустил.

В суматохе мы как-то забыли про Лёху Ракина. А этот тип, пройдя беспрепятственно мимо вахтёра и видя нашу задержку, быстро юркнул за угол и пристроился возле пивного ларька. Когда мы подошли, на круглом столике уже стояло две кружки. Одна была пустая, а из второй Лёха, прижмурив глаз, периодически потягивал «жигулёвское». Взвыв от возмущения, мы кинулись к киоску. Выпив по кружке, все настроились на философский лад. У Жорки Супровича включилась аналитическая часть мозга:

– А признайтесь нам, Лео, Вы давно знаете вахтёра?

– С чего это? Я даже не знаю, как его зовут, – сонно ответил Лёха. – А что?

– Как-то странно. Тебя он беспрепятственно пропустил, а на нас чуть собак не спустил.

– Я не знаю. Наверно, я ему понравился. Моё лицо вызвало у него доверие, – слабо отмахнулся Лёха.

– Не тешь себя иллюзией. Такой тип не имеет понятия о доверии. Для него важен параграф в инструкции, – возразил Жорка.

– Может, я для него невидимка? Он просто меня не видел. Почувствовал чьё-то присутстствие, кинул взгляд, а никого нет. Я в каком-то фантастическом фильме такое видел.

Лёха подхватил лопату и отправился к воротам завода. Мы проводили трудягу взглядами, полными зависти и злости.

– В этом что-то есть, – Жорка потёр переносицу, признак размышления над грандиозной идеей. Мы двинулись за Лёхой, стараясь не расплескать выпитое пиво. Несмотря на переполненные желудки, за пару часов справились с «ответственным» заданием и с чувством выполненного долга с удовольствием покинули место борьбы с ненавистным мусором, спрятав инструмент в ближайших кустах.

На следующий день Жорка разыскал припрятанную нами лопату.

– Смотрите внимательно, – Супрович гордо прошествовал мимо вахты. Вахтёр даже не спросил у него пропуск, хотя у нас изучал корочки, подозрительно сверяясь со списками.

– Видали! – Жорка ликовал. – Сейчас смотрите ещё раз.

Он взял лопату и неспешной походкой обременённого важным делом человека прошагал мимо вахтёра. Мельком взглянув в его сторону, вахтёр уткнулся в какие-то записи.

– Мистика! – разинул рот Пуш.

– Шапка-невидимка, – кинул догадку я.

Между тем Жорка сходил в ларёк, выпил кружку пива и тем же путём вернулся к нашей компании. Мы со щенячьим подвывом бросились к лопате, но Жорка нас остановил.

– Господа, – пафосно провозгласил он, – я предполагал, что вы свиньи и передавите друг друга по пути к кормушке. Поэтому, дабы предотвратить мордобой, предлагаю учредить очередь. Чтобы предупредить плебейскую свалку, кинем элементарный жребий. Свою очередь на сегодняшний день я уступаю, так как уже её использовал.

Мы безропотно согласились. Проводив по очереди лопату на прогулку за пределы завода, мы обрели небывалую покладистость и больше не лезли с «глупыми» вопросами к занятым работникам. За оставшиеся две недели мы не только освоили производство, но и заработали уважение окружающих, особенно после того, как сообщили им секрет похода к пивному ларьку. Правда, дней через шесть у вахтёра что-то шевельнулось в голове, но наличие лопаты у выходивших за пределы завода пересилило возникшее подозрение. Дежурная лопата продолжала служить верой и правдой всем желающим утолить жажду.

В конце практики начальник цеха даже поблагодарил нас за рвение к работе, пожелал успехов в учебном процессе и поставил «отлично» в дневниках. Но всё же попросил больше не попадаться ему на пути. Мы не возражали.

Жорж, Георгий Супрович, живёт сейчас на Украине. Боб, Борис Абрамович Пуш, уехал в Израиль, на историческую Родину. Лео, Алексей Петрович Ракин обосновался в Канаде, где работает в какой-то нефтяной фирме. Я иногда напоминаю им о себе, но мои робкие потуги остаются без ответа. Я не обижаюсь. Единственной слабой нитью, связывающей нас, остались воспоминания о практике на заводе и о простой лопате, скрасившей наш монотонный быт.

2013 г

Чудик

Пожилой механизатор Николай Чудинов, по прозвищу Чудик, работал на тракторе-болотоходе, который таскал балок сейсмостанции. Прозвище он получил не за свою фамилию, а потому, что постоянно чудачествовал. Коля и зимой и летом носил на голове засаленную кепку, которую никогда не снимал. Поговаривали, что он даже спит в ней. Зато зимой надевал огромные серые валенки, предварительно намотав на ноги портянки размером с детское одеяло. В кабине трактора стояла жара, и Чудик каждое утро перед работой снимал валенки и надевал ботинки, а после работы снова переобувался. Вечером, собираясь на базу, Коля связывал ботинки между собой шнурками и увозил с собой. На доводы о том, что ботинки лучше оставлять в тракторе, чтобы они успели просохнуть, так как болотоход на ночь оставался на месте и не глушился, он не реагировал, только удивлённо восклицал: «Вы это о чём?»

Сейсмостанция работала автономно и питалась кислотными аккумуляторами, которые поначалу отправляли подзаряжать на базу отряда, но потом кто-то придумал вести зарядку от тракторного генератора. Нагрузка на генератор увеличилась, и ему требовалась усиленная смазка подшипников. Конечно же, это должен был делать тракторист, но Чудик на все просьбы и требования следить за генератором отмахивался или со знанием дела отвечал:

– Тридцать лет работаю, но первый раз слышу, что это надо делать. У меня генератор однажды десять лет работал и ничего.

Когда подшипник всё же сгорел, очень удивился, но смазывать новый генератор опять категорически отказался. Пришлось дежурившему оператору открывать капот и лезть в двигатель трактора. Так повторялось ежедневно, а Чудик потом строчил очередную жалобу механику на «неизвестных вредителей», пытавшихся испортить вверенную ему технику. В конце рабочего дня он обвязывал утеплитель двигателя верёвкой, сооружая немыслимые хитрые узлы, и операторы, ругая «чеканутого» тракториста, с трудом добирались до генератора.

Утром на работу первыми выезжали топографы. Вслед за ними отправлялись буровики. Последними – рабочие сейсмостанции или сейсмари. Вся эта орава разъезжалась на вездеходах и тракторах. Механизаторам надо было осмотреть технику перед выездом и успеть позавтракать. Чудику ничего этого делать не приходилось, поэтому он всё утро болтался без дела и «чудил». Сначала шёл будить сейсмарей. Получив свою порцию «тёплых» слов, топал жаловаться в балок ИТР. Вежливо постучав, входил с вытаращенными глазами и, обращаясь к начальнику отряда, докладывал, растягивая каждое слово:

– Миха-алыч, захожу к сейсма-арям, а они спят. Ни фи-ига себе, думаю. А как же выезд?

Обведя всех безумным взглядом и не дождавшись ответа, тут же выходил, помахивая ботинками, крепко связанными между собой шнурками. Сейсмари выезжали вовремя, но Чудинов упорно докладывал, что рабочие просыпают.

Николаю всегда не хватало выдаваемых по норме рукавиц. Что он с ними делал? Непонятно. Но раз в полмесяца Чудинов приходил к начальнику отряда и выкладывал на стол пару драных «верхонок», требуя замену. На любом собрании им поднимался вопрос о выдаче дополнительной пары.

Все привыкли к подобным чудачествам и старались не обращать на них внимания. Но это не всегда удавалось. Так, однажды на базу партии прилетел вертолёт с городским начальством. Собрали в клубе всё население. Начальство разместилось за столом, покрытым красной материей. Выдвигали кандидатов в депутаты не то горсовета, не то райсовета. Председатель собрания, лысоватый чиновник городского управления, спросил: «У кого есть предложения?» И тут Чудик поднял руку. Ему дали ему слово. Чудинов встал, откашлялся и громко заявил: «Предлагаю выдавать ежемесячно две пары рукавиц!» Председатель долго не мог успокоить хохотавший зал. Он терпеливо стал пояснять, что рукавицы к делу не относятся, и предложения надо давать по существу, а если нет таковых, то надо задавать вопросы. Чудик снова поднял руку. Председатель почувствовал, что так просто от назойливого представителя рабочего класса не отвертеться. Вытирая платком вмиг вспотевшую лысину, он пригласил Чудинова к столу и на всякий случай спросил: «У Вас есть вопрос?» Чудик согласно кивнул и, раздвигая стулья, подошёл к комиссии. Снова солидно кашлянул в кулак и громко выдал: «Когда будут давать вторую пару?! Сколько можно ждать? Без второй пары рукавиц невозможно работать!» Собрание было сорвано.

Как-то Чудик простыл. Обычное дело. Со всяким бывает. Но он и тут не смог обойтись без своих вывертов. Фельдшер осмотрел больного и прописал постельный режим. Кроме того, оставил препараты для поддержки организма, велев пить по две таблетки четыре раза в день. Нормальный человек послушно выполнил бы все предписания доктора и через неделю вышел на работу. Но не Чудинов. Он спешил жить и вычёркивать из жизни неделю не собирался. Как только дверь за фельдшером закрылась, Чудик, высыпав все таблетки в ладонь, махом проглотил их, запив стаканом воды. Через два часа его начало трясти, он покрылся зелёными пятнами. Желудок сжался, выплеснув содержимое наружу. Все думали, что организм не выдержит отравления, и вызвали санборт. Прилетевший врач ещё раз осмотрел больного и сказал, что фельдшер сделал всё правильно, а от дурости лекарства нет, но всё же забрал Чудика в больницу.

Оправившись от болезни, Николай первым делом взял бутылку водки и пошёл к соседу по больничной палате, который перед своей выпиской приглашал в гости. Войдя в комнату и увидев громоздкий чёрно-белый телевизор, Чудинов выразил удивление по поводу того, почему эту громадину до сих пор не сдали в утиль и не заменили на современный цветной агрегат. Сосед вспылил: «Работает же!» Тут же в шутку заметил: «Поменять, конечно, можно. Кто бы только выкинул в окно, а то у меня решимости не хватает».

Чудик молча открыл окно, и сосед не успел глазом моргнуть, как телевизор полетел с третьего этажа. Сосед заорал: «Что ты наделал?!» А Чудинов спокойно заметил: «Ты же сам хотел, чтобы кто-то его выкинул». Тот чуть не спустил гостя с лестницы, и на этом их знакомство закончилось.

Прошло много лет. Однажды мне пришлось ехать в переполненном автобусе. Продираясь сквозь толпу в салон, услышал, как какой-то пенсионер скандалит с кондукторшей из-за места. Что-то знакомое показалось в его поведении. И тут я увидел связанные шнурками ботинки. Старик со злостью кричал:

– Я на тебя в райсобес пожалуюсь!

С этими словами он выскочил из автобуса. Я тут же вышел за ним. Старик энергично шагал по улице, размахивая ботинками. Мне пришлось его догонять. Поравнявшись со скандалистом, я громко воскликнул: «Николай!? Чудинов? Ты ещё живой?!»

Тот, будто красуясь, артистично повёл головой, закинул ботинки за спину и презрительно произнёс: «О моих похоронах вам сообщат». Затем окинул меня высокомерным взглядом, и гордо зашагал дальше.

2018 г

Хранзален

В начале семидесятых годов, будучи молодым специалистом, попал я на поисковые работы в сейсморазведочную партию. В ту пору бригадиром в отряде числился пожилой, совершенно седой рабочий, с чёрными, изъеденными чифиром зубами. Бригадира все, в том числе и я, называли дядей Васей.

Бригада состояла из народа, попадавшего в полевую партию из разных закоулков нашей необъятной Родины. У каждого сразу появлялось прозвище. Со временем настоящих имён друг друга даже и вспомнить не могли. Здесь были и Шнырь, и Дылда, и Летун. У нас работал Феофан, родом из-под Вологды. Его почему-то все звали Шнурок. Работал узбек Тураб, и все обращались к нему – Наф-Наф. Грузин Вахтанг. Он у каждого спрашивал: «Как здоровье?» К нему прилипло прзвище – Как Здоровье. Я тогда очень удивился, что у бригадира прозвища не было. Все обращались к нему почтительно – дядя Вася. Я всегда считал, что это его настоящее имя. Но однажды, составляя наряд, поинтересовался, как его величать по батюшке.

– Хранзален Васильевич, – спокойно ответил тот.

– Как, как? – не понял я.

– Хранзален. Это от сочетания слов «Храни заветы Ленина». Я родился в год смерти вождя, вот родители так и нарекли. В то время модно было давать детям необычные имена. Виул – Владимир Ильич Ульянов Ленин, Велиор – Великая Октябрьская революция. Девочкам давали имена Даздраперма – Да здравствует Первое Мая, Октябрина – в честь революции. Я, вот видишь, – Хранзален.

Посмеявшись над послереволюционными чудачествами, я так и записал: Хранзален, так Хранзален. Мало ли что родителям в голову взбредёт? Но называть бригадира продолжал, как и все, дядей Васей, хотя и стал после этого к нему присматриваться. Уж больно он отличался от остальных рабочих. Так, всегда курил только папиросы, совершенно не признавая сигаретный табак. А ещё он не переносил классической музыки. Как только из приёмника раздавались её звуки, он начинал нервничать, ругаться и старался побыстрее выключить радио. Никто не мог понять такой странной неприязни, но однажды мне случайно довелось узнать причину.

Сейсмостанция размещалась в отапливаемом балке, и для того чтобы поддерживать постоянную температуру, на ночь оставался дневалить кто-нибудь из числа рабочих. Однажды дежурил дядя Вася. Мне тоже пришлось остаться, так как возникли неотложные дела по профилактическому ремонту аппаратуры. С ремонтом я справился быстро. От нечего делать включил радиоприёмник в надежде найти интересную радиопередачу. Но радиоприёмник ловил только единственную волну, по которой передавали концерт по заявкам радиослушателей. Радиослушатели почему-то заказывали одну классическую музыку. Хранзален, который в это время безучастно наблюдал за моими действиями, вдруг со злостью прошипел:

– Выключи.

Я вспомнил о его неприязни и тут же подчинился. В тишине было слышно, как Хранзален заваривал чифир, высыпав целую пачку чая в алюминиевую кружку. Спустя некоторое время любезно пригласил меня за стол. Хлебнув из кружки откровенного пойла, я спросил, как он может пить такую гадость. Хранзален рассмеялся: в сорок седьмом под Норильском, когда его впервые угостили этим напитком, он показался ему божественным нектаром. Я с нескрываемым интересом начал расспрашивать, как он туда попал. И тогда мой собеседник, сначала неохотно, но всё же стал рассказывать:

– Мой отец в двадцатых годах занимал высокий пост в министерстве, или, как тогда говорили, наркомате тяжёлой промышленности. Мы жили в Москве. В семье был достаток. Каждое лето меня отправляли в пионерский лагерь. Когда подрос, ходил с ребятами в походы. Вот там я и услышал частушку, из-за которой всё у меня пошло кувырком. До сих пор в ушах слышится:

Эх, огурчики да помидорчики,

Сталин Кирова убил в коридорчике.

И надо же было пропеть её среди друзей, когда мы вернулись из похода! Мне тогда было пятнадцать лет. Пацан. Конечно, не задумывался о последствиях. Это было осенью тридцать девятого. Через день по возвращении из похода, ночью, пришли с обыском. Кто-то успел доложить. Вот так Особым Совещанием и определили мне контрреволюционную агитацию с целью свержения Советской власти. Это пятнадцатилетнему-то сопляку! Срок дали восемь лет строгача без права переписки. В то время я не понимал, что это, и не особо переживал. Знающие люди успокаивали, правда, сильно удивлялись, почему так строго?

Помню, везли меня в спецвагоне долго. Я из разговоров понял: куда-то на восток. Потом погрузили в трюм баржи и дальше – по реке, а затем пешком. Примкнули к этапу таких же бедолаг. Люди были разных возрастов, в основном пожилые. Человек тридцать. Шли по еле заметному зимнику. Шаг вправо, шаг влево считался побегом. По бокам – охрана с собаками.

Когда пришли на место, я понял, что такое лагерь строгого режима. Это был лагерь в лагере, опутанном двойной линией колючей проволоки.

– Как это так: лагерь в лагере? – переспросил я. Хранзален только рукой махнул.

– Вот представь: огромная территория длиной километра полтора, ограда из колючей проволоки. Через каждые сто метров вышка. Внутри бараки и ещё один лагерь с двойной колючкой. Вот в него нас и определили. Там уже было человек двести. Тут-то я хлебнул каторжной жизни по самую макушку. Изоляция с внешним миром полная. Дни сменялись днями. Сезон – другим сезоном. Зимой – дикий холод, летом – комары, мошкара. Какой на дворе год? Неизвестно. Какой день и час – тем более. Побудка по удару о рельс, поверка, и на работу. Строили, как я понимаю, подъезд к руднику. Нас ставили на самые тяжёлые участки. В руках либо лом, либо кирка. Никаких контактов с заключёнными из наружного лагеря. За всё время к нам не направили из внешнего мира никого. Поэтому, что происходило в стране, мы не знали. С охраной говорить было бесполезно. Все они по-русски ни слова не понимали, а только сразу хватались за винтовку и клацали затвором. У нас тогда умерло человек сорок, трое с ума сошли. Этих сумасшедших сначала избивали до полусмерти, думали: от работы отлынивают, а мы в это время в строю выстаивали. Когда понимали, что это не симуляция, их куда-то отправляли, а нас бегом к месту работы.

– А почему бегом? – удивился я.

– Для профилактики, и чтобы время не терять. Дневную норму-то выполнять надо.

Однажды вызвали меня в комендатуру. Пришёл, доложился по всей форме, а сам ничего хорошего не жду. Такие вызовы к «хозяину» добром не заканчивались. Думаю: сейчас набавит к норме выработки и придётся пахать за урезанную пайку, а сил и без того уже нет. А он протягивает мне бумагу и говорит: ознакомься и распишись. Увидал я год на штампе и в глазах помутилось: тысяча девятьсот сорок седьмой. Это я уже восемь лет оттрубил в полной изоляции. Мелькнула мысль: всё закончилось. Но это была «монаршья» милость. Меня переводили на общий режим. Вот тогда я только узнал о том, что, оказывается, была война. В лагере отбывали срок несколько тысяч заключённых. Здесь находились и уголовники, и бывшие полицаи, и фронтовики. Уголовники настороженно относились к фронтовикам, но не наглели, потому что те держались очень дружно, а вот бывших полицаев ненавидели и те и другие. Меня приютили фронтовики, потому что среди них было много моих ровесников, да и по духу они мне были близки. Я сразу почувствовал ослабление режима. Многие получали с воли посылки. Хотя охрана их изрядно шерстила, кое-что всё равно перепадало. Тогда я и попробовал чифир. В дикий мороз он был как бальзам на мою насквозь промерзшую душу.

Работа продолжалась в тех же условиях, но это уже был не двенадцатичасовой рабочий день. Появились небольшие перерывы, да и норма выработки существенно уменьшилась.

Когда в пятьдесят третьем узнали о смерти Сталина, решили, что пришёл конец нашим страданиям, и дождались… Берия объявил амнистию всем уголовникам. Лагерь ополовинел. Возникли возмущения. Когда поднялись фронтовики, охрана стала стрелять, потом пустили собак…

Хранзелен с трудом сглотнул комок, достал из кармана пачку «Севера», щелчком выбил папиросу, повертел пальцами, затем с силой смял её и задумался. Я молчал. Хранзален сжал кулаки, поднёс к лицу, и я увидел, как на побелевших скулах заходили желваки. Наконец он заговорил:

– Снова потекла однообразная жизнь. Но через год сменилось руководство. К нам прибыл новый «хозяин». Страстный любитель классической музыки. По его приказу вкопали десять столбов, на которые подвесили мощные динамики. Эта сволочь решила усилить культурное воспитание заключённых, поэтому громкая музыка из динамиков неслась круглые сутки. Сам начальник жил в Норильске и с удовольствием слушал музыку во время редких наездов. Охрана периодически менялась. А мы вынуждены были слушать это громыхание каждую ночь, Это была дополнительная пытка к и без того невыносимой жизни, когда валишься с ног от усталости, хочется отдохнуть и забыться хотя бы ночью. Вот тогда я возненавидел классическую музыку.

Так я дожил до конца пятьдесят шестого года. Как сейчас помню. К вечеру разыгралась сильнейшая метель. Охранники мёрзли, поэтому беспрерывно нас подгоняли. Я воткнул ломик в снег и со всеми поплёлся к лагерю. После вечерней поверки все разошлись по баракам и лагерь затих. А утром я проснулся без призывного удара о рельс. Стояла непривычная тишина. Заключённые высыпали из бараков. На вышках – никого. Стали собираться кучками. Наконец кто-то догадался пройти в комендатуру. В комнатах окна открыты, по полу сквозняк гоняет какие-то бумажки, и – никого. После первоначального шока толпа ринулась к воротам, створки которых были распахнуты. Вся обслуга сбежала. И вот тогда многотысячная толпа заключённых ломанулась в тундру. Мороз стоял под тридцать, но никто его не замечал. Все бежали. До Нарильска было километров сорок. Часть заключённых тогда погибла по дороге: кто от холода, кто от слабости. А тех, кто добежал, выловила городская милиция. Я ещё просидел полгода, пока выясняли, что да как. Выдали справку о полной реабилитации. А ехать – некуда. На запрос о родителях получил ответ, что они давно умерли. Вот тогда и пристал к полевой партии.

По иронии судьбы через год вновь оказался в том же лагере.

– Как?! – воскликнул я. – Теперь-то за что? Вас же реабилитировали!

Хранзален неожиданно рассмеялся, затем, вспомнив, что чифир давно остыл, потянулся за кружкой. Отхлебнув глоток, продолжил:

– Нет, ты не понял. Просто мы тогда работали в этом районе. Дорога проходила как раз мимо лагеря, а точнее, прямо через него. Но лагерь стоял так, будто готов был к приёму заключённых. Серые бараки, аккуратная колючка, пустые вышки. И только на воротах висел амбарный замок. Этот многокилометровый лагерь надо было объезжать по периметру. Терялось много драгоценного светового времени. Такое зло меня взяло. Я говорю вездеходчику: «Тарань колючку! Кому нужна эта рухлядь?» Врезали мы по ней, а вечером едем назад: ограждение восстановлено, рядом на уазике какой-то майор. Остановил нас, представился. Оказывается, лагерь оставался на балансе управления МГБ. Майору придали уазик и солдата. Вот он и следил за сохранностью казённого имущества. Долго разъяснял нам этот «вояка», что придёт время, и всё ещё вернётся. Лагерь опять будут использовать по назначению. Мы его вежливо выслушали, но на следующий день снова протаранили колючку. И опять по возвращении нас встретил майор. Так шла эта война до тех пор, пока мы не ушли с участка.

Тогда же произошла ещё одна моя встреча с прошлым. Профиль проходил по насыпи. Место было до боли знакомое. «Ребята, – говорю, – здесь закончился мой срок заключения» Все застыли. А я спустился по насыпи, копнул снег, и, представляешь, там мой ломик лежит. Ржавый, но абсолютно целый. Да и что ему могло сделаться? Железяка! Но я-то не железный. Поднял его и заплакал. Руки дрожат, работать не могу. Мужики всё поняли, посадили меня в вездеход и отправили на базу. Приехал я, а навстречу начальник партии: «Что случилось?» Я как мог всё ему объяснил. Начальник сам был из репрессированных. Его в конце сороковых как «врага народа» под Норильск сослали, там и остался после освобождения. Завёл он меня в свой балок, вытащил из сейфа бутылку спирта, налил мне и себе. Выпили мы с ним за помин безвинно погибших душ.

Работать там я уже не мог. Тогда же уволился, и начало меня мотать по свету. Где я только не был! От Сахалина до Мурманска. Но нигде не мог долго задерживаться. Душа рвалась на простор.

Хранзален замолк, тяжело вздохнул и вдруг почти по-детски улыбнулся:

– Давай спать. Хватит бередить прошлое.

Я кивнул и залез в спальник. Но сон не шёл. Дурацкие мысли лезли в голову. Только под утро забылся. Мне приснился кошмарный сон: я бежал от пожара, сзади что-то полыхало. Ноги не слушались. Я чувствовал, что огонь вот-вот меня настигнет. С ужасом оглянулся и увидел, как горит многоэтажный дом. Языки пламени охватывали огромные буквы на крыше здания. В этом вихре огня и дыма я прочёл:

«ХРАНИ ЗАВЕТЫ ЛЕНИНА»

2017 г

«Студент»

В середине сезона в сейсмопартию прислали молодого специалиста. Долговязого, не по годам лысеющего парня тут же окрестили «студентом прохладной жизни». В балке, где было постоянно накурено и довольно-таки жарко от постоянно горящей печки, он всегда вежливо просил приоткрыть входную дверь. Когда у него спрашивали, на сколько приоткрыть? Он уточнял: «Градусов на пятнадцать». Вежливость молодого специалиста шокировала видавших виды пропитых и промороженных бичей. Поэтому вначале гордые сыны подворотен пытались игнорировать приказы новоявленного начальника и запанибратски называли его Сашкой. Но у бывшего студента оказалась сибирская закваска, и он быстро заставил с уважением называть себя Александром Ильичом. «Буду не в обиде, если назовёте по-простому – Ильич», – смеясь, представился он. Уважительному отношению невольно поспособствовал любитель приколов Генка Гуков.

Дело было так. На базе партии заканчивался уголь, топить печи было нечем, а высланные за углём трактора ещё были в пути или всё ещё загружались. Уголь летом доставили пароходом на побережье, выгрузили на причале, и приходилось вручную загружать промороженные глыбы в коробки на полозьях, которые таскали тяжёлые болотоходы. На рейс уходило два – три дня, что вполне хватало на возобновление запаса топлива. Но весенняя пурга выбила график отопительного сезона, и печи уже были на подсосе. Начальник партии принял решение остановить работу сейсмоотряда, и направить людей вездеходом за углём. Старшим назначил молодого специалиста.

Бичи бодро побросали в кузов мешки и лопаты, расселись по боковым лавкам и дружно закурили. Генка пристроился возле лобового окна и принялся с интересом вглядываться в дорогу. Путь был долгим, дорога – однообразной, тундра – однотонно-сероватой. В общем, тоска и ничего интересного. Но зато не видно осточертевшие, обветренные, как и у него самого, хари бичей. Колея то ясно обозначалась в небольших выбоинах, то исчезала на продуваемых всеми ветрами почти лысых буграх. Иногда след колеи надолго исчезал, и водитель мог ориентироваться только по воткнутым по бокам красным вешкам. Вездеход неторопливо урчал, переваливая через бесконечные бугры, и однообразный звук навевал дремотное состояние. Бичи потолковали о том о сём и, тихо посапывая, закивали дружно бедовыми головами. У Генки слипались глаза, но привычка всё вокруг подмечать не давала бывшему топографу предаваться дремотным мыслям.

Смеркалось. Серая тундра быстро поглотила короткий полярный день. Наступила ночь. Темнота по обочинам освещённой мощными фарами дороги казалась твёрдой стеной. Из колеи, недовольно фыркая и хлопая крыльями, выскакивали сонные куропатки. Промелькнули низкорослые кусты карликовых берёз, и колея пошла по голой тундре. Внезапно вездеход остановился. Задремавшие от монотонного гула и тепла, бичи испуганно встрепенулись и вопросительно посмотрели на Генку. Гуков сам немного придремал и упустил из поля зрения бегущую навстречу колею однообразной дороги. Всмотревшись в узкое окошко, Генка, наконец, еле различил в самом конце желтоватого света фар два огонька и силуэт белого зверька. Песец. Зверь стоял неподвижно и лишь иногда, как загипнотизированный, чуть покачивался из стороны в сторону. Сквозь стекло было видно, как водитель передаёт Сашке ружьё и патроны. Бичи задёргали Генку за рукав телогрейки: «Что там?» Генка сам с интересом всматривался в запотевшее стекло и вяло отпинывался: «Да пошли вы». Водитель слегка подал вездеход вперёд, а Сашка, приоткрыв дверцу и тщательно прицелившись, нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел, и песец упал. Охотники подъехали ближе и нерешительно остановились. Бичи задёргали Генку сильнее: «Ну, что там? Попал или нет?» Генка и сам не мог понять и неопределённо пожал плечами.

А в кабине в это время происходил такой же неопределённый диалог:

– Ну что, попал?

– А хрен его знает. Вроде как попал.

– А почему крови не видно?

– Значит, не попал.

– Почему же он лежит?

– Наверное, притворяется.

– Точно. Я слышал, что песцы хитрые. Ты сейчас подойдешь, наклонишься, а он вскочит и убежит.

– Что будем делать?

– Не знаю. Твоя добыча, ты и решай.

– Ладно, я пошёл.

– Ни пуха.

– К чёрту.

Сашка вылез из кабины и, потянув на всякий случай за собой ружьё, спрыгнул на снег. Песец лежал неподвижно. Сашка ткнул в него стволом. Песец не шелохнулся. Потянув добычу за хвост, удачливый охотник, наконец, рассмотрел причину падения зверька. Шкура была абсолютно чистой, и лишь одна дробина попала точно в глаз, потому и не видно было крови. Закинув песца в кузов, Сашка прыгнул в кабину, и вездеход, фыркнув выхлопными газами, бойко запрыгал по голым от снега буграм.

В кузове бичи толпой окружили брошенного песца. Рассмотрев рану, удивлённо закивали головами – «классный выстрел». Генка хихикнул в кулак. Головы одновременно повернулись в его сторону.

– Что вы удивляетесь? Я Александра Ильича давно знаю. Мы с ним ещё в Таркасале работали.

Где находится Таркасале, бичи не знали, но почтительно прислушались. А Генку понесло:

– Они с дедом приезжали. Мы тогда белку промышляли. Я на выделке шкурок работал, а они с бригадой охотников из тайги, аккурат, выходили. Шесть сотен шкурок, и ни одного брака. Все точно в глаз. Они патрон заряжают одной дробиной, чтобы шкурку не портить, и так стреляют. Так то – белка, а тут – здоровый песец. Ему попасть в глаз – как два пальца…

Бичи удивлённо ахали, почтительно слушая Генкин трёп. Генка ещё долго бы разглагольствовал на охотничьи темы, благо, язык без костей, но тут вездеход остановился. Станция конечная. Вылезай вкалывать. Бичи, охая и поминая матушку, поползли из кузова. Увидев молодого специалиста, внезапно выстроились в нестройную шеренгу. Весь день бичи беспрекословно выполняли любое приказание начальника. А под конец даже предложили испить чифира, чем несказанно удивили Сашку.

На базу доехали без приключений, а весть о сибиряке-охотнике быстро расползлась по экспедиции. Сашка, ни сном ни духом не ведая о Генкиной трепотне, продолжал нести трудовую вахту, слегка удивляясь небывалой покладистости бичей.

Из-за любознательного характера и излишней самоуверенности молодой специалист постоянно попадал в неприятные ситуации. Любимым выражением его была фраза: «Что будем делать?». При этом он с милой улыбкой оборачивался к начальнику отряда и слегка приподнимал брови. В ответ начальник бурчал другую заготовку, начинающуюся словами: «Я, конечно, не Бог…» Таким образом молодой специалист загнал в брак полпрофиля, и от его милой улыбки начальник отряда чуть не повесился. Однажды он решил улучшить качество материала, слегка добавив напряжение от аккумуляторов. Для этого подсоединил ещё пару банок к блоку питания. Блок питания не выдержал такого надругательства над техническими условиями и, задымив, испустил дух. Приехавший по срочному вызову начальник отряда схватился за голову. Сашка вытянул из стойки обгоревший блок и, мило улыбаясь, задал неизменный вопрос: «Что будем делать?». Начальник отряда хотел сказать, что снимет ремень и будет больно пороть, но, вспомнив себя таким же молодым, а заодно припомнив, что он припрятал от наладчиков основную плату блока, пробурчал неизменную фразу: «Я, конечно, не Бог, но попробую исправить».

***

Пурга налетела внезапно. Белая воющая пелена закрыла небо, землю, жилые балки базы партии и, кажется, весь свет. Свист ветра, то затихая, то усиливаясь, давил на барабанные перепонки. Снег хлёстко бил по лицу, забивая нос и уши. Короткий зимний день, не успев начаться, быстро угас, резко сменив белую мглу на слабое мерцание еле приметных окон жилых балков. Сквозь вой ветра слышалось только равномерное постукивание дизеля электростанции.

Дважды моргнув, свет погас – одиннадцать часов. В полной темноте разбушевавшаяся стихия металась по спящей базе, выискивая случайную жертву. Порывы ветра, подхватывая жёсткий снег, били по окнам, царапал со скрежетом стекло. В накуренных балках тишина изредка нарушалась коротким всхрапом мятущейся души да потрескиваньем оплавившегося в приоткрытой печи угля. Народ спал, убаюканный неистовой песней стихии.

Внезапно ветер стих. Спящие заворочались, но никто не проснулся. Окна балка, забитые снегом, не пропускали свет луны, на мгновение вынырнувшей из-за тяжёлых туч. Лишь слабый огонёк печи едва освещал входную дверь. Вдруг утренняя темнота прорезалась слабым лучом фонарика. Кряхтя и поеживаясь, дизелист выполз из спальника и, второпях прикуривая сигарету, на ходу натягивая полушубок, запрыгал по сугробам к электростанции.

Рявкнул «пускач». Равномерно тарахтя, дизель начал раскручивать генератор электростанции. Из балков потянулись к вездеходам заспанные водители. База окончательно проснулась.

Радист бодро выскочил из балка и принялся отдирать намёрзший лёд от просевшей под тяжестью снега антенны. Взглянув на термометр, ойкнул и мгновенно скрылся за дверью: термометр показывал минус сорок два градуса. Из балка, потягиваясь и широко зевая, вышел начальник отряда. Отряд необходимо было срочно перебазировать, и на поиски нового участка со вчерашнего дня был занаряжен вездеход, который уже стоял посреди базы, отрыгивая из выхлопной смесь гари и соляры. Начальник отряда крикнул Сашке, чтобы тот собирался, и полез в кабину. Водитель, молодой парень, недавно вернувшийся из армии, возился с подсветкой.

– Баки заправил? – поинтересовался для порядка начальник отряда.

– Под завязку, – буркнул водитель.

Сашка, пыхтя и чертыхаясь, вполз в кабину.

– А я зачем? – Сашка поёжился.

– Поможешь разметку сделать, заодно и поучишься, как выбирать место под базу. В будущем пригодится.

Вездеход взревел и помчался по зимнику. Темнота ночи постепенно сменялась утренним сумраком. Еле заметная колея проглядывала сквозь ослепительно белый снег. Часа два ехали по отработанному профилю и в самом конце свернули на старую воргу – летнюю оленью тропу, едва проглядывающую среди кустов карликовой берёзы. Внезапно горизонт засверкал тремя яркими лучами. Из-за очередной сопки показался оранжевый край солнечного диска. Под лучами солнца снег заискрился разноцветными кристалликами. Даль заиграла всеми цветами радуги.

Ехать стало веселее. Согретые приятным теплом, пассажиры задремали. Равномерный гул двигателя располагал ко сну. Вездеход, ныряя в овраги и с натугой преодолевая бугры, полз по белоснежным просторам. Край солнца постепенно начал таять, и тусклый сумрак опустился на затихшую тундру. Темнота захватила еле видную колею. В свете фар из-под колёс выпорхнули куропатки и удивлённо завращали маленькими головами. Длинноногий заяц метнулся в сторону от яркого света и помчался впереди вездехода, петляя из колеи в колею. Длинные уши долго мелькали перед глазами и, наконец, скрылись за очередным поворотом.

Вдруг равномерный гул двигателя сменился подозрительным постукиванием. Двигатель, чихнув пару раз, заглох. В кабине сразу стало холодно. Водитель метнулся из кабины. Через мгновение из-под капота виднелись только две ноги, обутые в стоптанные валенки. Начальник отряда, крепко выматерившись, выпрыгнул из кабины.

– Ну, что там?

– Да вроде всё в порядке, – заморгал глазами водитель. – Топлива почему-то нет.

– Не понял. Ты же сказал – под завязку заправился.

– Не знаю. Я «пистолет» всунул, а из бака вверх струя. Я в другой, оттуда – тоже. Два бака только дозаправил.

– Дубина, мать твою. Это же воздухом соляру шибануло! Точно, баки на нуле!

Водитель побледнел и кинулся к бакам. Все четыре бака были пустые. У бедного парня выступил на лбу пот. Руки задрожали, и ноги мгновенно ослабли. От базы отъехали более семидесяти вёрст. Вокруг – ни души. Растерянно потирая щёки, водитель заморгал глазами. Стоять на морозе было невмоготу, и оба запрыгнули в спасительную кабину вездехода. Помолчали. Мороз постепенно начал проникать внутрь машины, заволакивая узорами стёкла.

– Что теперь будет? – у водителя от страха перекосило лицо.

– Что, что?! Хреново будет, вот что. За нами вслед сейчас выезжают топографы, здесь они будут часов через семь. За семь часов при таком морозе от нас голые сосульки останутся.

– Может, пешком? – подал голос Сашка.

– Не дойдём – слишком сильный мороз, да и куда идти – темень, хоть глаз выколи.

– А что-то же мы де-делать бу-будем?

Рот водителя не слушался, страх парализовал все мышцы.

– Ты что? Идиот? – взорвался начальник отряда. – Умирать будем!

– Ка-как умирать? – даже в темноте было видно, как побледнело лицо водителя.

– Хочешь – молча. Хочешь – с песнями. Это без разницы.

Начальник отряда вытащил сигареты, чиркнул спичкой, и в свете мерцающего огонька увидел бледное, с синим отливом, лицо водителя. Выпученные глаза подчёркивали неестественность выражения, и начальника отряда вдруг разобрал такой смех, что удержаться не было никакой возможности. Он принялся хохотать, хватаясь за бока и дрыгая ногами. Сашка вначале сумрачно уставился на обоих спутников, но, наконец, разглядев нелепый контраст в поведении одного и другого, вначале тихонько, затем всё громче и громче, с каким-то подвывом заржал. Водитель, глядя на это веселье, удивлённо приподнял брови и, не выдержав напряжения, навзрыд заплакал.

Мороз, пробираясь в кабину, обволакивал жёсткими щупальцами одежду путников, забираясь в рукава, сковывал движение. Пытаясь согреться, товарищи по несчастью принялись колотить друг друга, но это слабо помогало. Мысли начальника отряда лихорадочно работали, отскакивая одна от другой.

– Можно было бы зажечь ветошь, если бы слить масло, но на таком морозе оно сейчас, как стекло.

– А может, паяльной лампой? – подал голос водитель.

– Где паяльная лампа?! – начальник отряда даже подпрыгнул на месте. – Ты что молчал? Быстро доставай!

Из-под сиденья быстро извлекли паяльную лампу. На счастье, она была полностью заправлена. Раскочегарили. По кабине разлилось блаженное тепло. Пальцы стали отходить. Пассажиры заохали от боли, но жить стало веселее.

– Ну, вот и ещё немного времени отвоевали у смерти, – невесело пошутил Сашка. До него, наконец, дошла обыденность положения. Смерть витала где-то рядом, но до сознания до сих пор не доходило, что вот так запросто можно замёрзнуть, не пытаясь даже бороться. Да и с кем? И как? И никакой героики. Раньше он думал, что если что-то случится, то не с ним, а если и с ним, то когда-то, чуть ли не в другой жизни. Ощущая рядом присутствие таких разных по характеру и восприятию ситуации людей, Сашка отстранённо думал о себе, как будто не он сейчас находился в замерзающей кабине, а кто-то другой, сидящий рядом. И этот другой был почему-то спокоен, так же, как и сам Сашка. Мысли витали где-то далеко, и, не задевая сознание, перекатывались друг через друга.

Водитель уже не всхлипывал, сосредоточенно о чём-то думая. Начальник отряда курил одну за другой сигареты, молча вслушиваясь в монотонный гул паяльной лампы. Вдруг он приоткрыл дверцу и, кубарем вывалившись на снег, принялся прыгать и орать. Сашка удивлённо смотрел на нелепые прыжки начальника, но затем, услышав далёкий и всё приближающийся гул, выскочил вслед за ним и начал выделывать ещё более разухабистые кренделя. Со стороны отработанного участка показался свет. В их сторону неторопливо шёл трактор. Огоньки фар, то появляясь, то пропадая в темноте, увеличивались в размерах и, наконец, вынырнули из мглы тундры прямо напротив вездехода. Из кабины выпрыгнул тракторист и удивлённо присвистнул:

– Вы как здесь оказались?

Начальник отряда начал объяснять, что они-то понятно, почему здесь, а вот как он сюда заехал? Водитель и Сашка, не слушая объяснений, уже забрались в кабину и притихли, сжавшись в уголке. Уже сидя за рычагами, тракторист, стараясь перекричать грохот двигателя, объяснил, что он сбился с дороги. Двигаясь по профилю, он почему-то выехал совершенно не в той стороне, где предполагал. Пригревшись, Сашка быстро задремал. Сквозь сон он уже почти не слышал, о чём кричал тракторист. Но внезапно одна мысль промелькнула в затуманенном мозгу: «А Бог-то есть».

На следующий день Сашка не поехал на работу. Его никто не тревожил. Утром прилетел вертолёт. Водитель вездехода, заслышав издали гул, лихорадочно сгрёб вещи и, не обращая внимания на удивлённые вопросы бичей, помчался на вертолётную площадку. В вертолёте он забился в угол, и уже никакими уговорами его нельзя было оттуда вытащить.

Сашку долго расспрашивали, что у них произошло. Но он упорно молчал.

2002 год

Срамной случай

Иван Зверев был неплохим трактористом. Регулярные рейсы в посёлок и обратно выработали у него даже привычку спать в тракторе, не обращая внимания на грохот работающего двигателя. Обычно рейс длился двое-трое суток, и, хотя на трассе был обогревательный пункт, движение, как правило, не прерывалось. Обогревательный пункт содержался с начала зимы и до поздней весны, до той поры, пока существовал зимник. На пункте ставился балок, и в нём жил сторож, которому придавалась радиостанция. Водитель любого транспорта имел право отдохнуть и переночевать в балке, но механизаторы редко пользовались этим правом и налегали в основном на радиосвязь, передавая координаты продвижения.

Чтобы не останавливаться на длительное время, с трактористом ехал помощник, которому доверялись рычаги управления на прямых участках зимника. С Иваном работал молодой парнишка из-под Самары. Звали его Санька Попов. Парень попался старательный, но водился за ним грешок: любил гульнуть. Как только ни уговаривал Зверев напарника прекратить пагубную привычку, всё было бесполезно. Санька клялся родной матерью, призывая в свидетели всех святых, что больше ни капли, что за версту…

Но в очередную поездку его приходилось вытаскивать из общежития в невменяемом состоянии. Тогда Зверев просил жильцов комнаты помочь донести напарника до трактора. Те всегда охотно соглашались, так как обычно они и были собутыльниками и инициаторами пьянок. Двое-трое мужиков поздоровее и потрезвее подхватывали Саньку и аккуратно водружали в кабину, где ремнями пристёгивали к сиденью, чтобы Попов не разбил себе голову при движении. Зверев садился за рычаги и отправлялся на базу загрузки, где цеплял очередную десяти-двенадцати кубовую ёмкость на санях с солярой или бензином.

Иван сам был не прочь периодически заглянуть в бутылочку, но, как говорят, в меру, для веселья души. Унылая колея, бесконечной нитью маячившая сутками перед глазами, навевала тоску, поэтому сам Бог велел при выезде из посёлка принять стакан водки. Больше и не требовалось, а от стакана душа согревалась и серая мгла тундры расцветала всеми цветами радуги. Зверев даже пел под равномерный гул трактора.

За посёлком протекал безымянный ручей, от которого начинался зимник, уходящий в даль тундры. На берегу ручья останавливались рейсовые трактора, поджидая попутчиков, и там же устраивался небольшой банкет. Трактористы раскладывали на берегу прихваченную из дома нехитрую снедь, которую называли «тормозком», откупоривали бутылку и под журчание воды, не замерзавшей даже в лютые морозы, вели неторопливый разговор. Порой беседа затягивалась, и тогда требовалось волевое усилие наиболее старшего, прекратить трапезу. Как-то незаметно к месту приклеилось название Буханка. Так и говорили: «За Буханкой начинается зимник». Или при назначении рейса из посёлка инструктировали: «Дойдешь до Буханки, а там – по зимнику».

На Буханке уже стоял трактор с прицепленной коробкой на полозьях. Коробка была заполнена под завязку углём, значит, трактор направлялся в рейс. По номеру на дверце кабины Иван определил, что техника из буровой экспедиции и до поворота можно будет держаться вместе, а там до базы партии рукой подать.

На берегу ручья дымил костёр, и два человека, наслаждаясь живительным теплом, собирались, как видно, обедать. Зверев поставил трактор, переключил двигатель на малые обороты и поспешил к незнакомцам.

– Доброго здоровья, – поприветствовал Иван трактористов.

– И тебе не хворать, – в тон ему отозвался старший.

– Вы, случаем, не на Вис идёте? – Зверев присел у костра.

– А если на Вис, то что? – спросил моложавый, подбрасывая в костёр веток, отчего тот задымил и через секунду вспыхнул ярким пламенем.

– Нам до Виса, а потом сворачиваем. Вместе веселее.

– Нет. Мы на Шор, так что вроде не по пути, – старший пожал плечами.

– Жаль. Ну, тогда хотя бы позвольте к вам присоединиться со своим харчем.

– Отчего же? У нас и на гостей хватит. А что напарник не идёт?

– Да болеет он. Перебрал перед рейсом.

Зверев сходил за «тормозком», захватив по пути бутылку. Рейсовики уже разложили свою еду. На небольшой скатёрке красовались открытые шпроты, солёные огурчики, колбаса, сыр, нарезанный хлеб и термос с чаем. Мужики уговорили Ивана спрятать «тормозок», а бутылке обрадовались. Разлив жидкость по кружкам, сотрапезники по очереди крякнули и, неспешно выпив, принялись за закуску. После окончания трапезы, посидев для приличия и поговорив о том о сём, трактористы разошлись.

Буровики сразу свернули на Шор, и Зверев остался вдвоём с напарником. Рейс предстоял долгий, и Иван не торопился его будить. Он не стал дожидаться попутчиков. Погода была тихая. Нитка зимника после принятого «на грудь» приятно радовала глаз, и Зверев запел. Внезапно напарник проснулся.

– Петрович, – прохрипел он, – дай попить.

– Проснулся, алкаш, – Иван протянул напарнику канистру.

– Башка раскалывается. Похмелиться бы.

– Терпи. Пузырь с ребятами на Буханке раздавили.

– Когда? Я и не слышал.

– Да ты дрых, я будить не стал. Ты часика два поспи, легче станет, а там меня сменишь до обогревпункта.

Напарник повернулся, поправил ремни и задремал. Трактор шёл плавно, чуть переваливаясь на свеженаметённых сугробах. Дойдя до обогревпункта, Зверев сообщил по рации, что всё нормально, и разбудил напарника. Тот молча сел за рычаги и, морщась от головной боли, продолжил путь. До базы партии дошли без приключений. На базе ёмкость принял механик, проверил накладную и похвалил за оперативность доставки груза. Начальник партии предложил отдохнуть, но трактористы, зацепив пустую угольную коробку, заторопились в обратный путь. Начальник не возражал. Дома отдохнут. Налегке быстро домчатся, а дома, конечно, лучше: там и ванна и телевизор.

Дорога домой проходила там же. Приближаясь к Буханке, Зверев вспомнил, как мучился напарник.

– Санёк! – громко, перекрывая грохот двигателя, крикнул он.

– Что? – хрипло отозвался тот.

– Ну, как? Оклемался? Пить больше не будешь?

– Вот клянусь, Петрович! Ни капли!

– Ну-ну. Поверю для начала.

– Да не сойти мне с этого места!

– Ладно, там видно будет. Завтра отдохнём, а потом в рейс. Смотри. Ты обещал.

– Буду как стёклышко!

– Бутылочное?

– Брось смеяться. Послезавтра первым буду стоять возле трактора. Бог свидетель.

– Хватит клясться. Ты хоть Бога не трогай.

Трактор уже подкатывал к посёлку. Механизаторы поставили его в бокс и, распрощавшись, разошлись. Сутки Зверев наслаждался покоем, а вечером, перед выездом, не выдержал и пошёл в общежитие. Зайдя в комнату, Иван зло выматерился: Сашка спал на кровати. Он был пьян. Брюки вместе с трусами наполовину спущены и болтались на раскинутых ногах. Под кроватью валялись пустые бутылки, а стол усеян окурками. Еды почти никакой не было. Только на тумбочке стояла кастрюля с остатками макарон. От бессилья и обиды у Зверева выступили слёзы: снова выслушивать клятвы напарника, делая вид, что веришь. Он схватил кастрюлю и вывалил макароны спящему между ног. Тот даже не пошевелился. Ещё раз окинув взглядом комнату, Иван ругнулся и вышел.

Утром Зверев забрал «тормозок», заботливо собранный женой, и зашагал к гаражу. Хорошее настроение немного портила мысль о напарнике: грузить эту пьянь в трактор, а потом смотреть на то, как он мучается с похмелья. Вдруг Иван удивлённо остановился. Из бокса выползал его трактор. Возмущённый механизатор с криком кинулся наперерез. Но ещё больше удивился, когда увидел, кто выглянул из открытой дверцы. Оттуда показалась чумазая рожа помощника. Рожа выражала такую серьёзность и сосредоточенность, что Зверев невольно рассмеялся. Для него было совершенно непонятно, что могло повлиять на такие резкие перемены в жизни напарника. Между тем тот приветливо помахал рукой и, зацепив угольную коробку, подкатил к стоящему с разинутым ртом трактористу. Только тут Сашка заговорил:

– Привет, Петрович. Я готов. Можем хоть сейчас выезжать.

– Сейчас и выезжаем.

Зверев подозрительно принюхался, но не почувствовал знакомого запаха смеси водки и лука.

– Ты что носом водишь? Что-то не так? – помощник освободил место за рычагами и беспокойно заёрзал.

– Нет, всё так. Поехали.

Иван ещё раз удивлённо оглядел напарника. Тот был трезв.

До Буханки ехали молча. На ручье никого не было. Трактористы развели костёр на пригорке и сели обедать. Только успели развернуть «тормозки», как подъехали старые знакомые. Теперь уже на правах хозяина Зверев широким жестом пригласил гостей к «столу». Те с радостью согласились. Когда стали разливать по кружкам водку, напарник Ивана вдруг решительно отказался пить. Гости удивились. Второй раз за день был поражён Зверев. Он-то знал, что Сашка не пропускал ни одной пьянки. А тут отказ, да ещё перед длительным рейсом, когда вроде и по закону положено, и от души предлагается. Неужели завязал? Что-то непонятно. Но Зверев промолчал. В конце концов, каждый решает сам: пить ему или не пить.

До базы дошли быстро. Разгрузились и, зацепив пустую ёмкость, отправились в обратный путь. Перед посёлком, когда уже миновали Буханку, Зверев не выдержал:

– Сань?

– Что? – сонно отозвался тот.

– Ты что? Правда пить бросил?

– Ну да. Я же говорил, – Сашка встрепенулся.

– Да ты уже много раз говорил, а потом тебя в трактор приходилось чуть живого грузить.

– На этот раз всё.

– Влюбился, что ли? – Иван рассмеялся.

– Какой там, влюбился. Ты понимаешь, желудок перестал работать.

– Как это перестал? Запор, что ли?

– Наоборот. Понимаешь, в прошлый раз сорвался. Малость перебрал. Ночью, видно, в туалет захотел, пока штаны снимал, снова отрубился и, конечно, обделался. Дак если бы просто обделался. А то утром глазам не поверил: голимыми макаронами!

Зверев хмыкнул, вспомнив раскинутые ноги напарника и кастрюлю с мокаронами:

– Срамной, однако, случай.

– Ты только не говори никому, а то ведь засмеют.

– Засмеют, – Зверев громко вздохнул, скрывая улыбку.

2014 г

Служу Советскому Союзу

Семидесятые годы двадцатого столетия. Пышные парады первого мая и седьмого ноября на Красной площади. Наша армия лучшая в мире. Надёжный щит обороны стоит на страже рубежей страны. Мы за мир, но наш бронепоезд…

Наша сейсморазведочная партия перебазировалась на побережье Карского моря. Пограничная зона. Ближайший населённый пункт – отдельная часть ПВО. Досрочный завоз горючесмазочных материалов морским путём вынудил нас общаться с командованием части. В один из зимних дней я со своим механиком вылетел вертолётом на побережье договориться о совместных действиях в летний период.

На вертолётной площадке нас встретил заранее предупреждённый командир части

– Капитан Черныш, – представился он.

Пробираясь по узкой тропинке, еле заметной в огромных сугробах, мы натолкнулись на странное сооружение. Приглядевшись, я понял, что это трактор. Но от него были видны только кабина и двигатель. Как ни странно, двигатель работал на малых оборотах. Вся ходовая часть была заметена. Это выглядело так, будто его нарочно закопали. Перехватив мой удивлённый взгляд, командир части пояснил:

– В болото провалился. Бойцы оставили.

Сопровождающий нас прапорщик, смеясь, рассказал необычную историю. Это был единственный трактор на всю часть. Когда-то их было два. Но у одного заклинило двигатель, и его бросили из-за отсутствия запчастей. И вот этот единственный трактор служил верой и правдой до самой осени. Перед заморозками он внезапно провалился в болотную яму. Два дня тракторист пытался выползти из вязкой жижи. Ему, как могли, помогали солдаты, свободные от дежурства на станциях слежения. Они таскали доски и палки, подкапывали почву, но болото снова и снова затягивало с трудом выкопанную траншею. На третий день ударил сильнейший мороз. Ходовая часть трактора вмёрзла по самую кабину. Слить воду из радиатора так и не смогли. Пришлось солдатам всю зиму вёдрами подтаскивать дизтопливо, дозаправляя двигатель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.