Похождения полковника Скрыбочкина
Евгений Петропавловский

© Евгений Петропавловский, 2025

ISBN 978-5-0059-4973-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Злокозненная ловушка параллельного мира

У ведьмы Капронихи взорвался самогонный аппарат. И пока старуха боролась с пожаром в чулане среди барабашей и пауков, её внук Тормоз счёл для себя понятнее сбежать на улицу, где провёл остаток ночи, ковыряя в носу и пугая бродячих животных.

Рассветное время он любил. Не из-за тепла – ведь в декабре во вьетнамках на босу ногу даже в полдень не упаришься, – а по причине нарастающей зрительной видимости. Потому как питательные вещества на помойках уже заметны глазу, а драться из-за раннего часа ещё не с кем, кроме жадных на витамины ветеранов труда.

Сегодня на первый случай он имел много хлеба, а на второй – пропитавшиеся супом колбасные очистки, апельсиновую кожуру и ещё живого голубя. Употреблять птицу он не стал, а привязал пока суровой ниткой за лапку, чтобы та подышала воздухом до обеда. Кроме всего случилась в мусорном бачке подле посудохозяйственного магазина шоколадная конфета. В которую было трудно поверить, поскольку она оказалась первой в жизни Тормоза и чудилась ему злокозненной ловушкой параллельного мира. Всё же, преодолев ужас, он быстро сунул конфету в карман и, не оглядываясь, убежал. А потом долго, до самых утренних троллейбусов носился по улицам, ломая тонкий девический ледок на лужах, рыча и повизгивая от избытка чувств. Лужи хрустели и всхлипывали у него под ногами, но Тормоз этого не слышал, поскольку нутряными устремлениями он был выше конкретных звуков, сопровождавших его движение; он призывно тарабанил растопыренными пальцами в пыльные окна десяти-, одиннадцати- и двенадцатиэтажек, показывал заспанным гражданам радостную находку, пускал носом пузыри, придумывал новые слова и рассказывал свою маловероятную жизнь.

Ещё Тормоз пытался поведать людям, что скоро пойдут ледяные дожди, которые будут пахнуть отдалённой весной; возможно, город так пропитается бесхозной небесной влагой, что разбухшие дома перестанут сопротивляться неожиданной свободе и развалятся на куски, превратившись в грязное месиво прошлой жизни. Ему такое развитие событий не казалось устрашающим, поскольку к тому времени он уже наверняка успеет съесть факт своего свежеобретённого везения. Конечно, не каждый сумел бы решиться на подобное, ведь конфета – это не червяк или гусеница, а форменная выдумка затейливого мира и признак спущенной свыше невероятной сказки.

Тормоз был чрезвычайно доволен и гордился собой, и всячески выражал свою радость. Которая состояла из десяти тысяч улыбок и как минимум двух мешков хохота. Это не считая разнообразных довольных ужимок, весёлых гримас и всяческих дураковатых кульбитов, хоть и неприличных с виду, однако вполне безобидных и, соответственно, не представлявших опасности для попадавшихся ему навстречу нечаянных прохожих.

Да, он очень гордился собой. Особенно когда предвкушал близкое время и свои скромные действия среди вероятностей скоропостижного благополучия. О нет, он не станет употреблять счастливую находку самопроизвольно, как недоразвитый придурок, а уничтожит её чисто, безгрешно и общепонятно – вместе с теми, кто даже не подумает подвергнуть его осуждению… Как всякий человек, которого привыкли обижать, Тормоз отличался практическим умом и теперь собирался поделить сласть между двумя своими невестами, Катькой и Машенькой, ученицами девятого класса. Он привязался к девочкам за то, что при каждой встрече они подолгу страстно выдыхали ему в лицо табачный дым и, смеясь, позволяли докуривать свои душистые сигареты. А иногда спускались в подвал и давали трогать себя под одеждой, после чего били, били, били его в темноте молодыми своими красивыми ногами, отчего у Тормоза в мозгу начинал шебуршать ласковыми пальцами неясный инстинкт природы, а в его носовой области открывались бульканье и свист, как будто там свили гнездо певчие птицы, решившие, что наконец приспела пора предстать перед миром во всей красе своих неподражаемых голосов. О, как Тормозу становилось хорошо и безумно! До такой степени, что он дрожал, слабел всеми внутренними членами и терял сознание. Разве можно было после этого не любить Катьку и Машеньку? Нельзя, никак нельзя! И он любил их нечеловеческой любовью, тягучей и почти невозможной – такой, что готов бы убить обеих, если надо.

Невесты скоро должны были идти в школу. Они жили в одном подъезде: Катька на третьем этаже, а Машенька на пятом. И Тормоз с безропотным видом ждал их на скамейке возле дома, стараясь не держать никаких особенных мыслей, потому что от мыслей ему делалось печально, а он этого терпеть не хотел.

Время от времени на него наплывала короткая дремота, и в укрытом от чужих глаз пространстве его сновидений начинали стремительно клубиться образы нечленораздельного греха, зыбкие, но увлекательные. Тормоз стремился к ним всей душой, подёргивая руками и ногами, однако оставался на прежнем месте, разгорячённо постанывал, плакал бессильными слезами – и просыпался для новой реальности предполагаемого будущего. После чего решал набраться бодрости и ждать Катьку и Машеньку с твёрдо открытыми глазами.

Неожиданно навстречу случайному взгляду Тормоза явился участковый лейтенант Скрыбочкин, старавшийся держаться под углом к горизонту градусов хотя бы в сорок пять. Участкового сопровождал добровольный дружинник Григорий Шмоналов. Блюстители с вечера вели борьбу с холодом на городских улицах и распугивали чужие сны слабовнятными, но не лишёнными настроения казачьими песнями до тех пор, пока у Шмоналова не закончились деньги, – и теперь оба собирались разойтись по домам.

При виде Скрыбочкина Тормоз вскочил со скамейки. И принялся выворачивать карманы, корча непонятные гримасы и рисуя ногами почтительные знаки на асфальте.

– А-а-а, слабоумный, – сказал участковый с видом человека, испытывающего безграничную усталость от самого себя, не говоря уже обо всех остальных. – Ну-у-у, не надобно передо мною тута реверансы растанцовывать, лишнее это, у нас же теперя демократия снизу доверху. Ты давай лучше рассказуй, какая текущая обстановка на районе. И вообще – как она, жистъ?

– Э! Аху-хуо! Або-бо! Абибо-во-во! – радостно закивал Тормоз. Однако, не поняв собственных слов, запнулся на секунду, чтобы сглотнуть внезапную слюну. Затем достал из штанины начавшую подтаивать конфету и замотал ею перед носом у Скрыбочкина:

– Ас-са-атри: фохвета, бляха! Ку-у-ухфета! О-о-о!

В этот момент он был похож на заковыристую конвульсию искривлённого пространства. Но чуждые флюиды и прочие нелепости нисколько не интересовали участкового блюстителя; ему хватало служебных загогулин, превосходивших любые кошмарные сны наяву. Оттого ничего, кроме тошноты, дополнительные впечатления у лейтенанта вызвать не могли, и он по возможности старался от них беречься.

– Видишь, брат Шмоналов, теперя только неполноценный элемент и сохраняет какую-никакую уважительность к правопорядошности, – печально моргнул Скрыбочкин своему спутнику. – Больше нихто не желает придерживаться положительного контексту. Обидно, да?

– А энто шо у него в руке? – вместо ответа негромко удивился Шмоналов, всегда голодный по причине недавно наложенных на него неимоверных алиментов. – Закусь, нет?

– Счас поглядим, – Скрыбочкин властно оперся рукой о скамейку и поманил Тормоза головой:

– Давай-ка, предъяви кондитерску изделию.

– А ние-е-ет, я не зоглаз-з-зен-н-н, – снова сглотнув набежавшую слюну, замотал Тормоз всем телом. Но покорно шагнул поближе, не прекращая сопротивляться постороннему желанию:

– Так н-н-не мо-о-ожна!

– Недостатошно внятно докладуешь, как будто кошка у тебя во рту окотилася, – озадаченно задышал на него участковый. – Почему не можно? Обоснуйся, ежли имеешь какой-никакой аргумент супротив моего требования.

– М-мой-т-гох-хета, бляха, – объяснил Тормоз.

– Ах ты ж! Значит, не подчиняться офицеру? – Скрыбочкин возмущённо выкатил глазные яблоки. И рявкнул беспрекословным тоном:

– Брось эти фокусы и прекрати отчуждаться! Не оказуй сопротивления власти при исполнении и делай как тебе велено, штобы лицом об грязь не вдариться! Не то гляди мне!

Это произвело впечатление. Тормоз точно споткнулся о звуки лейтенантского голоса – и, подавившись не успевшими воплотиться в мысли словами возражений, захлинулся колючим воздухом, заперхал безответным недоумением.

Скрыбочкин же привычно воспользовался властью момента – и, быстро протянув руку, отобрал конфету у оборванца; а потом пренебрежительным движением легонько толкнул его в грудь. Тормоз как подрубленный упал на скамейку.

– Конфискую твою вещь как незаконный предмет, – объявил ему участковый, безохотно скользнув краем зрения по нарядной конфетной обёртке. – Иди скорее отсюдова, прискорбное существо, покамест я тебя самого не засадил в тюрягу. На десять… нет, на пятнадцать суток! До выяснения твоей моральной платформы!

– Корчит из себя чёрт знает что, – с согласием в глазах расстроился Шмоналов, пряча озябшие ладони в подмышках и нетерпеливо переступая с ноги на ногу. – Или, может, у него там бомба замаскированная. А он поглядеть мешает, с-с-сволочонок.

– Так ото ж…

Проговорив это, Скрыбочкин философски повздыхал. И, продолжая держать в правой руке конфету, левой схватился за ствол молодого тополя, дабы чрезмерное вращение планеты не препятствовало движению его тяжеловесных мыслей. После чего подвёл жирную черту под текущим положением вещей:

– Невозможно научить уму-разуму целый мир, ежли вокруг тебя расплодилися одни дураки и полудурки. С другой стороны, им-то существовать на белом свете гораздо легше, чем нам с тобой, не зря же в народе говорится, што с умом жить – мучиться, а без ума жить – тешиться. Эхма, в отаком несправедливом обстоянии возможностей и заключается вся закавычина! А ведь оттого и недостатки кругом, што у нас дураков непочатый угол, а умных-то людей днём с огнём искать не переискать, верно?

– Вернее не бывает, – не стал спорить его спутник. – У меня в уме столько пословиц не поместится, сколько в них содержится правоспособной информации.

Впрочем, эти слова не удовлетворили добровольного дружинника. Потому Шмоналов ещё некоторое время неприязненно разглядывал Тормоза, желая выискать в нём дополнительные недостатки. Однако ничего не нашёл, разочарованно потряс головой и с громким звуком высморкался наземь – не со зла, а просто ради того, чтобы сохранить лицо перед самим собой.

Из-за алкоголя в голове у него стоял такой шум, будто ему в мозг забивали железобетонные сваи, какие обычно загоняют в землю перед строительством многоэтажных домов. Вдобавок в силу нарастающего возраста добровольный дружинник казался себе похожим на железного коня, прежде резвого, но теперь насквозь потраченного ржой и готового навсегда позабыть о науке сопротивления материалов. Это не способствовало настроению. А ещё у Шмоналова болел живот. Недавно он поспорил со Скрыбочкиным на ящик водки, что за один присест сумеет съесть списанные ботинки лейтенанта вместе со шнурками. И съел, конечно, чтобы выиграть. В ту же ночь добровольного дружинника доставили в больницу и еле спасли от несовместимого с разумом отравления «Перцовкой». С тех пор он страдал желудком… Участковый, хоть и держал на Шмоналова сердце за то, что из всего ящика ему досталось лишь полторы бутылки, но все же сочувствовал товарищу.

– Подавись, – Скрыбочкин отдал конфету дружиннику и пошёл дальше.

Всей своей массивной фигурой он излучал безнадёжное спокойствие и готовность к самодостаточной драке с любыми несанкционированными силами добра и зла.

– А что ж, с паршивой овцы хоть шерсти кулубок, – необидчиво зашелестел фантиком Шмоналов, двинувшись следом за лейтенантом. – Это птица скудноголовая клюёт по зёрнышку, а человеку и конфеты годятся, и пироги-пряники, и мясные продукты, и рыбокопчёности, и сало, и бутербродные изделия, и пиво, и вино-водочный ассортимент, само собой, он же царь природы, ему разное можно, ёпсель-дрюксель, что душа ни пожелает…

Суровый крупнозернистый ветер недалёкого будущего уже стучался в душу добровольного дружинника, однако он этого не чувствовал, шагая зигзагами сквозь умеренные лучи солнца и мечтая об изобилии всего, чем не успел насладиться в должной мере, но бережно хранил в памяти до лучших времён.

Тормоз же, обескураженный ситуацией, оставил мысль о возражениях. Всё, на что он отважился – это подняться со скамейки и молча стоять в принуждённой позе, слегка подогнув левую ногу и склонившись над собственной тенью, подобно измученному непогодой дереву.

Да, Тормоз поднялся и стоял, и смотрел вслед удалявшимся.

Откуда блюстителям порядка было знать, что с этого момента мир для него утратил внутренний рисунок, растрескавшись по всем швам и заполнив неблагоприятное пространство печальными сумерками рассудка…

Уже через несколько секунд Скрыбочкин со Шмоналовым и думать забыли о Тормозе.

А он не забыл. Оттого продолжал оставаться на месте с красными от горя глазами и вывороченной набок челюстью. И не двигался, точно облитый водой на морозе, лишь тревожил свой ум возвратным трепетом несбывшегося.

Тормоз не представлял, что делать дальше.

***

Многие люди способны, не желая ничего лишнего, любить эту жизнь саму по себе, как единственный факт, заслуживающий внимания. К сожалению, упомянутое чувство редко бывает взаимным. Нечто похожее вполне мог бы сказать Тормоз о собственной – столь же незаурядной, сколь и малодостаточной – персоне, если б умел формулировать мысли общепонятным словесным способом.

Тормозу было двадцать восемь лет, и с самого детства судьба корчила ему отвратительные рожи. Он насквозь пропитался солёной пылью незаслуженных огорчений, зато отродясь не представлял о конфетах, а теперь его обманули. Обводя окрестность медленным и пустым, точно выеденным молью взглядом, Тормоз стоял подле облупленной скамейки, мучительно старался отыскать смысл если не внутри, то хотя бы снаружи себя, и ничего не находил.

Нет, его давно уже не могла ввести в заблуждение кажущаяся на первогляд доброта вещей. Но такого Тормоз ожидать не предполагал даже в дурных снах, после которых остаются мокрая постель и распотрошённые зубами подушки.

Не каждый способен перенести подобное, не переломившись пополам от непосильных мыслей.

И тогда Тормоз пошёл по городу.

Он двигался смутной походкой, и слёзы его, собирая пыль воздушных течений, образовывали на асфальте пятна. И его огромный язык, никогда не помещавшийся во рту, мешал смотреть вперёд и пугал редких прохожих.

Тормоз чувствовал себя так, словно в нём проснулись некие глубоко наболевшие корни, которые считались давно усохшими и обещали в скором времени превратиться в окончательную труху, но теперь проклюнулись из тьмы и пустились в бурный рост, не спрашивая ни у кого разрешения.

Постепенно убыстряя шаг, он лихорадочно думал об утлом человеческом существовании, струящемся из никому не известной туманной точки в мёртвое никуда. Воздух за спиной Тормоза густел от ядовитых испарений его мыслей, а он пытался представить собственное неясное место среди несовершенного общества, где есть голод и несправедливость, и где гораздо легче отсутствовать, чем присутствовать. Он вспоминал (и подсчитывал, загибая пальцы), сколько людей подсовывали ему в душу заподлянки, и сбивался со счёта, не переставая изумляться: разве после этого человеческий образ заслуживает хоть какого-нибудь снисходительного движения в его сторону? Нет, конечно, не заслуживает и заслужить не может при всём старании! Но и сам Тормоз ничего не может, раз не имеет точки опоры среди пустоброжения мира, всё равно ведь: если он готов никому не сопротивляться, сложить руки-ноги и плыть по течению в бездумную пустоту, то его рано или поздно здесь не будет, а Катька и Машенька спрячутся в подвале с кем-нибудь другим, красивым и сильным, чтобы есть мороженое и делать всякое-разное, чему Тормоз не ведает названия; а по телевизору станут вручать новые награды чужим людям и стрелять друг в друга ракетами, бляха, чтобы говорить «народ» и кричать «ура!», а в газетах продолжат печатать жирными буквами заметки о расхитителях неизвестной собственности, о разбойниках-живорезах и о маньяках с педагогическим уклоном, и все будут обсуждать предвыборные плакаты и рекламу, и страшные случаи из жизни, и легкодоступных женщин, да ещё будут хоронить в себе пустобродные идеи и ворованные слова, и хлеб, и борщ, и салат, и сыр, и вареники, и пирожки с капустой, и зарезанных на мясокомбинате животных, вместо того чтобы по-честному надувать гондоны, большие, белые, в какие Тормоз с Витьком Парахиным наливали, почитай, по ведру холодной воды из-под крана и бросали в новогоднюю ночь с балкона кому-нибудь на голову, а участковый Скрыбочкин гонялся за ними с пистолетной кобурой, в которой прятал малосольный огурец, ничего же ему не сделаешь, такая ряха здоровенная, но это ещё не значит, что ему теперь всё дозволено, даже конфеты отбирать у чужих людей и пожирать их без спроса, подумаешь, ну и что из того, что недавно на митинге лейтенант куском забора героически разгонял несогласных демократов, и теперь считает, что всё можно, хотя, конечно, в нём нет заметного отличия от других людей с холодными чёрными мыслями и горячей красной нутрянкой, если ему живот разрезать и понемногу кишки оттуда доставать, пусть посмотрел бы, как ты употребляешь их в пищу, потому что не только ему всё можно, а ещё лучше печёночку-то свежую, а из мочевого пузыря справить шарик со свистулькой, какую дед (на телеге раньше ездил) обменивал на металлолом, пока ему для грабежа пацаны «лимонку» за шиворот не бросили, чтобы не жил, и тогда, может, мир имел смысл, которого не становилось больше, чем никогда не было, а лишь пропадали продукты питания, и вселенная раскачивалась вокруг своей темноты, стараясь не упасть до времени, и глупая случайность её устройства постепенно становилась окончательной, и никакие блюстители порядка не были способны этому помешать, поскольку на самом деле всем всё можно, а дальше будет нисколько не лучше, дальше будет только хуже, одна головная боль и кровища, потому вопрос – присутствовать или отсутствовать в окружающей жизни – он останется без ответа, ведь человек не умеет решить его самостоятельно, хотя и пытается, но от этого только беда, только зряшное членовредительство, в конечном счёте за человека всегда решают другие, которых можно разглядеть в богатых ресторанах сквозь толстые стёкла, они сидят, выпятив животы, сверкают лысинами, курят длинные сигареты и пускают дым сквозь волосы своих женщин, которые любят смеяться и двигать у всех на виду голыми ногами, а значит, никому больше не надо ничего бояться, раз правды нигде не найти, надо придумать её самому и рассказывать другим людям, а то и не рассказывать, но держать исключительно для собственного пользования, пусть это и окажется настоящая правда, самая простая и единственно правильная среди всех остальных, ничего уж тут не поделаешь, дальше станет не лучше, дальше станет только хуже, оттого что теперь всем всё можно, всем всё можно, всем всё можно…

Так размышляя, бродил он по городу запутанным безотчётным маршрутом до самого вечера. Скрипя зубами, вытерпел густоту сумерек, медленно растекавшихся по его лицу и пропитывавших одежду. После чего продирался сквозь тьму и приблизительное пространство, как замороченный лесовиком зимогор продирается сквозь дремучий кустарник, оставляя на многопало раскоряченных ветках обрывки своих ветхих гунек, а затем – кровавые лоскутья кожи и даже, может быть, мяса… А его мысли скакали внутри замкнутого круга и не могли отыскать выход наружу.

На короткое время зарядил холодный зимний дождь. И Тормоз заплакал вместе с дождём. Асфальт глотал его слёзы и, наверное, выпил бы всего без остатка, если б непогода продлилась достаточный срок. Однако вскоре туча уползла на край города, и влага на щеках Тормоза высохла.

Вокруг мельтешили автомобили с зажжёнными фарами и люди с расхлябанными лицами, но Тормоз не обращал на них внимания. Пульсируя, всё шире наползало на его мозг ощущение безнадёжности. Как будто каждый раз, когда он двигался в новом направлении, перед ним вырастали крепкие, хотя и не различимые человеческим зрением стены. Тормоз догадывался, что это неспроста, и продолжал идти куда предполагал, однако использовать инерцию, проламывая свежие преграды, становилось всё труднее и труднее. Он метался по улицам, стараясь остаться в прежнем образе живого человека, обрывая на себе клочья волос, крича последние слова русского языка сквозь густую мутность недоброкачественного воздуха, и от него шарахались трамваи.

А потом вдруг ржавая пружина страхов и непонятностей, не выдержав напряжения, лопнула и превратилась в пыль, будто её никогда не существовало. И всё для Тормоза стало ясным и простым, как булка чёрного хлеба, присыпанная щедрой жменей соли. Он осознал, что жил неправильной жизнью среди нарисованных людей: скупо заточенный карандаш делал окружающий мир плоским и одноцветным, отчего Тормоз был обделён возможностями – в результате вероятность и невероятность многих желаний, предметов и действий боролись в нём, складываясь в кучу и вычитаясь друг из друга. Из-за такой неразберихи Тормоз лишь колебался из стороны в сторону вместо движения в правильную сторону и, конечно, не имел достаточного морального удовлетворения ни от самого себя, ни от доступной среды обитания.

После этого внезапного прояснения в уме он резко переменился. На него опустилось непоправимое спокойствие. И тогда лёгким умом Тормоз быстро придумал, что ему надо делать, если он хочет сохранить в себе память окружающего мира и собственное имя для беспрепятственного движения в будущее время.

Он воротился домой, где, кроме Капронихи, давно никого не существовало. Потому что его мать, по словам соседа Витька Парахина, была Секретным Глубоководным Разведчиком и не могла до времени объявить своё местонахождение, а отец двадцать четвёртый год трудился на ударной стройке за групповое изнасилование с потусторонним исходом и оттуда не писал по причине вероятного трудового энтузиазма и нехватки времени на малоинтересные пустяки. Лишь ветер с хозяйской ухваткой разгуливал по родимым комнатам, свободно заволакивая в квартиру свои студёные хвосты через растворённые после пожара окна.

Старая ведьма спала с чёрным лицом, скорчившись в сидячем положении на алюминиевом табурете. Тормоз опасался, что она станет мешать. Поэтому тихо приблизился к старухе со спины, взял её за мягкое морщинистое горло поверх самовязанного шерстяного свитера и принялся душить. Капрониха даже не успела проснуться: лишь дёрнулась два раза, стряхнув со щёк похожие на траурных бабочек хлопья сажи – и, обмочившись, возвратилась в блаженную тишину.

***

Тормоз несколько секунд неподвижно стоял на месте, прислушиваясь к растворённым в воздухе возможностям невидимого мира, однако ничего отрицательного не уловил. Тогда он расслабился и, отпустив горло старухи, засмеялся увесистым смехом окончательно повзрослевшего человека.

После этого Тормоз побродил по комнате, скользя взглядом по обоям со смелыми рисунками, которые он собственноручно сделал в слабосознательном возрасте цветными фломастерами – перед ним, размножаясь на кругоугольной плоскости, поплыли стаи колченогих волков с похотливо разинутыми пастями, разноголовые драконы с зубчатыми гребнями на спинах и хвостах, рогатые жирафы с половыми органами катастрофических размеров, заросли похожих на колокольчики цветов с выглядывавшими из-за них огромными глазами неясной принадлежности, изогнутые кинжалы с каплями крови на остриях, безрукие и многоногие существа с гроздьями женских грудей, выпучивавшихся из-под инопланетных скафандров, танки с жирными человеческими ягодицами вместо башен, усатые кузнечики в военных фуражках, пилотках и касках – всё это, знакомое до последнего штриха, двигалось, кружась, жило давней самостоятельной жизнью и не хотело отпускать. Тормоз чуть было не поддался притяжению выстраданного детства, однако сумел последним усилием воли оборвать устаревшие сердечные струны. И, плюнув на стену в случайном месте, зашагал дальше.

На полу повсюду валялись безнадобные лоскуты его воспоминаний: потемневшие от времени, они то и дело бросались под ноги, жалобно шелестя разлохмаченными краями, и этот шелест смешивался с потрескиваньем рассохшегося паркета и невесть каким образом сохранившимися под плинтусами утомлёнными матюгами строительных рабочих, шестьдесят лет назад в авральном режиме производивших предчистовую отделку бабкиной квартиры ради получения переходящего вымпела «Ударная бригада коммунистического труда» вкупе с прилагавшейся к вымпелу повышенной квартальной премией… Не обращая внимания на упомянутые звуки, Тормоз остановился перед стоявшей в углу комнаты пластмассовой пальмой. Осторожно ощупал свою голову, точно опасался потерять её среди сквозняка неодолимых мыслей; и, обнаружив умозаключительный орган на прежнем месте, снова успокоился. В качестве символического знака он оторвал от пальмы надломленный и с незапамятных времён болтавшийся на честном слове пучок листьев, бросил его на пол и коротким движением ноги отфутболил в сторону. Затем вынул из шкафа жестяную коробку из-под чая, в которой бережливая Капрониха хранила четыре его молочных зуба – два резца и два клыка, все из верхней челюсти. Снял разрисованную цветастыми индийскими фигурками крышку, высыпал зубы из коробки себе на ладонь, бережно погладил их и поцеловал каждый по отдельности. Недолго поколебавшись, воротил остаточные свидетельства полузабытой благоприличной поры на прежнее место и решил написать прощальное письмо.

Но кому писать-то? Отцу? Или президенту Соединённых Штатов Америки? Выбор в пользу второго оказался нетрудным, поскольку президента Тормоз видел много раз в новостях и представлял его гораздо отчётливее, чем сохранявшегося исключительно в воображении неубедительного родителя. Отыскав под шкафом выцветшую ученическую тетрадь, он вырвал из неё два листа, взял две шариковых ручки и устроился прямо на полу – излагать наболевшее желание всё бросить, позабыть прежнюю свою участь и кардинально перемениться душой и телом. Писал он сразу на двух листах: правой рукой – слева направо, а левой – справа налево. Впрочем, разницы в результате не было никакой: через несколько минут оба листа покрылись густыми каракулями одинаково непостижимого содержания. Тщету своих усилий Тормоз оценил не сразу. Он долго разглядывал упомянутые письмена, пытаясь распознать в них какой-нибудь смысл. Однако не сумел. Да и конверта всё равно не было. Порвать несостоявшиеся послания президенту, больше ничего не оставалось. Сделав это, он поднялся с пола.

До сих пор Тормоз шарахался, как от чумы и холеры вместе взятых, от любого завалящего зеркала – но сейчас его потянуло приблизиться к притаившемуся в коридоре трюмо: он долго вертел головой, разглядывая на трёх засиженных мухами льдистых поверхностях свои отражения с видом упорного путешественника-следопыта, отыскавшего наконец старинных друзей, которых окружающие считали давным-давно рассосавшимися в зыбучей воронке времени. Полузабытые друзья тоже разглядывали его из расположенных под углом друг к другу зеркал ветхого бабкиного трюмо. Они приветливо скалились, беззвучно шевеля губами, и Тормоз из этого ритмично повторявшегося шевеления вывел нескончаемую, словно пожирающая свой хвост змея, простую и единственно правильную фразу: «Всё-можно-всё-можно-всё-можно…»

Удовлетворённый таким результатом, он прошагал обратно в комнату. Поочерёдно присел на все три имевшиеся там мягких стула – впрочем, задержался на каждом не долее нескольких мгновений. Потом аккуратно перелистал телефонный справочник с сосредоточенным лицом следственного работника, пытающегося после долгой потери памяти опознать знакомые буквы… собрал вещи, которые счёл необходимыми, в большую хозяйственную сумку… переоделся в свою лучшую одежду: синие тренировочные брюки с надписью «Adidas», украденные в прошлом году с верёвки в офицерском общежитии, и пушистую жёлтую толстовку с коричневыми рогатыми жуками на плечах, подаренную Тормозу сердобольной пожилой продавщицей магазина секонд-хенд. В качестве обуви, правда, оставил себе прежние вьетнамки – не по причине удобства, а из-за отсутствия инакомыслимых вариантов.

Больше ему было нечего делать дома. Висевшая под потолком стоваттная лампочка без абажура освещала ненужное место, утратившее силу притяжения – если не навсегда, то как минимум на ближайшее время, требовавшее новых мест для обновлённых мыслей и правильных действий.

Тормоз считал себя готовым к дальнейшему. И, машинальным движением прихлопнув комара на стене, он вышел из комнаты в коридор. А оттуда – на лестничную площадку, торопливо закрыв за собой дверь, дабы не выпустить наружу запах гари и скрип старого паркета.

***

Тормоз не сомневался, что отныне у него всё будет по-другому. Намного проще и равноправнее, нежели вчера, позавчера и в остальные бесполезно миновавшие дни.

На улице ему в лицо переменчиво задышал бесприветный ветер, густой и тёмный от подхваченных где ни попадя чужих соображений. Он принялся было высасывать влагу из глаз Тормоза, точно стремясь уверенным темпом вогнать неустанного человека в куриную слепоту. Однако никакая стихия теперь не представлялась Тормозу достаточной для страха и неустройства, не говоря уже о более категорических последствиях. Оттого, с непокорной решимостью раздув ноздри, он склонил голову навстречу беспокойному воздуху и направился вперёд, поторапливая себя строгим голосом:

– Ыду! На-а-ада! Ыду-у-у!

Он опасался, как бы по дороге не умереть от жажды немедленных действий и в окончательно бездумном состоянии не позабыть, куда и зачем ему надо двигаться.

Однако вскоре и это – последнее – опасение пропало: Тормоз понял, что не позабудет о важном даже в отсутствующем образе. Тогда он сбавил темп и зашагал спокойнее, ощущая на лице тысячи несбывшихся поцелуев отца и матери, процеживая сквозь умственную ткань разрозненные мазки звуков и очертаний всего подряд, приветственно взмахивая рукой перед лицами встречных пенсионеров и автомобилей и понимая каждый луч спрятавшегося за домами солнца как путеводную нить своего настоящего путешествия с прозрачной и близкой целью.

***

Он целеустремлённо шагал по улице обеими ногами, обутыми в резиновые вьетнамки. И шутливо цыкал на собак и кошек. И, притопывая, хлопал себя по коленям. И, широко улыбаясь, говорил встречным девушкам:

– Гы-ы-ы! Оби-бятельна-а! Бу-у-и-им! Ы-ыпа-а-ац-ца-а!

Девушки в ответ ничего особенного не делали, но вели себя по-разному. Одни застывали на месте с разинутыми ртами и глядели на Тормоза как заворожённые, а другие, состроив скромные лица, наотрез отворачивались от него. И тем, и другим, и даже пожилым женщинам, на которых Тормоз не глядел, казалось, что перед ними бессмысленно шевелится человек, не сознающий себя. Но Тормоз сознавал. Оттого, стараясь не спотыкаться на сиюмоментных пустяках, продолжал струиться сквозь незаметное время, точно зверь, крадущийся в ночи сквозь хитроумно искажённые запахи и отражения самого себя в поисках неосторожной добычи.

Он пришёл к одиннадцатиэтажному дому, сверил его номер с тем, который был указан в телефонном справочнике – и, поднявшись на лифте, позвонил в нужную квартиру.

Звонок разбрызгал по лестничной клетке старческий дребезг – настолько противный, что, казалось, был способен поцарапать неподготовленные уши. Но Тормоз не слушал ничего, кроме собственных мыслей, а хозяева, похоже, давно обтерпелись – дверь ему без слов недовольства отворила молодая тонкошеяя женщина с бледными волосами и большими, широко расставленными глазницами, какие бывают у зажившихся на этом свете покойников:

– Вам кого? – удивилась она; и, отступив на шаг, позвала:

– Грыша! Это, должно, до тебя прыйшлы!

– Агы-гы-ы-ыу, – закивал Тормоз, энергично брызгая слюной. – Додибя брийшлы! Сиса дедаем бо-бо! Ха-ха! Бо-бо-бо! Ха-ха-ха-а-а! Бо-бо-бо-бо-бо-хы-хы-хы!

– Вы, молодой человек, не того мне тут, не нахальничайте, не надо придурюваться с порога… – встряхнув скудногабаритной грудью, попыталась по-хозяйски преградить ему путь женщина, опомнившаяся от неожиданного впечатления и теперь желавшая отчётливо продемонстрировать своё недовольство незваным кривоязыким незнакомцем. Она крупнозубо оскалилась и протестующе раздула щёки цвета варёной колбасы:

– А ну-к, не зашагивайте сюдыть с непомытыми ногами! Если очень надо, то дожидайте здесь. Сейчас он сам до вас выйдет!

– Пущай идёть с ногами бестревожно, ему теперя всё дозволено, – неслышным голосом прошелестела из-за спины Тормоза тень старой ведьмы, расплываясь на стене пятном близкого кошмара. И по коридору просквозил ветер предвкушения, поднятый крыльями мстительных загробных ангелов, доселе прятавшихся в скрытом воображении мира.

– Уз-зё м-мождна! – сквозь широкую улыбку повторил Тормоз, стараясь не забыть, что не он себя выдумал, оттого не ему и отвечать за свои поступки, если те кому-нибудь не понравятся.

Он решил более не тратить время и мысли на удовлетворение чужого любопытства, а просто убрал с лица улыбку и зажёг в глазах чёрное пламя оскорблённой невинности. После чего вынул из хозяйственной сумки большой кухонный нож с недавно тупой от рубки курятины режущей кромкой (перед выходом Тормоз не забыл тщательно наточить инструмент). И деловито полоснул супругу добровольного дружинника под кадыком. Несчастная, руководствуясь привычной женской логикой, хотела было нешуточным образом возмутиться и продемонстрировать максимальные возможности своего голоса. Однако вопреки намерению раздражённого ума ничего не успела. Только вытолкнула наружу быстрые струи крови из неудобного прореза и дряблотело рухнула на клетчатый коридорный половик. После чего сделала усталое лицо равнодушного ко всему человека и нерешительно – будто сомневалась в правомерности своего действия – закачала жилистыми ногами, расхристав полы короткого шёлкового халата с рисунком из крупноглазых зайчат и мохноухих медвежат.

– Гы-ы-а-а-а, – шевельнул горлом убийца. И, взяв её за волосы, в несколько продолговатых движений отделил ножом голову от бывшего женского тела.

Из двух отверстых концов переполовиненной шеи толчками хлюпала кровь; а сквозь тщившиеся превратиться в кристаллы глаза покойницы прорастал весь ужас прошедшего и будущего времени.

Тормоз поглядел на своё отражение в этих глазах, и ему стало понятно, что не каждый человек носит в себе только собственную смерть. Некоторые взращивают внутри шагающих за ними каждодневных теней также и разносрочные смерти других людей, подобно кукушкам, бескорыстно высиживающим в тесных гнёздах чужие яйца. К категории последних Тормоз причислил себя, и это придало ему гордости. А ещё он удивился мудрой природе, умеющей невероятно легко и справедливо устраивать всё к лучшему.

В это время в коридор выглянул Шмоналов. Который не то чтобы не умел приводить в активное движение своё мозговое вещество, а просто старался не злоупотреблять данным излишеством, поскольку не любил напрасного напряжения; оттого с возрастом, когда жизнь заставляла таки переступать через свои принципы, ему делать это становилось всё труднее.

– Шо там такое, а? – потревожил он душный воздух квартиры непрокашлянным после недавней сигареты горлом. – Ш-шо т-та-а-ако-о-о… – и осёкся, не веря подлому зрению.

– Ахфету зъив! – угрожающе двинулся на него Тормоз. – Мая-то… хохф-ф-ф… гогухфета була, бляха, дак ты ше зъив!

– Шо-шо? – пробормотал хозяин квартиры, попятившись. – Н-нед-доп-понял я, шо в-вам т-тута н-надоть г-граж-жданин?

Грозный вид кухонного ножа в слабоизвестных руках перевернул душу Шмоналова на сто восемьдесят градусов – и наверняка заставил бы его спасаться куда глаза глядят, однако места вокруг было мало ввиду ограниченности давно намозолившей глаза жилплощади. Несколько шагов добровольный дружинник отступал перед гостем, теряя тапочки и цокая ногтями по рыжему ламинату – пока не упёрся залубеневшими от ужаса ягодицами в старомодную финскую стенку.

– Побучи, фука! – на одном дыхании прошептал Тормоз. И, не медля более ни секунды, кривым движением замазанного лезвия распахнул живот своему обидчику. После чего бросил женскую голову в недалёкую сторону, взял освободившейся рукой торопливо выпучивавшийся наружу кишечник Шмоналова – и движениями фокусника, предполагающего извлечь из шляпы зайца или кролика, потянул его по комнате. Мимо стола, над креслом, вокруг телевизора…

– Господи-божечки, куда ж ты их, кишочки мои… – удивился хозяин квартиры. – Я тебе, незнакомый человек, никаких санкциев на медицинскую ревизию не давал, ты кем уполномоченный? Гля, вон, сколько кровяны на пол набрызгал – теперь делать уборку по-за твоими безобразностями!

Противясь изъятию, он схватился со своей стороны за похожую на змею красновато-перламутровую ленту, выползавшую из его чрева. И, не имея ответа на возникавшие без счёта безотлагательные вопросы, наконец закричал, не жалея горла – так, что хрустальная люстра над его головой закачалась, тонко позвякивая гранёными подвесками:

– Отдай, говорю, назад, ёпсель-дрюксель! Не имеешь права! Потом же ж ты сам спожалеешь! Да поздно будет! Нет, я спрашиваю, по какому праву?! Да я же ж тебя! Да мне же ж!.. О-о-ох-х-хо-о-оу-у-уй!..

Его голос быстро створаживался и чужел, однако Шмоналов был не в том расположении духа, когда задерживают внимание на столь косвенных явлениях. Ибо в затылок ему дышало неизъяснимое и страшное, а то, что разворачивалось перед глазами, казалось ещё страшнее.

Оба – хозяин квартиры и его насильственный гость – с напряжёнными раскрасневшимися лицами тянули кишечник в разные стороны и не прекращали наращивать усилия. Разумеется, это не могло продолжаться вечно. Скользкие кишки вырвались из рук Тормоза и ударили Шмоналова по обеим щекам сразу, с брызгами и отчётливым звуком обидного шлепка.

– А-а-ахль, – задышал кровью добровольный дружинник. – Хмы-ы-ыхбль…

Потом, сделав непреднамеренное лицо, взглянул на часы – и, встав на четвереньки, заторопился к двери, будто давно опаздывал на работу. Животная растерянность вытекала из него на пол, расползалась горячей лужей и тянулась следом за его ногами, быстро меняя оттенки – от лимонного к чёрному… Шмоналов не желал развивать драматический конфликт: собственная жизнь была ему пока дороже всего остального, и он не планировал тратить её столь неожиданно дешёвым способом в неурочное время, без каких-либо предварительных знаков судьбы и соответствующей моральной подготовки. Не переставая двигаться на четвереньках, добровольный дружинник попытался заплакать, чтобы пожалеть себя. Но это у него не получилось, и он только зря поперхнулся, выпустив изо рта гроздь не соответствовавших случаю весёлых розовых пузырей.

Тормоз догнал Шмоналова в коридоре. И привычными уже движениями отрезал всхрапывавшую и не скупившуюся на прочие звуки протеста голову.

Затем он вздохнул, громко улыбнулся и, опустившись на дно своей улыбки, почувствовал себя настолько спокойно и уютно, что захотелось там если не остаться, то хотя бы задержаться надолго. Однако сомневаться не приходилось, что задерживаться нельзя. Потому, оглядевшись по сторонам, Тормоз сходил в комнату – отереть занавеской кровь с лица и рук. В упомянутый момент из кухни донеслось протяжное гудение водопроводных труб, словно в этом единственно подвернувшемся направлении пытался скрыться здешний домовой, приняв нападение на свой счёт, да и застрял – а теперь отчаянно призывал на помощь. Как будто могли найтись желающие вытягивать его из ржавого нутра внутридомовых коммуникаций. А в заоконном пространстве произошло быстрое движение чёрных крыльев, и на подоконник опустилась крупная птица с незнакомой внешностью и умными глазами. Как большинство городских жителей, Тормоз хорошо представлял себе лишь воробьёв, голубей и ворон. С которыми чернопёрая гостья не имела достаточного сходства; оттого для приблизительной простоты Тормоз у себя в уме окрестил её офигабелью. Энергичными движениями головы и рук он поприветствовал незваную летунью, потому что она была ни в чём не виновата, а только хотела посмотреть – это нормальному человеку не обидно: смотреть можно куда угодно любыми глазами, раз уж зрение придумано для всех, кроме слепых попрошаек на базаре.

Время как бы задержалось на месте, пока человек и птица-офигабель, склоняя головы с боку на бок, делились любознательными взглядами. Потом уличная случайница оттолкнула подоконник и покрылила прочь по своим небесным неотложностям. А Тормоз помедлил немного, придумывая, чего бы ему ещё захотеть, дабы продолжать жить дальше… Тут его взгляд упал на стоявшую в стенке, на стеклянной полочке, объёмистую хрустальную вазу. Которая была доверху наполнена конфетами.

Тормоз хлопнул себя ладонями по коленям и, широко расставив щёки, залился сухим деревянным хохотом. Который продолжался целую минуту, а то и больше – до тех пор, пока не угасла до переносимой степени колючая пена предвкушения. Затем, прекратив звуки, схватил вазу, бросился в коридор, где лежали отрезанные головы, и принялся набивать их бестревожно-податливые рты «Гулливером», «Южной звездой» и «Белочкой». За короткое время наполнил их до отказа – так, что конфеты торчали между зубов и вываливались наружу. Завершив дело, медленно отёр пот со лба случайно подвернувшимся женским тапочком. И, взяв бывшего Шмоналова и его жену за волосы, пошёл на улицу.

***

В четырёх шагах от подъезда какой-то человек в захлюстанном спортивном костюме спал на газоне, мучительно присвистывая при каждом вздохе и любовно обнимая полупустую бутылку синего стекла с невнятной винной этикеткой. Пробка на бутылке отсутствовала, и та с едва уловимой, как бы издевательской медлительностью клонилась к земле. По мере обострения угла наклона содержимое бутылки капельно вытекало на заскорузлую землю. Тормоз приветливо подмигнул лежавшему ничком человеку, словно у того имелся замаскированный глаз на затылке; затем аккуратно поправил свободной ногой бутылку, чтобы поберечь будущее чужое удовольствие. И покинул газон, беззвучно шевеля губами с видом телевизионного диктора, не желающего в свободное от работы время растрачивать интересные слова бесплатным образом.

Вечер заканчивался, и небо теперь казалось совсем близким; не хватало лишь стремянки, чтобы взобраться наверх и почувствовать его тёплый мрак, где, наверное, нет ещё перенаселения и квартиры могут продаваться не только беженцам из горячих точек. Бледно-жёлтая, похожая на недозрелую алычу луна над его головой струила мягкий свет, а звёзды мерцали с непритворной ласковостью, не требуя ничего взамен. И Тормоз, пользуясь возможностью, усваивал энергию вселенной своим, в сущности, слабым и незащищённым телом. Он чувствовал себя прозрачно и невесомо. Ему казалось, что он готов оторваться от подножной тротуарной плитки – на один-два, а то, может быть, и на все десять сантиметров – и двигаться дальше по воздушной пустоте. Однако Тормоз не рискнул отрываться, чтобы не тратить усилий на непривычное. И отправился в приятную неизвестность грядущего обыкновенным пешеходным способом.

Он был весь как невозмутимая вода мелкодонного сельского пруда, на котором не случается не только заметных волнений, но даже едва приметная зыбь является большой редкостью. Машинально перебирая ногами, Тормоз шёл мимо жидкой человеческой мешанины. Мельком угадывал потайные знаки чужих судеб, просачивавшиеся сквозь вёрткие глаза прохожих, и не читал в них ничего отрицательного для себя лично, а просто возвышался над разношёрстной людской суетой, точно вековой мраморный утёс, ощущая своё отличие от нерушимого камня лишь в том, что имел возможность перемещаться на доступные расстояния. Его окружали чужие многоэтажные дома, похожие на могилы древних пещерных царей. Повсюду горели холоднокровным огнём окна и фонари. А деревья слегка раскачивались на неопределённом сквозняке, словно раскоряченные скелеты порождений стороннего разума, готовые в любой момент рухнуть на асфальт. И Тормоз, шагая своим путём, улыбался окнам, фонарям и раскоряченным скелетам, хотя не переставал держать зрение в растопыренном состоянии из привычки к безопасности и самосохранению.

…Пятнадцать минут спустя он уже ехал домой в троллейбусе, сидя на месте для инвалидов и положив обе головы себе на колени. Люди вокруг старались не приближаться вплотную, чтобы не испачкать одежду кровью. Но была обычная теснота, поэтому нет-нет да и прижимался кто-нибудь плащом или юбкой, неодобрительно ворча и пихаясь локтями по сторонам. Головы Шмоналова и его супруги, разумеется, не обращали ни на кого внимания: они спали окончательным сном и видели прозрачные грёзы, наполненные прекрасной беззвучной музыкой, среди которой хотелось снова умереть и больше никогда не рождаться. Тормоза подмывало постучать костяшками пальцев по лбу аннулированного добровольного дружинника, дабы услышать хотя бы искажённое эхо этой музыки. Но он сдерживался, понимая, что осуществить своё желание ему будет гораздо удобнее дома, вдали от чужих глаз и ушей.

Троллейбус лязгал дверцами на остановках; в него набивалось всё больше и больше народу, словно некто снаружи брал могучей рукой человечьи тела и запихивал их в салон, ожидая, когда потная масса достигнет критического размера и взорвётся кровавой звездой. Однако взрыва не получалось, и транспортное средство продолжало с похоронной скоростью благополучно двигаться по своему обыкновенному маршруту. Тормоз ощущал себя так, будто плыл в подводном царстве, внутри битком набитой консервной банки с ещё живыми рыбами, перемещаясь относительно себя самого, прежнего, – гораздо медленнее, нежели можно было предположить, не глядя по сторонам.

– Откуль конфеты, сынок? – поинтересовалась свисавшая сверху старушка где-то между Ленина и Мира.

– С поминок, – буркнул Тормоз, посмотрев на бабку. И, удивившись собственной внятности, строго отвернулся к окну.

Ему было спокойно и одинаково. Потому что трудный день благополучно завершился, а завтра настанет новый день, такой же, как все остальные дни, и в то же время другой, ведь сколько бы ни существовало на свете похожих вещей и понятий, рождённых от единоначального корня, они, тем не менее, обязательно должны разойтись в разные стороны, как земля и небо, и налиться собственными красками.

Улицы неторопливо двигались мимо. А Тормоз ехал, вздрагивая вместе с сиденьем для детей и инвалидов, и размышлял о необычайной существительности мира. Тихий и усталый человек нового века.

На службе трёх разведок

Считаясь неистребимым среди женщин, Скрыбочкин ещё не каждой позволял себя предъявить. Тем обиднее казалось их пренебрежение сегодня, в новогоднюю ночь. А всё из-за поганого куска мяса… Собаки, увеличиваясь в числе, бежали следом. В знак своей несъедобности Скрыбочкин лупил животных по мордам и удивлялся: «Надо же, как тут живут: за скотиной и людей почти не видать…»

Лиссабон ему не нравился. Особенно после того, как кто-то спустил через форточку протухшую свиную рульку, которая уничтожила Скрыбочкину причёску – и теперь его преследовал по запаху весь животный мир города.

Отовсюду из окон и дверей доносилась музыка: одна мелодия перебивала другую, другая – третью, и всё сливалось в невменяемую какофонию. Извращённые и перемешанные звуки лезли в уши Скрыбочкина против его воли подобно пучкам настырных червей-паразитов, желающих устроить между его органов внутриутробное общежитие для себя и своего предполагаемого потомства.

«Как жить дальше? Где проведать дальнейшее направление? Кто бы подсказал, да разве я кому здесь нужен? Нет, никому не нужен. Обидно, хоть землю грызи!» – так думал Скрыбочкин, блуждая по португальской столице с сомневающимся видом. Он уже сожалел, что решился на турпоездку в эту неприветливую местность, и опасался в скором времени исчерпать свой человеческий облик, обернувшись кем-нибудь скудоумным и нечленораздельным.

А может, в самом деле, сейчас лучше всего было бы изолироваться от самого себя, потерять память и стать похожим на добродушное животное, имеющее пределом мечтаний тёплую нору с посильным запасом разных удобоваримостей в продовольственной корзине? Впрочем, этот вопрос пересовывался в его уме по риторической окружности, ибо никакой ясности в обозримом будущем ему не светило; и Скрыбочкин продолжал одиночное движение в машинальном режиме, без особенной охоты оставаясь в образе лишнего человека.

– Трам-там-тарата-там! Умца-турубумца-барабумца! Тарарам-парарам! – штыряли ему в левое ухо звуки сразу нескольких электронных оркестров.

– Пиририм-бирибирим-тирибирим-пирибиририм! Тыц-пырыц-тырымбыц-пырымбыц! Шалаламбу-балаламбу-тарамбаламбу! – вдрючивалось ему без спросу в правое ухо струнное, духовое и ударно-трещоточное безобразие.

…Сотрудники израильского Моссада вели Скрыбочкина от самого аэропорта. Вчера ими была перехвачена шифровка из Москвы, предписывавшая русской резидентуре выкрасть перевозимую через Португалию стратегическую жидкость М-13 вместе с новыми узлами для военного спутника. Также в шифровке сообщалось, что для оперативного содействия в Лиссабон кружным путём пришлют суперагента ГРУ майора Гниду – убийцу-невидимку, в совершенстве владеющего искусством мимикрии.

Из всех пассажиров единственным попавшим в поле подозрения сотрудников Моссада оказался Скрыбочкин.

Входить в контакт с агентом не торопились, поскольку уже видели его в деле: когда португальцы захотели досмотреть чемодан гостя, тот устроил групповой акт насилия, после которого таможенники, вероятно, долго не сумеют описать его внешность… Никто не знал, что предшествовало данному событию. А вышло так, что Скрыбочкин следовал в «Боинге» из России и оказался приятно удивлён стюардессой, вышедшей раздавать бесплатное питание и выпивку. На время полёта он задержал щедрую девушку подле себя. А дюжину подносов вместе с одноразовой посудой укрыл простой нечаянностью рук в своём чемодане, поскольку везти обратно в Россию выгодно что угодно. На металлические подносы потом и загудел прибор у таможенников. Слава богу, рукопашный бой был знаком Скрыбочкину не понаслышке, и ему удалось покинуть здание аэропорта в безубыточном образе.

Оказавшись на твёрдой почве, он решил для начала побродить по незнакомой столице, подышать воздухом и посмотреть на местные достопримечательности. Однако ничего хорошего не увидел, а только получил по голове свиной рулькой, потратил зряшные силы на прилипчивых собак и наконец, почувствовав накопившуюся усталость, направился отдохнуть в первый подвернувшийся ресторан. Через час Скрыбочкин уже невразумительно зыбился перед приплясывавшей сценой со скудно одетыми тонкомослыми бабами, а его голова подле девятой бутылки мадеры приближалась к нулевой отметке стола, покрытого зелёной скатертью с жирными растительными узорами, среди которых вялыми насекомыми ползали незаметные стороннему глазу обрывки его воспоминаний, готовых в любую минуту разорвать свою связь с реальным прошлым и превратиться в фантастические сны усталого разума.

Момент был сочтён подходящим, и к Скрыбочкину подсел майор-психолог Менахем Жмуркинд (за соседним столиком его страховали капитаны Хавкин и Штырьман).

– Простите, кажется, вы чувствуете себя не в своей тарелке… – попытался завязать разговор Жмуркинд.

– Тарелки? Не б-брал, – растопырил веки Скрыбочкин, у которого заплетался язык, отчего слова с трудом сцеплялись друг с дружкой. – Ты хто такой? А-а?

На мгновение он ощутил накипевшую тщету и предательскую тягу к непротивлению. Правда, тотчас устыдился этих поползновений – и, налив в стакан, торопливо осушил его, дабы преодолеть слабость и вернуть себя в равновесное состояние мысли. После чего грохнул кулаком по тёмному блюду с недоеденной фейжоадой из осьминога и загустил голос в требовательном наклоне:

– Нет, я не понимаю, по какому праву ты здесь появился любопытствовать? А ну-ка, хос-с-сподин хороший, предъяви документы!

– Это ни к чему, – твёрдым тоном заверил его майор. – Вы засыпались, товарищ э-э-э… Гнида.

– Ежли я подносы приватизировал, дак не в твоём же самолете, – схватился за чемодан оскорблённый гость португальской столицы. – Нарушения законности в том нету! А за гниду счас ответишь, падлюка!

При последнем слове он ударил психолога под столом обеими ногами. Пока тот вместе с обломками мебели кувыркался через зал, Скрыбочкин взмахнул табуреткой и сшиб изготовившихся к стрельбе Хавкина и Штырьмана. Потом, не обращая внимания на поднявшуюся вокруг суматоху, воротился на две секунды к своему столику, чтобы допить мадеру. И поторопился исчезнуть за дверью, среди порывов пыльного ветра и уличной темноты, в которой оставались различимыми лишь бесприютные целлофановые пакеты, волочившиеся по мостовой с жалобным шелестом, словно души забытых предков, не умеющие самостоятельно проводить себя в последний путь.

***

Утром резидент русской разведки в Лиссабоне полковник Бык бросил на стол пачку фотографий:

– Взгляните. Если и теперь станете утверждать, что в городе всё тихо, то отправитесь служить на Новую Землю! Имейте в виду: сам генерал-лейтенант сориентировал нас на эту жидкость, – он налил в стакан из графина и залпом выпил. – Слышали, что такое М-13?

– Нет! – вытянулся майор Кожвенников (присутствовавшие в кабинете подполковники Тверёзый и Шовкопряд принялись перебирать фотографии. На них был снят мужик с чрезмерным чемоданом – то в окружении собак, то в гуще новогодней толпы, то в ресторане с израильскими агентами, а то – допивающим мадеру, снова среди агентов, валявшихся под столами с обезоруженным удивлением на лицах).

– Вообще М-13 служит для очищения стекла в истребителях, – сказал Бык. – Её основа – спирт. Но есть химдобавки, которые… Короче, не знаю, как со стеклоочищением, но если употребить этой жидкости граммов сто – будешь бухой недели две, – он снова налил из графина и выпил. – В конце девяностых добывали мы М-12. На космические нужды. А теперь вон насколько прогресс продвинулся: следующий номер изобрели… Ладно, оставим лирику, дело не терпит отлагательств. Запомните мужика на фотографиях. На нём сейчас задействована вся израильская резидентура. И этот чемодан – обратите внимание на размеры – неотлучно при нём.

– А собаки? – уточнил Шовкопряд.

– Не знаю. Вероятно, какие-то отвлекающие финты, двойная страховка… Не скажу насчёт космических узлов, но касаемо М-13 у этого чемодана на рыле написано, что он имеет к ней отношение, – полковник ударил кулаком по столу. – А вы куда глядите: такого агента проморгать! В общем, чтобы завтра М-13 добыли. А курьера – перевербовать. Или убрать к чертям собачьим, чтобы концы в воду.

Когда за подчинёнными закрылась дверь, Бык поднял трубку телефона:

– Секретный отдел мне. Кто у аппарата?

– У аппарата дипломат второго ранга капитан Плодовоягоднов!

– Сколько в аппарате?

– Литров пять визуально.

– Прикажи дежурному не стрелять. Я зайду с графином.

…Тем временем Скрыбочкин обнаружил себя в незнакомом портовом кабаке вдрызг пьяным и почти без одежды на теле. Вокруг него увивался одноглазый вербовщик с отпечатком подошвы на щеке. Он уговаривал Скрыбочкина наняться кочегаром для плаванья на каком-то подозрительном голландце, суля море хереса и сутки на разграбление любого встречного. Впрочем, долго обдумывать упомянутое предложение не позволила внезапная блондинка с чувствительными влажными глазами. Которая отпихнула назойливого вербовщика и легкодоступным женским способом завладела вниманием Скрыбочкина. Среди поцелуев и чужого языка он не заметил, как очутился в гостиничном «люксе» с неординарно чистой постелью и прочими незамедлительными удовольствиями.

Чего ещё мог пожелать себе покинутый удачей бесхитростный человек в далёком краю, кроме мягкой двуспальной кровати и жарких объятий представительницы слабого пола? И Скрыбочкин поспешил воспользоваться тем, что паче чаяния вытанцовывалось в пределах осязаемости его органов чувств. Он вливался в негаданную блондинку, как водка вливается в пиво, когда одно нисколько не умаляет достоинств другого, и обе жидкости, смешавшись, только усиливают действие друг друга. И, конечно, ему уже ни о чём не приходилось жалеть и сокрушаться, ибо у любого нормального человека в подобной ситуации не могло возникнуть позывов к негативному умонастроению.

Блондинка стонала под Скрыбочкиным, выгибалась на постели и, царапая ему спину ногтями, отрывисто сотрясала воздух нутряным зыком наслаждающейся женщины:

– Garanhão!¹

– Machão!²

– Fodedor!³

Нет, Скрыбочкин, конечно, не понимал благодарных слов партнёрши, однако ему и без этого не приходилось скучать среди собственных ощущений, похожих на горячий бред наяву, переходящий в оглушительную агонию страсти.

…Вскоре перед полковником Быком стоял давешний вербовщик.

– Значит, упустил объект, майор? – зловеще прохрипел Бык, тщательно разглядывая белый потолок, точно предполагая отыскать на нём знаки скрытого рельефа, способные дать ему ключ к безошибочному пониманию оперативного прошлого и будущего.

– Никак нет, не упустил! – выструнился одноглазый. – Ситуация остаётся под нашим полным контролем!

– Тогда докладывай: где сейчас находится курьер?

– В гостинице.

– Чем занимается?

– Понятное дело, – смутился одноглазый, – на то она и проститутка, чтобы высасывать из него валюту.

– Проститутка? Гм… Это ещё не худший вариант развития событий. А ты уверен, что она та, за кого себя выдаёт?

– Так точно. В номере присутствует наш человек. Капитан Зачатьев, под кроватью.

– Ладно, частности трогать не стану. Но учти, Медвежуев: не завербуешь агента – поедешь дослуживать на Новую Землю!

– Да говорю же, товарищ полковник: всё под контролем, от Зачатьева ещё никто не уходил!

***

Из сто семнадцатого номера Скрыбочкин появился на подгибающихся от недавнего удовольствия ногах. В голове у него было жидко, почти как в безвоздушном пространстве. Словно волна дезинфицирующего средства прокатилась сквозь его мозг, вытянув из каждой извилины всё мало-мальски живомысленное…

Некоторое время Скрыбочкин раздумчиво раскачивался на месте, точно опасался от неосторожного движения утратить свою вертикальную составляющую; а затем начал медленно перемещаться по гостиничному коридору, сопутствуемый неизменной ручной кладью, которая увеличилась за счёт тяжёлых оконных гардин и затейливого белья сегодняшней случайной знакомой. Тут в проёме одного из номеров вырисовалась жгучая брюнетка в растворённом халатике и поманила его рукой. Смущаясь и тщась объяснить на пальцах, что он в текущем месяце ещё не мылся, Скрыбочкин шагнул за отступившей девушкой… В тёмной прихожей невероятный удар опустился ему на голову, кратковременно вызвездив перед глазами неприкаянного путешественника отсутствующее наяву небо.

…В описываемый момент капитан Зачатьев, проснувшись под кроватью от собственного храпа, обнаружил на вверенном ему ложе единственную спящую шлюху. Он оставил пост на лейтенанта Мордорезова и заметался по коридору. Встретив упомянутую брюнетку, капитан осведомился, не проходил ли мимо гад с чемоданом, которому надо теперь башку оторвать. Девушка смерила его преувеличенно равнодушным взглядом и указала на дверцы грузового лифта. Зачатьев, вынув пистолет, ворвался в лифт с не успевшими открыться дверцами на теле. И рухнул в шахту, ибо лифт отсутствовал в связи с плановым ремонтом.

…Скрыбочкина между тем били, пока он не воротился в сознание.

– Хосподи, боже ж ты мой, – прошептал он, с трудом раздвинув распухшие глазные щели. – Дозвольте поинтересуваться, што это за страшный сон вокруг меня происходит? Игде я нахожуся?

– В руках германской разведки, – сверкнул очками сидевший на диване незнакомец со вздыбившимися лохмотьями бакенбард. И, приняв официальный вид, представился:

– Майор фон Трупп.

– Доннерветтер! – попытался проявить понимание Скрыбочкин, осторожно дёрнув руками и обнаружив, что они связаны. – Што вам надобно, хфашисты?

Его с треском подхватил за ворот куртки некто смутный и вновь принялся бить. По почкам и прочим органам, которых можно достигнуть старательными ударами со спины.

– Для начала уточним: вас зовут – э-э-э, как это правильно выразиться… – невозмутимо продолжал майор фон Трупп. – Вас зовут Гнида, не так ли?

– Пускай буду гнидой, пока обретаюсь тут под принуждением, – заплакал Скрыбочкин безответными слезами. – Всё?

– Отдохни, Ганс, – поднял руку майор.

Тотчас чужие руки, прекратив избиение, отпустили ворот пленника; и из-за его спины вышел волосатый детина с засученными рукавами. Фон Трупп, словно решив переменить маску, вдруг побагровел щеками, резко склонился вперёд и взрезал воздух угрожающим ором:

– Встать! Говори, быстро: явки, пароли, адреса! Ну?!

Скрыбочкин вскочил. В голове у него шумело с тонким призвоном на грани ультразвука. Все предметы вокруг раздваивались, и было трудно сфокусироваться сознанием на вопросах и ответах, не утеряв нити разбегавшихся в разные стороны смыслов и форм.

– С нами в молчанку играть не получится! – наседал фон Трупп. – Мы и не таких ломали! Ну что, будем говорить или нет?

– Дак я же совсем и не против посубеседовать, – осторожно подбирая слова, протянул Скрыбочкин обманчивым голосом. – Потому как за спрос не ударяют в нос, да и говорить – не устать, было бы што сказать. Ежли б ещё знать, об чём конкретно стоит вопрос на повестке момента. Но скудова я об том могу прознать-то, когда вы дураков из себя строите, будто воды в рот понабрали?

Его без промедления сшибли на пол.

Он вскочил с налившимся обидой лицом.

Его снова сшибли.

Он снова вскочил…

Это повторилось раз десять или двадцать – вести счёт ему было недосуг. А отбиваться связанными руками не имело резона даже пытаться.

Наконец майор фон Трупп устал слушать матюги допрашиваемого. Тогда он привёл Скрыбочкина в сидячее положение и принялся совать ему под нос фотографии:

– Взгляните! Эти пальчики мы сняли с вашего чемодана! А эти – с чемодана русской радистки! Что на это скажете, герр… Гнида?!

– На пушку берёшь, хфюрер, – прохрипел Скрыбочкин. После чего, сплюнув, медленно улыбнулся:

– И вообще, ты здеся зазря надрываешься горловой связкой. Охолонь чуток, приспокойся нервами и не тряси атмосферу понапрасну… Ежли по существу твоей претензии – ладно, не стану отрицать: может, я и допомог какой-никакой бабце подвезти к самолёту коляску с багажом, дак што ж теперя, обязан про всех сохранять память? Не-е, даже близко похожего обязательства я за собою вспомнить не могу. Не было такого, хучь ты меня на куски поразрезай.

При последних словах он поёрзал в надежде освободиться – впрочем, без особенной амплитуды, ибо опасался прежде времени рассердить слабопонятного пока противника.

Большинство людей умирают, будто чего-то испугавшись и не умея изъяснить своего испуга. Однако не каждый попадает в разряд подобных счастливцев; некоторые неудачники подолгу мучаются невесть для какой природной пользы или хотя бы равновесия. Скрыбочкин не желал отпускать судьбу на волю случая, грозившего причислить его ко второй категории. Оттого он лихорадочно напрягался всей своей умственной способностью в поисках выхода из неблагоприятной ситуации, но ясной позиции в его голове не складывалось.

Неизвестно, чем это могло закончиться, однако дело разрешилось само собой: внезапно дверь номера взлетела на воздух, и внутрь помещения вслед за пламенем взрыва ворвались Медвежуев и Мордорезов, размахивая связками гранат.

Между заварившейся дракой один Скрыбочкин не заподозрил ничего напрасного, а воспользовался тем, что у него при взрыве перерубило осколком верёвку на руках. Тихо распутавшись, он вернул себе чемодан и выпрыгнул через пустое окно на улицу, деловито приговаривая:

– Не знаю кому как, а мне точно пора скорее отсюдова сматываться. Хотя лучше уже навряд станет, но и хуже ж, наверное, не бывает…

Позади бушевала невидимая война. А он летел вниз головой под зловеще нависавшим небом и слушал вертикальный ветер, тягостно свистевший у него в ушах. Что ему оставалось делать? Ровным счётом ничего, ибо во время полёта за себя может отвечать разве только птица, но никак не человек. Скрыбочкин стремительно приближался к горизонтальной плоскости, крепко сжимая ручку чемодана, и прощался со своим прошлым ради туманного настоящего – скорее всего, неблагоприятного. Потому что закон гравитации один для всех.

…Несколькими мгновениями ранее описанного эксцесса переодетые в сантехников капитан итальянской разведки Джулио Корзино и лейтенант Чезаре Кукурузо выставили из канализационного люка подле гостиницы невидимые простым глазом микропроводки обзорных устройств и принялись монтировать скрытное оборудование для наблюдения за предполагаемым объектом своего чрезвычайного интереса. Им было поручено выяснить, что за кризис назревает вокруг прибывшего в Лиссабон русского майора Гниды… Однако завершить работу итальянцам не удалось, ибо выслеживаемый не замедлил с устрашающим криком рухнуть на головы разведчиков поверх собственноручного чемодана.

Узрев деформированных иностранцев, Скрыбочкин полез вон из канализационного нутра. И надо же было капитану Джулио Корзино в упомянутый момент связаться по рации с начальством. Пока он докладывал окровавленным ртом обстановку, Скрыбочкин различил за своей спиной только: «…руссо-гнидо»… Этого ему было достаточно для того, чтобы утратить остатки цивилизованного облика.

– Ах ты ж, рыло канализационное, – проклокотал он с хищным присвистом. – Не таким харям, как ты, перекрещивать меня в гнидский разряд! Я тута сам кого хошь вдоль и поперёк перекрещу. А коли занадобится, то и обрезание исделаю увсему вашему Лиссабону собачачьему!

С такими словами Скрыбочкин взял предполагаемого обидчика за грудки, вытянул его через распахнутый люк на свежий воздух – и со всей силой накопившегося отчаяния стал бить несчастливца об асфальт, распугивая едва успевавший тормозить и уклоняться от столкновений с ним случайный автотранспорт.

***

Добиться скудозначия своих эмоций человеку легче всего с помощью алкоголя, это известно каждому. Оттого вечером Скрыбочкин сидел в баре «Синий буйвол», предаваясь возлияниям и со смурным видом глядя в окно. За окном дул ветер, волоча по асфальту обрывки газет, конфетные фантики, порожние пачки из-под сигарет, обёртки от жевательной резинки и прочую легковесную макулатуру. Наблюдая полуотстранённым взглядом за упомянутой суетой недоступной сочувствию материи, Скрыбочкин размышлял о том, что каждый ветер наверняка имеет своё имя, понятное только облакам и растворённой в воздухе воде. Которая, сгустившись, падает в моря и реки, а через время испаряется в небо, дабы затем снова пролиться дождём или выпасть снегом. Дождинки вздрагивают в полёте и шепчут друг дружке, а снежинки, кружась, пишут в воздухе имена разных ветров; ручьи и реки журчат, смывают с земли, перемешивают имена и несут в море уже одно общее имя – нет, не ветра, а чего-то другого, гораздо большего, включающего в себя память и о нём, Скрыбочкине. Хорошо это или плохо? Бог весть. Во всяком случае, ко многому обязывает.

Скрыбочкин думал об этом и не удовлетворялся своими мыслями. Ему казалось, что он живёт сразу несколько жизней, но не параллельных, а разнонаправленных, как бы расходившихся из одной точки и день ото дня всё сильнее удалявшихся друг от друга. Это представлялось ему обидным, но как направить свои жизни в обратную сторону и собрать их воедино в прежней благоустроенной и безмятежной точке, он не ведал.

В свете всего вышеперечисленного Скрыбочкину было грустно. Оттого он лениво шевелил головой из стороны в сторону, разглядывая посетителей бара смазанным взором, и трудно было не заметить со стороны, что в человеческом мельтешении его не интересовало ничто, кроме предполагаемой возможности подраться или хотя бы покричать всласть на матерных оборотах. У Скрыбочкина чесались кулаки, и он уже был близок к разрядке и вымещению настроения на ком попало, когда вдруг к его столику приблизился сопровождаемый незнакомцем майор-психолог Жмуркинд: он деловитым движением вывалил между стаканом и тарелкой с остатками салата пачку фотографий, где Скрыбочкин был запечатлён в динамических позах подле блондинки со всей живописной страстью, какую способны выражать два совокупных тела разнополого содержания.

– Что вы на это скажете? – после торжественной паузы раздул губы Жмуркинд. – Как видите, теперь у нас есть аргумент, которому вы не сможете ничего противопоставить.

– Надо же, и вправду аргумент, – восхищённо развернул лицо Скрыбочкин. – За отакое изобразительное искусство сымаю перед вами шляпу. Дозвольте полюбопытствовать, как вам удалось подглянуть за мною?

– Сто семнадцатый номер нашпигован нашей аппаратурой. А работала с вами специалист Моссада Мара Либидович. Скажу больше. Отныне и вы будете сотрудничать с нами. В противном случае фотографии лягут на стол вашего начальства.

– Ладно, – задумчиво покивал Скрыбочкин. – Пусть лягут, штобы начальство завидовало, раз так. А фотографировать свою личность я забесплатно не дозволял. Теперь, значит, пусть половина снимков моя будет.

– Зачем половина? – оторопел Жмуркинд, и кадык, словно хищный полип, заплясал на его толстой шее. – Подпишете контракт с нами – и проблема мгновенно будет снята: сможете уничтожить все фото сразу.

– Сдурел ты, што ли, такую изобразительность уничтожать? Да я буду эти фотки вдома показывать, а то суседи не поверят.

Жмуркинд отвесил челюсть. А сопровождавший его незнакомец собрал фотографии и протянул их над столом:

– Берите. Извините майора: он впервые сталкивается с русским характером.

– Так-так, – одобрительно сощурился Скрыбочкин. И заказал стакан кальвадоса («Купор-р-росу!» – гаркнул он, и гарсон перепуганной ланью метнулся его обслуживать).

– Перейдём к практической части нашей встречи, – продолжал незнакомец. – Предлагаю вам за сотрудничество… – он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку, написал цифру с внушительными нулями, после чего вырвал листок и протянул его Скрыбочкину.

Тот приблизил листок к глазам, с бухгалтерской размеренностью пошевелил губами, а затем спрятал его за пазуху. И уточнил деловым тоном:

– Это в рублях?

– Нет, в шекелях.

– Годовая оплата или каждомесячная?

– Разумеется, каждо… Ну, в общем, такую сумму вы будете получать в начале каждого месяца.

– Согласный, – уважительно приподнялся Скрыбочкин. – А с кем, звиняюсь, имею честь?

– Полковник Порнухер, начальник местной резидентуры. Можете называть меня просто: Соломон Вольфрамыч, – с этими словами собеседник положил на стол перед вербуемым новый лист бумаги, на сей раз крупноформатный, с отпечатанным текстом на иврите:

– Вот контракт. Подпишите.

– Вначале предъявите валюту, – сделал подозрительное лицо Скрыбочкин.

Получив пачку денег, он трижды пересчитал купюры. Затем поставил размашистую подпись на документе.

– Нет-нет, не хитрите, – бдительно вытянул шею полковник. – Напишите – как следует: Гни-и-ида…

Скрыбочкин раздражённым движением сдёрнул со щеки воображаемую муху и скупо качнул головой:

– Ладно. За валюту хучь мандавошкой обзывайте.

А сам подумал о том, что имена долговечнее людей: человек умирает, и его имя переходит к другому; иногда оно начинает новую жизнь, а иногда продолжает старую. Может быть, сейчас сама судьба подаёт ему знак, что пора устремиться к лучшей доле под чьим-то незнакомым инициалом, прояснившимся из мрака небытия для полнобуквенного существования среди свободы и денег? Оно, конечно, хорошо бы. Однако звучание нового имени Скрыбочкину не нравилось. Потому он, сморщившись, несколько раз протяжно вздохнул, будто готовился нырнуть в омут с крутоярого берега – и лишь после того, перечеркнув свою прежнюю подпись, поставил на бумаге отчётливое: «Гнида».

Жмуркинд удовлетворённо заулыбался.

– Запомните: контрольная связь – ежедневно, – он протянул Скрыбочкину часы с металлическим браслетом. – Возьмите. Сюда вмонтированы диктофон и радиомаячок. При необходимости экстренной встречи нажмите вот на эту кнопку, и наши агенты немедленно вас разыщут.

– Спасибо, – прошептал Скрыбочкин вслед направившимся к выходу агентам Моссада. Затем поднёс часы к уху, послушал их мерное тиканье. И подмигнул своему расплывчатому отражению в тёмной полировке стола:

– Вот же наконец везуха пошла. Постигло счастье за здорово живёшь… Дыблятакой агрегат вдома тыщ за пятьдесят в любой скупке из яйцами оторвут! Похоже, явреи уже окончательно разучились работать мозгами. Понятное дело: живут в достатке, вот и обленились до такой степени, што перестали пошевеливать извилинами. А я-то, дурень, думал, што сплошною недолей засеяна эта сторона! Ну и дела-а-а…

Рядом никого не было, а он всё сидел. Иногда разбавлял общее молчание мира двумя-тремя глотками кальвадоса без закуски и продолжал сидеть в расслабленном положении, не желая даже в мыслях нагружаться ничем лишним. Всего ему теперь казалось достаточно для полного внутреннего удовлетворения, и необходимости двигаться не возникало. Лишь монотонное тиканье наручных часов напоминало о том, что время ещё не остановилось окончательно: большая и маленькая стрелки пожирали вечер с малозаметной, но ласковой скоростью, хоть гляди на них, хоть не гляди. И Скрыбочкину марилось, будто часы вот-вот оживут и выстрелят в воздух зазвонистой песней – совсем не такой, которую можно исполнять каждый день, да ещё хором, под нетрезвую лавочку, а торжественной песней победы грёз и мечтаний над тёмным цветом жизненных тягостей.

Словом, было у него на сердце отрадно и бессомнительно, как давно уже не бывало. Чего ещё можно хотеть человеку в приятной компании самого себя подле бутылки кальвадоса? Ничего. И Скрыбочкин не хотел.

…А затем его с обеих сторон схватили за руки невесть откуда материализовавшиеся быстрые люди. Скрыбочкин ощутил, как ему в предплечье вонзилась тонкая игла, и по жилам потекла посторонняя жидкость, от коей моментально началось головокружение, как после литра доброго самогона. Сквозь поплывшие перед глазами клейкие тени не прорывалось ничего реального, кроме лошадиной морды майора фон Труппа, разошедшегося в крике:

– Дон Барбоза, вам плохо? Скорее вызовите «скорую»!

Затем раздалась медицинская сирена. Появились похожие на подземных ангелов гориллоподобные санитары (в одном из них Скрыбочкин узнал криво ухмылявшегося Ганса) … Его бросили на носилки и увезли в бессознательность, стукая о слабопонятные препятствия – вероятно, о стены и дверные косяки – с каверзно-насмешливым, чужезвучным сопровождением: «блым… дрым… бдр-р-рым… былым… дыбылым…»

***

Его снова били, приводя в сознание. Поначалу это ощущалось смутно, словно в прилипчивом сновидении, от которого хотелось уплыть поглубже в пучину забытья; тем более что спать он любил, понимая сон как самое полезное и безобидное занятие для своего организма. Скрыбочкин, разумеется, не ведал, зачем человеку снятся сны – возможно, затем, чтобы хоть на время освобождать его от оков времени, соединяя в себе жизнь и смерть. Впрочем, никому и десяти жизней не хватит, чтобы увидеть все сны, путешествующие по миру – тем более не каждый из них доставляет удовольствие, иногда встречаются и кошмары, после коих боязно возвращаться в явь. Однако Скрыбочкин воспринимал ночные недоумения как случайные недостатки и быстро забывал их. Приятное ему снилось гораздо чаще, нежели всё остальное. Оттого – была б его воля – он вообще спал бы круглосуточно, пробуждаясь лишь на краткий срок ради естественных неотложностей, а также, чтобы выпить, закусить и получить совокупность с какой-нибудь женщиной. К сожалению, существование в подобном режиме не представлялось возможным – ни раньше, ни теперь, когда побои становились всё явственнее, угрожая ему нешуточными повреждениями. Ничего удивительного, что Скрыбочкин наконец не выдержал. И, вернувшись в реальный мир, открыл глаза.

– Што надобно от меня? – натужно просипел он, сфокусировавшись на маячившей перед ним грушеобразной фигуре фон Труппа. – Чего требуешь, изуверское отродье?

– Согласия сотрудничать с нами! – готовно рявкнул майор.

– Тьху! И за эту ерунду челувека последнего здоровья лишают! – расстроился Скрыбочкин. – Сразу видно, што немчура, умом недостатошная… Какой оклад мне за работу положите?

– Гм, – фон Трупп поскрёб лоб жёлтыми от никотина пальцами. – Можете не сомневаться: оплачиваться ваши услуги будут весьма щедро.

– Ха-ха! – с энтузиазмом жадного до смерти берсерка оскалился Скрыбочкин. – Што ж вы, фрицы, сквалыжничать планируете? Или за салагу меня держите? Явреи, и те не поскупились, сколько попросил! А вы даже сумму обозначить стесняетесь, да? Отакая, значит, срамотная сумма предполагается за моё согласие? Не-е-ет, тогда у нас никакого разговора не получится, тогда я с вами соглашаться не согласный!

– Евреи? Майн гот! Вы – двойной агент? – майор достал из лежавшего у его ног портфеля отпечатанный бланк и быстро вписал в него цифру с четырьмя нулями. – Это меняет дело. Вот контракт, ознакомьтесь.

– Ага… – Скрыбочкин напряг зрение и удовлетворился проставленной в контракте суммой. – Руки-то мне развяжите, штоб я оказался способный с вами документ оформблять… А как подписуваться-то?

– Не прикидывайтесь идиотом. Пишите: «Гнида»…

***

Время перевалило за полночь, когда в ресторане «Соль Нашсенте» Скрыбочкин вынул лицо из блюда с запечённым козлёнком «кабриту». И вспомнил, что познакомился здесь с местным гражданином, весёлым доном с трудновыговариваемой фамилией Бульбеуш. Тот оказался лёгок на помине и тоже поднял голову между разбросанных в недавней драке стульев:

– Вот ты со мной пьёшь, а не знаешь, что жить кому-то из нас, может, часа полтора осталось.

– Увсе под одним хосподом ходим, – Скрыбочкин сдёрнул пробку с бутылки. – Чем жить и круглый век плакать, лучше песню спеть да помереть. Не тушуйся, дон Бульбеуш: жисть не радость, но и в смерти нет находки.

– Да какой я тебе дон! Подполковник я, Тверёзый моя фамилия. А на выходе Шовкопряд, тоже подполковник, попрошайничает милостыню для маскировки. Чтобы нас с тобой вместе грохнуть, если я тебя завербовать не умудрюсь, понял?

– Понял, как не понять, – застыл с недопитым бокалом Скрыбочкин. – Ты што, русский будешь по национальности?

– А то кто ж ещё. Русский, конечно.

– А чем докажешь, што не брешешь?

– Та хоть внешностью своей. Ты на лицо моё погляди, дружище! Внимательно погляди и скажи своё твёрдое слово: в какой национальности ты ещё мог бы меня заподозрить?

– А ну-ка, ну-ка… повернись боком… ага, вот так… Нет, ещё чуток доворотись… Хм… Да-а-а… Похоже на правду. Во всяком разе, харя твоя в европейские размеры не протискивается: вон какой носяра… и ухи… и губищи… Таких пельменей больше нигде, кроме России, не вылепливают.

– То-то и оно! С-под Рязани я родом.

– Да хучь с-под Казани, мне это одинаково, – Скрыбочкин стряхнул с лица удивление. И предложил, всем своим тоном стараясь показать, что его слова возникли ненароком, из чистого любопытства:

– Тогда давай не будем зазря тратить время и перекособочивать здравый смысл супротив жизненной насущности. Ближе к делу заворачивай, земеля. Показуй, што там у тебя есть.

– Ага, ну да, – встрепенувшись, Тверёзый выхватил из-под мышки пистолет.

– Дурень, зачем мне твоё оружие, – рассмеялся Скрыбочкин. – Деньги объяви, сколько заплатишь.

– Деньги – вопрос непростой, – посмурнел подполковник и поскрёб указательным пальцем правое ухо, из которого торчал пучок сивых волос. – Их, деньги-то, сначала надо провести через бухгалтерию. Да не беспокойся. Звание тебе дадим. Капитана хочешь? И оклад – тыщ пятьдесят. Устроит?

– Не-е, меня российские деньги не интересуют. Голая макулатура. Доллары ещё бы согласился взять. Или хфунты со стерлингами.

– Не получится, – пуще прежнего потемнел лицом Тверёзый, – валюту Бык не выпишет, хоть об стену головой расшибись. Может… если М-13 только добыть.

– Ладно, – Скрыбочкин деловито сделал пометку на скатерти, – поузнаю авансом про М-13, дон подполковник, раз ты земляк мой оказался. Однако начальству передай: пусть назначат мне оклад – пять… нет, десять тысяч долларов в месяц. Ладно, давай зови своего Шовкопряда, пускай теперь до нас присоединяется.

– В самом деле?

– В самом деле. Мы ить не шутки тут с тобой шуткуем. Ты ж меня сейчас завербовал – так?

– Ну… завербовал, вродеб-то.

– Значит, дело сделано, и Шовкопряду твоему не за што нас пускать в расход. Чего ж ему тогда на улице сухомяткой мучиться? Пускай розполагается к столу, нальём ему штрафную от души.

Далее события неслись галопом. Самым трезвым долго оставался присоединившийся к застолью Шовкопряд. Но и он в конце концов ощутил беспокойное помутнение мыслей – и, продолжая выкрикивать горячие португальские тосты, направился в сортир, чтобы освежить лицо холодной водой. Двигался он, приплясывая под звуки фолии⁴, разливавшейся по ресторанному залу, а его голова и руки непрестанно мотылялись в приблизительном ритме народного танца. Как назло, ноги подвели Шовкопряда в неподходящий момент, и подполковник в своих нищенских лохмотьях рухнул на случайный столик. Оскорблённые посетители, чьё пиршество он так внезапно разметал по полу и по стенам заведения, набросились на него с кулаками… И тут Скрыбочкин углядел в толпе майора фон Труппа и его подручного костолома Ганса.

– А ну-ка, дай свой пистолет, – с глазами, загоревшимися решительным блеском, шепнул он придремавшему над стаканом Тверёзому. – Счас я этим германцам кривоголовым с двух выстрелов рога переломаю.

– Немцы? – мобилизовался ото сна Бульбеуш-Тверёзый. – Где?

– Вот они, – Скрыбочкин ринулся вперёд, повысив голос в пылу мстительного азарта. – Представь, земеля: увсю дорогу ферфлюхтеры следили за нами! Мягкой совести люди! Думают, што я им сегодняшнее гестапо забуду беспоследственно!

– В атаку! – с быстрым воодушевлением взлаял подполковник Тверёзый. – Бей фрицев! Ур-р-ра-а-а-а-а-а-а!

Ударом ноги он заехал по морде пробегавшему мимо официанту, а стулом сшиб на пол танцевавшую поблизости влюблённую парочку. В ресторане образовалась невменяемая свалка. Ошеломлённые бессмысленностью нападения, германские агенты непродолжительное время пытались отстреливаться, но потом передумали и предпочли ретироваться.

…Скрыбочкин, Тверёзый и Шовкопряд долго рыскали по улицам португальской столицы, разыскивая врагов, поднимая ветер и гоня его впереди себя, словно воскресшие боги древних народов, способные портить погоду ради своих сиюмоментных настроений. Ничего хорошего они не ждали, а к плохому были готовы по исконной национальной привычке к неудобствам жизни. Разведчики уже слабо помнили собственную идеологическую платформу из-за нереализованного желания драки и лишь по инерции накручивали в себе злость, выпуская в пустой воздух громогласные мысли повелительного содержания:

– Куда это вы навострились, супостаты? Стоять на месте! Всё одно не скроетесь от справедливого возмездия! Ещё сповидимся – пожалеете!

– Эй, вы што? Объявитесь, канальи! Давайте поговорим как цивилизованные граждане!

– Трусы, мать вашу! Не позорьте профессию, в конце концов! Наши люди везде, вам от нас никуда не спрятаться! Лучше сдавайтесь по-хорошему!

Нет, никого настигнуть им не удалось.

После энергичных голосовых затрат Скрыбочкин, Тверёзый и Шовкопряд утомлённо плюнули на свои служебные обязанности и, компенсировав утерянную в драке одежду за счёт случайных прохожих, проследовали в отель «Авенида палас». Где укрылись в отдельном номере, дабы напиться наконец без свидетелей.

***

Всё же измена была близко. За дверью двигались и дышали. Скрыбочкин ощущал смутную тревогу, оттого веселье не задалось. И в скором времени, одолев всего несколько стаканов местной водки из плодов земляничного дерева «Агуарденте-де-метронью», он с извиняющимся видом выпроводил подполковников Тверёзого и Шовкопряда. От которых на прощанье получил с двух сторон дружеские похлопыванья по плечам, а также противопехотную гранату под расписку.

…Через несколько минут он отворил окно и заскользил вниз по водосточной трубе. Которая не выдержала его веса – и Скрыбочкин полетел на асфальт, нецензурно противясь закону всемирного тяготения. Его гибели помешали двое прохожих: упав на них, Скрыбочкин благополучно покалечил этих случайников, а сам отделался лопнувшим на колене волдырём. В пылу раскаяния он бросился оказывать помощь пострадавшим. Но один из них внезапно вскочил на ноги, взвалил спутника на плечо и – с криком: «Но, майоро-гнидо, но-о-о!» – метнулся прочь.

Запоздало вспомнил Скрыбочкин в удалявшихся фигурах давешних Джулио Корзино и Чезаре Кукурузо. Разумеется, итальянские разведчики пришли ему на память безымянно, поскольку их недавнее знакомство оказалось кратковременным и сугубо рукопашным, без лишних слов. Если по-хорошему, то и вспоминать-то их не стоило, чтобы не расстраивать себя лишний раз. Ибо уже через несколько секунд Корзино и Кукурузо дружно перетекли в небытие, раскатанные по асфальту толстыми колёсами столкнувшегося с ними авторефрижератора, вёзшего на утилизацию невостребованные населением и перешагнувшие дозволенный срок годности замороженные свиные туши.

Вздохнув, Скрыбочкин с видом фатальной покорности развёл руками и отправился на поиски Тверёзого и Шовкопряда. Которые, по его расчётам, не должны были уйти далеко, поскольку наверняка ощущали себя усталыми или как минимум от нечего делать после окончания рабочего дня желали охладить свои внутренности чем-нибудь горячительным.

Так оно и вышло. Скрыбочкин обнаружил подполковников в ближайшем «бистро» – пьющими пиво. Тверёзый и Шовкопряд обрадовались ему как родному брату и угостили кружкой «Альгамбры».

Скрыбочкин с чувством выполненного долга отирал ладонью пот со лба и прихлёбывал пиво, приговаривая:

– Счас увидим, хто за нами в отеле подглядувал да подслушивал. Я гранату примотал ремнём до дверной ручки. А кольцо приладил гвоздём к косяку. Пускай теперь интересуется, падлючья душа.

Тут раздался взрыв; за ним последовал звон осыпающихся стёкол, а потом не заставил себя ждать и вой полицейских сирен. Скрыбочкин, Тверёзый и Шовкопряд покинули «бистро» и увидели, как из отеля вынесли стонущих фон Труппа и Ганса.

– Немцы, – радостно выпустил изо рта остатки пивной пены подполковник Тверёзый. – Жаль, двое всего.

– Ничего, – шевельнул лицом Шовкопряд. – Могут и за них сунуть нам по орденку. Если расстараемся рапорт по уму составить.

А Скрыбочкин обронил скупую слезу:

– Знал бы, што хфон Труппа сковырну, дак сроду б гранату не ставил. Он же деньги мне только за месяц выплатил. Хучь за год наперёд взять – и то не додумал!

– Интересно, это какие такие услуги он тебе оплачивал? – подозрительно раздвинул щёки Тверёзый. – Ты что, не только на нас, но и на фрицев работаешь?

– Работал. Теперь што ж… Кончились фрицы, одни явреи остались.

– Моссад? – вскинулся Шовкопряд. – А сколько у них платят?

– Не жалуюсь, – гордо выговорил Скрыбочкин и достал из-за пазухи блокнотный листок с проставленной там Порнухером внушительной цифрой. – Как по-твоему, отакой суммы достатошно?

– Ого! – удивился Шовкопряд. – Достаточнее не бывает. Это ты, дружище, крепко прихватил бога за бороду.

– А то! – согласился Скрыбочкин. И потрепыхал листком перед лицами собеседников, подобно матадору, машущему красной тряпкой перед носом у быка ради забавы над законами животной природы.

– Нам о похожей зарплате даже в страшных снах мечтать не приходится! – воскликнул Тверёзый. – Хоть пузом на амбразуру ложись – и близкой суммы не предложат.

– Ну почему так: одним всё, а другим ничего! – грустно пожелтев лицом, спросил Шовкопряд. – Ведь сумасшедшие деньги! И всегда мимо!

– За подобный оклад и мы бы в Моссад завербовались без единого сомнения, – развернулся мыслью в новую сторону Тверёзый. – Слышь, капитан, может, замолвишь словцо за земляков?

– Ладно, замолвлю, – важно скруглил глаза Скрыбочкин. – Но учтите: когда свои шекели получите – по десять процентов мне отдадите. За клопоты. Дело ж магарычовое.

Тут в поле его зрения попала нищая старуха – горбатая, беззубая, умудрившаяся в силу возраста отрастить обширные кавалерийские усы. Прохваченный незапланированным душевным порывом, Скрыбочкин принялся заполошно рвать из карманов деньги, запихивая их в бабкину дремучую от морщин ладонь:

– Бери-бери, мать, не стесняйся, пей, ешь от пупа, не бедствуй! А ежли пойдёшь в церкву, то поставь свечу за наши грешны души! Мы разного в жисти натворили – дак пусть хотя б одна богоугодная душа за нас помолится!

Старушка принимала мятые купюры и шевелила тусклыми губами, вышёптывая неразличимые сторонним слухом благодарности.

***

Ночью Скрыбочкину не спалось. Он лежал в свежезанятом номере отеля «Алмиранте», прислушивался к собственному дыханию и ждал утра в потёмках, до самой зари притворяясь спящим, как если бы за ним наблюдал невидимый враг в лице совокупной закордонной цивилизации, которой если и не предопределён мучительный конец, то всё равно ничего хорошего в близком будущем не предвидится.

…Наутро в «Синем буйволе» Скрыбочкин доложил Порнухеру об уничтожении руководящего звена германской резидентуры. И о своей полной готовности завербовать для работы на Моссад двух помощников русского резидента при условии передачи ему секретной жидкости М-13.

А когда встреча завершилась, он направился в русское посольство.

***

На столе русского резидента стояла трёхлитровая канистра с мутной жидкостью.

– Значит, продал моих помощников, капитан? – с профессионально каменным лицом спросил у Скрыбочкина полковник Бык.

– Продал, – со вздохом согласился тот, морщась от малоприятного привкуса во рту. И, в свою очередь, поинтересовался:

– А почему вы меня тута капитаном обозначаете? Разве представление наверху уже утвердили?

– А чего ж не утвердить. У нас с этим быстро.

– Дак разливать? – просиял от новости Скрыбочкин. – Или обождать, покамест вся кумпания подтянется?

– Ты кого имеешь в виду?

– Ну, Тверёзого же с Шовкопрядом.

– Разливай, – полковник Бык придвинул к канистре два гранёных стакана. – Как видишь, есть что отметить. По всем статьям. А про компанию забудь: разведчик – это, брат, профессия одинокая, в прямом и переносном выражениях, понял?

– Так точно!

…Всю следующую неделю Скрыбочкин валялся в номере отеля «Алмиранте» без памяти. Он никого не ждал и сам не собирался никуда выходить из своего маломерного укрывища. Правда, в редкие минуты просветления от секретного алкоголя Скрыбочкин спускался на улицу, подбегал к горбатой нищенке, запихивал в её обширную ладонь валюту, с полузакрытыми глазами осеняя себя крестным знамением:

– Поставь, маманя, свечечку хос-с-споду! Про мою грешну душу! Только обязательно! Не забудь, маманя, свечечку-то!

И, купив в ближайшем супермаркете бутылку – чего угодно, лишь бы покрепче, – возвращался в свой номер.

В конце концов его организм взял верх над противоестественной химией. Однажды утром Скрыбочкин поднялся с постели, подошёл к окну и прислонился горячим лбом к стеклу, дабы ощутить его приятную остуду. Снаружи ничего не было видно, поскольку улицу густо заполнял туман. Он стекал по оконному стеклу и пропитывал стены гостиницы молочной тоской…

С минуту Скрыбочкин исподлобья вглядывался в неоднородную мутность окружающей среды, размышляя о своём настоящем и будущем. А затем проговорил бескомпромиссным шёпотом:

– Достатошно уже плыть по течению, будто дерьмо обезволенное. Пора завязувать с пьяной жистью и возвращаться в сознательность, покамест я тут окончательно копыта не протянул.

Приняв волевое решение, Скрыбочкин сходил в ванную проблеваться напоследок. Потом за неимением лучшего почистил зубы голым пальцем, опохмелился бутылкой пива, тщательно побрился, оделся и отправился в посольство сквозь туман и жидкий шум давно проснувшегося города.

Полковник Бык встретил его в своём кабинете полной канистрой.

– Извиняюсь, – смутился Скрыбочкин. – Мы ж прошлым разом всю М-13 выпили.

– Забудь, – Бык понизил голос, многозначительно постукивая пальцами по крышке массивного дубового стола. – Мои ребята изготовили пять литров самогона – вот, видишь? Отличный первач! Его и повезёшь в Москву для ложной видимости.

– Понял. Когда отбывать?

– Да прямо сейчас, чего тянуть резину. Через полчаса тебя отвезут в аэропорт, я уже распорядился. А пока мы успеем выпить на посошок. И за успех нашей операции…

***

Когда Скрыбочкин покинул посольство, полковник Бык откинулся в кресле и процедил себе под нос:

– Ничего. Если шеф догадается насчет самогона – скажу, что капитан Скрыбочкин по дороге самолично всю жидкость выжрал и произвёл подмену.

…Скрыбочкин уже приближался к трапу самолёта с плотно втиснутой в чемодан канистрой, когда на лётное поле выкатили два «Мерседеса». Из которых появились семеро агентов, оставшихся от немецкой разведки. Они хотели взять русского живым – и не замедлили наброситься на него всем скопом.

Скрыбочкин отбивался как мог, но силы таяли. И вдруг случилось невероятное: будто из-под земли выросла посреди драки давешняя горбатая нищенка. Ударом «маваши» она снесла челюсть одному из нападавших, перебросила через плечо другого, размозжив ему череп о бетон, и тремя ударами повергла замертво оставшихся пятерых. Затем схватила Скрыбочкина за шиворот и поволокла его в самолёт.

– …Спасибо тебе, мать! – крупнозубо оскалившись, прохрипел Скрыбочкин, когда они поднялись в воздух.

– Кому мать, а кому и товарищ майор, – скупо усмехнулась в ответ старушка. И без лишних разъяснений предъявила ему удостоверение. В котором значилось: «Гнида Глафира Семёновна, майор ГРУ».

Так всё и кончилось. Если не считать инцидента, когда Скрыбочкин, по привычке погладив вертлявую попку проходившей мимо стюардессы, получил пощёчину. Девушка удалилась. А он снял с покрасневшей щеки записку: «Поздравляю с успехом. Внедряйтесь в руководящий состав органов. Порнухер».

Прибыв в московское управление, Скрыбочкин отправился по кабинетам получать капитанские погоны и орден Мужества, а передать по назначению канистру предоставил Гниде. Которую через десять минут вывели под конвоем из кабинета генерал-лейтенанта, в синяках и наручниках.

Обманутый лабораторным самогоном начальник разведки отыгрался на Великобритании, подстроив хитроумный барьер поставкам английской говядины. Мясо объявили заражённым неизвестной болезнью. Оно долго гнило на складах назло иностранцам, после чего его дозволили тихо аннулировать в семьях управленцев.

Впрочем, Скрыбочкина это уже не касалось. Политике он предпочитал личную жизнь, в которой любой нормальный человек имеет право совершать ошибки, и никто ему этого не запрещает. Родины ему вполне доставало, чтобы сохранить в себе неувядающий градус душевного комфорта, пускай без почестей и государственных наград, зато со стопроцентным остатком самоуважения и полнокровной готовностью к неожиданностям новой исторической реальности.

Закон без границ

Террористов ждали. Поднятые по тревоге сотрудники Управления безопасности быстро рассредоточились по Екатеринодару, перекрыв город.

В опустевшем здании Управления остался единственный начальник отдела особых методов капитан Скрыбочкин, приближавшийся к смертельному отравлению алкоголем. Запершись в сортире, он угрюмо блевал, отчего не слышал боевого сигнала, а просто вышел потом в коридор и, удивляясь безлюдью, проследовал к себе в кабинет.

Восприятие действительности ежесекундно смещалось то в одну, то в другую сторону, и порой Скрыбочкин даже опасался утратить свой коренной стержень среди этих метаний разнородных векторов. Держаться на ногах почти не удавалось. Пришлось избавиться от брюк и пистолета – после этого он сумел-таки с грехом пополам добраться до сейфа. Но там, несмотря на поиски, капитан не обнаружил ничего, кроме порожних бутылок.

– Ё-о-о-моё-о-о-о! – гаркнул Скрыбочкин мучительным нутряным голосом. От которого пересохший стакан на его рабочем столе, не выдержав воздушной вибрации, с дребезгом развалился на части.

Разочарование придало сил, и капитан решительно стронулся с места. Рывками перескакивая между снопами косо протискивавшегося в окна солнечного света, он покинул кабинет. Миновал обманчиво кружившийся перед глазами коридор и, спустившись по лестнице, выбрался на улицу. Где, отобрав у нечаянного дворника совковую лопату, двинулся к проезжей части останавливать автотранспорт. Он не был взяточником, но спешил вернуть свой организм к нормальной жизнедеятельности, без непонятностей в уме, без сухости во рту и похмельного синдрома повсюду, куда только могли дотянуться его органы чувств.

Ещё недавно Скрыбочкин служил простым участковым. Но так вышло, что среди екатеринодарского офицерства он единственный побывал за кордоном, и когда в стране определилось направление перенимать опыт у западных спецслужб, его перевели работать в безопасность. Теперь капитан стоял посреди улицы Красной в тяжеловесных трусах и кителе – и вместо полосатого жезла перегораживал проезжую часть совковой лопатой. Автомобили останавливались. Скрыбочкин предъявлял красное удостоверение с двуглавым гербом и взимал с водителей безоговорочные штрафы, предвидя пойти в ресторан. Слава богу, час пик миновал, и проезжая часть уже не была забита транспортом. Потому обошлось без пробки на дороге, невзирая на присутствие Скрыбочкина и связанные с ним затруднения в виде непредвиденной мзды и закономерного страха автовладельцев перед щедрым на матерные обороты капитаном.

…В эти минуты коллеги Скрыбочкина с риском для жизней окружающих преследовали упорно пытавшихся спастись бегством террористов.

Дело в том, что тайная агентура осведомила российские органы о назревшем покушении на казачьего лидера Уздечкова. Теракт предполагал состояться во время народного гулянья в ресторане «Курени». Для его осуществления в Екатеринодар прибыли молдавские фундаменталисты Роман Подляну и Борис Зкотину под руководством майора румынской разведки Иона Стамеску. Террористов хотели взять с поличным, но те, почуяв неладное, попытались скрыться бегством – и теперь на своём «Мерседесе» быстро отрывались от погони… Неизвестно, чем бы закончилась эта заколупина, если б руководивший преследованием полковник Бельмов не слил вчера для личных нужд бензин из служебного автомобиля: в результате его «Фольксваген» заглох, а двигавшаяся следом на бронетранспортёре группа захвата остановилась сочувствовать и заправлять командира, дабы не лезть под пули за недостаточную зарплату.

Между тем Скрыбочкин ничего этого не ведал. По круглому счёту он не помнил себя уже вторую неделю, начиная с последней получки, и теперь решил, что сослуживцы подлостью выманили из его сейфа последнюю бутылку портвейна (которую, к слову, сам же сегодня и свёл на нет). Потому на душе у него было тошно, хоть волком плачь.

– Сволота неслыханного пошибу, – цедил Скрыбочкин сквозь зубы. – Нельзя замкнуть глаза ни на минуту, што ж это за народ такой с холодным сердцем и хитрыми руками… Ништо-о-о, будет и на нашей вулице празднество!

Роза ветров гуляла по городу как скаженная, отчего вокруг капитана носило тучи пыли и бумажно-целлофанового мусора. А тротуар до самых дальних своих закрайков полнился обыкновенной жизнью. Мимо Скрыбочкина говорливой вереницей вышагивал праздный люд, подобный бледному стаду овец, с блеяньем и неохотой бредущих к месту своего заклания и дальнейшей переработки на продукты питания. По счастью для ординарных граждан, в эти минуты капитана занимал сугубо сиюмоментный денежный приварок, а случавшиеся поблизости пешеходы не привлекали его внимания. Лишь краем зрения смотрел на них Скрыбочкин, и все виделись ему как бы сквозь затемнённое стекло – смутнообразными фигурами, не обещавшими ни хорошего, ни плохого. Некогда было ему распыляться на вздорное течение людской заурядицы.

Свежесобранные деньги, топорщась беспорядочным комом, сковывали карман и внушали надежду. Правда, любые обстоятельства – не более чем лёгкая рябь на воде, готовая разгладиться по случайной подлости природного устройства. Данная тенденция подтвердила себя и в этот раз. Не потому что Скрыбочкин был жадным до приключений – просто приключения, как правило, сами находили его. Ничего уж тут не попишешь: хоть смиряйся, хоть бунтуй и кипи разумом, результат один. Впрочем, капитан, разумеется, ни о чём подобном не думал, когда навстречу его взгляду вылетел из-за угла упомянутый выше «Мерседес» с террористами. Которые помутнели от удивления, завидев Скрыбочкина, размахивавшего лопатой и подкидывавшего готовые залубенеть от ветра ноги. В последний миг майор Стамеску резко вывернул руль и в крутом вираже сумел объехать капитана.

– На таких скоростях по трезвому сознанию разве хто станет жизнью рисковать… – сверкнул тёмными зрачками Скрыбочкин, растерявшийся от внезапного неподчинения. – Видать, потому и скрываются, што пьяные. А вот щас я им исделаю стоп-сигнал по всей хформе!

С этими словами он перешёл на противоположную сторону дороги и, укрывшись за афишной тумбой, стал ждать. Он знал, что поблизости улица Красная перегорожена свежей кучей строительного мусора. Достигнув означенной преграды, «Мерседес» развернулся и рванул в обратном направлении, ища выход из западни. Прозрачной тенью скользнул ему навстречу Скрыбочкин из-за афишной тумбы. Мышцы на спине капитана взбугрились от мгновенного напряжения – лопата взлетела в воздух и, разметав лобовое стекло иномарки, опустилась на головы террористов.

…Через час ещё не осознавшего свой подвиг Скрыбочкина поздравлял с победой над невидимым врагом глава городской администрации. В ответ капитан скромно встряхивал головой:

– Служу России! Да я завсегда, ежли потребуется… Заради общественного спокойствия бдим, не смыкая глаз… На том стоим, как говорится… А когда што не так, то мы ж… то я ж – жалезною рукою! С холодным умом и горячим сердцем! Безо всякой пощады! Об чём может быть разговор, за мною не заржавеет!

Он говорил это, а его слова стаями рассыпчатых насекомых улетали в темноту малозаметного общечеловеческого пространства и умирали там не только без вреда и пользы – а, слава богу, вообще без каких-либо последствий. И Скрыбочкину этого казалось вполне достаточно. Он привык довольствоваться малым и не представлял ничего сверх устоявшейся нормы своего психического спокойствия.

Целый месяц после описанного случая сослуживцы не переставали дивиться необычайной везучести Скрыбочкина. Каждый хлопал счастливца по плечу и предлагал выпить за его боевой талан. Он, конечно, не отказывался.

Однако скользкое колесо фортуны катилось своей непредсказуемой дорогой, и жизнь не позволила Скрыбочкину бездельно почивать на лаврах. Началось всё с нового успешного поворота в его карьере, когда начальника краевого Управления безопасности сократили по старости, и его пост перешёл к получившему новые погоны майору Скрыбочкину.

***

Должное далеко не всегда совпадает с явным. Точнее, почти никогда не совпадает. Не надо быть двух пядей во лбу, чтобы усвоить это. Тем не менее, в иные жизненные моменты человеку трудно не надеяться на чудотворный ветер постоянства и благоприятности. Так и Скрыбочкин, получив начальственную должность, захотел подольше сохранить её за собой, что в его представлении было равным чуду. Для этого требовалось неистощимо проявлять себя, развивая служебную деятельность. Деваться некуда, пришлось браться за дело и погружаться в рутину государственной безопасности.

Сразу после Пасхи Скрыбочкин собрал личный состав на планёрку и, управившись к концу дня с неофициальной частью, заявил:

– С преступностью начнём кончать. Есть хто за или против?

– Та не дай боже, – опрокинув полупустой стакан, выпустил из себя лишний перегар кадровик Титькин. – Гадостей на свете невпроворот, решетом не вычерпать, но если Родина сказала: «Надо!» – то кому, если не нам? Потому все остаёмся воздержамшись до уяснения руководящих указаний.

Все остальные офицеры одобрительно закивали головами и заскрипели стульями, тихо перешёптываясь между собой. Некоторые, склонившись над блокнотами, приготовились конспектировать животрепещущие установки. Отметив эти признаки как знак единодушия и решимости к самоотверженным действиям под его руководством, Скрыбочкин удовлетворённо покряхтел. И продолжил, умеренно возвысив голос:

– В свете сложившейся обстановки наши дальнейшие действия совершенно ясные каждому сознающему себя в здравом уме и тверёзой памяти патриоту: сейчас не время расслабляться, когда Россия, как с ног до головы обвешанный мишурою клоун, мотыляется на тонкой ниточке по-над вражьей ареной. Ить скоро знайдётся гадина, которая схочет втихаря обрезать эту нитку. Вот тогда и настанет нам беда, ежли не успеем предотвратить подлость… А самый найстрашнейший враг – наш, унутренний, в лице уголовного элемента. Он червём скрытным ползёт по слабым местам и дожидает своего куража. Разве можем мы терпеть такое?

– Не можем! – выразил служебное мнение безотказный Титькин. И протиснул сквозь свалившуюся на него беспричинную икоту незамедлительное уточнение:

– П-просто нет н-никакой мочи исхитряться д-душой и сердцем, до т-такой степени уже не м-можем терпеть!

– И не станем терпеть, – добавил оперативный сотрудник Куражоблов. – Лично я для того и поставленный на службе закона, чтобы на все сто процентов оправдывать своё капитанское звание.

– Дак ото ж, и я считаю, што не можем и не станем, – одобрительно поморгал Скрыбочкин, машинально перебирая отобранные недавно у пуштунского наркокурьера янтарные чётки. – Диктатура закона сама собою не установится, мы должны тут крепко приложить свои ум, честь и совесть. Значит, иной дороги у нас нет: будем избавляться от злостных сорняков и поедом выгрызать криминальную плесень из вверенной нам народной массы. Пусть широкая обчественность поглядит и увидит, што мы не из тех людей, у кого слова расходятся с делом в разные стороны. Без ложного геройства станем действовать, как говорится, не заради наград, методическим и безустанным образом! А ежли конкретно, то установка будет такая: для первоначальности возьмёмся за угонщиков автотранспорта. Постараемся извернуться через хитрость, штобы супостаты на погибель себе действовали и самоизничтожались как класс!

Он прервался на несколько секунд, дабы перевести дыхание и прочистить горло. А затем, глядя сквозь окно на остатки закатного света, гулявшего по закрайкам облаков, принялся излагать подчинённым суть намеченных мероприятий. Которые были просты, как всё само собой разумеющееся.

***

На следующий день числившиеся в бегах уголовники Пётр Черняга и Гедеван Мокридзе присмотрели на автостоянке подле кинотеатра «Аврора» подходящую «Тойоту». Которую отворили варварской отвёрткой и, соединив напрямую провода зажигания, дали газу. Последовал взрыв… Контуженных Чернягу и Мокридзе увезли в реанимацию с половиной оставшихся зубов и оборванными ботинками.

…Когда автомобильный вор Егор Отмазкин изъял из старенького «Доджа» в Тракторном переулке портмоне с фальшивыми долларами и документами на имя академика Цугундера, а затем принялся вытягивать наружу магнитофон, вспыхнувшее пламя разметало его одежду в разные стороны, а сам злоумышленник долго пугал прохожих своим почерневшим кожным покровом, со слабовменяемыми воплями бегая по улицам, пока его не задержал патрульно-постовой наряд… В больнице очень нескоро сочли Отмазкина удовлетворительным для перевода в тюрьму, хотя он торопил врачей, сходя с ума от худых матрасов на железной кровати в коридоре и уколов грязными шприцами, от которых никакой пользы, кроме СПИДа и гангрены.

Взрывы гремели по городу трое суток. Это оказалось неимоверной кормушкой для средств массовой информации – однако Скрыбочкин твердо помнил своё дело, потому не замедлил выступить по телевидению с опровержением:

– Трудно понять погоню за сенсациями и клевету об том, будто органы безопасности минируют автомобили для угонщиков транспортных средств. Люди путаются в сетях заблуждений, а это зря. Оно, конешно, работа с нашей стороны ведётся. Но ежли хто думает, што всё у нас выходит как по писаному, без сучка и задоринки, то он ошибается досадною ошибкой. Не получается у нас без сучка, хучь даже и с задоринкой! А всё же мы делаем своё нелёхкое дело с чистыми руками, и будем продолжать его делать в меру своих возможностей.

Он пожевал пересохшими от яркого света губами и провёл рукой по волосам. Затем скомкал листок с распечатанным текстом и, выбросив его в мусорную корзину, добавил душевным тоном:

– Што ещё я могу сказать супротив несправедливых обвинений? Да, это верно: хотелось бы уменьшить преступность. Но взрывные устройства у нас закончились ещё позавчера. Автомобили тоже срасходовались все подчистую, – он развел руками. – Беда…

Нашлись легковерные. Так, например, компании наркоманов в составе Шуры Напасова, Тимура Кельдымова и Сони Групповухиной причудилось срочно ехать в поле собирать анашу. Они отломали дверь у стоявшей на улице «Ауди». Которая, конечно, взлетела на воздух, оставив после себя ужас и сбегавшихся отовсюду блюстителей правопорядка.

Взрывы не переставали греметь по городу.

Скрыбочкин на все случаи только усмехался, удовлетворённо потирая руки. Боеприпасов у него было более чем достаточно. Самоощущение подсказывало ему, что он находится внутри времени, а все остальные – снаружи. Или наоборот, не суть важно; главное, что в сознании Скрыбочкина существовала незримая граница, упасавшая его от чрезмерной инерции и успокоения. Впрочем, какие бы кривые ни вычерчивались кричащим пунктиром между законом вероятности и мутным исподом общества, а ни один процесс не может продолжаться дальше своей последней точки. Так и вышло в Екатеринодаре: угоны автомобилей здесь сошли на нет, едва в городе истощилось поголовье автоугонщиков. О которых, разумеется, все были только рады поскорее забыть.

Далее Скрыбочкин решил, что достаточно тратить силы на стрельбу из пушки по воробьям – пришла пора развернуть беспощадную борьбу с организованной преступностью. К чему и приступил без проволочек с полнокровным служебным рвением.

***

Следует припомнить, что описываемые события разворачивались на рубеже веков, в эпоху первоначального освобождения капитала, когда в Екатеринодаре вовсю бушевал рэкет. Уничтожить его оказалось проще простого. Работники краевого Управления безопасности раздали представителям торговли и прочему контингенту, с которого мафия получала регулярную мзду, пачки тысячерублёвок, обработанных нервно-паралитическим порошком замедленного действия. Когда парни свободной профессии прибывали за деньгами, им вручались упомянутые купюры. Рэкетеры, слюня пальцы, пересчитывали казначейские билеты и отбывали прочь. После чего порошок начинал действовать. Подчинённым Скрыбочкина оставалось собирать парализованных людей нового мира и свозить их куда полагается.

Терпение организованной преступности близилось к концу. За Скрыбочкиным установили слежку. И надо же было случиться, чтобы часть обработанных порошком денег в качестве заурядной взятки из рук мафиозного руководства перешла к народному избраннику Шубейко. Тот, послюнив палец, пересчитал тысячерублёвкн и заторопился в местный «Белый Дом», потому как в упомянутый период шла сессия депутатов (охрану коей обеспечивал Скрыбочкин со своими подчинёнными).

Шубейко поспел как раз к записанному за ним выступлению; но, взойдя на трибуну, почувствовал себя дурно. И скоропостижно вывалился в зал – с пеной из перекошенного рта и нечеловеческим стуком головы об пол.

Народного избранника незамедлительно унесли для медицинской помощи.

Выпавшего из кармана Шубейко пухлого бумажника не приметил никто. Кроме возвращавшегося из буфета армейского депутата – прапорщика Парахина. Который незаметной рукой сунул находку себе в карман. Он давно представлял в мечтах счастливое время, когда сметутся воедино все его случайные неурядья, домашние закавыки и служебные утруждения, преобразовавшись в крепко и мучительно чаянный ветер звонковесной житейской прибыли. И вот наконец фортуна заголила перед ним свою благосклонную сторону. Не медля ни секунды, прапорщик с военной сноровкой ретировался в курилку, где было пусто, если не считать нетрезвого от безделья давнего его соседа по месту жительства майора Скрыбочкина.

Полуневменяемый от счастья, дрожа кадыком, Парахин рассказал Скрыбочкину о своей богатой находке. После чего они долго боролись, катаясь по полу, рвали друг у друга из рук тысячерублёвки и слюнили пальцы, торопливо пересчитывая купюры… Ещё через некоторое время оба – возбуждённые и багроволицые от недавних усилий – с набитыми карманами выбрались на улицу подышать свежим воздухом.

Там, между серых домов, похожих на стёртые гнилые зубы, Скрыбочкин с Парахиным и лишились остатков сознания.

Следившие за майором агенты мафии поняли подходящий момент. Не особенно хоронясь среди городской толчеи, они подняли с тротуара майора и прапорщика, сноровисто забросили их в подъехавший автофургон и умчались прочь, в параллельную мглу конспиративной неясности.

***

Пробуждение было тёмным и почти не прибавило пространства для мыслей. Потому что пленников поместили в огромный подвал неизвестной дачи, доверху набитый бутылками с фальшивым коньяком, и нещадно поили их для исключения возможности побега. Между галлюцинациями и расстройством желудка Скрыбочкину с Парахиным удалось понять из объяснений бандитов лишь одно: Управлению безопасности предложено обменять заложников на пятьдесят миллионов долларов.

– Нет, это несправедливо, я не представляю, зачем тратить на меня государственные средства! – обращался иногда прапорщик Парахин к майору Скрыбочкину, тревожно теребя то пуговицы на сорочке, то ремень на брюках, а то и попросту собственные уши. – Ишшо недаром в пословице говорится: позычишь у чёрта рогожу, отдать надо будет и кожу. Вот я и опасаюсь этакой взаиморасчётности с государством. У нас же с тобою слава казачья, а жизня собачья. Ну прямо никогда заранее не угадаешь, откудова может приблудиться незадача, вот же ж здрас-с-сьте вам, бабушка, в Юрьев день! Как думаешь, Сидор, выкупят нас или оставят в покое и спустят всё на тормозах?

– Не дай бог, штобы выкупили, даже не говори об такой возможности, Семён, – приблизительным голосом хрипел Скрыбочкин в ответ, с неохотой отстраняясь от бутылки. – Или ты жалаешь, штобы у меня сердце раскололось на куски от разочарувания? Ха-ха-ха, эти бандюки не на таковского напали, от меня же не так просто избавиться! В том вся их беда недоумочная! Они меня ещё плохо знают! Да я ж теперя отсюдова ни одной ногой, штоб отакую жисть на казенную службу променять!

– А шо станем делать, если дойдёт до выкупа? – сверкал глазами Парахин, изгибая губы книзу тугим боевым луком.

– Да ничего преждевременного делать не надобно, – твёрдо удерживался в прямой колее Скрыбочкин. – Тебе дай волю, дак ты и наделаешь, уж я знаю. Моё мнение простое: ни к чему нам зазря пыжиться, стараючись прыгнуть дальше своей головы. Нам ещё нихто не обчёл наперёд судьбу по картам, штоб сообщить прямое огорчение. Потому не торопись с выводами, обожди, покамест жисть не подскажет доподлинно, што зачем и хто почём.

– Тоже верно. Куда нам торопиться? А ить, в принципе, и некуда. Золотая твоя голова! Всему умеешь подобрать наиправильную формулировку!

– Вот и я завсегда об том говорю: тише едешь – дальше будешь. А вообще, в нашей жисти самоглавное – это верно схформулировать свои ближайшие задачи, тогда можно не бояться причинноследственности. И не усложняться мыслями навстречу порожнему любопытству об своём будущем.

– Ото ж давай и выпьем за то самое.

– За што самое?

– За наш с тобою спокой!

– Согласный, друже. За спокой – это святое дело. Уж его мы как-нито худо-бедно заслужили. Потому што мы с тобой самые замечательно сделанные люди.

– Кем сделанные?

– А хрен его знает.

– Разве только богом? Но шо-то я в него пока недостаточно уверовавший.

– Может, и богом, – предполагал Скрыбочкин, смахивая со своего лица клочья паутины. – А может, ещё каким-нибудь дарвиным. Мне эта микроскопическая детальность малоинтересная. А тебе?

– Та и мне вроде того же самого, – готовно присоединялся к нему Парахин. – Во Вселенной есть много вещей и поинтереснее.

– Ото и добре, што ты всё правильно понимаешь… Ладно, хватит переживать на сухомятку. Давай наконец выпьем за всё сказанное. Наливай!

***

Сумерки рассудка мягко шевелились вокруг двух пленников, точно пышношёрстый хищник, осторожно разминающий бока на охотничьей лёжке. Однако подвал пока оставался на месте, и контрафактного коньяка в нём, казалось, должно было хватить ещё надолго. Потому ни Скрыбочкин, ни Парахин не считали необходимым надолго задумываться о чём-либо, кроме себя самих, и не обращали внимания на малозначительные признаки окружающей среды. Им всего хватало, они не желали ничего лишнего, а какой тогда резон во всём остальном, способном только зряшным образом дополнительно отягощать свободомысленное сознание? Никакого. Таким образом, ситуация висела в воздухе: хотя не разваливалась, но вместе с тем никому ничего не обещала. Точки преткновения между мнимой и реальной действительностью не получалось.

Да её никто и не искал.

Когда майор Скрыбочкин и депутат Парахин ненадолго погружались в сон, их колыхали и крутили рваные, похожие на переменчивый ветер безглуздые видения. Улицы их снов были густо населены отвратительными и прекрасными зверями, птицами и даже растениями. Которые – все скопом и поодиночке – любили и пожирали друг друга. Зато люди в этих снах встречались в чрезвычайно малом количестве, не то и вовсе отсутствовали. Потому спать Скрыбочкину и Парахину было легко и бестревожно, тем более что во снах майор и депутат чувствовали себя свободнее, чем наяву, поскольку могли с закрытыми глазами совершать большие неожиданности, о коих не помышляли в бодрствующем состоянии. Когда же они просыпались, то для первоначального настроения принимались хором петь секретные боевые песни кубанских казаков, с которыми их пращуры, скинув одежду и оборучно выставив перед собою вострые шашки, ходили насмерть сражаться с лютыми османскими башибузуками. И всё возвращалось на круги своя: подобные руслам двух пересохших рек, Парахин и Скрыбочкин без устали впитывали в себя живительную влагу из нескончаемой череды бутылок, словно соревновались, кто из них сумеет скорее достичь половодья и с весёлым бурлением выйдет из берегов общедопустимого мира.

Карусель жизни вертела продолжавших оставаться на прежнем месте слабовразумительных подвальных узников, и плавность этого круговращения – как ни воображай под разными лежачими углами – не внушала иллюзий обоим: сойти с неё не представлялось возможным без какого-нибудь героического усилия. О котором даже думать не хотелось.

***

Дни напирали, теснились и плыли пустомерной чередой. Каждый из них что-то значил для мира. Трудно представить, сколько событий совершалось каждый день без участия Скрыбочкина и Парахина. Где-то рождались и умирали тысячи людей, а ещё большее число, наверное, не смогло родиться и умереть благодаря абортам, врачам и непомерным достижениям медицины; кого-то в это время пеленали, кормили грудью, шлёпали по розовой попке или с ласковым сюсюканьем-агуканьем гладили по головке; а кого-то обмывали, обряжали в припасённый для последнего пути костюм, клали в деревянную домовину и со словами прощального прискорбия торопливо забрасывали землёй, дабы скорее отправиться к поминальному столу с выпивками, закусками и тостами о трудовых достижениях усопшего. Каждый день также случались свадебные гуляния с весёлыми плясками и хоровыми народными звукоизъявлениями, разводы с угрюмыми пьянками и финальной семейной руганью, драки с поножовщиной, увечьями и протоколами для дальнейших судебных разбирательств. Ещё происходили биржевые спекуляции, розничная торговля, накопление богатств и банкротства, научные эксперименты и разнообразная общественная деятельность, рыбная ловля и охота, туристические поездки за рубеж и походы в лес за грибами и ягодами или просто для того, чтобы посидеть у костра, попеть песни под гитару, выпить водки и поесть галлюциногенных грибов. Начинались и заканчивались спортивные состязания, тянулись вереницами, наслаиваясь друг на друга, встречи-расставания, радости-печали, купли-продажи, творчество-безделье, бытовуха-производство, много хорошего и плохого. А также там и сям шли войны, проводились учебные манёвры, раздавались награды и звания с новыми звёздочками на погоны, списывались боеприпасы, продовольствие и горюче-смазочные материалы для продажи налево, строились генеральские дачи силами подневольного личного состава, летали самолёты, ездили автомобили, стучали железными колёсами по рельсам поезда, и всюду – на пассажирских сиденьях, за баранками и штурвалами – вибрировали в такт своим транспортным средствам миллионы людей с безвестными именами. Что касается живой природы, то и она, разумеется, не останавливалась на достигнутой черте: звери вырабатывали желудочный сок, терпеливо подкарауливая добычу в лесах, птицы взмахивали крыльями, стараясь разогнать облака в небе, рыбы шевелили плавниками, пропуская воду через бессчётное количество жаберных щелей, микробы размножались с бешеной скоростью, увеличивая массу планеты и угрожая человечеству новыми эпидемиями…

Всё это протекало в тумане наружного мира, минуя Скрыбочкина и Парахина далёкой стороной, ибо они ни в чём не хотели участвовать, потеряв счёт времени.

Однако время таки брало своё, не желая их отпускать: через неделю работники краевого Управления безопасности нашли валюту и, проведя её по всем полагающимся ведомостям, согласились выкупить майора и народного избранника. В ответ на такую перспективу Скрыбочкин и Парахин сразу вспомнили, что простое человеческое счастье не бывает окончательным и невозвратным подарком, если за него не бороться, цепляясь зубами, ногтями и чем попало, оно очень легко может прокиснуть и просочиться сквозь чужие пальцы без должного рачительного пригляда и сторожбы от посягательств. А вспомнив это, они дружным усилием оборвали подвальную дверь – и, связав дремавшего бандита-охранника, забаррикадировались на даче. Где, по счастью, нашлись два восьмидесятидвухмиллиметровых миномёта образца сорок первого года, полная кладовка осколочно-фугасных мин и одиннадцать ящиков с пороховыми зарядами. Когда боевики мафии явились за Скрыбочкиным и Парахиным, им навстречу открылся такой ураганный огонь, что никакой войны не надо. Майора и прапорщика от греха оставили в покое, и это был предел мечтаний для обоих пленников; они пили и плакали, и смеялись над жизнью, желая от судьбы лишь одного: чтоб о них как можно дольше никто не вспоминал…

***

Жизнь напитывалась тёмной энергией и летела в неизвестность со скоростью самоубийцы, вздумавшего броситься с высокой скалы в море: вроде бы только что стояла смутная фигура на каменистой верхотуре между зыбкими облаками и скуднолистой растительностью, нерешительно взирая себе под ноги, а потом вдруг – плеск воды, – и эта фигура уже кормит среди придонной ракушечьей мути своими растабаренными во все стороны внутренностями суетливую рыбью народность, стаи мелких полупрозрачных рачков да похожих на инопространственных пришлецов медлительных крабов. С одной стороны глупо, а с другой – никуда ведь теперь не денешься, поскольку события не знают обратного хода.

В похожем образе пребывали и Скрыбочкин с Парахиным: они словно радостно проваливались в пропасть, упиваясь последним сладким мгновением своей общечеловеческой функции – пили что имелось, дышали посильным воздухом да обменивались односложными предположениями обо всём подряд. И даже смотреть на себя со стороны не удосуживались за ненадобной слабоощущаемостью границ между внутренними и внешними понятиями чего угодно.

Когда требовалась закуска, Скрыбочкин обстреливал осколочными минами близлежащий лесок и посылал задержанного бандита-охранника со связанными руками собирать зубами битого зайца, голубей и собак. А чтобы тому не убежать, Парахин привязывал на спину громиле простой механический будильник, сообщив, что это взрывное устройство, которое должно сработать через пятнадцать минут. Ещё не было случая, чтобы они остались без продовольствия.

Так Скрыбочкин с Парахиным существовали в своё удовольствие, настрого отгороженные от незваных посетителей и прочих неудобств внешнего мира крепкой стеной артиллерийского огня вкупе с собственной решимостью не размениваться на мелочи.

В конце концов уговаривать заложников сдаться отправился уголовный авторитет и по совместительству руководитель екатеринодарской мафии Иван Мохеров. Тайной тропой он подъехал к даче на своём раритетном «Запорожце» с форсированным двигателем и остановился неподалёку, вспугнув с деревьев стаю ворон. Это было ошибкой. Потому что Скрыбочкин в означенный момент как раз скучал подле миномёта. Увидев порскнувшую в воздух стаю птиц, он произвёл несколько выстрелов по лесу, и Ивана Мохерова не стало вместе с его автомобилем и тремя телохранителями. Затем ничего не заподозривший Парахин отозвал Скрыбочкина от орудия каким-то очередным тостом.

Они вернулись к прежнему единодушному времяпрепровождению. И по обыкновению скоро отвлеклись от действительности, словно погрузились в вязкий, без конца повторяющийся сон, который Скрыбочкин и Парахин не могли ни забыть, ни как следует вспомнить. Оттого оба даже не заметили, как настала очередная ночь, когда люди не только расстаются со своими тенями, но и во многом ином становятся похожими на мертвецов до тех пор, пока солнце не растревожит их тёплыми лучами для маеты и желаний нового дня.

***

Скрыбочкин и Парахин существовали в устоявшемся режиме и без малейших разногласий продолжали уничтожать алкоголь, как своего кровного врага. Истребляли бутылку за бутылкой ещё двое суток, не считаясь с медицинскими нормативами, пока запасы фальшивого коньяка не иссякли. Тогда Парахин развязал руки истомившемуся неволей и слезами бандиту-охраннику – и, вынув миномёт из опорной плиты, взял его наперевес.

– Я ни в чём не виноват, мне только приказали вас сторожить, и всё! – полуобморочно заметался из угла в угол враз поседевший бандит. – Сколько можно надо мной издеваться? Чего ещё вы от меня хотите?

– От тебя ничего не хотим, – протокольным голосом разъяснил Скрыбочкин, беглым движением ноги ударив неудобоприятного крикуна по печени. – Счас только покажешь нам дорогу до своего начальства, и можешь идтить на свободу с чистой совестью.

– Никакой дороги я вам не покажу! – зарыдал громила, судорожно замахав руками, точно дирижёр полоумного оркестра.

После нового удара несвежей обувью в живот он упал на колени. Несколько секунд жадно хватал ртом воздух с тяжело перекошенным лицом, сплошь изузоренным ссадинами и синяками от ежедневных кулаков Скрыбочкина и Парахина. А затем выдавил сквозь трепет уплывающего разума:

– Вы оба, наверное, посъезжали крышами! Зачем требуете невозможного? Или не знаете нашу братву? Да они же меня враз приговорят! Посадят на перо за предательство!

– Это мы тебя срасходуем первее всех, – с такими словами Скрыбочкин, прикрыв глаза, зверски поскрипел зубами и принялся демонстративно-медленно закатывать рукава. – Навряд и почуять успеешь окончание своего земного века – вполсекунды почнёшь шкворчать на адовой сковороде… А ну, сполняй приказание, незаконная личность, ежли хочешь дожить хотя бы до завтрева!

– Давай-давай, криминоген, не упрямься, как дитё неразумное, – дёрнул стволом Парахин, покачиваясь на слаботвёрдых ногах. – И не надейся выплакать у нас лёгкую путёвку в жисть. Только делом сможешь доказать свою полезность и право на существование среди доброподряд… среди доброупоряд… упорядоченного общества! Потому забудь про лишние движения и указывай направление, покамест мы с майором ишшо не озлилися до полного беспределу!

Как всякие охотники, Скрыбочкин и Парахин не представляли, какую получат добычу и скольких усилий она может им стоить, однако оба не видели обратного хода в сутемки безответности. А если б даже и видели, то в любом случае вряд ли пожелали бы принимать его всерьёз. Потому они попрощались с горой порожных коньячных бутылок и без лишних сомнений двинулись в путь, подгоняя своего бывшего охранника бодрыми окриками и пинками, дабы тот не забывал правильной дороги навстречу новым событиям.

***

Екатеринодарская мафия имела свой загородный клуб невдалеке от Кубанского водохранилища. Туда и съехались воротилы подпольного бизнеса, чтоб избрать себе нового руководителя.

Заседание происходило за уставленным закусками и выпивкой длинным столом. Уже успели выступить основные докладчики, и теперь совершались прения. Только что за матерные излишества отключили 15-й микрофон, а 6-й и 23-й яростно переругивались по национальному вопросу, когда высокая обитая медью дверь, распахнувшись, ударилась о стену, и в зал вперёд ногами влетели четверо дюжих охранников.

Следом за ними в помещение ворвался со двора скрытноглазый ветер, похожий на заблудившегося среди собственного бреда зимогора. А за спиной ветра вошёл оборванный мужик с чёрной от пороховой гари рожей и с забитыми волосяной растительностью ноздрями. Широко набухшие тёмные круги под глазами делали его похожим на жаждущее крови чудовище или ещё кого похуже… Мужик поднял над головой противопехотную гранату и, зажав пальцами предохранительную дужку взрывателя, выдернул чеку.

Уголовные авторитеты враз позабыли о словесном мусоре и замерли, узнав в пришельце нашумевшего майора безопасности.

– Приказую всем оставаться по своих местах! – грозно прокричал Скрыбочкин, у которого в одном глазу туманисто колыхались недосмотренные сны прошедшей ночи, а в другом коловертились отблески незатухающих сражений на невидимом фронте. – Сидеть смирно и никуда не рыпаться! Не то увидите, што я с вами шуток шутковать не собираюсь. Ежли хучь один из вас с места ворохнётся – я и задумываться про дальнейшее не стану: сразу расслаблюсь пальцами. Увсех тогда разорвёт на шматки, даже пискнуть не успеете! Очень легко и просто!

Никто, разумеется, и не пытался шевелиться ради надежды на свою – хотя бы частичную – сохранность. В помещении стояла такая тишина, что казалось в ней можно утопиться.

Скрыбочкин строго повёл глазами слева направо и удовлетворённо выхаркнул из горла лишнюю мокроту. Затем обернулся через плечо:

– Гля, Семён, сколько зелья на стол повыставили, с-с-собаки недобитые. А нас хотели на сухомятке взапертях держать.

При этих его словах из дверного проёма тяжёлой поступью выпучился прапорщик Парахин с миномётным стволом на плече – и, враждебно пошевелив носом, присовокупил своё однокоренное мнение:

– Некрасивая байда получается. За это кончить весь ваш гадючий клубок одною миной. Так, мне кажется, будет правильнее всего – шоб другим не повадилось жировать и веселиться, когда у других на душе погано.

– Кончать будешь не здесь, – шагнул к закускам Скрыбочкин. – Гляди мне, не фулигань. А то знаю я тебя: сдуру пальбу откроешь – и наверняка все бутылки на столе поразобьёшь… Ишь, раззавидовался.

Сам-то Скрыбочкин никогда не завидовал, поскольку даже повода для упомянутого чувства не мог представить в своей жизни. Еда, питьё, деньги – это пустое; всё по случаю само плывёт в руки, но по другому случаю может и мгновенно испариться, тут не угадаешь, как ни старайся. Надо успевать насладиться счастливыми оказиями, которые чаще или реже, но обязательно подворачиваются каждому человеку. А завидовать можно разве только птицам водоплавающим, перепончатолапым и свободнокрылым, поскольку им ни в чём не существует преград: хочешь – лети себе в небо, верстай свежую синеву да пей облака, а хочешь – бултыхайся в реке или в озере, сыться неистощимым рыбьим племенем да лови брюхом ласковую щекотку от водной зыбкотечности. Даже смерть от охотничьей пули в распале вольного полёта наверняка много приятнее, нежели болезное угасание в тесной норе или, допустим, в тёплой постели, между уколами, капельницами и другими врачебными истязаниями…

Имея приблизительно такие мысли на краю сознания, Скрыбочкин, тем не менее, не забывал о необходимости контроля над текущим моментом. Потому он стал шептать Парахину на ухо руководящие указания – и тот с сосредоточенным лицом закивал, соглашаясь с предложенным порядком действий.

Затем они согнали руководителей криминального мира в угол и принялись связывать их по рукам и ногам «ласточкой», разрывая скатерти на длинные лоскуты и скручивая из них верёвки. После этого Скрыбочкин выбросил гранату в окно, покончив с жизнью дремавшей во дворе бродячей коровы; и оба, сознавая выполненный долг, сели к столу.

Загадывать наперёд ни Скрыбочкину, ни Парахину не хотелось. Сыновья неспокойной эпохи, они привыкли жить почти как на войне, оттого среди противоборства событий более всего ценили моменты затишья и мародёрства. Которые обыкновенно совпадают не только во времени, но и в мыслях здравоумственного народонаселения любой страны, не говоря уже о России. Казалось бы, чего уж проще, ведь ловить удачный случай входит в понятие любого нормального человека; однако далеко не каждому выпадают столь обильные дары фортуны, Скрыбочкин и Парахин понимали это. И, конечно же, не собирались ни в чём себе отказывать.

***

Сотрудники Управления безопасности подоспели на следующий день, когда на столе всё равно уже не оставалось ничего, кроме недовостребованных закусок и опустевших бумажников воротил преступного мира.

– Што ж, всё хорошее в жизни когда-нито заканчивается, а жаль, – философски прокомментировал данное событие Скрыбочкин зажиренными после бараньего шашлыка губами. – Хотя и не представлялось мне так рано расставаться с этими людокрадами, обвыкся я среди них по-челувечески.

– Ништо! – с лёгким сердцем отозвался Парахин, вынув густо сдобренный сметаной чуб из тарелки с простылыми пельменями, и неторопливым усилием разодрал клейкую пелену, застившую ему зрение. – Зато мы навсегда останемся теми же, кем были раньше, верно я грю? Нихто нас не переменит и не выворотит наизнанку: ни людокрады, ни другие какие-никакие… не такие, как мы!

– Нихто не выворотит! – рубанул ребром ладони по столу Скрыбочкин. – Нихто и нигде! Потому што быть таким, каков я есть – вот и всё, больше ничего мне в жисти не надобно! По круглому счёту!

– А законность тебе в жизни разве не нужна?

– И законность, конешно, нужна, это я согласный. Дак и не здря ж мы с тобой тута время перепроводили средь уголовного элемента: споглянь, сколь людокрадов одним махом на свет вывели. Пусть их теперя хде подальше перевоспитуют-обезврежуют, всё на Кубани станет легше дышать народной массе.

– Да-а-а, не зря мы убили время, аж сердцу радостно. Скажу без ложной самокритики: теперь законность, наверное, на новую ступеньку приподымется нашим посредством. Да и приятные вспоминанья, как ни крути, останутся. Куда ж им из головы подеваться? Наши вспоминанья – наше богатство!

– Истинно так, – одобрил мысль товарища Скрыбочкин. – Душевное, можно сказать, богатство. И што главнее – неотъемлемое.

– Совершенно пр-р-рльно. Неотъемблем-м-м… Необъемлем-м-м…

Не осилив длинномерного слова, Парахин ощутил себя подобным полураскрытому моллюску, утомлённому солнцем на морском берегу во время отлива. Последним усилием он торжественно пошевелил пальцами обеих рук… Ещё несколько секунд прапорщик сидел, вперившись стремительно затухавшим взглядом в жидкое пространство перед собой, а затем бережно вернулся лицевой частью в тарелку с недоеденными пельменями.

…Такого триумфа внутренние органы Кубани ещё не знали.

Скрыбочкина и Парахина чествовали с большой помпой. Их показывали по всем каналам телевидения – как местного, так и центрального. Газеты наперебой публиковали расцвеченные журналистским вымыслом рассказы об их невероятном подвиге.

Вскоре Сидору Скрыбочкину присвоили внеочередное звание полковника. А народный избранник Семён Парахин на пресс-конференции сообщил журналистам, что напишет книгу о случившемся или, может быть, создаст учебное пособие для Интерпола.

Но пока что материальные обстоятельства не стесняли ни Парахина, ни Скрыбочкина. И это являлось существенным фактором для спокойствия и безопасности законопокорных граждан родного города.

Похищенное досье

Началось с того, что полковника Скрыбочкина отключили. Не в прямом понимании – чтобы приложить кирпичом по голове или обезмыслить с помощью каких-нибудь подмётных химикатов, но телефон таки вывели из строя. Возможно, ради мелкопакостной мести неизвестно за что. А может, и вовсе без приложения человеческой силы, если допустить, что обыкновенные крысы по животной своей умонедостаточности прогрызли секретный кабель. Вдобавок никуда не клеилось дело инженера Карамелюка, продавшего за восемнадцать миллионов риалов иранскому атташе четыре цистерны ракетного топлива, которое на поверку оказалось прокисшим пивом и ни малейших денег не стоило… Вторую неделю Карамелюк отказывался обозначить место, где укрыл нетрудовую валюту, что не могло не сгущать пессимизм в сердце Скрыбочкина.

Полковник нуждался в деньгах. Оттого над Карамелюком сейчас в соседнем кабинете, не покладая рук, трудились трое оперативников из следственной бригады майора Скрючьева, однако пока без сколько-нибудь утешительного намёка на результат, ибо грядущей нищете инженер предпочитал тюремное заключение и отъезд за границу после отсидки. Мечта о сытости и благополучии готова была жить в Карамелюке до старости, и выбить её не удавалось никакими силами.

Размышляя о мелких незадачах текущего дня, полковник Скрыбочкин сидел, покачиваясь на мягком крутящемся стуле, машинальными губами насвистывал грустные песни давних лет и смотрел в окно – впрочем, без особенного интереса, а просто ради того, чтобы заполнить досадный пробел между прошлым и будущим. Снаружи по застекольному пространству малообязательного мира густой чередой бродили тени с размазанными лицами, не желавшие – или не умевшие – выказать ничего конкретного. Скрыбочкин скользил взглядом по всем прохожим сразу, точно быстрыми пальцами перекидывал костяшки на невидимых счётах или сноровисто перетасовывал шулерскую карточную колоду, бесприбыльно, ради голого умозрения и тренировки мозгового вещества. Делать ничего более конкретного не хотелось из-за настроения. Коему в самое ближайшее время (кабы полковнику ведать о том заранее!) предстояло испортиться неизмеримо хуже прежнего…

Внезапно в Управление явился депутат Парахин, состоявший в Комиссии по надзору за силовыми ведомствами.

Тут-то и проявилась пропажа документов.

Вернее, сначала Скрыбочкин гостеприимным жестом достал из-под стола початую бутылку «Перцовки».

– Чего такой смурной сидишь, как в воду приспущенный? – осведомился Парахин.

При последнем слове он жизнерадостно вздрогнул щеками, уселся на стул напротив полковника и закинул ногу за ногу.

– А ты бы сам веселился без грошей? – отозвался Скрыбочкин сквозь свеженаполненный стакан. – Ничего хорошего, когда новых средств не предвидится, а старые заначки заканчиваются.

– Такие сумасшедшие деньжищи – и уже заканчиваются? – насторожился Парахин, имевший сведения, что полковником получены двадцать миллионов премии для действующих ветеранов Управления безопасности (коих после очередной реформы в штате числился голый ноль).

– Та нет… я про аванс с прошлого месяцу, – забегал лицом Скрыбочкин. И перевёл тему в менее щекотливую сторону:

– Ты за какими вопросами явился? По делу? Или так, по работе?

– По делу, – Парахин оживился пуще прежнего. – На меня теперь пропаганду возложили по всей Кубани. Буду хфильм про Льва Толстого сымать. Крупнобюджетный, со спецэффектами. Надо культуру какую-никакую пропагандировать нашему народу. У меня теперь, кум, наверное, в культуре окажется заглавный смысл жизни.

– Не каждый смысл жизни имеет право на существование. Я считаю, некоторые смыслы проще душить в зародыше, поскольку от них больше беспокойства, чем практического результату для собственной пользы… От меня-то какого чёрта тебе надобно?

– Да хочу пройтись по камерам в твоём изоляторе, шоб среди подследственного контингенту отобрать похожую внешность для заглавного героя.

– Отберём, – заверил полковник, хоть и без особенного интереса в голосе. – У нас на этих классиков вже шконок не хватает: по очереди в три смены спят.

– Только нужен человек, шоб умел обращаться с нунчаками, – добавил Парахин. – Не обязательно по-мастерски, но всё-таки должен более-менее правдоподобно вертеть струментом… или оружием… тьфу ты, бес их разберёт, к какой категории эти нунчаки отнесть! Ну, главное, шо ты меня понял.

– Я-то понял в общих чертах, только не до конца. Не бредишь ли часом? Об каких нунчаках речь?

– Об самых наипростейше-обыкновенных, без лишних вытребенек. Ты ж меня знаешь, я человек не закидонистый, хоть и знаменитый. Можно деревянные нунчаки на верёвке, а можно, на лихой конец, и железные, соединённые промежду собой цепью. В общем, мне без особенной разницы, лишь бы они присутствовали в кадре.

– Да зачем же нунчаки могут быть нужные Льву Толстому?

– А затем, шо теперь настало самое такое время.

– Не темнись загадками, друже, – поплыл глазами Скрыбочкин. – Не до того мне нынче, голова и без твоих ребусов забита проблемами по самый дымоход. Какое это время – такое? Што изменилося? Новый закон приняли или ещё какая незадача, об которой я знать не знаю и слыхом не слыхивал?

– Да время изменилось, динамическое оно теперь, нетерпёжное! – пояснительно встряхнул руками Парахин. – Хочешь не хочешь, а ндравы у людей по сравнению с прошлым перекривились, если не сказать вывернулись наизнанку. Потому нихто не пойдёт глядеть картину без драки, ёфель-трюфель. Ить взгляд должон к чему-то притягиваться, верно? Вот пусть и притягивается к нунчакам. И ко всему остальному, шо будет крутиться и махать кулаками вокруг нунчак без пустопорожней говорильни.

– Ха! В подобном ракурсе глянуть на это дело мне как-то не прорисовалось. Правильно соображаешь, на пустую говорильню я б тоже, наверное, не пошёл.

При этих словах Скрыбочкин поднялся со своего места, снял с книжной полки свёрток с копчёными свиными ушами, приблизился к сейфу за очередной бутылкой, открыл тяжёлую металлическую дверцу – и обмер. Внутри темнела пустота.

Он хранил в сейфе два ящика водки «Хлебный дар» и папку с секретными документами, подавляющая часть которых состояла из переписки с бывшим израильским резидентом, а с недавних пор – шефом разведки Моссад полковником Порнухером. Это была давняя история. Соломон Вольфрамович Порнухер требовал сотрудничества и предлагал шекели. Скрыбочкин каждый раз соглашался, деньги принимал, после чего его сношения с конкурирующей спецслужбой замирали на неопределённой ноте. Хотя письменные свидетельства он сохранял в сейфе для последующего шантажа и перевербовки Порнухера… А теперь папка с секретными бумагами пропала.

За такое дело могли и погоны с плеч оборвать

– Шо встряслось? – затревожился Парахин. – Ты прямо на глазах с лица спал.

– Уничтожили меня гады. Без ножа подрезали, – взгляд полковника Скрыбочкина заметался по кабинету и застыл на майоре Мостыре. Укрытый галстуком, тот вторые сутки спал в углу, безуспешно двигая босыми ногами в попытке придвинуться к отопительной батарее.

– Игде водяра? – Скрыбочкин схватил подчинённого за грудки и принялся угрожающе встряхивать его над подоконником. – Хто совался в сейф, говори! Хде документы?!

– Вот же оне, – майор захихикал с закрытыми глазами, взбрыкнул ржавыми пятками и, достав из внутреннего кармана краснокожее удостоверение, прохрипел привычным голосом:

– Не тр-р-рожь рос-с-сийс-с-скую безопас-с-сть!

– Курица незрячая, – проговорил полковник потемневшими от обиды губами. – Пустить бы из тебя юшку ноздрями, да што толку: к завтрему всё одно ничего вспомнить не успособишься.

Бессильно опустив руки, он уронил Мостыру на пол. Шагнул к столу, выпил полстакана «Перцовки», чтобы проясниться рассудком. А потом выскочил за дверь – и забегал по длинному, тускло освещённому коридору Управления, роняя повсюду скользкие от времени свиные уши:

– Я знайду тут притаившегося гадину подколодного! В какой бы должности он ни прятался, под какими звёздочками бы ни укрывался – всё одно отыщу и выведу на чистую воду вражью душу! А уж потом покуражусь: буду бить до умертвия, штоб другим оказалось неповадно! Или вообще срублю под корень: пусть не поганит своим присутствием наши органы!

Полковник широко перебирал ногами по ковровой дорожке и не чуял собственного веса, подобно легкокрылой тени позабытого всеми божества, стремительно скользящего между пространствами в поисках подходящего отверстия для перехода в свой новый материальный образ.

– Та шо случилося, скажи наконец! – не отставал от него Парахин. – Может, казаков заради такого дела позвать, шоб с изменой разобралися? Ты ж нашего брата знаешь: враг в штаны свистит когда казацкая сабля блестит…

– Разберёмся, – Скрыбочкин остановился посреди нервного шага. И, отстранив депутата решительной рукой, оборотился в сумрак коридора:

– Скрючьев! Кончай с финансовым вопросом! Объявляю боевую тревогу!

***

Агент германской БНД Адольф Штраух восьмой час лакомился мороженым подле киоска на улице Красноармейской, что напротив Управления безопасности. Вдруг из здания стали выскакивать сотрудники с сумасшедшими выражениями – и, набившись в автомобили, умчались как на пожар. Вскоре появился и сам начальник екатеринодарской безопасности полковник Скрыбочкин, а с ним – господин при депутатском значке: переругиваясь о гражданском долге и судьбах России, они скрылись в подъезде ближайшего борделя.

И тогда Штраух понял, что сегодня удача не должна его обмануть. Вдобавок он давно измучился естественной надобностью. Поэтому теперь стремительным шагом внедрился в Управление: в ответ на требование дежурного при входе предъявить документ брызнул ему под нос из нейтрализующего баллончика и не стал дожидаться, пока тот уснёт, – ринулся вперёд через пустой прохладный вестибюль, едва касаясь ногами пола, а затем в несколько прыжков взлетел по лестнице на второй этаж.

Штраух не знал внутренней обстановки. Но по счастливой случайности остался жив после трёх выстрелов, произведённых по нему старлеем Агнессой Шкуркиной – и, на голом испуге прорвавшись в сортир, затворился в одной из кабинок… Вопрос заключался в том, что старший лейтенант Шкуркина на прошлой неделе обронила в унитаз ключи от общего отдела. Ей самой достать их не хватало обеих рук, а позволить сделать это кому-то чуждому она не имела права. Отчего круглосуточно дежурила подле отхожего места, отпугивая выстрелами всех подряд (чтобы сотрудники ходили на улицу, пока не прибудет из Москвы сантехник с соответствующим допуском). Шкуркина не испытывала потребности в экономии патронов и могла бы очень просто не останавливать стрельбу, дабы прострелить нарушителя через лёгкую фанерную дверь. Однако она решила вспомнить о своём женском гуманизме и поступила по-иному.

– Не вздумай высовываться, – предупредила она новоприбывшего острым голосом, способным процарапать до середины любое, даже самое броневое сердце. – Больше не промахнусь, можешь не сомневаться.

– Сколько же мне тут сидеть? – вяло поинтересовался Штраух. Которому было уже всё равно, ибо он понял: ловушка захлопнулась.

– Не знаю. Может, неделю. Но учти: унитаз не должен эксплуатироваться ни при каких обстоятельствах. Если хоть раз по звуку определю, что пользуешься – вся обойма будет твоя. Ферштейн?

– Ферштейн.

Сказав это, Адольф Штраух придвинулся к стене. Окружающая среда сопротивлялась наружному движению мыслей агента БНД, а внутри головы им было чересчур тесно, темно и печально. Мозг отказывался справляться с ситуацией, будто среди перепутавшихся извилин что-то крепко заклинило.

Перед отправкой в Россию его предупреждали, что в случае плена обязательно будут пытать. Однако подобных зверств он не мог предсказать себе даже в самых страшных снах.

Что оставалось делать посреди свалившейся на него катастрофы? Ничего. Он был совершенно бессилен.

Адольф Штраух медленно сполз по стене на пол, уткнулся лицом в ладони и заплакал щедрыми мужскими слезами, погружаясь всё глубже в двойное страдание никому не нужного человека

***

В описываемое время невидимый фронт закипал и вспучивался непривычными обстоятельствами не только в Екатеринодаре. Коснулось дело и Москвы.

Никто не видел, как двумя днями ранее человек средних лет в увешанной орденами и медалями генеральской форме перебрался через кремлёвскую стену.

Это был известный екатеринодарский умалишённый Тормоз, сбежавший недавно из городской психиатрической больницы. Проникнув на дачу отставного генерала Отоваренникова, он сменил ветхую больничную пижаму на генеральский мундир и в таком виде пробрался через котельную в здание краевого Управления безопасности. Где прожил трое суток в кабинете полковника Скрыбочкина (потому что не так просто оказалось употребить внутрь два ящика водки), а затем, прихватив на всякий случай подвернувшееся под руку секретное досье, поехал в Москву жаловаться на недостаточную жизнь и просить каких-нибудь наград.

В Кремле Тормоз всю ночь прождал президента, блуждая среди многочисленных комнат с высокими потолками. Но предъявить свои претензии так и не сумел, поскольку утром проснувшиеся офицеры охраны от испуга надавали ему по голове старинной табуреткой из красного дерева. Однако задерживать не стали, дабы не получить взыскания за проникновение на объект посторонней личности во время своих сладких снов – а лишь спросили домашний адрес у невнятного придурка в генеральской форме и выставили его вон, посоветовав:

– Здесь больше не появляйся. Чтобы духу твоего не видели! Лучше отправляйся по месту жительства и своё – екатеринодарское – Управление проверяй.

Тормоз уже проверил. Но досье на Скрыбочкина предъявлять не стал, раз ему вместо ордена чуть не вышибли мозги – а следующей ночью несколько часов кряду заполошно бегал по городу, точно тщился отыскать укрывище от властно засасывавшего его мысли холода. Улицы столицы не утешали Тормоза разнообразием встречных лиц и казались ему приблизительным образом каменной пустыни, населённой никудышными микроорганизмами. Зато изгибистые проулки его собственной души были битком набиты прохожими – случайными и неслучайными, молчаливыми и говорунами, медленными и скорыми. Неудивительно, что из-за такой тесноты разновеликие персонажи прошлого, настоящего и будущего регулярно принимались драться между собой – тогда Тормозу становилось совсем худо, и он задирал лицо к редкозвёздному городскому небу, чтобы глядеть сквозь слёзы в пространство свободного космоса и орать дрожащим горлом огорчительные буквы. Правда, от этого не становилось легче. Казалось, даже звёзды светили неохотно, вполсилы, разделяя пренебрежение человеческого общества к его неприкаянной персоне.

Сколь бы тягостным и неправильным ни представлялось настоящее, Тормоз считал своей священной обязанностью прожить его без остатка, дабы добраться до справедливого будущего, в котором ему должно воздаться за всё долготерпение сразу, по максимальному тарифу – так, чтоб уже никогда мало не показалось.

Но нельзя же до бесконечности находиться неизвестно где. Тем более что Тормоз опасался чрезмерно утомиться метаниями на холостом ходу. Потому он после короткого колебания решил переменить направление своих действий – и проник на Лубянку, вскарабкавшись по стене в кабинет генерал-лейтенанта Залубясова. Где прожил ещё двое суток: пил кофе, смотрел телевизор и вырывал страницы из обнаруженных на столе порнографических журналов. Когда его арестовали, то снова не стали слушать, а от души повозили лицевой частью по полу. «Хватает и без тебя общественных проверяльщиков да разногадостных комиссий, – заключили напоследок. – Подумаешь, генера-а-ал! Езжай в Екатеринодар – своих проверять. Не то в „Матросской тишине“ места для тебя не пожалеем!»

В дурдоме было, пожалуй, не лучше, чем в «Матросской тишине». Но Тормоз хотел орден и ради этого не жалел стараний. Он отправился к британскому посольству. И когда размахнулся, чтобы перебросить досье через ограду, посольская охрана, боявшаяся бомбы, принялась отстреливаться от невообразимого незнакомца со сдвинутыми к переносице глазами и не вмещавшимся в рот языком.

Тогда Тормоз, от рождения страдавший нечленораздельностью, позвонил с уличного таксофона на Лубянку:

– Фсех фроверил. Флохо работаете.

Номер засекли и бросились на поимку неизвестного хулигана. Но Тормоз нырнул в проходные дворы и, невзирая на выстрелы, отсиделся до темноты в контейнере для пищевых отходов.

Хоть и удалось Тормозу упастись от поимки с непредсказуемыми последствиями, однако его настроение оказалось крепко испоганенным. Нет, в принципе, ему нравилось, когда окружающие сердились; это развлекало его, добавляя в жидкую обыденность бодрящую дозу перца. Но не до такой же степени!

Сейчас у него в голове нехорошо шумело, как это обычно случалось в минуты возбуждения и неблагоприятных соприкосновений с широким человеческим обществом. А в сердце у Тормоза, подобно подброшенному в чужое гнездо кукушонку, шевелилось и обустраивалось малоприятное чувство: будто он никогда не станет по-настоящему нужен ни единой живой душе на всём белом свете. Ответно рождавшийся в нём протест пока не представлялось возможным выразить ни в ярких звуках, ни в заметных движениях, ни тем более в поступках самозабвенно-героического или ещё какого-нибудь кардинального порядка.

Что оставалось делать, куда двигаться дальше? Между раздумьями Тормоз решил немного поправить своё материальное положение. Для чего долго гонялся за прохожими москвичами по Тверской улице с кирпичом в руке. На все предложения купить упомянутый стройматериал прохожие граждане, конечно, отдавали бешеному «генералу» деньги, но от самой вещи наотрез отказывались. Это было удобно, и кирпич снова шёл в незамедлительный оборот.

Когда денег показалось достаточно, Тормоз покинул Тверскую и некоторое время продолжал двигаться, не разбирая пути, а затем остановился посреди негостеприимной Москвы на незнакомой улице. Задрав голову, он посмотрел вверх. И понял, что небоскрёбы, слегка накренившись макушками, наблюдают за ним жёлтыми глазами окон, с недоброжелательным любопытством ожидая его переутомления и погибели или окончательного сумасшествия на почве нервной жизни. Тормозу стало страшно, и он подумал: «Пора домой».

Сразу после этой его мысли на столицу стал опускаться туман, слоистый и прогорклый. Тормоз знал: знаки природы всегда говорят правду, отвергая или одобряя человеческие поступки, только далеко не каждый раз умел разгадать их удовлетворительным образом. Он надеялся, что сейчас туман выведет его правильным курсом, потому решительно направился вперёд сквозь слабопроглядную мутность окружающей среды – и не ошибся: ноги сами собой дошагали до железнодорожных путей. Которые, как известно из народных прибауток, способны довести даже до Киева, не говоря уж о гораздо более простой, исконно русской местности Северного Кавказа, с рекой Кубанью и широкими полями выгоревшей стерни по всем её берегам… Правда, до самой Кубани Тормоз не добрался. Ему удалось доехать товарным поездом до Ростова-на-Дону, оттуда – автобусом – до станицы Петербургской (он не выбирал, так само собой сложилось).

В этом месте Тормоз сошёл на твёрдую почву и наконец избавился от кирпича, зашвырнув стройматериал в первое попавшееся окно. После чего явился к начальнику местной типографии Корецкому на предмет опубликования секретного досье. Тормоз устал претендовать на орден и теперь хотел только голых денег. За которые всё равно можно купить на барахолке любую награду у оголодавших ветеранов. Начальник типографии подписал с ним договор на издание компромата отдельной брошюрой и выплатил аванс.

Через несколько минут незнакомца в генеральской форме уже можно было увидеть подле продовольственного ларька на автостанции дерущимся с местными старухами в очереди за шоколадными конфетами с ликёром.

***

Корецкий состоял в подпольной ячейке ПББ (партии большевиков-бомбистов), потому ни минуты не сомневался: секретное досье – чистейшей воды провокация. Он позвонил жене, дабы та перепрятала партийную кассу, и двинулся в Екатеринодар – сдаваться.

Входя в Управление безопасности, он был слишком взволнован, чтобы заметить двигавшегося рядом давешнего «генерала» – с кульком конфет в руках, – правда, совершенно босого: сапоги у него в дороге отобрали хулиганы.

Никогда в жизни Тормоз не видел родного отца. И теперь мучился загадкой: отчего этот зреловозрастной начальник типографии так испугался его при подписании договора, но теперь повсюду преследует своего мимоходного клиента?

«Может, он – мой батюшка? – с дрожью в мыслях думал Тормоз. – Надо только убедиться как следует, а то – зачем же убивать постороннего…»

Корецкий записался на приём к полковнику Скрыбочкину, и это оказался недобрый час. Потому как начальник безопасности ходил сегодня с огромной шишкой промеж глаз, что не прибавляло настроения ни ему лично, ни, тем более, всем окружающим.

Причина шишки случилась полчаса назад, когда Скрыбочкин, заглянув в кабинет капитана Куражоблова, застал его за пристрастным допросом Ирины Грыжи – девахи непропорционального вида, которой вменялось вредительское уничтожение тридцати четырёх тонн копчёной колбасы на городском мясокомбинате плюс транспортный террор. Дело заключалось в найденном на автовокзале чемодане – его было приняли за обычное взрывное устройство, но вахтёрша Ирина Грыжа по жадности заглянула внутрь багажа и обнаружила там только что вылупившихся из яиц детёнышей крокодилов. Раз хозяин контрабандных животных не нашёлся, Грыжа поселила их у себя дома, в ванне, радуясь свалившемуся богатству… Однако вскоре её надежды на лёгкий доход лопнули: в зоопарке покупать крокодилов отказались, разъяснив, что теперь и работникам кормиться нечем, а скотина уж и подавно подохнет, которая несъедобная… Так жили земноводные у вахтёрши в квартире, пока не подросли – и в одну ночь, выбравшись из ванной, стали обкусывать Грыжиному сожителю всё, что свешивалось с постели. Сожитель с воплями скрылся, а обозлённая деваха спустила земноводных в озеро Карасун, дабы всех уничтожить.

Тут и началась диверсия, потому как городская канализация и стоки нефтепродуктов оказались живительными для крокодилов. Которые теперь росли и стремительно размножались, иногда прямо на проезжей части, а то ещё хватали за колёса трамваи и троллейбусы – и пытались стащить их в тёмные воды Карасуна. Ещё большей подлостью со стороны кладовщиков мясокомбината оказалось списывать разворованную колбасу за счёт животных, злую волю коих отныне Куражоблов инкриминировал гражданке Грыже, которая третьи сутки не могла от него откупиться… Сегодня ради истерики она запустила капитану в голову массивной железной пепельницей, но вместо него попала в дверь, открыв которую, Скрыбочкин подставил под удар свою переносицу…

Полковник был уже почти без сознания от злости, когда увидел появившегося с протянутым досье Корецкого. Без лишней словесности Скрыбочкин выхватил у того из рук папку с компрометирующими бумагами и зашвырнул её в ящик стола. А затем, повалив начальника типографии на пол, принялся разбивать об его голову свои пыльные туфли.

Через несколько минут посетитель уже выдавал имена членов своей подпольной ячейки… Хотя поначалу Скрыбочкин даже не подразумевал требовать ничего подобного; но это его немного успокоило.

В результате Корецкий получил короткий отдых в одиночной камере.

***

За окном густела темнота, делая наружный мир до такой степени похожим на беспробудную болотную хлябь, что выходить в него не хотелось. Тем более что дома никто, кроме жены и тёщи, полковника не ждал.

Впрочем, служебный кабинет Скрыбочкина тоже вряд ли кто-нибудь назвал бы привлекательным и тем более уютным, ибо тот был под стать своему хозяину: пыльный, заваленный порожними бутылками из-под спиртного, затянутый по углам паутиной (уборщица заходить сюда боялась, а полковник не настаивал, поскольку не утруждался загружать голову пустяками). Так или иначе, другого места для ежедневного времяпрепровождения и мыслительных процессов у него не имелось. Оттого и сегодня он намеревался задержаться здесь допоздна, коротая одинокий досуг чтением мужских журналов, разгадыванием сканвордов и метанием дротиков в дверцы одёжного шкафа.

Вспомнив о полученном от Корецкого досье, Скрыбочкин вынул его из ящика стола, полистал, пробегая по страницам рассеянным взглядом – и укрыл в прежнем сейфе. Затем побродил по кабинету, спел несколько бодрых песен военного времени и на ходу утолил жажду стаканом «Рябины на коньяке». Уселся в своё крутящееся кресло, откинулся на мягкую спинку и, забросив ноги на стол, принялся переваривать в уме разнолико переплетённые события очередного рабочего дня – как ему казалось, благополучно завершившегося.

Однако тут снова явился неугомонный Парахин, по обыкновению скучавший по ночам. И они – для будущего фильма – занялись кастингом среди заключённых, содержавшихся во внутренней тюрьме Управления. Правда, Скрыбочкин не переставал беспокоиться, отчего через каждые пять минут отлучался к себе в кабинет проверить, на месте ли секретные документы.

Как ни странно, тревога полковника оказалась небезосновательной: через полчаса досье таки пропало.

Его изъял Тормоз. Которого Скрыбочкин, вновь с угрозами рыскавший среди поднятых по тревоге подчинённых, встретил в коридоре.

– Ишь, вырядился во всё генеральское, – опознал полковник известного в городе сумасшедшего. – Украл, наверно, кителёк-то?

– Гы-ы-ы, – подобострастно выставил зубы Тормоз, торопливо выворачивая свои пустые карманы.

– На кой мне сдались твои карманные унутренности, когда ты хформу одёжи нарушаешь, – Скрыбочкин снял с его головы генеральскую папаху, водрузив вместо неё свою прожжённую окурками фуражку. – Бери мой убор, штоб не нарушалась субординация. Или не знаешь поговорку: без атамана дуван не дуванят? И вообще – нечего выставляться. Живи осторожнее. Это тебе не поле перейтить, не здря же в руссконародной пословице про то говорится. А ты ходишь и выставляешься во все стороны улыбкою, точно объелся пчелиным салом на три года вперёд! Нехорошо это, друже, не по рангу тебе… Так што давай беги отсюдова, лихобед злосчастный, покамест я тебя в дурдом сызнова не запрятал!

Сопровождённый дружелюбным пинком, Тормоз выбрался на улицу. Он хохотал в ночном мраке и прыгал вокруг редких автомобилей, и подмахивал ногами, выкрикивая лозунги демократической направленности. Он был доволен. Потому что сумел куском проволоки открыть одиночную камеру, где сидел подозреваемый им в отцовстве Корецкий, и вернуть тому, несмотря на протесты, папку с компроматом.

…Корецкий не успел выскочить наружу: таинственный генерал со страшным лицом бросил папку к его ногам и быстро запер дверь, успев сказать лишь загадочно-зловещее:

– Батя… нечесна, бляха.

Начальник типографии прибитым зверем метался среди голых стен, не находя места, чтобы спрятать проклятое досье. Тут камеру вновь отворили, и на пороге появился зелёный от обиды на жизнь полковник Скрыбочкин, а с ним – гражданин с депутатским значком на крапчатом от винных капель лацкане. Упомянутый гражданин взглянул на застывшего Корецкого и отрицательно пошевелил головой:

– Нет, это не Лев Толстой. Рожа дюже мудаковатая. На такого классика глянувши, любой скажет: шо напишет писака, не слижет и собака.

– Досье, – вместо оценки прошептал Скрыбочкин перехваченным от удивления горлом.

– Шо? – не расслышал депутат.

– Обратно похитил досье, – пояснил полковник сквозь тяжёлое дыхание и вытянул указательный палец в сторону Корецкого. – Нет, ты только погляди, какой махровый шпион… Упрямственный прохиндей, дальше некуда. Видать, дюже жирная рыба по любой мерке.

И, подскочив к арестанту, сорвался на крик:

– Видать, хорошо тебя обучали воровскому делу! Да жаль, главному не доучили! Тому, што ежли украдёшь чужое, то после обязательно утеряешь своё собственное! А ну, признавайся, покамест я даю тебе безболезненную возможность: на кого работаешь, падлюка иноземный?

– Н-ни на кого н-не раб-ботаю, – пролепетал Корецкий деревянными губами. – С-свой я, русский.

– Брешешь, – оборвал Скрыбочкин. – Только зря стараешься. Передо мною расточаться на брехню ещё бесполезней, чем размахивать газетою над светлячком, надеючись разжечь костёр!

И, артистически закатив глаза, понизил голос:

– Даю полторы минуты на размышление. Ежли не признаешься, какой вражьей разведке запродался, беды не оберёшься. И не дай боже тебе удостовериться на собственной шкуре, до какой степени у нас тут слово и дело мало расходятся промежду собою. И в том, што такой терпеливый челувек, как я, обязательно умеет добиться от подследственного контингенту всего, чего требуется.

***

Тормоз за четверть часа проел на базаре последние деньги и пошёл безмаршрутно гулять по городу. Он шагал с упрятанными в карманы кулаками и старался незаметно для окружающих задушить в них остаточную пустоту прожитого дня. Процесс тянулся медленно и неопределённо: пустота продолжалась, мучительно умирая, но окончательно гибнуть не желала. Параллельным взглядом Тормоз шарил по сторонам, мысленно заглядывая в карманы ко всем встречным-поперечным. И ему казалось обидным содержимое этих бесчисленных разноразмерных карманов, которое отобрать в свою пользу не представлялось возможным не только единым махом, но даже и за тысячу лет грядущей жизни.

В свете вышеупомянутой несправедливости Тормозу снова захотелось денег. Нет, оно, конечно, жить можно и без средств. Например, уйти из города и, поселившись среди живой природы, питаться разными травами, стеблями и кореньями, а для разнообразия рациона вынимать из гнёзд яйца соек, дроздов и других птиц, чтобы пить их сырыми или про запас варить вкрутую над неторопливыми кострами из подножного хвороста и сухих корчаг. Однако подобная жизнь от него никуда не уйдёт, она всегда рядом, если возникнет желание удалиться от людей. А пока нужны были денежные средства.

С такими мыслями Тормоз, украв в магазине скрипку, уселся на тротуаре играть собственноручные абстрактные фантазии, чтобы ему подавали милостыню. В результате получался нестерпимый шум, оттого жильцы окрестных домов скорее откупались от невразумительного орденоносца и гнали его прочь. Тормоз переходил на новое место и вновь принимался терзать ни в чём не повинный музыкальный инструмент. Это продолжалось до тех пор, пока он не наполнил мелкобумажными деньгами полковничью фуражку. Затем примостился на скамейке и, отгоняя смычком наглых комаров, постепенно уснул.

Ему снилась смерть, и он благословенно хохотал, сбивая с толку двух устроившихся под кустом непотребных тёток. А по его щекам торили извилисто-блестящие дорожки слёзы счастливого полузабытья. Посреди которого Тормоз содержал себя в готовности услышать секретный сигнал высшего разума, дабы незамедлительно встать и идти без оглядки по всем дорогам мира, сбивая в кровь ноги, – до тех пор, пока не настанет счастье для каждого человека на планете. Или пока он сам не умрёт от усталости и разрыва сердца, ибо в любых краях земли людям одинаково нравится наблюдать за чужой смертью, восхищаясь ею с безопасного расстояния, – вот и пусть наблюдают и восхищаются, какой он, Тормоз, был и есть, живой и мёртвый, даже без геройской звезды на груди, а всё равно с чужими орденами и при генеральских погонах, а хотя бы и совершенно голый, какая разница, если каждому наконец станет понятно, насколько светлая личность заканчивается перед ними; а потом, наверное, в его честь воздвигнут памятники в каждом городе, и это правильно, это хорошо, люди должны знать и помнить, какой он был выдающийся и в собственном роде неповторимо замечательный…

***

В описываемое время Корецкий в своей одиночной камере мучился мыслями. Он знал, что не выдержит дальнейшего физического давления, потому перекладывал в уме лихорадочные варианты, выбирая спецслужбу, работником которой безопаснее назваться. Впрочем, вариантов оказалось немного, ибо он не знал иностранных языков, кроме смутно всплывавших в памяти немецко-фашистских команд, знакомых по телефильмам о войне.

Думать о спасении мешали доносившиеся из-за стены крики:

– Ой! За шо вы меня бьёте? Я ни в чём не виноватый! Ой-ой! Не бейте ногами, гады сволочные! Мне ничего не известно!

– Не надобно кормить меня баснями про свою невиноватость! – раздавалось в ответ. – Перестань отвиливаться от вопросов и говори по существу!

– А я затрудняюсь по существу! Я не могу по существу! У меня мозг повреждённый! Потому голова болит от ваших побоев и память теряется среди синяков!

– Ничего, я тебе память-то освежу! Нам с тобою, друже, некуда поторапливаться, так што будем тута роздвлекаться хучь до завтрева!

– Не убивайте! Я всё скажу, только не бейте по голове! И по почкам! Не надо по почкам! Ой-ё-ёй, бо-о-ольно! За шо издеваетесь?! Изверги тиранские! Живодёры проклятущие! Хватит истязательствовать! Всё, шо надобно! Скажу-у-у!

– Скажешь, конешно! Я из тебя счас все жилы вытягну! И зубы повыкрошу один за одним, как зерновьё из кукурузного початка! Ещё пожалеешь, што на белый свет народился! Вот тебе, вот тебе, диверсионная рожа!

Следовали глухие звуки ударов, а за ними – новые крики.

Корецкий вздрагивал и, вжавшись в угол, пуще прежнего торопился вспомнить какие-нибудь немецкие слова.

Рядом, через стену, сидели за столом Парахин и Скрыбочкин. Перед ними стояла приближавшаяся к завершению третья бутылка «Перцовки». Парахин, опустошив стакан, заговорщически подмигивал – и, запрокинув лицо, орал в полное горло:

– Звери! Достатошно надо мной истязательством заниматься, я про всё согласный признаться! Под любой бумагою подпишуся!

Скрыбочкин, в свою очередь, допивал из железной кружки и выпучивался криком:

– Дак говори же всю правду, гадина масонский, не выкручуйся! Не до формальностёв мне, штобы ты тут под бумагами подписувался, когда незримый бой идёт по всему миру между добром и злом! Или думаешь, мне доставляет удовольствие кулаки чесать, тебя мордуючи? Так себе роздвлечение – прямо скажу, не аховское! Знайдутся дела и поувлекательнее! Давай-давай, выкладуй всё по правде! Как на духу! Быстро, покамест у меня терпение не скончилось! А то мне вже на ужин идтить пора! Я ж от нетерпения могу тебе и глаза повыковырювать: левый – вилкою, а правый – ложкою! Запросто! Али руку сломаю и потом погляжу, как ты станешь вертеть вола перед лицом закона! Што, язык проглотил? Быстро говори, падлюка, всю требуемую информацию!

И, размахнувшись, бил железным кулаком в стену.

Такое представление в однобоком режиме продолжалось минут двадцать. Наконец Скрыбочкин, заглянув в иссякшую посуду, выдохнул:

– Хватит пока, устал я горлом надрываться. Пойдём, друже, поглядим, какая там от наших стараний атмосфера получается…

После этих слов полковник извлёк из кармана бутылку «Балтики» номер девять и, сковырнув зубами крышку, поднялся на неуверенные ноги.

Когда они отперли камеру Корецкого, тот закрыл голову руками:

– Скажу, всё скажу! Я уже не могу выносить этого в здравом рассудке! Признаюсь в чём хотите, только не бейте!

– Ну?! Быстро! – Скрыбочкин свободной рукой выхватил из кобуры пистолет. – На кого работаешь?

– На немцев! – взвился начальник типографии, всем существом желая жить без повреждений.

– Вот и хорошо, – Скрыбочкин почесал затылок пистолетным стволом и, отхлебнув пива из бутылки, обернулся к Парахину:

– Ладно, пусть этим фрухтом теперь капитан Куражоблов займётся. А мы счас порешаем твой вопрос.

…Следующие два часа они бродили по камерам… Никого, похожего на Льва Толстого, отыскать не удалось.

Однако удача в этом вопросе выглянула с неожиданной стороны.

Когда Парахин со Скрыбочкиным двигались мимо отхожего места, они не знали, что Агнессу Шкуркину, утомлённую многосуточным бдением, сморил сон прямо под выцарапанной на стене традиционной надписью: «Просьба окурки в унитазы не бросать. А то они намокают и плохо раскуриваются». Зато этот факт подглядел в щель между дверью и полом задержанный ею Адольф Штраух. Для которого безумие и разум слепились воедино, готовые взорвать его мозг одновременно с мочевым пузырём, и он был готов на всё, лишь бы спастись от тяжело надвигавшейся гибельной перспективы.

Обмирая от ужаса, Штраух в молниеносном темпе отправил давно наболевшую надобность своего организма и вылетел в коридор на беззвучных ногах.

Навстречу ему возникли из-за поворота Скрыбочкин и Парахин.

– Стой! – мгновенно отреагировав на нового человека, скомандовал полковник.

И, ощупав агента прищуренным глазом, раздумчиво накренил лицо в сторону депутата:

– Поглянь, какой персонаж. Даже бороду клеить не надобно – чистый Лев (у Штрауха за время вынужденного затворничества поседели волосы и, кроме того, успели отрасти белые усы и борода).

– Ежли он ишшо с нунчаками обращаться сумеет, тогда другое дело, – Парахин близоруко сплюнул мимо пола.

– Умею, – готовно закивал Штраух, которому смертельно не хотелось возвращаться в безжалостные лапы Агнессы Шкуркиной. – Нас в разведшколе обучали.

– Тогда будешь Львом Толстым, – сказал Скрыбочкин (Штраух пошевелил губами, запоминая свой новый псевдоним). – А што касаемо твоих способностей, то счас мы их натурально проверим.

…Взяв в спортзале упомянутое приспособление для восточных противоборств, они вошли в камеру, где сидел начальник типографии. Скрыбочкин поставил Корецкому на голову пустую консервную банку из-под контрафактной тушёнки и вручил нунчаки Штрауху:

– Показуй своё умение. Ежли с трёх попыток сковырнёшь жестянку с этого врага народа – отпущу трудиться в пропаганду. Не то пеняй на собственную криворукость и не жалуйся, што тебя матерь на белый свет произвела неправильным способом.

Штраух сшиб мишень с первого раза. Потом дважды повторил удар на бис. После чего Скрыбочкин отобрал у него оружие, похвалив:

– Справно у тебя выходит. А ну, счас я тоже спробую.

После этих слов он отхлебнул пива и, взявшись за один из двух металлических стержней, принялся со свистом раскручивать на цепи второй…

Полковник, в отличие от германского агента, не обучался в разведшколе и не имел специальной подготовки. Поэтому в конце концов нанёс невероятной силы удар себе по затылку. И, раскинув ноги, поплыл в горячо запульсировавшую жижу кровавистых огоньков, закружился, запорхал невесомым мотыльком внутри самого себя, быстро забывая окружающее пространство и расшепериваясь в пучине беспамятства.

Трое оставшихся в сознании подхватили его и понесли к ближайшему кабинету с мягкой мебелью, не замедлив вызывать «скорую помощь».

***

Под съёмки Парахину выделили без малого четыре миллиона рублей. Которые он и пропивал восьмые сутки, запершись в номере-люкс екатеринодарской гостиницы «Москва». Оператор, режиссёр и вся остальная массовка сбежали. Подле Парахина теперь оставался подневольно пьющим единственный Штраух, связанный по рукам и ногам четырьмя вафельными полотенцами с расплывчато-чёрными гостиничными штампами.

В редкие минуты возвратного сознания агент понимал, что его жизнь висит на волоске. Постепенно превращаясь в собственную тень, он завывал наподобие подстреленного серебряной пулей вурдалака, бился головой об пол и строил планы побега. Но вскоре вновь наступали сутемки и белая горячка.

Удобный случай нечаянно представился поздним вечером, когда Парахин, перестав слушаться своих ног, не сумел подняться из-под стола. Последним усилием он дотянулся ножом перерезать сковывавшие Штрауха казённые полотенца и послал его в ресторан за водкой. Которой тот покупать не стал, а – дерзким образом подсунув обратно под дверь полученные от депутата тысячерублёвые купюры – навострился прочь от этого неумолимого человека. Впрочем, не сказать чтобы поначалу его темп мог внушить сколько-нибудь достаточную надежду на освобождение. Просто агент БНД последним усилием задушил в себе сомнения и, едва выпустив деньги из рук, ступил в трепет и кромешье неопределённости, из коих не ведал, выберется ли живым.

Постепенно напитываясь решимостью, Адольф Штраух упрямо переставлял затёкшие от тугих полотенец ноги навстречу полузабытому вольному воздуху. Расплывчато-медлительные силуэты не то людей, не то ещё каких-то параллельных воплощений разума неравномерным фронтом наползали на беглеца, просачивались сквозь его страхи, как вода сквозь песок, и оставались за спиной, постепенно сливаясь со слабопроницаемой атмосферой. Штраух шагал с улыбкой сомнамбулы, а тротуар под ним то предательски вздрагивал, то принимался неравномерно раскачиваться; но обратной дороги не было, и он с мученическим лицом продолжал движение.

Агент БНД слабо знал город; к тому же алкогольные пары не могли так скоро выветриться из его головы; потому битые сутки он блуждал по екатеринодарским окраинам ломкой походкой, пугая свиней и натыкаясь на заборы, из-под которых заливались возмущённым лаем сторожевые дворняги. И когда наконец ему встретился на трамвайной остановке смутно знакомый генерал, Штраух без раздумий поднял руки вверх и бросился к нему, затравленно озираясь и на ходу разъясняя свой статус. Агент хотел считаться официальным пленным, чтобы на него распространялись все международные конвенции и права человека.

***

Тормоз (это был он в генеральской форме) вспомнил о желательном ордене. Правда, рядом с ним уже находился залитый слезами Корецкий, доедавший из мелкоячеистой авоськи пятый рогалик с яблочным повидлом (когда Скрыбочкина увезли в больницу, о начальнике типографии забыли, и он был смертельно голоден к тому времени, когда за ним вновь явился Тормоз).

Агент БНД спутал ему все мысли. Тормоз смотрел то на Корецкого, то на Штрауха, и его глаза никак не могли насытиться непредвиденно богатым уловом пленников, которые – как он справедливо полагал – находились теперь в его полной власти… Но куда было девать этих двоих, если оставить их живыми?

И Тормоз решил отвести обоих в единственное место, откуда его самого никогда не прогоняли…

В приёмном покое городской психиатрической больницы дежурил врач Биздик.

– Ага, старый знакомый, – потёр он ладонь о ладонь, избавляясь от крошек только что съеденного домашнего бутерброда. – Рад, что не забываешь родные, тэк скэзэть, пенаты… А мы тебя уже почти потеряли в памяти, как Сусанин дорогу к пивному ларьку. Ещё и не один явился, молодец… Раз уж к слову пришлось, это кто с тобой?

– Нимецьки вжбиёны, бляха… – с подобострастно-готовным лицом брызнул слюной Тормоз.

– Пришли, насколько я понимаю, сдаваться? – одобрительно ухмыльнулся Биздик. – И правильно, нечего бегать от медицины. Лучше вовремя обратиться за помощью к специалистам, чем потом чертей на потолке ловить и с мухами про философию решать спорные вопросы. У нас для паранойцев и шибзиков пока ещё медицина бесплатная. Так что ловите момент и лечитесь на здоровье, господа хорошие.

Корецкий со Штраухом, переглянувшись, кивнули. Биздик удивлённо крякнул при виде такой маниакальной синхронности.

…Их обоих облачили в смирительные рубашки и отвели в палату. А считавшийся здесь старожилом и потому пользовавшийся относительной свободой передвижения Тормоз спрятал секретное досье под подушку Корецкому. Тот пытался протестовать максимальным голосом, но ему укололи снотворное, и он перестал причинять беспокойство медицинскому персоналу своим бредом.

***

После удара нунчаками считавшийся при смерти Скрыбочкин благополучно лежал в реанимации, пока над ним не произнесли слово «трепанация». После чего, вырвав у медсестры флакон спирта, он разбросал в стороны больничный персонал, выпрыгнул в окно и укрылся на одному ему известной явочной квартире залечивать рану самостоятельным способом. Впрочем, упомянутого флакона хватило при всём старании на полтора часа… Тогда полковник вернулся в Управление. И, обнаружив новую пропажу злополучного досье, принялся переворачивать весь город вверх дном.

…Тем временем в городской психиатрии готовилось большое событие. Предстоял культурный обмен с Германией под девизом: «Каждому больному – свою семью за границей». Суть заключалась в том, что в Россию должны были приехать сто немецких душевнобольных, а в Германию – столько же российских; и тем, и другим надлежало прожить в семьях прикреплённых к ним иностранных медработников ровно месяц и, выразив таким образом свою волю к миру и дружбе, вернуться затем домой.

– Это наш единственный шанс, коллега, – шептал в столовой Штраух Корецкому. – Главное – пересечь границу. И секретное досье сейчас как нельзя кстати: это наверняка важный документ, раз за ним развернули такую охоту. Наш провал ещё может обернуться победой.

Корецкий не знал немецкого. Он молча подъедал Штраухову порцию горохового супа и, посверкивая золотыми зубами, не то кивал, не то просто бессмысленно тряс головой. Окружающее в целом ему не нравилось, однако сколь ни раскладывал Корецкий общезримую картину текущего момента на составные части, придраться, в сущности, оказывалось не к чему. Кормили здесь хорошо, побоями не мучили и даже дозволяли аккуратно курить в туалете. Ведь главное, что нужно человеку – это спокойная жизнь. Правда, не каждый способен осознать данную истину до тех пор, пока его не ударит как следует чем-нибудь внушительным по голове или по другой болезненной части тела. Корецкого ударило – неоднократно за короткий период – и он осознал. Оттого был вполне готов смириться со своим нынешним положением.

…После шумноголосого собрания коллектив больницы вынес решение послать в Германию в качестве душевнобольных: главврача с женой, детьми, родителями и многочисленными родственниками его родителей, четверых заместителей главврача с жёнами, всех заведующих отделениями, а также некоторую часть отличившегося в труде медицинского состава. Собственно больных в список попало двое: Корецкий и Штраух.

***

Работники безопасности напали на их след слишком поздно.

…Скрыбочкин выскочил из чёрного «Мицубиси» и долго мчался по взлётному полю подле набиравшего разбег самолёта «Люфтганзы», перекрывая рёв двигателей требованием возвратить документы, размахивая руками и стреляя в воздух из пистолета Макарова.

Корецкий кинулся было отковыривать стекло иллюминатора, чтобы выбросить проклятую папку, но Штраух схватил его за руки:

– Не делайте глупостей, коллега. Мы на самолёте немецкой авиакомпании. Россия не пойдёт на такой конфликт.

…Через двадцать минут Скрыбочкин вошёл в свой кабинет и бросил потную от жары папаху на стол перед глазами мирно дремавшего Парахина.

– Дело в шляпе, – проговорил он затруднённым от радостного возбуждения голосом. – Улетели мои бумаги в Берлин. Как пташки упорхнули в небо промеж облаками.

– Да ты шо? – участливо встрепенулся депутат. – Кого ж я тут контролировать стану со своей комиссией, если тебя с поста сымут?

– Не беспокойся, друже. Все останемся по своих местах.

– Не понимаю, хоть выпотроши меня до самой изнанки. Ты ж оплошку дал. Разве такое оставят без оргвыводов на твою голову?

– Дак никакой оплошки и не было. Я же настоящее досье опосля первого раза перепрятал, – полковник достал из мусорной корзины картонную папку, сдул с неё окурки и тремя старательными движениями отёр рукавом семечную шелуху. – Вот они, порнухеровы письма. Получилось как в пословице: долго шарили, а головню оставили, хе-хе-хе. Знай наших! Как говорится, и мы не на руку лапоть обуваем!

– Ну ты даёшь, Сидор. А если б уборщица вытряхнула эту документацию на помойку вместе с остальным мусором из корзины?

– Не вытряхнула бы. Потому што я прошлым месяцем последнюю уборщицу – того… аннулировал к чертям собачьим.

– Ого! Сурово, ничего не скажешь, – неодобрительно покачал головой Парахин. – И за какую провинность ты приговорил её к высшей мере?

– Да не, ты недопонял. Не было высшей меры, ерунду не выдумывай. Просто я заради экономии средств сократил её из штатного расписания.

– Хм… А шо ж ты фрицам подсунул вместо настоящего досье?

– Бомбу.

– Вот гад. Там ведь, в самолёте, наверняка не только немцы, но и наши люди полетели. Теперь, выходит, им тоже кранты настанут?

– Та я ж имел в виду не в прямом смысле… Понимаешь, в той папке они увезли подложные документы, свидетельствующие о сотрудничестве с нами почитай всего ихнего сраного бундестага. Вот оно, бомба-то какая получается, понял?

– Понял, – восхищённо втянул щёки Парахин. – Значит, с погоней – это ты спектакль разыгрывал?

– Точно так. Бенефис по полной программе. А как ты думал? При моей службе не надобно никакого дармового талана, от него только беда и расслабление, ничего больше. Зато ежли умеешь просчитувать все ходы наперёд, никакой враг тебя не обмишурит на трёпаных бумажках!

– Слушай, кум, – задумчиво произнёс депутат, – у них же специалисты не хужей нашего, волки травленые. Вмиг пораскусывают эти твои бумагомарательские фальшивки.

– А я не против, пусть раскусывают на здоровье. Но не сразу же умудрятся, да и потом в любом разе огласки не захотят, штоб не было лишнего скандалу в прессе, – Скрыбочкин достал из сейфа бутылку портвейна. – А меня ж во всём мире знают, што я скандалу не боюся.

Он подсел к столу и улыбнулся:

– Я им отдельную приписку исделал карандашом. Што, мол, они могут ишшо от нас с тобой откупиться. Мы с немчуры дорого не возьмём, верно?

Гроб из Екатеринодара

Начальствуя над екатеринодарской безопасностью, полковник Скрыбочкин считался пока обыденным человеком, и среди живых наводил ужас только на немецкую разведку. Которая спасалась от него деньгами и давно работала себе в убыток.

Но случай определил ему в недобрый час встретиться с двадцать шестым сыном верховного колдуна культа вуду – гаитянским подданным Габриэлем Шноблю. Который трижды оставался на второй год в местной сельхозакадемии, чтобы не возвращаться на свою незначительную родину, а между делом оформился с преподавательницей сопромата Анной Простатюк и вместе с ней сбывал на барахолке привозимый из-за рубежа ширпотреб. Означенный ширпотреб в количестве двадцати ящиков рома однажды и был изъят у него Скрыбочкиным под горячую руку борьбы с организованной преступностью.

Случай цеплялся за случай, и следующим звеном в цепи совпадений явилось то, что в студенческом общежитии Шноблю проиграл в «очко» восемьдесят тысяч долларов своему соотечественнику Жану Мудильяру. Упомянутый Мудильяр сотрудничал с мафией и подыскивал в России убийцу для покушения на президента Гаити. Потому как тот объявил войну наркотикам и за это должен был умереть.

В счёт погашения карточного долга Шноблю согласился на зимних каникулах выкрасть у отца вудуистский «напиток мёртвых», представлявший собой настой трав, смешанный с вытяжками из морского кольчатого червя, галлюциногенной жабы и рыбы-ежа (ткани которой содержат нейропаралитический яд – тетродотоксин). Выпивший этот настой человек способен несколько дней пролежать в могиле без признаков жизни. Затем его можно выкопать: став зомби, тот готов выполнять любые приказания своих хозяев. Что особенно удобно, если нужно кого-нибудь убить.

…Через месяц Шноблю сидел в ресторане «Интурист», выставив на столик пузатую бутылку с означенной настойкой и выбирая подходящую кандидатуру для гибели… И тут к нему подсел неадекватный полковник Скрыбочкин, коего сопровождали две юные стюардессы. Шноблю, узнав его, обрадовался возможности отомстить за отобранную контрабанду. Полковник же, напротив, никого не опознавал уже вторую декаду, начиная с новогодней ночи, хотя деньги давно закончились, и если б не женщины, дело могло бы обернуться беспробудной трезвостью.

– О-о-о, чернокожий друг! – слабозряче обрадовался Скрыбочкин. И предложил гаитянцу выпить за его счёт. Шноблю, с готовностью согласившись, заказал два графина водки. Незаметной рукой он подлил полковнику в рюмку несколько капель вудуистской настойки и горячим тостом побудил выпить всё до дна. После чего со спокойной совестью пригласил на танец одну из стюардесс. С которой погрузился в гущу музыки и движений, предвкушая, как минут через десять-пятнадцать одним махом убьёт двух зайцев и совместит полезное с приятным.

Шноблю не знал, что Скрыбочкин, не терпевший грязной посуды, успел между «ламбадой» и «цыганочкой» допить остатки из графина и рюмок, а затем без колебаний оприходовал пузатую бутылку иностранца. Чрезмерное количество содержавшегося в ней яда оказалось непосильным для перегруженного организма: кое-как долетев до сортира, полковник выворотился там наизнанку – и вернулся за столик с полным вакуумом в желудке.

Вскоре покончивший с танцами Шноблю уселся рядом. Он не поверил своим глазам: уничтоженного Скрыбочкиным «напитка мёртвых» хватило бы на то, чтобы посеять кладбище даже среди стада слонов.

– Не может быть! – воскликнул он. – Неужели вы сами всё это выпили?

Полковник печально сощурился и непродолжительное время сидел, прижав ладонь ко рту, точно опасался случайно выронить из него какое-нибудь редкостное слово. А потом, всхлипнув, промокнул увлажнившиеся глаза огрызком недоеденного бутерброда и проговорил доверительным тоном:

– Сам и выпил, брехать не стану. А што ещё прикажешь делать, когда ты с моей бабцой ушёл заниматься физхультурой? Прости, брат. Не сдержался. Надо ж было как-нито розслабиться, покамест у меня от огорчения не сделалось паморока в голове – а то всем тут оказалось бы хуже, чем ты представляешь.

Они заказали ещё несколько графинов водки. Потом ещё несколько… Всё вокруг пело, плясало и коловертилось в хмельном приливе восторженных чувств. От этого Скрыбочкину было весело, а Шноблю – крайне тревожно. Он ждал, когда вудуистское зелье начнёт действовать, и никак не мог дождаться. Полковник оказался на удивление крепок. Он не выказывал ни малейших признаков предсмертного беспокойства и продолжал пить, время от времени благодушно-покровительственно похлопывая гаитянца по плечу и бодро выкрикивая свежесочинённые тосты:

– Люди раздличаются по своему устройству! Одни любят петь, а другие – танцювать! Но первых и вторых соединяет промежду собой один признак: нихто не откажется выпить в хорошей кумпании! Ото ж давайте не посрамим доброго челувеческого звания и опорожним рюмки за всё то хорошее, што у нас никому не отнять!

У «чернокожего друга» тосты Скрыбочкина вызывали нервный смех пополам со слезами, хотя сказанное он понимал через слово, если не хуже. Шноблю старался по мере возможности уклоняться от выпивки, тишком выплёскивая содержимое своей рюмки под стол. Однако это удавалось не всякий раз, когда требовалось поддержать компанию, и зелёный змий медленно, но верно обвивал его мозг, сжимал мысли и ощущения в беспорядочный пучок, грозя очень скоро запутать, заморочить, утопить Шноблю в ласковых тенётах окончательного беспамятства. Что же касается Скрыбочкина, то он чувствовал себя как рыба внутри водоёма и с неугасимым энтузиазмом истреблял спиртное, словно торопился насквозь пропитаться глубоким смыслом вещественного мира в его жидкоразведённом выражении. По случаю всё шире расцветавшего в его душе праздника полковник с удовольствием присвоил бы десяток-другой чужих улыбок, объятий, поцелуев или ещё каких-нибудь приятных мимоходностей, однако мало до чего умел дотянуться – да, впрочем, и не особенно старался, понимая ленивую необязательность любых излишеств и помня о приземлённой ограниченности собственного морального объёма.

По алкогольной части дело сдвинулось с голого места только к ночи. Держа в руке переполненную через край рюмку, Скрыбочкин поднялся на ноги. Подёргивая плечами, точно пританцовывая на месте, сообщил подскочившему со счётом официанту: «Отойди, халдейская харя. Лум-м-мумба, вон, розплотится» – и провозгласил голосом, от которого на всех столах зазвенела посуда, а один особенно чувствительный жиголо грохнулся в обморок подле ангажировавшей его на два месяца вперёд пожилой дамы:

– Ну, пора и честь знать! А последний тост, как водится, на посошок! Штоб, значит, не нарушать нашу народную традицию!

Затем внимательно опорожнил свою рюмку. И, сделав полтора шага к выходу, рухнул лицом набок.

Присутствовавший поодаль Жан Мудильяр снял его скрытой камерой, чтобы впоследствии не перепутать покойника.

…Оставшейся в организме Скрыбочкина колдовской химии оказалось недостаточно для полноценной смерти. Но всё же его сердце на продолжительное время почти остановилось, и пульс не прощупывался.

Хоронили полковника после обильного митинга. Опустили в яму полированный гроб, закидали его землёй и дали в небо залп из трофейной артиллерии.

Потом зарядил продолжительный зимний дождь, и на город опустилась зябкая ночная непроглядность.

Спустя несколько часов к свежей могиле подкрался кладбищенский сторож по фамилии Лошадиди, считавшийся неустановленным некрофилом. Он имел при себе лопату и литровый флакон спирта для дезинфекции. Бросая по сторонам дикие взгляды, точно одинокий киногерой, опасающийся предательского удара ножом или выстрела из-за угла, Лошадиди прошептал: «Свежий человек – это хорошо. Наверное, даже охолонуть ещё как следует не успел, холера ему в ухо» – и сноровисто вскрыл место захоронения. Затем с треском сорвал с положенного места крышку гроба. И, возбуждённо дыша, бледной тенью склонился над усопшим.

Это оказалось очень кстати для Скрыбочкина, потому что он, слава богу, был жив. От дождя и свежего воздуха его сознание выпросталось из беспамятства. Роняя слаборазборчивые матюги, полковник сел среди подушек, нащупал в гнойной темноте ночи лицо застывшего от неожиданности некрофила и дежурно возвысил голос:

– Хто такой? Предъяви документы!

– С-с-сторож я, – простонал Лошадиди, ощутив внезапную мокроту в ногах и стремительный бег крови, готовой закипеть у него в жилах. – Д-документов н-не н-ношу…

– А хде Блюм-м-мумба с моими бабцами?

– Н-не зна-а-аю.

– Зна-а-айти-и-ить! – заорал Скрыбочкин, от натуги побагровев глазами, словно страшный пришлец из чуждого измерения. – Срочно отыс-с-сать и доставить обратно – хучь в нару-у-учниках-х-хбль!

– Слушаюсь! – Лошадиди раненой птицей стронулся с места – и заколомутил сапогами свежую грязь, лихорадочно вскидывая каменеющие от страха ноги и сшибая по ходу движения деревянные кресты, мраморные плиты, металлические ограды и прочую надгробную архитектуру. На окраине кладбища ещё долго затихал его крик:

– Па-а-амаги-и-ите, люу-у-уди! При-иви-иде-е-ени-и-иё-о-о-о!

Полковник не обратил внимания на звуки постороннего умоповреждения, летевшие мимо него и зыбкоструйно растворявшиеся в дождевом шуме. Он уже смутно догадывался, что зашёл слишком далеко и попал куда-то не туда, однако не понимал, куда именно. Скрыбочкин не узнавал ничего вокруг себя, как будто перестал жить в настоящем времени и перенёсся в прошлое или в будущее, где всё сделалось чуждым, клубясь безглуздой мутью и не обещая благоприятных перемен. Его разум не умел совладать со здравым смыслом прямой и обратной перспективы, да и не особенно стремился к этому, ибо ему пока хватало текущих впечатлений обманчивой, похожей на головоломку натуральной действительности. Которую он слабо осязал и не хотел видеть, но деваться от неё было некуда.

Вероятно, дело могло кончиться по-иному, без дальнейшего развития интриги и массовой жути. Однако внутренности Скрыбочкина жгло медленным похмельным пламенем; хотелось как можно скорее залить его если не пивом, то хотя бы чем-нибудь жидкоразведённым – а тут как раз вовремя ударил гром, и в свете разлапистой молнии взгляд полковника наткнулся на сиротливо стоявший подле могилы флакон спирта. Который он с военной обязательностью не замедлил употребить по прямому назначению. И, почувствовав облегчение, забылся в распахнутом гробу. Где его через пять минут и обнаружили подошедшие с фонариками Шноблю и Мудильяр.

– Этот зомби будет самым страшным среди всех, кого я знал, – восхищённо прошептал сын вудуистского колдуна, выпуская слова в воздух быстрой стаей, точно борзых собак, пометивших цвёлого зайца-русака и заложившихся за ним вдогонку. – Ведь на наших глазах выпил целую бутылку «напитка мёртвых»! Другой бы на его месте уснул невозвратно, а этот уже – видишь – пытался выбраться из гроба. Надо же, как не терпится ему!

– О-о-о, силён невероятно, – опасливо озираясь, согласился его сообщник. – Могилу всю разворотил! И когда только успел? Видно, руки чешутся у него, действовать хочет… Интересно, что он сейчас про людей представляет?

– Да что ему представлять? У него одно желание: потрошить всех, кто навстречу попадётся… Надо теперь успеть направить это желание в правильную сторону. Давай, поторапливайся, не то и до беды недалеко.

Они приладили на место крышку гроба. После чего, хлюпая по лужам и широко разъезжаясь ногами, понесли скорбное вместилище предполагаемого покойника по направлению к трассе.

В описываемое время дождь припустил пуще прежнего и продолжал усиливаться. Словно две хляби – земная и небесная – примеривались друг к дружке подходящими местами, дабы в удобный момент окончательно соединиться для гибели всего живого на планете. Где-то вблизи несколько раз подряд громыхнуло, и засверкали молнии. Разумеется, их кратковременного света не хватало воздуху, чтобы излечиться от ночной темноты, но Скрыбочкину было мягко и сухо, а яростный грохот природного электричества его не беспокоил. Потому, не ощущая необходимости пробуждаться, он продолжал лежать с закрытыми глазами и просматривать плавно проплывавшие перед ним картины незнакомой жизни без своего участия – будто заглядывал в чужие сны, кои успели состариться задолго до его рождения, а затем вновь расцвели и теперь торопились пустить корни глубоко в его расслабленный ум. Кого другого это, возможно, испугало бы пуще многих страхов реального самосознания – а Скрыбочкина не пугало, поскольку он вообще не любил бояться, считал это занятие недомозглым и старался держаться на ровной волне обыкновенного нелюбопытного слабочувствия, тихо ожидая грядущего и практически не сознавая своего ожидания.

Казалось, целую вечность Шноблю и Мудильяр двигались сквозь беспрерывное затемнение природы и собственного разума, пока дождь смывал цепочку шагов, умиравших у них за спинами. Но в конце концов продрогшие от холодной воды гаитянцы добрались до обочины дороги, где их ждал крытый брезентом «КамАЗ»…

Через час над Скрыбочкиным уже произносили вудуистские заклинания и вливали ему в горло особую настойку, чтобы запрограммировать зомби на убийство. А он лежал с лицом, налитым бледной кровью, прислушивался к бродившим по изнанке памяти чужим голосам и не выказывал воли к продолжению жизни. Всё у него внутри было неподвижное, словно ватное. Состояние, мягко говоря, на любителя. Однако полковник Скрыбочкин не жаловался. Да и не смог бы он пожаловаться, даже если б очень захотел, ибо его организм продолжал оставаться в полупьяном-полупарализованном образе, из которого не каждому дано воротиться к своему прежнему имени, не говоря уже обо всём остальном.

На следующий день, будучи проездом в Екатеринодаре, по неизвестной причине скончался гаитянский посол. Никто не знал, что после его вскрытия преступникам удалось подменить покойника, и вместо означенного посла в Порт-о-Пренс экстренным рейсом вылетел гроб, содержавший внутри ни в чем себя не подозревавшего Скрыбочкина.

***

Это произошло в президентском дворце.

Никто даже не успел ничего толком сообразить, столь неожиданным и противоестественным оказался разворот событий.

Президент пожелал лично присутствовать при вскрытии гроба. Когда с того сняли тяжёлую крышку, действительность в уме Скрыбочкина прорвала плотину сна, поначалу окутав полковника приятным запахом древесины и увядающих цветов, а через мгновение сгустившись и захлестнув его воображение мрачным светом чуждого мира. Который, со своей стороны, содрогнулся. И было от чего! Ведь даже на Гаити не каждый день из тёмного гробового небытия выскакивает громогласный покойник – и, потрясая недвусмысленными кулаками, бросается на собравшуюся вокруг него траурную общественность.

– Зомби! – угадливо прошелестело в президентской свите.

Сановники бросились врассыпную, увлекая прочь своего патрона. Охрана припустила наутёк следом за ними, теряя оружие, потому как стрелять в потустороннего пришлеца всё равно бесполезно.

До самого буфета преследовал Скрыбочкин этих наглых чернокожих клоунов, которые столько времени продержали его взаперти. А затем отстал по причине оборвавшихся штанов. Тогда он снял с себя оставшуюся после похорон траурную ленту с золотистой надписью: «Несгибаемому дзержинцу от скорбящих сотрудников» – и, подпоясавшись ею, обозрел содержимое буфета.

Оно Скрыбочкина вполне удовлетворило.

И полковник решил остаться.

…Президентской выпивки хватило до утра. После чего Скрыбочкин с сожалением покинул дворец – миновал площадь Лувертюр и, шатаясь среди ужаса и разбегавшихся прохожих, углубился в трущобы Порт-о-Пренса.

***

Город пришёлся полковнику Скрыбочкину по душе. Правда, население Порт-о-Пренса было исключительно тёмной масти, однако он знал, что далеко не у каждого человека нутро имеет тот же цвет, каким природа вымазала его снаружи, оттого не тратил опаски на эту второстепенную особенность местного колорита. Вот если б у окружающих не имелось вовсе никакого цвета – тогда другое дело. Но раз до подобного пока не дошло, то можно было продолжать жить и двигаться, и дышать полной грудью, и получать посильные удовольствия в меру потребностей организма.

Нет, никто не встречал здесь Скрыбочкина с распростёртыми руками, чтобы душить в объятиях, никто не подступался к нему с радостными поцелуями или хотя бы со словами скупых приветствий. Наоборот, едва он заходил в любой подвернувшийся на пути бар или ресторан, как все, включая хозяев, с криком: «Зомби!» – испарялись оттуда. Понятно, платы ни за что не требовали. Это не способствовало внятности мира и не могло вызвать даже намёка на трезвость. Оттого Скрыбочкину не приходило в ум осознавать нелепость происходящего.

Полковник прекрасно чувствовал себя на новом месте, которое он занял хоть и не по собственной воле, но – как ему представлялось – вполне удачно. Единственный отрицательный фактор заключался в наплывавших иногда моментах крайнего затемнения, когда люди, предметы, улицы, дневные и ночные светила – все объекты, до коих можно было дотянуться зрением – ненадолго утрачивали свои имена, а потом вновь обретали их, правда в искажённом, как бы полурастоптанном виде. И Скрыбочкину мнилось, будто он сам тоже неправильно скроен и отродясь не являлся своим первоподобием, даже в прошлых жизнях. Будто кто-то другой, тихий и шустрый, обогнал его, обокрал и скрылся без следа и надежды на обратный ход несвободного случая. Зато в минуты кратковременной членораздельности ощущений полковник понимал себя так, словно у него после муторной репетиции началась настоящая дорога к счастью, ровная и широкая, среди которой ему надо скорее осваиваться всеми органами чувств, и для этого следует постараться как можно крепче забыть своё прошлое существование, пусть и привычное, но непростое, полное опасностей и невыполнимых побуждений. А значит, надо забыть и себя самого, недостаточного во многих отношениях, дабы превратиться в кого-то иного, лёгкого душой и полного неправдоподобного света.

И всё же действительная жизнь порой вносила помехи в его разноречивые грёзы. Так однажды в Скрыбочкина пытались стрелять. Это случилось, когда полковник устал закусывать духовитый гаитянский ром одними сырыми бананами и захотел хотя бы жареного картофеля. Изъяв на кухне закусочной «Чёрный Жак» обширную сковороду, Скрыбочкин укрыл её за пазухой и вышел на враз опустевший бульвар Жан-Жак Дессалин ловить таксомотор, чтобы добраться до базара. Но такси шарахались, и неизвестно, чем было б ехать, однако в конце концов полковнику удалось задержать асфальтовый каток – по причине его тихоходности и бегства водителя. На упомянутом транспортном средстве он и двигался прямиком сквозь дома и клумбы, когда вдруг наперерез выскочил начальник городской полиции – генерал Туссен Крантэ – и выпустил в зомби полную обойму из своего «кольта-44».

– Што же ты творишь, гадюка черноротый? – удручённо взревел Скрыбочкин, стараясь вырулить катком на генерала, которого от такой встречи с потусторонней силой бросало то в жар, то в холод, и он из-за дрожания пальцев никак не мог перезарядить табельное оружие. – А ну хватит распрю разводить! Увсю сковороду мне поцарапал, чучело кривоглазое!

Туссен Крантэ не понимал по-русски и лишь чудом спроворился спастись бегством, убежденный теперь, что этому мертвецу покровительствует сам вудуистский бог войны Огум Фераи…

В итоге базар и картофель остались недостижимыми, ибо между руганью давно раздваивавшийся в собственных глазах Скрыбочкин совершил наезд на невесть по каким делам ползшего через дорогу гигантского крокодила. Каток совершил непредвиденное наклонное усилие и опрокинулся… Выгребая из карманов стеклобой, Скрыбочкин приблизился к извивавшемуся в агонии чудовищу. Он не знал, что этот крокодил считался здесь злым духом, так как регулярно являлся в город, чтобы сожрать кого-нибудь из жителей.

– Надо же, какой здоровенный чемодан из него можно справить, – прошептал полковник с горящими от новой радости глазами. Затем обвязал дёргавшегося в последних конвульсиях монстра траурной лентой с надписью: «Несгибаемому дзержинцу от скорбящих сотрудников» – и, подвесив добычу на ближайшее дерево, принялся сдирать с животного шкуру.

Этот случай не прошёл незамеченным. Среди жителей Порт-о-Пренса распространился слух, что зомби устал существовать на белом свете без дела и теперь требует от человеческого рода немедленных кровавых жертвоприношений.

Неудивительно, что все стали обходить Скрыбочкина ещё более далёкой стороной, нежели прежде. Лишь пустое пространство сопутствовало ему повсюду, если не считать бактерий и вирусов, никоим образом не трогавших его сознания, а потому не содержавших в себе неудобств.

***

Поскольку местное население не впускало Скрыбочкина в свои жилища, а как раз подоспел сезон дождей, и надо было иметь над головой какую-нибудь крышу, то он без временной регистрации поселился в старом склепе на городском кладбище. «В самом деле, сколько можно безразборчиво развеивать по ветру свои усилия и мысли? – думал полковник по этому поводу. – Надобно в конце концов определить для себя твёрдую точку и держаться за неё до последнего, тем более при погодной пасмурности. Всё равно деваться больше некуда!»

И он обеими руками держался сам за себя, ибо ничего более надёжного не знал среди окружающей реальности.

Правда, в отдельные моменты оставаться на месте ему казалось небезвредным. Так, например, когда Скрыбочкин от нечего делать пытался сложить в уме общую картину мира, и ему представлялась вероятная конечность вселенной, у него начиналась клаустрофобия. От которой он с криками ужаса вылетал из склепа, чтобы неумышленным образом бегать по городу и врываться запредельными кошмарами в покрытые испариной сновидения жителей гаитянской столицы.

Впрочем, подобное случалось редко.

В остальных направлениях его жизнь текла легковесно и неторопливо – так, что прежде даже мечтать не приходилось. Скрыбочкин пил и ел что хотел, где хотел и сколько хотел без малейших намёков на сторонние возражения. Ни умом, ни чувствами он не осязал позади своего прошлого, а впереди – будущего. Как если б его подвесили в безликой неизъяснимости, дабы он созрел и напитался сладкими соками времени – то ли про запас, то ли для назидательного примера, то ли ещё для какого-нибудь важного пустяка или приятного сюрприза без особенного смысла. Не во всём существует конечная цель, а тем более интерес каждодневной игры ума; Скрыбочкин сознавал это и не утруждался продолговатыми загадками ради отгадок лёгкого случая.

***

Однажды вечером Скрыбочкин сидел в пустынном баре и с мучительной приятностью изнемогал от скуки и шестой бутылки джина, в последние полчаса почти неотрывно глядя в стакан с чувством глубокоумственного наблюдателя неживой природы, старающегося проследить потайное движение градусов среди неразберихи малоизученного микромира. В его память слетали густые знаки – не обязательные для истолкования, похожие не то на грачей, не то на ворон – и трепетали в многокрылом кружении, безголосо и неустанно полоскались в растяжимом пространстве, навевая кажущуюся зрительную усталость и необременительное оцепенение мыслей.

От такого времяпрепровождения Скрыбочкина уже начинало клонить ко сну, когда в дверях вдруг раздался голос на ломаном русском:

– Ньет-ньет, сюда нильзя! Здесь – зомби! Страшно сильный! Будет всех убивать!

Он обернулся. На пороге стояла белая пара: сухой красноглазый мужчина при усах и погонах майора Российской Федерации под руку с высокой румяноликой блондинкой аппетитных форм. Им сопутствовал дрожавший, как осиновый лист, двухметровый мулат в форме гаитянских ВВС. Он тянул приезжих господ назад, уговаривая их не входить в бар, и в его расширенных зрачках плескались отблески глубоко придавленного ужаса.

– Чепуха на постном масле! – махнул рукой майор. – Какое может быть зомби в наше время? Знаем ваши штучки: пугаете туристов разной вудуистской экзотикой. Со мной этот номер не пройдёт, зря стараетесь. Я не из тех людей, что падают в обморок при каждом шорохе собственной тени. Русского офицера нечистью не испугать!

– Верно, чего меня пужаться, я ж не злой, – обрадовался Скрыбочкин. – А ежли про меня в каких-никаких местах идёт дурная слава, дак энто несправедливо, энто тёмные люди по своей недограмотной глупости распускают дезинформацию. Как будто у них не существует забот поприятственнее. Между прочим, я иногда и тверёзый бываю. Не говоря уже об том, што сохраняю здравомыслимость в любом состоянии, даже при повышенном унутреннем градусе.

– Видишь: он, оказывается, ещё и по-нашему умеет шпрехать, – проговорил майор на ухо своей спутнице. – Сразу видно, что подсадная утка.

Они вошли. А чернокожий капитан остался за дверью.

– Выпьем, – предложил Скрыбочкин, выудив из-за стойки несколько разнокалиберных бутылок.

– Да нет, – смущённо пошевелил носом майор. – Гурдов нам ихних по командировочному мало выделили. А надо ещё всякого барахла накупить, чтобы дома, понимаешь, торгануть.

– Не бери в голову. Я угощаю. Знаешь, братан, где они у меня все? – Скрыбочкин поднял к глазам серый от кладбищенской пыли кулак и ударил им по столу. – Уважают! У меня тута полное государственное обеспечение: бери што хочешь. Не только себе, но и земляку могу дозволить. От души. Пей забесплатно ради исключения.

– Это другое дело, – обрадовался гость. И, забыв о своей спутнице, занялся алкоголем. Впрочем, белокурую красотку тоже не требовалось приглашать дважды.

Между первой и двенадцатой бутылкой чего под руку попадёт майор поведал свою историю.

Его фамилия была Сундуков. Прибыл он сюда в командировку вместе с женой Анжеликой (которая, кстати, скинув туфельки, уже старалась под столом прижаться к Скрыбочкину между коленей). А служил он совсем недавно ординарным лейтенантом екатеринодарского авиаполка. И, по своей азартной натуре имея шесть миллионов карточного долга, не упускал любой игры где бы то ни было. Однажды, являясь дежурным по караулам, он играл ночью в преферанс, запершись с тремя арабскими курсантами на складе горюче-смазочных материалов. Тут случилась попытка военного переворота в Москве. Изменники в военном руководстве стали поднимать полк по тревоге, дабы тот летел к столице выбрасывать десант на Кремль и Белый дом. Однако преферанс был в разгаре, ставки оказались слишком высокими, и вдобавок Сундукову шла карта. Потому он приказал часовому никого не пропускать вплоть до применения оружия. Двое суток самолёты не могли заправиться горючим. По причине чего екатеринодарский авиаполк не вылетел на Москву, десантный штурм Кремля и Белого дома не состоялся, и переворот провалился. Затем, правда, Сундуков спустил арабам имевшиеся у него деньги и два золотых зуба. И, сдав караул, оказался арестованным для трибунала.

По счастью, после расследования Сундукова представили к звезде Героя России. Ему дали звание майора и хотели назначить командиром полка. Но в связи с алкогольным синдромом и слабой лётной подготовкой перевели военкомом в Центральный округ Екатеринодара.

Новая работа оказалась хуже каторги. Требовалось выполнять план, а призывники, как назло, от армии поголовно уклонялись, предпочитая записываться в казачье войско, где самогон и никакого устава. Слава богу, хоть правительство Гаити разрешило завербовать на своей территории контрактников. Потому что негры в бедняцких кварталах всё равно дохнут от голода, и им хоть в какую армию отправиться за счастье.

– Слышь, может, и ты запишешься, а? – напористо дышал в стакан военком Сундуков. – У нас большие дела в армии назревают: скоро пойдём в атаку на пиндосов по всем фронтам! Произведу тебя сразу в командиры отделения. А то – хочешь, на должность замкомвзвода устрою? Это же лучше, чем сидеть здесь бездейственно и смотреть, как драгоценное время жизни проходит мимо! Впустую проходит, безо всяких результатов!

– Нет, я не согласный, – открещивался от предложения Скрыбочкин. – В одних делах сидеть бездейственно и упускать драгоценное время – может быть, и смерти подобно, а в других – наоборот, никакого действия совсем и не надобно для правильного результата общей пользы.

– Крупно ошибаешься, друг, – не отставал Сундуков. – Такая демагогия годится разве для разных штафирок, а не для нас, нормальных мужиков с военной косточкой. Ведь мы не можем, как черви или им подобные скользкие существа, зарыться в землю и ни о чём не беспокоиться. А я предлагаю тебе нормальную перспективу, сам посуди.

– На кой хрен мне сдалась эта ненормальная перспектива, – отрицательно мотылял головой Скрыбочкин. – Не соглашуся ни за што, хучь ты об том певчим сверчком разливайся. Можешь даже не тратить силы на уговоры, не хочу.

– И всё-таки, почему не хочешь?

– А потому што микроскопическую картинку ты мне тута обрисовываешь. Ну подумай, чего я не видывал в отой драной России? Всё видывал-перевидывал от корки до корки. Какие там могут наблюдаться явления, кроме бедности и безрассудства? Да никаких! Не желаю, совсем не соблазнительно мне туда возвертаться. Ежли хочешь знать, то у меня и здесь положение в обчестве приличествующее. Как говорится, сыт, пьян и нос в табаке. Так што, друже, не обижайся, не поеду я с тобой.

Воспоминания о прежней жизни и сравнения с текущим моментом плавали, кружась и перемешиваясь в уме Скрыбочкина, подобно кускам белой и красной рыбы, аппетитно танцующим в кипящей тройной ухе, в которую остаётся только ширнуть горящей фруктовой палкой для вкуса да влить полстакана водки для душевности, а потом снять кастрюлю с огня и начать праздник желудочных ощущений и медитацию с песнями и плясками вокруг костра.

По ходу беседы Скрыбочкин неотрывно оглаживал взглядом Анжелику, в которой неукоснительно чувствовалась женщина, не отягощённая крепкими запретами устаревшей морали. Нет, супруга майора Сундукова не производила напрасных звуков и движений, а лишь с умеренной частотой подносила к пухлым губам бокал с вином, изящно оттопыривая мизинец с алым лаком на ногте, и этого было вполне достаточно, чтобы потерять голову. Скрыбочкину казалось, что ещё секунда-другая – и он сам заструится следом за своим взглядом, обезоруженный удовольствием созерцания представительницы слабого пола давно забытой белой масти. Наконец он не утерпел и обронил как бы между прочим:

– Гляжу, бабец у тебя окладистый, чистый пирожок с повидлом. Я б с ей – того… не против бы спознаться поближе.

В глубине по-кошачьи зелёных глаз Анжелики шевельнулась и спряталась согласная усмешка.

– Да ну её, – грустно отмахнулся майор, перекосоротившись, точно слова несвоевременными пальцами развели щекотку у него во рту. – Радости от неё никакой, честное слово. Лярва последняя, не хочется даже говорить, весь гарнизон знает.

– Не скажи. Женщина – она завсегда нужду сполнить не помешает, – возразил Скрыбочкин военкому Сундукову, остро ощущая под столом Анжеликины подвижные ноги, отчего всё его мужское естество наполнялось твёрдостью… Уже почти месяц, как он за выпивкой позабыл про слабый пол, а теперь организм требовал восполнения пробела.

Полковник допил стакан, поднялся и, прихватив в карман бутылку виски, повлёк призывно хихикавшую Анжелику на свежий воздух:

– Пойдем, милая, счас я тебе покажу всю свою достопримечательность. И никакая сила не помешает нам возыметь друг дружку, ежли ты не против.

– Очень неплохая мысль, – радостно захлопала ресницами белокурая красотка, и на дне её голоса Скрыбочкину сделалось горячо и взрывоопасно. – Сразу видно, что вы весьма достопримечательный мужчина.

– Стойте! – ринулся за ними майор Сундуков, тщась попасть в смутный просвет между столиками. – Мы даже контракт ещё не подписали! Я запрещаю этот адюльтер!

Скрыбочкин не стал ввязываться в препирательства, лишь выговорил сквозь зубы:

– Чем зазря напрашиваться на неприятности, нечаянный челувек, лучше веди себя правильно, без ужимков!

После чего свалил майора досадливым ударом в ухо.

Чувствуя в себе разлад и неопределённость, Сундуков подполз за помощью к затаившемуся на улице чернокожему капитану.

– Это произвол! – прокричал он срывающимся от возмущения голосом и мучительно стараясь придать своему телу максимальную убедительность. – На моих глазах непотребность и беззаконие! На ваших глазах! С моей непосредственной женой, с этой шельмой! Ни в одной стране такое не должно допускаться! Вызовите полицию, я требую защиты своих законных прав и обязанностей!

– Никто не придёт, – прозвучало в ответ.

– Почему?

– Я же предупреждал: это зомби, его пули не берут, – торопливо прошептал капитан, ощущая, как в его сердце железными кулаками стучится страх. И, не желая умереть на месте от недостойного чувства, скорым шагом пустился наутёк.

***

Держась за руки, Скрыбочкин и его спутница двигались расфокусированными шагами по улицам в мягком свете луны, звёзд и фонарей. Луна и звёзды были далеки и равнодушны, а фонари бежали следом за тесной парочкой, наперебой пожирая их двуединую тень. Впрочем, тень отрастала снова – ровно с той же скоростью, с какой её пожирали фонари, отчего размеры тени оставались безубыточными.

По дороге Анжелика покусывала Скрыбочкину туго набрякшую мочку уха и притворно артачилась:

– Ах, все мужчины такие ветреники! Наша встреча для вас – наверняка ничего особенного: одна среди тысяч. Ну признайтесь же, признайтесь честно!

Скрыбочкин признавался, со скромным видом склонив голову и безыскусственно отводя взгляд:

– Честно! Неправда твоя, красотуля! Я сразу – как глянул на твои коленки кровосочные – дак меня точно горячим колом в сердце штырнуло: теперь среди всего женского полу ты единственная мне взапомнишься, покамест я буду ходить живыми ногами по белу свету. Не нуждаться в тебе – это свыше моих челувеческих возможностей!

– Мне нравится вас слушать, но вы, наверное, говорите всё это ради красного словца, – хихикала Анжелика, показывая аккуратные перламутровые зубы и просачиваясь туманисто-мечтательным взором сквозь своего спутника, словно он являлся увеличительной линзой для распознавания не только близкозвёздных окрестностей, но и более далёких миров, среди которых может получать безнаказанные удовольствия любая женщина свободной воли.

– Красное словцо – всему начало, – напористо намекал Скрыбочкин. – А што дальше промыслится – дак то едино от нас двоих зависит, больше ни от кого. Потому любая словесность рано или поздно оказуется недостатошной, надобно же когда-нито и к действию приступать!

Она не унималась:

– Но я не могу так сразу, я приличная дама. Давайте сначала сходим в кино.

Даже если б в Анжелике с первого взгляда не угадывалась способность без следа пожирать имена мужчин, взамен перелицовывая страсти своих партнёров в более яркие цвета, бурно сгорающие и бездымные, то и всего остального, выявлявшегося беглой ощупью, Скрыбочкину было бы вполне достаточно. Потому он не задумывался о выражениях, а с потерянной головой влажно дышал ей в шею, жевал верхнюю часть её блузки и возбуждённо всхлипывал:

– В кино далеко отсюдова идтить. Хучь я, конешно, и не против, но – после, после… Шкуру крокодиловую хочешь?

– О, хочу, конечно!

– Будет тебе. Подарю. Как раз пригодится на чемодан для дороги… Вообще не так дорог подарок, как дорога любовь – энто не зря говорится в пословице, ты счас наглядно удостоверишься. Будет промежду нами красота в полном блеске.

– А вы странный. Ни на кого не похожий.

– Это да: непохожий, спорить не стану.

– Вы меня настолько невероятно взволновали, что сердце едва не выскакивает из груди. Вот, потрогайте, как оно сумасшедше колотится… Чувствуете?

– Ой, мамочка моя, чувствую! Просто бес его знает, до какой степени хорошо чувствую! Счас в обморок упаду и не встану!

– Нет, вы не падайте. Даже не вздумайте, я ведь вижу вас совсем другим, не разочаровывайте меня.

– Ладно, не буду падать, раз нельзя.

– Просто прелесть, какой вы брутальный!

– Не знаю, каковым кажуся со стороны, однак для тебя, красуня, – готовый хучь груздем в кузов залезть!

…Когда они добрались до кладбища и зашагали по смутным дорожкам среди памятников, сворачивая то влево, то вправо, блондинка примолкла. Склонив голову набок, она некоторое время слушала чуткое молчание ночи. А потом тревожно поинтересовалась, перейдя наконец на «ты»:

– Послушай, а ты и в самом деле зомби?

– Навроде того, – ответил Скрыбочкин, с задумчивой улыбкой распугивая москитов под её платьем. – Случалось заради служебной необходимости и гнидой оборачиваться, и по линии безопасности работу сполнять. Много чего было давным-давно тому назад, у меня и памяти навряд настачится на каждую скривлённую пертурбацию. А теперь – вишь, как судьба розпорядилася: начисто лишила меня прежнего обличья перед людским мнением. Ничего, трава и цветы – они тоже вырастают из грязной почвы, и это не мешает им тянуться до чистого воздуха и солнечного света… О, гляди, вот и мой склеп. Да не пужайся, это же вполне отличное место для любого хорошего челувека, сухое и располагающее. Давай заходь, не стесняйся.

– Но сегодня такой прекрасный вечер! Может, погуляем ещё немного?

– Потом-потом погуляем. Сначала в гости до меня зайдём для лучшего знакомства. А то поздно уже, да и скоро дождь, наверное, будет.

Их взгляды встретились и погрузились друг в друга. И Анжелика шагнула вслед за Скрыбочкиным в неясное для зрения, но многообещающее пространство.

Ему хотелось позабыть свой подлинный образ и плакать от этой потери светлыми слезами; но слёзы начисто отсутствовали в его организме. Для них просто не оставалось места из-за переполнявшей Скрыбочкина и стремившейся выволдыриться наружу нечеловеческой жажды женского тепла.

– Счас я буду тебя исследовать с подробностями, – сказал он до хрипоты честным голосом, крепко обхватив Анжелику обеими руками и притиснувшись к ней всем телом.

– Да, да, да, исследуй меня! – раскрыла она губы навстречу этому новому для себя человеку. – Изучи мои закоулочки!

– Изучу-изучу, не сумневайся… – с горячими присвистами и всхрапываниями Скрыбочкин принялся нетерпеливо покусывать её уши и щёки, шею и плечи, сделавшись похожим на сатира, соблазняющего вечнозелёную дриаду.

– Будь со мной непредсказуемым! – тихо воззвала она, подставляя укусам грудь и повизгивая от предвкушения дальнейшего.

– Буду-буду… – выбормотал он прерывисто, склоняясь всё ниже и стараясь расстегнуть зубами пуговицы на её блузке. – Вот прямо сию же минуту… Вот прямо счас и буду…

– Сделай мне что-нибудь такое, чего ещё никто не делал!

– Ага, это можно, это я запросто. Счас исделаю…

Вокруг лежала ночь, и они оставались в тесноте взаимных объятий не поддававшийся подсчёту срок, а их языки, подобные ласковым дельфинам, скользили друг по дружке в неугомонном темпе простого животного веселья. Ощущения затопили Сидора Скрыбочкина и Анжелику Сундукову, как быстрая вода вышедшей из берегов реки в пору неукротимого половодья. Обоих жгло пламя не хуже адского, и они торопились в этой блаженной геенне соединиться ещё крепче, сплавиться, будто два металла, позабыв об остальных понятиях обыденного существования, ненужных и слабоудовлетворительных. И если всё, что произошло между ними посреди продолжительной темноты, нельзя назвать нежной любовью, то, по крайней мере, можно обозначить безудержной страстью. Перед которой любые благоуханные соблазны мира отступили в далёкую сторону бледными призраками. И вообще, что такое для сумасшедших чувств бесполезные слова, когда остались одни горячечные телодвижения и стоны, и крики вперемешку с радостным хохотом – таким, что, не дождавшись рассвета, кладбищенский сторож лишился рассудка, а окрестные собаки навсегда потеряли дар голоса.

Мало что могло – в смысле секса – превзойти воображение Анжелики. Однако Скрыбочкин умудрился-таки превзойти. Отчего в глазах партнёрши достиг окончательного соответствия своему потустороннему статусу. Впрочем, ему это было уже без разницы. Ибо какая может предполагаться разница, когда получил желаемое? Таким образом, мир для него нисколько не пошатнулся, а лишь временно сгустил формулы чувствительных красок в отдельных местах его сознания и остался стоять на прежней позиции.

***

На следующий день супруги Сундуковы должны были отплывать в Россию. Скрыбочкин с Анжеликой успели в порт за полчаса до отправления корабля. А через несколько минут подошёл и майор Сундуков. Который по своей русской скрупулезности всю ночь не мог оставить бар с безвозмездной выпивкой и теперь принёс на себе два ящика шотландского виски.

Майор не помнил зла. А также уже почти не помнил ни себя, ни своего текущего мировоззрения… В ласковом медовом свете утреннего солнца они втроем ещё пили на брудершафт, крепко обнимались и наугад целовались промеж собой, и смеялись, и плакали дружелюбными слезами, и даже в моменты избыточных чувств принимались приплясывать, сплетаясь и расплетаясь, точно обрывки живой гирлянды, занесённой сюда из неведомых счастливых краёв и теперь старающейся в лихорадочном темпе укорениться и размножиться на новой почве. Когда они отрывались друг от друга, Анжелика не отводила от Скрыбочкина благодарного взгляда, и на её лице сияло удовлетворение. Он же, напротив, не подавал ответных знаков взаимности из чувства мужской деликатности. Хотя понимал, что другой, более впечатлительный человек на его месте легко мог бы ополоуметь от восторга и общепонятного душевного самолюбия.

Супруги Сундуковы наперебой уговаривали Скрыбочкина переехать в Россию, поскольку единственно там можно быстро выбиться в люди и по-настоящему жить, ни о чём не задумываясь и регулярно получая руководящую зарплату, особенно если заниматься политикой или хотя бы командовать каким-нибудь необременительным воинским подразделением. А Скрыбочкин молча улыбался, время от времени вынимая изо рта горлышко бутылки, и делал глазами отрицательные знаки.

Анжелика украдкой нежно пощипывала его то за бок, то за руку, то ещё за какое-нибудь случайное место – и высказывала по-женски откровенные мысли:

– Жаль, что мы не можем здесь задержаться. Мне у тебя так понравилось, просто слов нет. Это было прекрасно, прекрасно!

– О да, прекра-а-асно! – весело вторил ей майор Сундуков сквозь гущу горячительных ощущений. – Превосхо-о-одно!

Произнося эти малосложные слова, он не уставал прикладываться к очередной бутылке виски; и водил пальцами по своему лицу, будто страшился окончательно потеряться среди мимолётных всплесков окружающей действительности.

Потом раздался длинный прощальный гудок, и майор Сундуков с супругой, обнявшись, убыли.

Спустя несколько минут, расположившись у окна в портовом ресторане, Скрыбочкин старался сфокусировать мысль на большом океанском лайнере, двигавшемся навстречу горизонту по спокойным водам залива Гонаив. Разброд и смятение царили у него в голове, а его сердце медленно бухало, точно покрытый плесенью барабан. Внутренним слухом Скрыбочкин прислушивался к этим печально-равносторонним звукам, испытывая чувство уходящей натуральности происходящего. Будто кто-то несомненный пообещал ему щедро оплаченный за чужой счёт карнавал жизни, и полковник, поверив праздничному зачину, даже начал танцевать под частушечные припевки, с весёлым задором, самозабвенно и разухабисто, среди беззаботно-горластой толпы, – но, прикрыв глаза и забывшись на неясное время, вдруг очнулся и обнаружил себя в одиночестве, в космическом вакууме или на пустой поверхности незнакомой планеты, танцующим прощальный танец несовместимого с жизнью животного, порождённого природой только для собственного насмешного развлечения, для этих безглуздых движений, с притопами-прихлопами, для никому не нужных траекторий кажущегося разума, и ни для чего более.

Не утруждая себя стаканом, Скрыбочкин изредка отхлёбывал виски прямо из горлышка бутылки, прислушивался к упомянутым нескладным ощущениям – и, провожая взглядом удалявшийся теплоход, шептал в пустоту получужим голосом:

– Хорошо им говорить, Сундуковым-то, про Рассею, когда настоящей свободы как следует не спробовали на вкус. Не-е-ет, у каждого свой путь… Ведь ежли по справедливости разобраться, хто я был у себя вдома? Ну, начальник, дак што ж: на одну голую зарплату разве можно представлять себя полнокровным гуманоидом? Чёрта с два! Вдома у меня была не жисть, а просто ерунда на постном масле! Зато здесь – вона какое со всех сторон уважение, – он обвёл взглядом пустынный зал. – Роздвлекайся как хочешь. Зомби потому што – это как у нас… хуже депутата, наверное… Нет, ну што они знают и понимают об моей здешней обустроенности? Ежли подумать и отбросить первонаружную видимость да копнуть поглубже? Та ничего они не знают и не понимают… Эх, мама моя Родина, существуй теперь сама с собою – как-нито и без меня сможешь не пропасть. А я покамест тут останусь.

При последних словах Скрыбочкин снова поднёс к губам горлышко бутылки. Сделал два глотка, а затем извлёк из кармана давешнюю траурную ленту с наполовину обсыпавшейся золотистой надписью: «…ибаемому дзе… от …бящих сотрудников» – и, неодобрительно прислушиваясь к стуку своего растревоженного сердца, утёр набежавшую слезу.

Зомби

Он стал проклятием гаитянской столицы.

Его именем пугали детей.

Он возникал неожиданно, чёрный от одиночества и белой горячки, и крушил всё подряд, начиная с шикарных ресторанов и заканчивая завшивленными притонами. А по ночам, переместившись на городское кладбище, затворялся в старом склепе, стонал песни, бил порожнюю стеклотару и хохотал неадекватным голосом.

Положение мертвеца вычленило Скрыбочкина из текущего исторического процесса. Который заключался в том, что его, обыденного полковника российских спецслужб, опоили вудуистским зельем, чтоб он стал зомби и совершил покушение на президента Гаити. Его похоронили для отвода глаз, затем выкопали и переправили из Екатеринодара в Порт-о-Пренс. Где он вырвался на волю, подобно неуправляемому катаклизму, и стал жить сам по себе.

Стоило ему обрисоваться в какой-нибудь закусочной, как все при виде зомби разбегались. Покинутый без присмотра алкоголь не требовал оплаты и поддерживал тонус в положительном ракурсе. Так целыми днями и бродил Скрыбочкин по городу, отбрасывая малоразмерную, но жирную тень, которая, казалось, не желала сопутствовать этому неблагонадёжному человеку, отчего с едва уловимой, но неуклонной постепенностью отставала от него. Разумеется, подобный пустяк не был способен огорчить Скрыбочкина. Что он и демонстрировал, разгуливая где ни попадя, пытаясь кричать бодрые напутствия в спины торопившимся исчезнуть прохожим, а также по настроению выводя широким голосом отрывки из своих любимых песен – наподобие:

Не для меня-а-а цвету-у-ут сады,

В долине ро-о-оща расцвета-а-ает,

Там со-о-оло-о-овей весну встреча-а-ает,

Он бу-у-удет петь не для меня-а-а-а-а!

Однако дела обстояли намного хуже, чем ему представлялось. Ибо местная преступность не могла позволить Скрыбочкину длительную автономию… Как-то раз он полузряче фланировал под окнами борделей на улице Карфур, по ходу движения мотылял в воздухе наполовину оприходованной бутылкой джина, распевая на пределе орфографии: «Ты ж мэнэ впидманул-ла-а-о-ох!» – и временами, как ребёнок, принимался швырять камнями в оконные стёкла. Тут на него внезапным движением из-за угла набросили рыболовную сеть и ударили по темени.

Среди грома в голове и звёзд перед глазами Скрыбочкин едва успел подумать о том, что это, наверное, конец.

Однако он ошибся. Это было только начало.

***

Возвращался в себя Скрыбочкин медленно, улавливая обращёнными в неизвестность ноздрями густой дух благовоний, от которых закружилась бы голова даже у человека с наполовину отсутствующим обонянием. В его больной мозг будто из параллельного пространства проникали чьи-то придыхания, всхлипы и шёпот на тёмном колдовском наречии:

– Хули-хули! Аса-аса! Мукулеле!

После каждой словесной формулы следовали щелчки, присвисты, невнятные брызги – и снова:

– Аса-аса! Хули-хули!

– Та в самом деле, хули ты всё причитаешь, быдто у тебя корова скончалась, прямо уши вянут! – не утерпел Скрыбочкин, с трудом просунув взгляд сквозь едва разлепившиеся веки. – Неча зазря гадить мне в голову ненужными выражениями! Без того на душе тошнотворно, переставь пластинку.

Тёмная фигура, от которой исходили звуки, ритмично колебалась над ним и не удосуживалась проясниться.

Некоторое время Скрыбочкин молча поднимал и опускал брови, ничего не выражая, а только стараясь воротиться из противоестественно искривлённого измерения в реальный мир, где можно понимать происходящее и не болтаться среди пустых колебаний воздуха. Мутная вода воспоминаний крутилась у него в голове бурлящей воронкой, засасывая в себя жидкий свет, а взамен выталкивая на поверхность – далеко по краям сознания – разрозненные обломки прошлого, никоим образом не желавшие складываться в нечто целокупное и удобоваримое.

Кто его обездвижил подлым ударом по голове?

Эким чёртовым силам он помешал своим беззаботным присутствием в мире бесплатной выпивки и легкодоступной закуски?

Ничего не было понятно.

Когда взор Скрыбочкина прочистился до удовлетворительного минимума, он обнаружил перед собой сухомясого негроида в ритуальной маске, набедренной повязке и с ног до головы размалёванного красной, белой и зелёной красками.

– Клоун ты што ли? – озадаченно проговорил пленник. – Имей в виду, гражданин хороший: мне от твоего гульканья ни кисло, ни сладко… А ну-ка, предъяви документы, подозрительная личность!

Негроид, не ответив, продолжал сыпать смутными словосочетаниями и творить сложные знаки, раскачиваясь над полковником. Который терялся в загадках без отгадок и не понимал, стоит ли предпринять экстренные действия для своего освобождения или можно ещё погодить для правильного уяснения обстановки. Полная мешанина царила у него в голове. Просто чертовская мешанина и ничего обнадеживающего. Точнее, вообще ничего внятного.

За какие провинности его отрешили от времени и заключили в это смутное помещение с бредовым персонажем?

Что его ждёт в тумане грядущего?

Нет, угрожающих наклонений в голосе разрисованного человека он не почувствовал. Потому решил не томить себя пустомыслием. А прикрыл глаза и прошептал:

– Да тьфу на тебя, глупозвон, бормочи, ежли так тебе нравится, только не дюже громко.

После чего немедленно забылся благотворным сном.

***

Его новое пробуждение произошло под звуки знакомых заклинаний:

– Хули-хули! Аса-аса! Мукулеле!

Негроид в ритуальной маске оставался на прежнем месте подле Скрыбочкина, терпеливо продолжая творить своё беззастенчивое потайное дело.

– Тыры-пыры-растудыры, – передразнил его полковник. – Похоже, ты только и умеешь молоть языком воду в ступе.

В ответ нелепый человек влил Скрыбочкину в горло жгучую жидкость, не прекращая настоятельных звуковых колебаний…

Это был колдун культа вуду, к которому недавно обратилась местная мафия, чтоб избавить город от чудовища, а заодно возвратить зомби к мыслям об убийстве президента Гаити. Пойманного сетью и оглушённого ломом Скрыбочкина в связанном образе предоставили служителю культа. И настало для нашего героя золотое время. Потому как между утомительными заклинаниями (которыми после стольких лет политзанятий Скрыбочкина было не удивить) колдун давал пленнику разнообразные снадобья. Спиртовые настойки зомби принимал. А прочие недоумения выхаркивал аборигену в лицо.

Самое существительное начиналось ночью. Вдосталь пожив на белом свете и считаясь среди вудуистов неисчерпаемым психотерапевтом, престарелый колдун не боялся зомби. Он развязывал пленника и, заперев его в доме, убывал по своим делам. Тогда Скрыбочкин принимался скитаться по помещению, призрачно освещённый проливавшимся в скупое окно лунным светом, и бормотал в адрес удалившегося нелепого старика: «Дурной дед, скопидомный… Секту он со мной тут хочет устроить или ещё для какой цели болбочет каждодневную ахинею – дак хучь бы поинтересовался, согласный ли я на отакое времяперевождение. Не-е-ет, шалишь, ведун хренов! Мне с тобой здеся мракобесничать никакого интересу не представляется. Да ещё ежли ты такой скалдырник… Уйду я отсюдова, скоро уйду – вот только подопиваю твои излишества…» С этими словами он скрупулёзно ревизовал бесчисленные шкафы и заросшие пауками чуланы, где скопился многолетний запас колдовских экстрактов, настоек и спиртовых вытяжек из местной флоры и фауны. Каждое движение давалось Скрыбочкину с трудом, точно ему приходилось преодолевать возросшее сопротивление атмосферы. И это неудивительно, ведь ограничивать его в дозировках было некому. К утру он, как правило, уже не ощущал колебаний своей персональной вселенной и тем более с трудом воспринимал противоестественные манипуляции, производимые над ним воротившимся из отлучки служителем культа. Колдун упорно тщился запрограммировать его на агрессию против президента. Скрыбочкин не понимал по-креольски, а при единственном знакомом слове «президент» бредил портретами бывшего российского руководства и рассказывал мифы и легенды похабного содержания.

Временами ему думалось: может, всё вокруг неправда, и он сам себя выдумал, а теперь пытается в туманных грёзах оправдать эту выдумку разными искривлёнными способами? Возникали и другие вопросы второстепенного порядка, однако они представлялись в столь же туманном виде, сколь и несуществующие ответы на них. Потому Скрыбочкин плыл по течению времени без руля и ветрил, подобно бесхозной корчаге, невесть откуда вынесенной на стрежень реки.

Он не ждал от ближайшего будущего определённости и старался не забыть хотя бы о том, что жизнь не должна стоять на месте. Впрочем, иногда всё же забывал. В подобные минуты ему оставалось лишь мечтать о далёком и несбыточном. Например, чтобы оказаться среди привольно мотыляющихся на ветру степных трав или между камышей на густовлажной почве, ласково всхлюпывающей под ногами, если по ней двигаться осторожным шагом, и тихо всасывающей в себя любого задержавшегося стоймя неосторожника. Ну и что ж, и пусть бы засосало его целиком в прохладную болотистость, это тоже, наверное, приятно – раствориться и перемешаться с живоприродным коловоротом веществ между землёй и небом… Такое представлял Скрыбочкин, забывая себя и снова вспоминая, когда приходила пора сделать ещё несколько глотков спиртного.

А торопиться ему, в сущности, было совершенно некуда. Оттого засыпал он всякий раз со спокойной совестью и чистым рассудком, и из его приотворённого рта вытекал непроизвольный мрак, сбегая по щеке и подбородку и капая на пол…

***

Неизвестно, сколь долго продлился бы плен, но помогла жизнь, двигавшаяся, как обычно, наперекор теории вероятностей.

Одной ночью после очередной дегустации вудуистских лекарств и ядов Скрыбочкин окончательно перестал держаться на ногах – и, сделавшись посторонним самому себе, упал внутрь открытого чулана, в результате чего проломил головой фанерную полку с реактивами. Которые пролились из разбившихся от удара пузырьков и образовали горючую смесь. Дом колдуна вспыхнул.

Жители Порт-о-Пренса видели, как из бушующего пламени вылетел мертвец в горящей одежде – и с потусторонними завываниями понёсся по улицам, сея повсюду пожар и ужас.

Одежда и волосы Скрыбочкина быстро сгорели. А сам он нырнул в сточную канаву, дабы охладиться.

С полминуты просидел неумышленный погорелец в грязной воде, задрав лицо к звёздам, которые, словно миллионы мерцающих глаз, хищно глядели на него со всех концов неба. После чего к нему наконец пришло понимание обретённой свободы. Тогда Скрыбочкин плюнул на ожоги и зашагал прочь от неприятных воспоминаний и слабовразумительных небесных знаков.

С этой ночи для него настала новая жизнь, неприкосновенная со всех сторон. Правда, лишь до поры до времени.

***

Как-то раз Скрыбочкин забрёл в китайский квартал. Недостаток сгоревшей одежды он возместил первой попавшейся в магазине бледной пижамой наподобие кимоно. Которую подпоясал оставшейся от собственных похорон траурной лентой с надписью: «Несгибаемому дзержинцу от скорбящих сотрудников» (теперь красивая золотистая краска облупилась, и от надписи осталось лишь: «…ибаемому дзе… от …бящих сотрудников»). Так и двигался он в несуразном наряде, быстро перебирая ногами в разные стороны и перемещаясь при этом неравномерными зигзагами, но умудряясь наперекор геометрии оставаться в приблизительном соответствии с прямой линией доносившихся до него невесть откуда голосов:

– Аса-аса!

– Хули-хули!

– Мукулеле!

Скрыбочкин не хотел ничего слушать, отмахивался от голосов и даже бил кулаками вокруг себя. Но тщетно: все удары проваливались в бессмысленный воздух, а издевательские голоса не умолкали. Он, сердясь, тихо матюгался покрытыми сухой коркой губами и не замечал, что за ним наблюдают множество раскосых глаз.

Жители китайского квартала не верили в зомби. Однако, не сумев разгадать энергичных эволюций человека в кимоно, наконец отринули осторожность и заинтересованно столпились вокруг него. Скрыбочкин, остановившись, ощутил, что в воздухе запахло неспокойствием.

– Хто такие? – хмуро осведомился он. – Чукчи, што ли? Документы имеются?

На беду в этот момент из своего дома вышел чемпион Карибского бассейна по кун-фу Лу Пинь Валяо.

– О-о-о, у пришельца чёрный пояс карате! – обрадовался он. – Я хочу с ним сразиться.

Китайцы одобрительно закивали головами, пытаясь прочесть надпись на подпоясывавшей Скрыбочкина траурной ленте. Наконец нашёлся один умудрённый старец – совершенно лысый, но с жидковолосой седенькой бородёнкой – в своё время взятый в плен близ острова Даманского и просидевший в ГУЛАГе пятнадцать лет. Он приблизительно догадывался по-русски и, поцокав языком, истолковал содержание остаточной надписи: «Чёрный пояс выдан мастеру Ибаяма Дзе от боящихся его сотрудников».

– Очень хорошо. Освободите нам место для боя, – приказал Лу Пинь, для разминки принимая экзотические боевые стойки и по-спортивному разводя длинными толстомясыми руками, синими от загогулистых татуировок. А когда китайцы расступились, поклонился незнакомцу. И завертелся вокруг него, делая ложные выпады с яростной улыбкой на лице:

– Приготовься, Ибаяма Дзе! Я атакую!

Скрыбочкин, не понимавший по-китайски, на всякий случай расплылся в миролюбивой улыбке. И, безоружно растопырив руки, замотал головой:

– Не-е-е, друже, я даже с бабами танцювать не дюже охочий, так што ты мне здеся и вовсе не потребен. Энто занятие годится для молодых, кому не жалко свой мозг встряхивать почём зря, а меня от всякоразной херовографии мутит и воротит, ежли честно… – тут он получил аккуратный удар ногой в челюсть и отлетел метров на пять.

Однако поднялся и, наклонив красное от удивления лицо, проговорил успокоительным тоном:

– Зачем же так нервничать, надрываючи сердце? Не надо, браток, не горячись. А ежли што не так – ну извини, да и пойдём вместе выпьем за мировую, даже можно и на трупершафт!

Лу Пинь не желал пустых разговоров. Оттого, не вникая в звуки чуждой речи, он совершил несколько обманных телодвижений, резко наклонился вбок и вздёрнул ногу для повторного удара. Исполненный уверенности в себе, чемпион старался нанести лицевой части противника максимальную деформацию; но, к своему удивлению, промахнулся, поскольку не имел опыта драки с непредсказуемо мотыляющимся перед глазами алкогольно передозированным спарринг-партнёром.

Озлившийся от досадной промашки Лу Пинь сжал свои нервы в кулак. И снова, сосредоточенно подпрыгнув, на сей раз мощно угодил маловразумительному пришлецу в лоб обеими ногами. От очередного сотрясения в мозговом пространстве у Скрыбочкина вспыхнуло ослепительное бело-розовое облако, на несколько секунд заслонившее собою весь мир. Потому он не успел заметить, как покатился кубарем по пыльной мостовой, взметая в воздух мелкие камешки и прочий мусор. Но затем вскочил с потерянным видом, ощущая себя так, будто у него отняли несколько частей тела, пусть и второстепенных, а всё же достаточно весомых, без коих трудно считать себя полноценным воином, готовым к сопротивлению силам тьмы и разного неурядья. Несколько мгновений Скрыбочкин стоял на месте, стиснув зубы и стараясь продышать через нос незаслуженную обиду – а после этого замахал руками:

– Ты што, сдурел? А ну, хватит, кому говорю! Завязувай фулиганить, не то и на тебя полиция тут знайдётся, неудобоваримая личность! Ишь!

Китаец, перехватив его правую кисть, нанёс новый удар нечистоплотной пяткой – теперь в переносицу. Скрыбочкин перекрутился в неприветливом пространстве, тяжело рухнул лицом вниз; и, задумавшись, короткое время оставался в неподвижности, подобно неповоротливому жуку, пришпиленному к неласковой тверди рукой злобного натуралиста. Затем встал на четвереньки, точно недорасстрелянный гуманоид слабоумной породы, испуганно сунул руку в карман – и с бессильным стоном извлёк оттуда ещё влажные от вытекшего бренди бутылочные осколки. После этого участь карибского чемпиона была решена. Глаза Скрыбочкина разбухли от гнева; он мотнул головой, чтобы вытряхнуть из них тяжёлую ватную тишину, и прошелестел жутким шёпотом:

– Это вже подлость. Даже иностранцу такого простить не можно.

Дальнейшее совершилось молниеносно. Спрятав в кулаке подобранный кирпич, Скрыбочкин с энтузиазмом жадного до смерти берсерка вскочил на ноги и с размаху приложил упомянутый стройматериал к голове обидчика. Кирпич раскрошился в труху – так что никто из созерцавших поединок китайцев не успел понять, что посторонний предмет вообще имел место. А Лу Пинь Валяо с четвертью оставшихся зубов и раскинутыми по-птичьи руками улетел на ближайшую клумбу. Где и остался лежать со слабым дыханием полумёртвого инвалида.

Китайцы одобрительно зацокали языками. Потом посовещались, и давешний гулаговский ветеран, выставив свою жидковолосую седенькую бородёнку, с видом торжественного парламентёра выступил вперёд:

– Каросий, осень каросий поединка. Пусть великий мастер Дзе будет насим насяльника.

Однако Скрыбочкин к этому моменту только вошёл в злость и хотел новой драки. Оттого он, не говоря ни слова, опустился наземь и наступил коленями себе на ладони, чтобы не ударить ещё кого-нибудь без вины виноватого.

Благодарные зрители сочли его движение за необходимый ритуал. И тоже в знак уважения опустились на колени, взявшись руками за ноги.

Прошло несколько минут, прежде чем Скрыбочкин не охолонул сердцем. Тогда он наконец встал в полный рост. Окинул жалостливым взглядом чемпиона Карибского бассейна, продолжавшего портить клумбу своей неподвижной фигурой, похожей на бесхозную кучу тряпья с выглядывавшей из-под неё головой и растабаренными в разные стороны конечностями. А затем потряс головой с видом самоуважения и, не испытывая моральных изгибов, проговорил увесистым голосом:

– Та и бес с вами, я согласный. Останусь тута, поживу, покамест не надоест. Не всё же мне каликой перехожим по заграницах скитаться – пора, наверное, получить где-нито и спокойную крышу над головой…

С того дня он стал жить среди гостеприимных китайцев.

***

Три месяца с гаком обретался Скрыбочкин в китайском квартале, ни в чём не зная отказа. Он старался расчленять время на дольки и употреблять их неторопливо, смакуя каждую от корки до корки, но так, впрочем, чтобы не набить оскомины и не навредить своему организму. Однако любой потребительский вектор, сколь бы гладким он ни представлялся неискушённому глазу, всё равно с неизбежностью приводит к разжижению желаемого и действительного среди несбыточных фантазий сонного разума и скукотворной необязательности окружающих событий. Так вышло и со Скрыбочкиным: поначалу он наслаждался беспрепятственной жизнью, мало-помалу обрастая жиром и перхотью, а затем стал заговариваться и спотыкаться на ровном месте, опостылел сам себе – да и сбежал на вольные хлеба от слаборослых китаянок, рисовой водки и зверем вгрызшейся в него ностальгии.

Хотелось Родины. Которая казалась недостижимой. Оттого Скрыбочкин довольствовался тем, что бродил по городу со взором, полным нездешней осенней влаги, прохлаждался пивом и другими напитками да с неохотой дышал гнилым воздухом, пропитанным испарениями набросанных там и сям стихийных помоек.

Он понимал, что не обязан распознавать и улавливать всё вокруг. Однако по старой привычке распознавал и улавливал, ибо не умел иначе. Иными словами Скрыбочкин жил параллельно своей воле, лицом навстречу небу и земле, солнцу и луне, всегда с глубоко отворёнными глазами и печальной улыбкой. Впрочем, от этого ни прошлое, ни будущее не делались более понятными, чем вчера и позавчера, и это не могло не удручать, поскольку любому нормальному человеку неприятно ощущать себя погрязшим в неопределённости.

Наравне с прочими скучными деталями тяготила Скрыбочкина повседневная жара южных широт. При данном положении вещей недосягаемыми мечтаньями казались ему обыкновенные русские стынь и мокрядь, среди коих он, казалось, мог бы в считанные дни благодарно вывернуться наизнанку и расцвести душой. Однако его персональные установки, как водится, не принимались во внимание высшими природными силами.

Тем не менее, никто не мешал Скрыбочкину жить и думать разные свои мысли. Которые на самом деле были и не мыслями вовсе, а так, малозначительным шелестом нестойкого пространства между мозговыми изгибинами. Правда, порой его умственное вещество всё равно требовало отдыха. Это входило в противоречие с другими частями тела, коим недоставало если не войны, то хотя бы каких-нибудь промежуточных физических упражнений. Дабы не погрязнуть во внутреннем конфликте и амбивалентности, Скрыбочкин часто с бесполезной энергией пинал на ходу скамейки, отфутболивал на проезжую часть тротуарные урны или молотил кулаками стволы ни в чём не повинных деревьев. Люди, как и прежде, разбегались прочь; лишь самые смелые старались прикинуться, что не замечают его, но во всех случаях держались на максимально возможном отдалении. Нигде поблизости душа Скрыбочкина не видела вменяемой цели, потому ей оставалось только безглуздо произрастать внутри самой себя и дожидаться менее смутной перспективы.

– Ништо… – говорил он себе. – Всё на белом свете относительно. Какая правда, к примеру, для волка или ведмедя считается нормальной и правополномочной, дак она же самая для челувеческого фактора может являться диким сумасшествием – и наоборот… А ежли я тут обретаюсь самочинной единицей, то это, наверное, можно понять как необходимую достатошность. Или надобно глядеть только снутри, штобы сообразить, где промежду челувеком и зомби пролегает окончательная граница невозвратности существования? Нет, нихто, сдаётся мне, про то знать-понимать не может, потому што нет в энтом вопросе никакой обязательности. Одно только моё понятие здеся имеет весомость. И хто возразит супротив таких слов? Та нихто и не подвигнется в эту сторону, я сам себе единственный возразитель. Ежли пожелаю возразительствовать, конешно… Дак в том-то и заколупина, што я не желаю! Когдаб-то оно завсегда оставалось как есть, тогда, может, и следовало бы раздумываться и угрызаться сомнениями, но рано или поздно всё переменяется, иначе ить не бывает. Хорошо, ежли переменяется в лучшую сторону, вот в чём всё дело… Хотя, споглянуть с другого боку, – дак оно, в худшую-то, по моей ситуёвине, далее и некуда. Об чём же в таком разе волноваться? Выходит, што и не об чём…

Иногда Скрыбочкин останавливался и машинальными пальцами ощупывал стены домов, впитавшие в себя столько солнечного тепла, что казалось, им впору светиться. Это не давало окончательного утешения, зато вносило в существование неприкаянного скитальца размеренность, позволявшую не сомневаться в завтрашнем дне. Ибо даже при глобальных катаклизмах и конце света на его долю останется вполне достаточно энергии, которую можно будет черпать из окружающей среды, дабы не потерять себя в одночасье. Скрыбочкин полагал, что при таком положении вещей беспокоиться о себе преждевременно и малоинтересно. И старался не беспокоиться. Хотя это у него не всегда получалось.

Ещё он часто ходил на городской пляж. Не ради телесной гигиены или загара, а потому что помнил: любая тяжесть убавляется в воде. И в минуты, когда к нему в сердце просачивалось ощущение трудноподъёмной меланхолии, Скрыбочкин отправлялся поплескаться в ласковых волнах залива Гонаив и заодно позабавиться зрелищем разбегавшихся с пляжа купальщиков и купальщиц, которые только что радостно виризжали, играли в мяч, брызгались водой или, разбившись попарно, жевали губы друг дружке для взаимного удовольствия, а теперь, готовые затоптать кого угодно, буксовали в песке с максимальной скоростной возможностью, подобные лихорадочному копытному стаду, окутанному густым запахом страха и мгой суеверной глупости…

Так и тянулись дни, пластаясь вереницей неторопливых полупрозрачных медуз, о которых не сказать ни хорошего, ни плохого. Ночи, как им и полагается, проскакивали быстрее, хотя, конечно, ни на грамм не прибавляли вразумительности прошедшему времени.

***

После длительного периода бесконтрольного алкогольного отравления трудно считать себя человеком с твёрдыми жизненными принципами. Однако Скрыбочкин без тени сомнения представлял себя именно таковым. И вряд ли существовали силы, способные отвратить его от этого убеждения, поддерживавшего в нём самоуважение и не позволявшего полковнику окончательно раствориться сознанием среди хитросплетённых трущоб Порт-о-Пренса.

А события, как это нередко случается, наворачивались навстречу самопроизвольным движениям Скрыбочкина, перечёркивая надежду на постоянство мира. Одним кромешным утром, зайдя помочиться в попутный ресторан – после того как посетители с криком: «Зомби!» испарились, – Скрыбочкин с удивлением заметил оставшееся сидеть за столиком единственное лицо. Которое показалось знакомым… Это был заросший синей щетиной мужик с утраченной мыслью в глазах. Он пил кюрасао и, безразлично отрыгивая в разные стороны, ковырял вилкой промеж своих недостающих зубов; а в воздухе вокруг него пахло полуразложившимися воспоминаниями тщетной личности, давно утратившей интерес к своему общественному статусу.

– Ты што же, мил челувек, совсем страх потерял или достатошную силу в руках накопил? – громко вопросил Скрыбочкин, оскалившись в дотошной улыбке. – Нет, не пойми за претензию, но просто мне любопытственно, почему это ты не боисся зомби?

– А просто не боюсь, и всё, – на чистом русском языке ответил мужик. – Потому что убеждённый атеист не может верить ни в каких зомби.

И тут Скрыбочкин его узнал:

– Э! Ахферист ты недоразубеждённый, а не атеист! Тля микроскопическая, вот ты хто на самом деле. Да и то среди тлей – самая што ни есть наислепая и тугодумная! Ну дак протри же ты наконец глаза как следует и споглянь на меня, гражданин Корецкий!

Опознанный, вздёрнувшись на стуле, внимательно выставил глазные яблоки навстречу вошедшему. И тоже узнал его, чуть не прикусив язык от изумления:

– Ты?

– Я!

– Не может быть!

– Дак ото ж! Я и сам спервоначалу подумал, што не может быть – однако на самом деле, как видишь, так оно и есть! Чудеса, нда-а-а…

Дело в том, что в Екатеринодаре Скрыбочкину случалось неоднократно набивать морду этому типу по служебной надобности, как подпольному борцу с государственным порядком.

Такая встреча вдали от Родины казалась невероятной. Всерьёз обеспокоившись, не сходит ли он с ума, Корецкий широко распахнул рот, будто ему не хватало воздуха для удовлетворительного дыхания. И на его лице стали быстро сменять друг друга противоречивые чувства, среди которых не угадывалось ни одного положительного.

– Не бойся, не трону, – успокоил Скрыбочкин своего неожиданного визави, благодушно подмигнув ему. И присел рядом, не останавливаясь мыслью на достигнутом:

– Хучь ты и челувек не из лучших, а проще сказать сапропель смердючий, да всё одно мне приятно встретить земляка.

– От сапропеля и слышу! – самолюбиво оборвал его Корецкий.

– Ладно, давай не суперечничать почём зря. Мы же теперя тут одни остались. Чужбина, мать её… Хочешь, братом мне будешь?

– Не дай бог, – вздрогнул Корецкий и опасливо заглянул собеседнику в рот, словно оттуда в любую секунду могла выскочить стая чудовищ. – Зачем ты мне нужен, если я завтра отсюда уплыву.

– Интересно полюбопытствовать, куда это ты сбираешься в плаванье?

– Не могу сказать.

– Вон, значит, как…

Негромко проговорив это, Скрыбочкин нахмурился. Склонил голову набок и забарабанил тёмными на концах ногтями по недопитой бутылке Корецкого. Добывать тайны из чужих душ он умел очень хорошо – не сказать, чтобы испытывал к этому большое тяготение, однако прежняя служба в специальных органах оставила навыки. Сейчас он быстро почувствовал затвердевшее в Корецком упрямство и решил не обострять вопрос, а действовать постепенным методом в обход скользкого момента.

– Не можешь признаться об своём секрете, так и не надобно. Ежли по правде, я тоже не всегда всё могу… Эхма, вот же жисть, а? Ну я-то ладно, у меня судьба такая вертлячая выдалась. А тебя-то што ж это по свету носит из конца в конец, как будто хто ненароком насыпал тебе перцу под хвост?

Ответом ему были невразумительные жесты.

– Понимаю. Долго, наверное, рассказывать. Да и то: любому обидно прожить целую жисть и не извлечь ни одного сколь-нибудь привлекательного рисунка из линий своей судьбы. Вот и ты, видать, рыпнулся сдуру в какую-нито завлекательную чертовасию, через которую тебя вона куда закинуло… Ну што ж, разными путями нас сюда прошвырнуло, а подеваться всё одно некуда: жребий этот не тобой и мной взапущен по наши души. Потому добро пожалувать в сказку, как говорится в народных мудростях!

С такими словами Скрыбочкин радушно распахнул руки для объятия. Но Корецкий, не пожелав откликнуться на упомянутый жест, выказал нулевое движение навстречу полковнику. Это нисколько не обескуражило Скрыбочкина. Он опустил ладони на стол и, подавшись вперёд, промолвил безобидным голосом:

– Бес с тобой, бывший гражданин Корецкий. Давай, бросай своё кюрасао, выпьем хучь по-людски. Рому, например. За встречу. А заодно и мозговые изгибины прополощем, штоб у нас от этой проклятущей жары мыслительное вещество не окостенело окончательно.

Они приступили к делу со всей серьёзностью, какую может позволить человеческий организм, и закончили к ночи, когда Корецкий, истощив остатки рассудка, захрапел и перекинулся лицом в размазанные по полу плевки и битую посуду.

Имея при себе заднюю мысль, Скрыбочкин между брудершафтами выведал его историю.

Меньше года тому назад Корецкий бежал в Германию для службы западным разведкам. Где его сочли непригодным по умственному развитию и указали на дверь. Корецкий скитался по миру, пока не приблудился на Гаити. Где в крайней нужде попрошайничал у чернокожих и ворошил помойки, отбирая у обезьян пищевые отходы… Тем временем кубинские спецслужбы устроили на Гаити перевалочный пункт для наркотиков и оружия. Наркотики везли из Колумбии в США, а на вырученные деньги покупали вооружения. Часть из которых оставляли на Кубе, а другую часть переправляли медельинскому картелю в Колумбию… Корецкого наняли сопровождать оружие. В 4.00 он должен был подняться на борт ожидавшего его в порту пиратского судна. Вечером ему выдали аванс в размере трёх тысяч долларов (он тут же приобрёл в секс-шопе электронный эректор, потому что планировал вернуться в Россию, и упомянутое приспособление требовалось ему, чтобы хоть как-то общаться с женой; а также накупил таблеток от ежеминутной диареи, которой страдал с тех пор, как начал питаться с помойки). Остаток денег он, конечно, спустил в ресторане.

…В 3.00 Скрыбочкин растолкал Корецкого.

– Я решил отправиться в плаванье вместе с тобой, – объявил он. – Хлипустьерам на корабле скажешь, што я – твой телохранитель, понял?

– Понял, – поник Корецкий. – А зачем тебе Колумбия?

– В правильном направлении маракуешь, – хлопнул его по плечу Скрыбочкин. – Колумбия не только мне, а нам обоим, друже, никоим боком не потребная, тут даже говорить не об чем. Поплывём, конешно, в Россию.

– А про команду корабля забыл? Кто из них согласится поменять планы в угоду твоему желанию? Это бред!

– Совсем не бред. Не беспокойся об пустяшных вопросах. От команды избавимся, потому ничьего согласия нам не потребуется.

– Как это – избавимся? – от изумления Корецкий напрягся так, что у него чуть не треснула кожа на спине. – Да ты, наверное, совсем с ума свихнулся! Это же целый корабль, да ещё с оружием! Там экипаж – человек двадцать, если не больше! Нет-нет, это совершенно недопустимо, это равносильно самоубийству! Я в подобных делах участвовать не согласен!

– А твоего согласия тоже не требуется.

– Не требуется? Нет, я не понимаю, ерунда какая-то. Ну ладно, хоть я и не намерен совать голову в петлю, но раз уж ты настаиваешь на какой-то непонятной авантюре, то хотя бы обрисуй мне приблизительную конфигурацию своих соображений.

– Как есть по всей правде обрисувать?

– Именно по всей правде, а как же ещё.

– Конфигурация простая: невмочь мне уже эта заграница, поперёк горла встала. Пора честь знать и возвертаться домой.

– Ничего у тебя не получится, только всё дело испортишь и подведёшь нас обоих под монастырь! В итоге мы вообще никуда не уплывём!

– А я говорю, уплывём.

– А если останемся в дураках и погибнем почём зря?

– Не боись, друже. В таких щекотных вопросах мне завсегда сопутствует успешность.

Сказав это, Скрыбочкин почесал правое ухо и, раздвинув брови, добавил:

– Што-то, гляжу я, у тебя дюже крепкое торможение закладено в мозг. Да ладно, не терзай себя трудными мыслями, не то счас, чего доброго, почнёшь хрустеть умственными шестерёнками друг об дружку, а всё одно ничего хорошего не насоображаешь – пустое мучение на тебя глядеть… Ежли я пообещал благополучную оконцовку нашему скитальчеству, значит, так тому и быть!

***

Под покровом ночной темноты они поднялись на борт корабля, и тот спешно покинул порт.

Трусоватый Корецкий решил прибегнуть к хитрости и расцеловал в щетинистые щёки бледного от кокаина капитана, одновременно шепнув тому, что дело проваливается, потому как Скрыбочкин содержит его под надзором. Ничего не разобрав в шёпоте Корецкого, капитан брезгливо отёр ладонями щёки и на всякий случай отошёл подальше от подозрительного пассажира.

Скрыбочкина же заинтересовало происходившее поодаль: гигантский одноглазый боцман с чёрной бородой и выставленными в стороны ноздрями, ругаясь на трёх языках и взмахивая смертоносными кулаками, размазывал по палубе пятерых матросов.

– Хос-с-споди-и-и, за што этот бугай верлиокий мордует личный состав? – оторопел Скрыбочкин.

– За нарушение дисциплины, – пояснил капитан. – Они избили взвод морских пехотинцев в кабаке. А денег на взятку для полиции не имели, так как уже всё пропили.

– И што?

– Пришлось расплачиваться боцману.

– Тогда другое дело, – понимающе кивнул Скрыбочкин.

Он извлёк из кармана бутылку бренди и принялся утолять жажду под мерцавшими на небе чистыми летними звёздами. Корецкий, воспользовавшись моментом, стал подмигивать капитану, совершая лицом загадочные поползновения. Тот не ожидал подобного оборота рутинной действительности, оттого сконфузился и нервно пробормотал:

– Сейчас возьму что-нибудь промочить горло.

После чего метнулся к себе в каюту.

Скрыбочкин оторвался от бутылки и озадаченно поглядел на Корецкого:

– Што это с ним, ты понял или нет?

– Откуда мне понимать, – пожал тот плечами. – Идиотская страна, идиотские люди, вот и всё понятие. Я и сам здесь чувствую себя так, будто ещё вчера у меня была как минимум дюжина глаз, а сегодня их повыкололи, и теперь мне надо мучиться и ждать, пока на пустых местах проклюнется новое зрение. Это ты втравил нас в авантюру, несмотря на мои остережения, вот сам и понимай про всё, что тебе нужно.

…Через скорое время капитан воротился из своей каюты с бутылкой рома. И со скрытым намёком в движениях приблизился к Скрыбочкину:

– Не знаю, заметили ли вы, но мне показалось, что ваш спутник несколько странно себя ведёт.

– В каком смысле?

– Подмигивает. И жесты делает… похабные.

Скрыбочкин, выпучив зрительные факторы, раздвинул зубы в ледяной улыбке. И вокруг него воцарилась такая плотная тишина, что казалось, при желании её можно было потрогать пальцами, а не то укусить ради пущей проверки или ударить чем-нибудь крепким и не внушающим сомнений. Впрочем, беззвучное удивление полковника длилось не долее нескольких секунд. Затем он понял, что Корецкий задумал предательство, и его мысль форсированно заработала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Garanhão – жеребец; парень, чувак (португальск.)

Вернуться

2

Machão – «суперсамец», увеличительное от Macho – самец (португальск.)

Вернуться

3

Fodedor – мужчина с репутацией полового гиганта (португальск.)

Вернуться

4

Фолия (буквально – безумие) – португальский народный танец и танцевальная песня. В средние века фолию считали «потешным» карнавальным танцем, его исполняли мужчины, наряженные женщинами; они вели себя настолько шумно и вызывающе, что казались сумасшедшими (этим и обусловлено название танца).

Вернуться