Я, Он, Наши дети и рецепт мыла из хлеба
Валерия Кристовская

Ясе, Стасе, Мие и Уме я хочу сказать спасибо за то, что они мои дети и посвятить им эту книгу.

Мария Адамчук Редактор

© Валерия Кристовская, 2023

ISBN 978-5-0059-2245-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– кака любовь?

– така любовь!

– вот о чем вы должны были сначала подумать,

Наденька!

– ну не знаю я уж..сколько лет мы с ым прожили,

Че ж воевали мы что ли с ним? Все у нас хорошо было

– А привычка?

– Кака привычка?

– Элементарна! привычка! Потому я и спрашиваю вас:

Любите ли вы этого человека?

Сначала я хочу сказать спасибо тем, кто помог мне написать эту книгу, благодаря кому все это случилось, а именно:

Моим многочисленным детям, непосредственным участникам событий, если бы не Вы, мне просто не о чем было бы писать! Спасибо за поддержку, не смотря на то, что книгу вы так и не прочли. Хотя причина «ее все равно нельзя привести в пример на экзаменах» такая себе.

Я знаю, что читать вы не любите и специально для вас не писала много!

Моему бывшему мужу, но по сей день действующему фронтмену известной группы, солисту больших и малых академических и не только..

Наша история была чудесной и поучительной, благодаря ей я могу вести тренинги по саморазвитию и эффективной уборке дома! И теперь я могу ходить бесплатно на твои концерты и для этого мне даже не придется с тобой спать!

Моим друзьям, настаивающим не только смородину на спирте, но и на том, что мне обязательно нужно написать книгу! Вы все знаете, как я ценю то, что вы у меня есть!

Моим первым читателям (это не дети)

Спасибо, что вы все еще читаете бумажные книги и тратите на них деньги, а ведь моя книга тоже стоит денег!

Моему редактору! Маша, мы не просто это сделали, а сделали это хорошо, очень хорошо! Книга «Как выйти замуж за миллионера, в стране, где миллионеров нет» – впереди!

Дорогой подруге Олене Исламкиной, в прошлом редактору даже нескольких женских глянцев, с легкой руки которой я и начала писать рукой, а временами и левой ногой. Спасибо!

Олегу Дмитриевичу! Я обещала дать тебе телефон актерских курсов – дам.

Кто то продает кресло? Хочу купить для собаки..

Спасибо вам всем! За то, что вы меня читаете!

«Любовь и голуби» 1984,

Режиссер В. Меньшов

Как все началось

«Я не помню, как родился, что получил в подарок на первое рождество и как впервые отправился на пикник», – говорил Форрест Гамп. Я с ним солидарна. Я тоже не помню, как родилась и вообще мало что из того времени помню. Достоверно известно только то, что на свет я появилась в Нижнем Новгороде и первые годы своего существования была довольно-таки затюканной девочкой. Почему? Не знаю. Может быть, причина в том, что меня не кормили грудью. Я была вскормлена из бутылки. Из суровой нижегородской бутылки. Что еще могло получиться из такого младенца?

Я была бабушкина девочка. Родители у меня были из интеллигентных, врачи. В те времена врачей все время отправляли куда-то спасать вселенную и строить наш новый мир. Бывало, что и в Африке приходилось строить. Моих поближе распределили, в Нижегородскую область. Они там мир спасали. Недалеко. А меня на бабушку скинули. Поэтому нет ничего удивительного в том, что первые годы своей жизни я была, судя по фотографиям, девочкой очень упитанной. У меня были жидкие тугие косицы, платьица и колготки с оттянутыми коленками. Такая классическая бабушкина внучка с прямым аккуратным пробором и гребеночкой на башке. Все, как надо. Жила я так, с прямым пробором, до шести лет и все у меня было в порядке. А потом произошло событие, которое буквально потрясло весь уклад моей жизни до основания. У меня родилась сестра.

Любой ребенок хоть раз в жизни утвердительно отвечает на вопрос родителей, хочет ли он кого-то, кроме собаки. Например, сестру. Опрометчиво отвечает. Совершенно не думая о последствиях. Когда в нашей семье обсуждался этот вопрос, меня заверили, что я смогу играть с сестрой. Я согласилась. Ну, потому что в то лето я была, как обычно, у бабушки, подружка моя, с которой мы там тусовались, почему-то не приехала, я была одна, играть было не с кем, и я надеялась, что мне прямо из роддома доставят товарища по играм. Но приехал вовсе даже не товарищ, а какой-то пробник.

Когда новый младенец поселился в доме, произошла парадоксальная вещь. Шесть лет подряд меня любили, всячески холили и лелеяли, а тут я внезапно очень резко выросла и мне сказали: «А теперь всё, давай помогай». Я посмотрела внимательно вокруг, и новая диспозиция мне не понравилась. Я спросила: «А нельзя вот этого новенького ребенка обратно в роддом сдать? Я как-то не думала вообще, что тут такой замес и раздел имущества начнется. Меня эта сестра не устраивает!» Мало того, что она была младшей, еще и родилась недоношенной, и ей отдавалось все, что только было можно. И бабушку тоже отдали ей. Я осталась не у дел. И тогда я принялась болеть. Как я сейчас понимаю – просто для того, чтобы хоть как-то перетянуть это одеяло на себя. Я болела все время, болела всем, чем только можно. В первые школьные годы вообще не вылезала из болячек. У меня была вечная температура, мне вечно кололи какие-то уколы. Тогда, конечно, не было такого раздолья с разнообразными вирусами, которые есть сейчас. Выбирать не приходилось. Ассортимент был скудный. ОРВИ или пневмония. И я наперебой болела то одним, то другим.

В школе я бывала, понятное дело, нечасто. Но когда туда заходила, ничего хорошего меня там не ждало. Прекрасная учительница первая моя по имени Татьяна Ивановна считала своим долгом почаще напоминать: «Ты, конечно, Римская (это моя фамилия такая) имей в виду, выше тройки никогда не будешь получать». Школа была хорошая, продвинутая. Надо сказать, что мои родственники, все, кроме родителей, сплошь были учителями. А бабушка так и вообще работала несколько лет завучем в моей будущей школе, поэтому меня туда без проблем взяли. Взять-то взяли, но мозги у меня были свои, для такой школы недостаточные мозги. Это не учли. Поэтому в школе мне быстро объясняли, что я порчу статистику и вообще зря сюда, к ним, хожу, выше тройки все равно не прыгну.

С тех пор, когда мне говорят: «Слушай, а ты можешь сделать вот это?», – я сразу же уверяю, что не справлюсь и даже пытаться не буду, что вы! Как вбили мне в голову в первом классе, что выше тройки я не получу, так и иду дальше по жизни, уверенная в этом.

В общем, в начальной школе я была робкой незаметной девочкой. Знаете, такой, которую на общих школьных фото всегда прикрывают гладиолусами. Но именно школа научила меня выживать. Чтобы как-то справляться с окружающей действительностью, я решила идти на опережение этой самой действительности. Веселиться самой и веселить окружающих. Выставлять себя на посмешище. Делать это надо было быстро, пока кто-то другой не выставил на посмешище меня. Пока учитель не сказал всему классу, что я дебил, лучше самой продемонстрировать: «Да, я дебил, что с меня возьмешь?».

Место школьного клоуна было вакантно. На него претендовали только я и мальчик Андрей, который пулялся козявками. Конечно, до такого уровня – пуляния козявками – мне было не допрыгнуть, пришлось удовлетвориться вторым местом. И понеслось. Для начала я притворилась, что у меня что-то с глазами. Я все время щурилась. Мать вызвали в школу и спросили, почему она не предпримет ничего для того, чтобы спасти пошатнувшееся зрение дочери. «Она же у вас ничего не видит!». Маман страшно удивилась, поскольку прекрасно знала, что я отлично вижу то, что мне надо. Но учителя поверили мне, потому что прищур я изображала мастерски. И меня пересадили на первую парту. Чего, собственно, я и добивалась. Учиться лучше не стала, но дергать меня перестали – учительница, объясняя материал, всегда стояла на уровне первых парт и смотрела в глубину класса, то есть видела всех, кроме меня, сидящей у нее под рукой. Я могла делать все, что захочу.

Мы все помним страшную фразу: «Отвечать пойдет…», – которую учитель произносил стальным голосом. Все обычно вжимались в стулья, молясь, чтобы пронесло. Так вот, меня это почти не касалось. Меня не замечали. На первых партах сидят либо совсем уж отверженные личности, либо граждане с поведенческими проблемами. У меня были медали в обеих дисциплинах. На русском я безбожно списывала, изображая лютую офтальмологию, на химии валяла дурака, писала идиотские рассказы и непрерывно шутила. По физике получила итоговую тройку только потому, что соглашалась подметать класс после уроков. Училка пошла на такую сделку. То есть, по сути, единственное, что я вынесла из учебы в школе – это умение подстраиваться под данного конкретного учителя, чтоб в итоге получить желаемый результат.

Мне ничего не нравилось. Меня ничего не интересовало. У меня не было ни одного любимого учителя. Это было сплошное мучение. Однажды, когда мать уехала в отпуск, я с чистой совестью прогуляла целый месяц и вообще в школе не появлялась. Сейчас пишу все это и удивляюсь: а чего я от своих детей-то хочу? Странно, что они вообще учатся.

В общем, школа, конечно, сделала все, чтобы отбить у меня интерес к любой учебе. Я была уверена, что на этом поприще ничего у меня никогда не получится, что делать мне за партой нечего, я только место там занимаю. Вон у меня вся семья умная, бабушка и прабабушка – учителя математики, тетки врачи, а я не удалась. Прабабушка говорила: «Вот если бы я была твоей матерью…» И грозно замахивалась куда-то в воздух, видимо, представляя себя в роли моей матери и мысленно выбирая мне меру пресечения за математический тупизм – на горох меня поставить или розгами высечь. Прабабушка родилась при царском режиме и их там непрерывно то на горох ставили, то пороли нещадно. Я все это выслушивала и была очень рада, что вакантное место моей матери уже занято, а, следовательно, ни розги, ни горох мне не светят.

Но тем не менее, я тогда твердо верила в то, что на мне можно, в принципе, уже ставить крест. Или плюс, поскольку речь идет о математике… Помните страшные предсказания: «А ведь у вас не всегда будет калькулятор под рукой! Как вы тогда будете считать?!». И я действительно думала: «Боже, как же я буду жить в этом жестоком ужасном мире, где под рукой никогда-никогда не будет калькулятора? Как я буду выживать?» Кто же мог предположить, что калькуляторов у нас будет сколько угодно… Знаете, когда мне пригодился устный счет? Один раз в жизни. В Нью-Йорке. Я в уме посчитала сумму, которую мне надо было заплатить за пять хот-догов, быстрее, чем продавец этих самых хот-догов считал на калькуляторе. Он прямо опешил, решил, что я его обманываю и три раза за мной пересчитал. Не верил, что можно взять и умножить цену хот-дога на пять. И прибавить еще две колы. И дать без сдачи ровно столько, сколько нужно. Вот она где пригодилась, математика. Скажи мне тридцать лет назад, что я смогу так лихо без калькулятора все посчитать, я бы не поверила. Правда, если бы мне сказали, где именно я считала, и что именно – я бы вообще в обморок рухнула. Мне, 15-летней ученице нижегородской средней школы сказали бы: «Да, Лера, будешь ты посередь города Нью-Йорка стоять и покупать пять хот-догов». Я бы сказала: «Вы белены, что ли, объелись?! Какой вообще Нью-Йорк, его не бывает, он в книжках только. Какие хот-доги, что это?! Подождите, а почему я их пять-то покупаю?». Тут, конечно, самое интересное бы началось. Потому что мне бы сообщили, что у меня будет четыре дочки, а я бы сказала: «Вы там идите себе мимо, и не говорите вот этой брехни! Тоже мне придумали, четыре ребенка…». Ну и не стала бы учить математику, потому что все это неправда и так не бывает.

В общем, в старших классах мне пришлось перейти из лицея в школу попроще.

Спустя пару лет выяснилось, что в этой же школе учился мой будущий муж. И его попросили оттуда как раз в тот момент, когда я туда пришла. Мы на миллиметр разминулись тогда. Зато потом пересеклись… Так пересеклись, что слов просто нет. Тогда нас, наверное, судьба уберегла, дала еще пару лет отсрочки.

Я всегда была чуть странная, скажем так. Слушала среди прочего группу «Кармен», уже тогда имея тягу к странным мужчинам в шароварах и с бородой. Одевалась тоже вполне себе неформально, но не потому, что как-то там следила за модой или хотела выделиться. Просто тогда не было ничего. От слова совсем. И выбирать не приходилось. Да и денег не было. В общем, носила, что придется. Набрела, например, на майку со Арнольдом Терминаторовичем Шварценеггером на груди. И ходила года три, не снимая, грудь моя выросла, перестав вмещать Шварценеггера и он потрескался раньше самого себя натурального. Или вот тетка моя купила своему мужу куртку джинсовую, она ему не подошла – отдали мне. Я ходила в джинсовой куртке собственного дяди. Смотрелось это, конечно, страшновато. Но тогда все примерно так выглядели, плюс минус одинаково. Нет, кто-то, конечно, ходил, как девочка, в ботфортах, в капоре нормальном (знаете, такие шапки вязаные на манер трубы), в лосинах со штрипочками. Китайских таких, салатового цвета. А помните еще юбки-резинки, малиновые, зеленые и черные? А варежки из ангорки, в которых нельзя было трогать лицо – ангорка оседала плотным слоем на бровях и губах и ее невозможно было снять с себя..

Вот у меня этого ничего не было. То есть, оно появлялось, но медленно. Когда остальные уже переходили на новый уровень моды. Например, все поголовно напялили норковые шапки и дубленки, а до меня штрипки только докатились и капор, который мне был в обтяг. Я выглядела в нем, как кошка, застрявшая в трубе. Одним словом модной я не была никогда.

В Нижнем в те годы все жили одинаково. У нас в классе был только один мальчик, родители которого имели возможность покупать ему жвачки. Он приходил в школу и хвастался этими жвачками и кохиноровскими ластиками, которые выглядели не хуже жвачки. На тридцать учеников всего один обеспеченный настоящими ластиками ребенок. Остальным учителей подкупить было нечем. У моих родителей не было ресурсов, чтобы как-то пропихнуть меня, надавить на какие-нибудь рычаги. Специальность у них не очень выгодная для этого была. Венеролог мать и анестезиолог отец. Хотя, если подумать… Может, кто и из учителей и захаживал к маман. Но вряд ли, тогда лечение таких болезней с помощью специалистов было не очень популярным, народными средствами лечились, отмачивали себя в марганцовке.

В общем, я была как все, ничем не выделялась.

До конца школы я, как на костылях, доковыляла на своих тройках. И экзамены сдала, ничего выдающегося не совершив. Я не открыла пенициллин, не запустила андронный коллайдер. Родственных мне путей было два, но ни в мед, ни в пед поступать я не хотела. Нет, спасибо, давайте эта система – бесконечные врачи и учителя – на мне споткнется… А куда мне идти дальше я не знала.

Не поступать никуда вообще было нельзя. Не было такой опции. В то время политика была какая? Если нет у тебя высшего образования, то в будущем прям петля или дворником. А если ты не хочешь никуда – ну поступаешь, куда возьмут.

Если честно, была у меня одна идея – театральное. Ну, потому что надо же было как-то в мирных целях использовать эту клоунаду, которой я занималась много лет, сидя за партой. И я понимала, что, по сути, ломания и кривляния были единственной областью, в которой я себя чувствовала, как рыба в воде. Но мать строго сказала: «Ты уверена, что хочешь всю жизнь стоять третьим зайцем в восьмом ряду в городском ТЮЗе? За эти три копейки, которые им там платят? Ты этого хочешь?». Я подумала, что в восьмом ряду не хочу точно и пошла на исторический факультет педагогического университета. На дневное не поступила, естественно, потому что для этого все-таки надо было учиться в школе.

Проучилась я на том факультете год и стало ясно, что это вообще не мое. История оказалась удобным предметом для написания шпаргалок, но это было ее единственным приятным бонусом для меня. Помимо невозможности учиться истории, жизнь моя осложнялась еще и отсутствием денег. Родители худо-бедно кормили, но этого было мало. Я в то время стала с мальчиками встречаться, а для того, чтобы ходить на свидания, все-таки надо было иметь какую-то верхнюю одежду поприличнее. А чем дальше ты встречаешься с мальчиками, тем острее осознается необходимость не только в верхней, но и в нижней одежде, которую не стыдно показать миру. Если не всему миру, то хотя бы лучшим его представителям, которые, по моему мнению, меня в те годы окружали. И той одежды должно быть как минимум два комплекта, чтобы ходить в одном, пока сохнет другой.

Где взять деньги? На работе. А где взять работу? Смотреть по сторонам. Раньше как было? Идешь ты себе по улице и видишь объявление – требуется продавец. Ну и понятно, что тебе туда. Потому что если ты не покупатель, то ты точно можешь быть продавцом. А если ты умеешь разговаривать, а это я умела, то автоматически тебе присваивается звание продавца-консультанта. И я устроилась продавать штаны. Не простые штаны, а турецкие джинсы. В настоящий отдельно взятый магазин. Это вам не на рынке стоять: «А вот тут, на картоночке померяйте, я подержу, чтоб вас не было видно, не стесняйтесь, никто не смотрит, вам это ооочень идет, вот у нас женщина брала такие же на 48 размер, после стирки сели как влитые», ну и далее по тексту, и все это на улице в тридцатиградусный мороз. Нет, я весь этот текст произносила в магазине, в тепле и при свете. Но там платили процент с продаж, то есть, сколько потопаешь, столько и полопаешь. А топалось не всегда, поэтому и лопалось так себе. Один раз мне выдали зарплату джинсами, одной штукой. Такая была у меня конвертация небольшой зарплаты. Джинсы в месяц. Именно в этих модных штанах я ходила на свидания. Думаю, джинсы играли ключевую роль в то время, их наличие определяло круг моих кавалеров- они тоже ходили в штанах. Кандидаты без штанов не рассматривались. То есть мальчики были приличные. И, вот как-то раз, будучи при кавалере и придя на какую-то тусовку, я совершенно случайно встретилась лицом к лицу со своим будущим мужем.

Это был клуб, в котором происходил развеселый шабаш под названием КВН, я там выступала на сцене, представляя перед собой огромный зал, а себя в телевизоре. После планировался приезд музыкальной группы, была масса самых разнокалиберных людей. И среди них оказался Вовка.

Если бы мне тогда кто-то сказал, что вот этот товарищ будет иметь ко мне хоть какое-то отношение, я бы посмеялась ему в лицо. Недавно говорила об этом восхитительном моменте первой встречи со своими детьми, и они спросили: «А ты увидела его и сразу поняла, что влюблена?» Нет!

Единственное, что я сразу поняла тогда: этот человек по настоящему свободен. Он сидит на корточках в джинсах на три размера больше самого себя, в обуви на два размера больше, в огромной рубашке, но при этом так устойчиво, так хорошо сидит, что невольно вызывает уважение. Меня потрясла тогда его устойчивость – и физическая, и моральная. Понимаете, в то время в Нижнем, да и не только там, подозреваю, было четкое деление на людей, которые разговаривают стоя, и тех, кто все переговоры ведут, так сказать, на первом этаже. Которые располагаются по-братски, сидя на корточках. Положение в пространстве много говорило о человеке. И до того момента я обычно предпочитала общаться с людьми, которые стоят. А тут человек сидит. Среди стоящих. И сидит так расслабленно, руки перед собой вытянул, отдыхает будто. А вокруг все стоят, весь окружающий мир зачем-то стоит, хотя можно и не напрягаться И какое-то впечатление складывается, что зря они стоят. Что вообще мы все зря стоим. Что мы должны срочно сесть. В хорошем смысле слова. Он так хорошо сидел, что хотелось сказать: «Давайте же все сядем, как-то неудобно, что мы стоим при таком клевом парне!». То есть, понимаете, до какой степени он был уверен в себе?

Я стала тянуть шею. А я, мы помним, была при кавалере (Алеша, привет тебе). И вроде бы приличная девушка. Но внезапно начинаю выяснять, а кто это там такой, собственно сидит, не стесняясь. А мне говорят: «Ну у нас тут музыкант есть, Сергей Кристовский, а это брат его, Вовка

Сергей был тогда уже достаточно популярен в масштабах Нижнего. Он был звездой, он пел на сцене ртом, у него была своя группа, его песни все знали, под них танцевали. На той тусовке он тоже что-то играл. Ну и брат его рядом располагался, на корточках. И я решила срочно знакомиться. А было мне 17 лет. А ему 19. Прекрасный возраст.

Думаю, надо как-то узнать про мальчика-то. Буквально даже своего молодого человека хотела послать, мол, сходи разведай, что-как и какие у меня варианты вообще есть (прости, Алеша) Но вовремя опомнилась. Решила следить за Сережиными концертами, бывать на них и постепенно сближаться с его братом. Ходила туда со своим молодым человеком, естественно. Ну а куда его девать? (Алеша, ну прости) И вот однажды на дискотеке, когда Сережа играл что-то про любовь, а красивые молодые люди подпевали со сцены в модных турецких джинсах, которые я им и продала в свое время, внезапный порыв пригласить на танец предмет моего вожделения охватил меня и я сделала так, что мы с Вовкой столкнулись случайно в толпе. Ну все женщины прекрасно знают, как это делается-третий глаз смотрит вбок, вычисляет траекторию движения предмета, просчитывает, как вынырнуть по этой траектории абсолютно случайно, задеть его плечом, удивиться: «Ой, и ты здесь?! Ничего себе, пойдем тогда потанцуем». И вот мы танцуем, а я думаю: «Надо срочно хватать!». Почему? Ну, потому что надо. Вовка мне говорит: «А у тебя вроде молодой человек тут был где-то, я видел…» А я так с усмешкой: «Ой, да у нас свободные отношения!». Где я вообще узнала такие слова-то? Наверное, прочитала в газете «Спид-инфо», никаких больше источников по этой теме тогда не было. А, может, это вообще я сама придумала такое выражение? Или даже само явление придумала? Может, я и есть родоначальник свободных отношений? Танцевала и почувствовала себя зажатой в тиски щекотливой ситуацией, быстро изобрела эти свободные отношения. «Дружище, расслабься, это все очень модно сейчас» -как бы говорила я. Вовка прямо офигел, припух прямо, это было видно. «Да ладно!» Такая продвинутая женщина! И я такая: «Да-да-да, так бывает. И сама от своей смелости обалдела. Вот это я конечно дала, думаю! Ну и дальше уже у нас с Вовкой все пошло-поехало.

Чем он тогда занимался? Ничем. В тот момент, когда мы с ним познакомились, он левитировал. Пытался взлететь силой мысли. Я, торгующая джинсами, очень плотно стояла на земле. А Вовка мечтал о полетах, работая над тем, чтобы выйти из собственного тела. Я думаю, что в этом деле главное – когда выходишь из тела – дверь чтобы не захлопнулась случайно. Тапок надо не забывать подкладывать, чтобы потом можно было обратно в себя войти. Но Вовку такие мелочи не смущали. Он взлетал. Вообще, мой будущий муж много странностей имел. Например, он мылся хлебом. Черным. Внимание, сейчас будет рецепт мыла из хлеба, записывайте.

Покупаете хлеб. Бородинский на любителя. Если безглютеновый предпочитаете – можно им. Но это уже дорогой вариант, по праздникам. С семечками – это если нужен скраб. Обычный черный хлеб, кусок средних размеров заваривается кипятком. Ждете пока он впитает воду и потом из этого мякиша лепите мыло, форма может быть любой, главное, чтобы удобно было их в руку положить. Далее все, как с обычным мылом, только без пены, но с легким ароматом естества

Занятие, вообще говоря, странное, мылом мыться дешевле, да и проще, поди еще смой потом с себя эти все мякиши… Но, возможно, я чего-то не понимала, и, наверное, только через хлеб можно было вырасти до невероятных высот. Может быть, мы поэтому и не можем на другой уровень выйти, мылом моемся, как дураки. А если бы начали пропускать свою душу и тело через ржаной и дрожжевой фильтр – левитация бы легче шла ….

Узнала я про этот необычный способ мытья уже после того, как был совершен наш первый акт любви. Вовка сказал: «Ты в душ сходи, только мыла у меня нет, я моюсь хлебом. Хлеб в ванной имеется». В любое другое время и в другом состоянии я, наверное, слегка напряглась бы. Домой пошла бы мыться или вообще не стала бы, может быть, связываться с таким человеком, у которого хлеб в ванной в ассортименте. Но я была влюблена, а когда ты влюблена и объект твоей любви говорит тебе: «Ешь с пола!», ты будешь есть с пола. Если говорит: «Мойся хлебом!», ты идешь и моешься. Ну дома потом перемываешься, конечно.

Спустя какое-то время я увидела воротник его рубашки после мытья хлебом. И робко так предложила:

Слушай, Вовка, может, все-таки попробовать мыло? А если не зайдет – ну давай тогда на белый хлеб перейдем? Вдруг он лучше грязь отмывает, чем черный? Но предложение мое понимания не встретило.

Стоит упомянуть, что спал Вовка на кровати вместе со своей собакой. Они с братом подобрали на улице огромного дога, и этому псу очень нравилось спать с Вовкой в постели. А надо сказать, что в ту пору не было принято собакам после прогулок по улицам мыть ноги и протирать всю собачку тряпочкой. Поэтому дог просто приходил с улицы и ложился в постель. И когда я первый раз попала к Вовке в квартиру, он сказал: Да, вот у меня тут, кстати, кровать, и отбросил одеяло – там внутри был прямо филиал всех на свете курортов Краснодарского края. Ровный слой песка на серой, некогда белой простыне. Хоть зонтик от солнца втыкай туда и песочницу строй.

Я сейчас отряхну, не волнуйся, здесь просто собака спит, – объяснил Вовка. А я, мы помним, из семьи врачей. У меня дома было чисто всегда, руки все мыли перед едой, ноги- перед сном. И после еды мыли руки, иногда и вместо. Чтобы, не дай Бог, не проскочило. Перекисью обрабатывали даже самые пустячные раны. На яйца глист, как на права сдавали, основательно и многократно. А тут хлеб в ванной и собака в постели. Но у меня уже случилась любовь, я была готова спать головой в песке, не стричь ногти и пропускать диспансеризацию.

До встречи с Вовкой мне казалось, что я неформальный человек, и что запросто могу попрать разные там нормы. Но оказалось, что я и близко не приближалась к попранию чего-либо. Передо мной был человек, для которого вообще в принципе не существовало нормы как таковой. Он ее себе сам создавал. Она у него была сегодня такая, завтра вообще другая. Я такого раньше не встречала никогда. Мне в школе говорили: «Ты троечница» и я кивала и соглашалась. Мне говорили: «Не ходи в театральный» – и я не шла.

А тут нашелся человек, который сказал:

Слушай, надо просто сосредоточиться и ты взлетишь. Поднимешься в воздух. Я знаю, я читал, что был такой мужик, он медитировал и в итоге взлетел.

Куда, говорю, взлетел-то?

К потолку конечно – сказал Вовка.

А вдруг сквозняк? Вылететь же можно в форточку?

А не надо окна открывать, – говорит мой будущий муж. И кусок хлеба мне протягивает.

Я никогда такого не встречала. И охренела.

А он вот так вот жил всегда. Он сам создавал свою вселенную. Сейчас мы все к этому стремимся, мы знаем, что должны быть самоосознанные, самодостаточные, само-то и само-сё, что нам надо все вынуть из себя, выкинуть это и ничего не стесняться. А он уже тогда, практически еще в Советском Союзе, в 18 лет такой был. Он выходил из себя, входил в себя и в свободное время занимался всем понемногу. Закончил ПТУ, получил диплом электрика самого последнего из всех возможных разрядов. И занимался ничем. Искал себя. А тут как раз Серёжа, брат его, удачно стал музыкантом. А музыканты – это всегда выпивка и всегда женщины. Что еще надо в 18 лет? Ничего. И Вовка стал заниматься музыкой – он сам учился играть на гитаре и что-то там пописывал. Как раз в этот момент мы с ним и познакомились. Он целыми днями наигрывал на гитаре и распевался. Оказалось, что петь – это не так просто, и Вовка работал над собой. Распевался в подушку, чтобы не было слишком громко. А я была влюблена по уши, мне башню оторвало начисто. После мытья хлебом уже ничего не страшно было. Тем более, я видела, что он тоже влюблен, и у него тоже ко мне интерес. Он даже обычное мыло купил.

В тот момент в моей жизни еще присутствовал молодой человек. Который был не в курсе, что у него со мной свободные отношения. А Вовка уже тоже вовсю налаживал свои свободные отношения со мной. Одно время мы ходили втроем – я и два молодых человека. Вот же время было..

Это было очаровательно, но не очень удобно. И как только я получила подтверждение от Вовки, что у него ко мне интерес, я нашла в себе силы и отсекла лишнего парня. Жестокая я.

А дальше стали мы с Вовкой встречаться как взрослые. Мне все ужасно нравилось и все забавляло – и Сережа, который нас на какие-то гастроли таскал, и куча народу вокруг, и все веселые, после концертов бухают. И я влюблена. Что может быть лучше?

Внезапно у Вовки образовалось собственное жилье. Мы все в курсе, что своя квартира в те времена (да и в наши, что уж говорить) считалась определенным уровнем достатка. Серьезным прям уровнем. Но только не в Вовкином случае. Его квартиру можно было рассматривать только как точку дислокации, к достатку, невзирая на отсутствие жилищных проблем, были прямо серьезные вопросы.

Мы стали жить вместе. Это все очень быстро случилось-мне только-только исполнилось 18. Однажды я так аккуратненько спросила:

А что ж мы все время расходимся по разным домам? Это ж неудобно, я ж могу и остаться тут, вот и зубная щетка у меня с собой.

Вовка легкомысленно согласился:

Переезжай, конечно, какие проблемы?

То есть мгновенно все произошло – только познакомились, и через несколько месяцев уже живем вместе.

Жить-то нам было где, а вот с едой возникали регулярные перебои. Денег хватало только на хлеб, но мы, как вы помните, им мылись. А поскольку столоваться где-то надо было, мы приняли решение – ходить в гости к друзьям, родителям и родственникам по линии бабушки строго по графику. Где-то в одном месте пообедали, в другом где-то поужинали, и нормально. В таком возрасте есть особо не хочется, спать не хочется, энергия откуда-то сама берется. Да еще и родители сумки с едой отгружали. Так и кантовались.

Денег добыть мы пытались, естественно. На самых разных работах. Однажды нам предложили продавать сапоги. Выдали огромную сумку, битком набитую суровыми польскими кожаными изделиями с каблуком и на молнии, и сказали: Значит, схема такая. Вы ходите по предприятиям и предлагаете нашу продукцию. Располагаетесь там, где-то внутри рабочего пространства, раскладываете наш товар на простыне и уговариваете дам померить. Мы выехали с этой сумкой с утра пораньше, а к обеду наше предпринимательство закончилось. Мы обнаружили, что возили с собой только левые сапоги. Ну просто не посчитали нужным проверить, а что нам там вообще выдали. Нам не встретилась ни одна женщина с двумя левыми ногами, поэтому больше мы сапоги не продавали.

Потом Вовку устроили на заправочную станцию за городом. И он там что-то доливал в бензин или, наоборот, не доливал, и какие-то деньги получал с этого недолива. Однажды в новогоднюю ночь нормально поднял бабла – на заправку заехало всего несколько человек, но заплатили ему много и наличкой. Вовка пришел домой, достал из кармана эти деньги – прям много бумажек – и мы решили, что отныне мы миллионеры. Купили мне теплую шапку из дубленки. Я была самая счастливая женщина. Мой мужчина сам заработал мне на шапку. А это было все равно как сшить головной убор из шкуры собственноручно убиенного мамонта. Или даже дракона.

Миллионерство наше, правда, было недолгим. За такое стремительное обогащение Вовку с работы уволили. Но поскольку шапка уже была приобретена, я считала, что самое необходимое из своей богатой жизни мы извлекли.

Вовка пошел таксовать. Один из клиентов взял его к себе водителем. Человек руководил чем-то где-то, он был взрослый важный дяденька и после своей основной работы имел обыкновение посещать разные квартиры, общаясь с проживающими там женщинами. И Вовке приходилось ждать, пока он этих женщин посетит. Уехать нельзя, надо дождаться клиента и домой отвезти. А там же может случиться вообще очень ненормированно. Никаких пейджеров и мобильных, чтобы позвонить и сказать: Лерка, я задержусь, – не было. Поэтому Вовка сидел в машине и ждал дядю, а я сидела дома и ждала Вовку.

Был один зимний период, когда он работал дворником в детсаду. Отличная работа была – его там еще и кормили, ко всему прочему. Человек шел на работу, там убирал снег, а его потом еще и обедать приглашали. Кормили манной кашей, запеканкой, давали вермишель с молоком и маслом, щи с борщами. Уволили, правда, довольно быстро. Однажды вечером он разгреб все сугробы, пришел домой и сказал:

– Там все чисто, я могу завтра попозже встать.

Обычно он к шести на работу приходил, чтобы к восьми вся эта мелкая шатия-братия топала уже по чистому. А тут же нормально все, убрано с вечера. Мы даже решили было, что это новый лайфхак – убери заранее, чтобы с утра не вставать. Ставим будильник на 7.15, и Вовка планирует спокойненько себе добраться до работы и помахать там для вида лопатой, если вдруг чего за ночь нападает. Будильник трезвонит, мы открываем глаза, смотрим в окно – а за ним сугробы в человеческий рост. Это была какая-то невероятная ночь, когда на город выпало все количество осадков, которое было отпущено ему на несколько десятилетий вперед. И мы стоим перед окном, смотрим на все это безумие и не можем ни смеяться, ни плакать. Потому что отчетливо понимаем: люди в детский сад сегодня не попадают. Вовка, конечно, сделал попытку успеть, побежал с лопатой наперевес, быстрее северо-западного ветра, объявленного в тот день, но было понятно, что шансов нет. Уволили его в тот же день, даже без выходного пособия в виде запеканки.

Вовка вообще выглядел тогда так, что его хотелось накормить. И его везде кормили. Когда он возил того важного мужика на «Волге», его в столовой прикармливали. Это спасало. Потому что уровень доходов у нас тогда был потрясающий.. своим непостоянством и размерами. Частенько вечерами мы ходили в универсам и там смотрели на витрины. Любовались на икру, разложенную за стеклом. В то время в стране стали открываться разные новые магазины, все стремились перещеголять друг друга, на витрины выставлялись какие-то роскошества в виде гусей с головами из огурцов, и со всех сторон из них икра валилась. И вот мы на все это великолепие смотрели, и Вовка говорил: -Когда-нибудь мы с тобой будем все это покупать и есть. И у нас будет столько икры, столько…

– Ну сколько? – волновалась я.

– Ну прям столько, что мы ее будем ложками лопать и прям уже не захотим на нее смотреть, так обожремся!

Я не верила. Икра была чем-то совершенно недосягаемым. Как полет на луну. Единственный шик, который мы себе могли позволить – раз в несколько месяцев покупали на последние 20 рублей курицу-гриль (тогда только начали появляться на улицах эти киоски с крутящимися внутри курами, нанизанными на вертелы) и бутылку красного вина. Это был наш праздник. Раскладывали все это на столе нашей кухни, где просто шаром покати, ничего не было, садились и разговаривали.

– Как мы с тобой будем жить? Ну как? Давай помечтаем, – предлагала я. Вовка охотно подхватывал:

– Вот я буду музыкантом, будем жить в Москве. Я же могу, я пишу не хуже многих. Я знаешь сколько буду получать? Я даже буду больше, чем Пугачёва получать.

– Ого! А сколько она зарабатывает?

– Ну не знаю, 20 тысяч долларов, наверное! А мы еще больше будем!

И я такая: Ой, а куда ж мы будем девать такие деньжищи!? Ремонт же сможем сделать? Стиральную машину купить?

– Все сможем. Все, что захочешь, – говорил Вовка.

Мы были нищие. Нет, в принципе, тогда в нашем городе нищие были практически все. Плюс минус у всех одинаково ничего не было. Уровень под названием «У меня есть машина» был недосягаемым. Следующий мы вообще себе не представляли. И мы, если честно, были нищими даже по меркам бедных соотечественников. Прям совсем-совсем. Но по молодости не особо замечаешь, что ты выглядишь как черте что и ешь черте что, а иногда и вовсе не ешь и это тоже не пугает.

Люди выживали, как могли. Например, было очень популярное развлечение – слить бензин из машины. Вскрывали бензобаки и сливали из них в канистры то, что там было заправлено. И к себе в машины потом заливали. Вовка, когда работал на богатого дядю на его «Волге», придумал способ этого избежать. Парковал машину так, чтобы она баком вплотную прижималась к березе, растущей во дворе. Так, чтобы его открыть было невозможно. Но это не спасало, бензин все равно сливали. Мы так и не поняли, как они это делают. Машину отодвигают и придвигают потом? Березу отодвигают и потом ставят на место?

Однажды случился в стране грибной год. Грибов было так много, что создавалось странное впечатление: они таки решили захватить мир. Спасало только то, что люди грибы ели, а грибы людей – нет. Граждане мешками вывозили урожай из леса, мариновали его, сушили, солили, морозили и запасали на зиму. У нас образовалось несколько мешков этих грибов, мы их год жрали. Грибы с картошкой, с макаронами, грибной суп, и грибной компот. И грибы с грибами. У нас это называлось:

– Что у нас сегодня на обед? Грибчики.

Кошмар какой-то был. Нам начало казаться, что у нас эти грибы уже во всех местах произрастать начали. И по гостям ходить было бессмысленно, у всех одно и то же меню. Родители банки закатали, приятели наморозили-насушили. Все друг друга кормили грибами. Самое страшное, что можно было услышать в тот год, посещая врача: Ой, а у вас грибок!

Если же год выдавался неурожайным, питались мы в основном куриными окорочками. Сейчас «рецепт всего» из куриной ноги

Берешь на рынке замороженный окорочок, удивляешься его размеру, представляя, какой же огромной должна была быть вся курица целиком, если ее нога не влезает в кастрюлю. Рубишь ногу на две части. Из одной, где кость – варишь суп. По наличию овощи. Мясо на кости опционально. Другую часть рубишь еще надвое и обжариваешь. Масло – по наличию и желанию. Пожалуйста вам- горячее.

Но это тоже не на каждый день такой шик. По праздникам только. Еще нельзя не вспомнить добрым словом такую прекрасную вещь, как куриный бульон. В кубиках. Стоил кубик бульона копейки, его можно было растворить в кипятке и пить этот прекрасный напиток. Не целиком, конечно, растворять – так шиковать мы не привыкли. На четыре части делишь кубик, итого обед на четыре дня. Солёненький нажористый бульон. Хлеба можно было к нему взять – шикарный обед получался. Но хлеб – это не всем, а только тем, кто премию получил.

Вовка на какое-то время вообще снялся с довольствия. Мы, если помните, познакомились, когда он пытался взлететь. И время от времени подобные идеи – как бы стать поближе к Богу – посещали его в разных вариациях. Например, он решил прочитать всю Библию. И придумал себе такой квест. Мол, пока не прочту все до конца, мяса есть не буду. То есть добровольно лишил себя тех жалких мясных крох, включая бульон из «липового» кубика, которые ел до этого. Вовка был кремень, если давал обещания – исполнял их. И он начал поститься. Он ел ничего. То есть, мы оба ели ничего, но Вовка – ничего с минусом. А Библия, надо сказать – довольно большая книга. К тому же Вовка решил не искать легких путей, а начать с Ветхого завета, чтоб уж досконально во всем разобраться. Чтиво не самое простое и к тому же объемное. И вот читал он, читал и стал бледнеть и слабеть не по дням, а по библейским заветам. Вижу – теряю мужика. совсем доходит уже. И я решила взять грех на душу. В ту жалкую чистую воду, которую он пил, чтобы совсем не скопытиться, подбрасывала тайком волшебный бульонный кубик. Он удивлялся:

– Какой-то странный вкус у воды. Не мешала ли ты туда какое мясное зелье?

Я не сознавалась, но продолжала его таким образом подкармливать, чтобы парень не умер раньше времени – у меня на него еще были планы и планы, прямо сказать, наполеоновские. В общем, через какое-то время Вовке удалось как-то с Богом разобраться. Он понял, что немного погорячился с обетом.

– Непонятные какие-то там дела, в этой Библии, пожалуй, все-таки начну есть, – сказал Вовка. И тем спас себя от голодной смерти.

И тут я внезапно устроилась работать на радио. Увидела как-то по телевизору бегущую строку, что, мол, радиостанция набирает ведущих со знанием английского языка. Ну и поехала на собеседование. Меня спросили:

– Есть у вас знание английского языка?

Я хотела сказать, что знаний у меня, как и денег нет, а очень надо, но вместо этого уверенно кивнула:

– Конечно, а что надо-то?

– Да с диска, говорят, прочитать, как композитора фамилия и как песня называется

Я обрадовалась. Такое знание у меня было. Мы поболтали, и они говорят: Мы вам позвоним.

В то время чтобы дождаться звонка, надо было сиднем сидеть около стационарного телефона и не отходить от него ни на шаг, чтобы ничего не пропустить. Отойдешь в туалет и думаешь потом: А вдруг мне звонили, пока я уходила? Я немного подежурила у телефона, но потом плюнула, не сидеть же вечно дома. А они мне действительно позвонили спустя какое-то время.

– Такое дело, говорят, давайте приходите, будете сидеть эфир выпускать.

Сейчас эта должность называется выпускающий, тогда нас именовали операторами эфира. Работа непыльная. Ничего говорить не надо, сиди ручки крути, рекламу пускай, людей в эфир выводи. Но зато сразу зарплата человеческая (первая в моей жизни), документы оформлены официально. Я ходила на работу в свою смену, выводила людей в эфир, получала какие-то деньги, и мы на них жили. У Вовки появилась возможность не бегать бесконечно по каким-то стремным халтурам, а немного плотнее заняться музыкой.

Я, с одной стороны, хотела, чтобы мой любимый музыкантом стал, у него хорошо получалось, я это видела. А с другой – время от времени его пинала, чтобы он как-то определился с родом своих занятий. Рассказывала Вовке о том, что человека без высшего образования ждет тюрьма или там метлой махать всю жизнь – но это если повезет. Мне так говорили с моих яслей примерно, я была в этом уверена, и Вовке транслировала. Своим детям я спустя много лет в аналогичной ситуации говорила- Пойдешь работать в Макдональдс, но тогда это не было угрозой, это, знаете ли, был счастливый билет. Пойди еще устройся в тот Макдональдс. Родители его тоже песочили, твердили-Иди хотя бы троллейбусы води, что ты, как дебил. Надо же какую-то работу иметь!

Вовка куда-то устраивался, потом бросал – и так бесконечно.

А в промежутке между всеми этими работами и курицей-гриль по праздникам мы умудрились сходить зарегистрироваться. Вообще наши родители как-то на удивление спокойно восприняли наше сожительство. У Вовкиных папы и мамы уже один такой был, старший, музыкант с соответствующей атрибутикой в виде жен и прочих женщин, им было не привыкать. А моя мать сказала:

– Ну и ради Бога, ну и живите. Но лучше было бы все-таки пожениться. Все же по-правильному должно быть. Если учиться – то в приличном вузе. Если стали вместе жить – надо как-то пожениться.

Я кивнула, пришла к Вовке и говорю:

– Тут мне сказали, что как-то надо пожениться.

Вовка сказал:

– Отлично, свадьба – еще один повод для праздника. Давай выберем какой-то промежуток в календаре, когда праздников нет, и разбавим его. Зимой мой день рождения и новый год, осенью – твой день рождения. Вот, летом самое оно, скукотища, нет никакого повода гульнуть. Давай летом поженимся!

Мы оповестили друзей, сшили мне у портнихи платье, оно было очень короткое и нелепое: колокольчик, из которого торчали две очень худенькие ножки. Чувствовала я себя в нем глупо, а выглядела смешно. Родители, ожидаемо, были в ужасе. Все же должно было быть не так. Где платье в пол, где фата? Невеста с голыми ногами, гости ржут, как ненормальные, никакой серьезности. Вовка в пиджаке с огромными плечами – своих плеч под тот пиджак, который у него был, он не имел. Длинные волосы, серьга в ухе – в общем, тоже на солидного жениха никак не тянет. Вовкин отец ездил в командировку в Иран и привез оттуда кольца. Они были велики нам, Вовка свое кольцо, когда оно у него на пальце очутилось, зажал соседними пальцами, чтобы не свалилось прямо сразу. Довольно быстро выяснилось, что кольца наши не из золота. Это был металл, который сиял невероятно и косил под золото всеми доступными способами, но единственное, чего у него не было совсем – это прочность. Его можно было пальцами сплющить. Что мы регулярно и делали, подгоняя кольца под нужный размер. После Загса мы бухали в каком-то кинотеатре, который превратили в молодежный клуб. Было так весело, что мало кто помнит нашу свадьбу. Так началась наша семья. Мне было 18 лет…

Надо сказать, официальная семейная жизнь не сильно отличалась от жизни до загса. Я все так же работала на радио. И при этом всеми силами старалась заработать еще, потому что зарплаты не хватало на сколько-нибудь приличную жизнь. Например, несколько месяцев я убиралась в доме у очень обеспеченной женщины. У нее была своя квартира. Двухэтажная. Представляете, как это смотрелось в те времена в Нижнем? Какое-то чудо. В квартире было немыслимое количество окон и все их надо было мыть. Раз в неделю. Не реже. Помимо огромного количества окон, у нее было очень много кошек. И вот я по четвергам мыла окна, а по вторникам ликвидировала по всей квартире разные кошачьи последствия. В те годы не было самого понятия клининговая компания, но я смело могу считать себя ее родоначальником. Я была как три в одном-и пылесос, и мойщица окон, и посудомоечная машина. Бонусом шло то, что я являлась хорошим слушателем- за время уборки я прослушивала историю жизни моей работодательницы, успевая сочувственно вздыхать в нужных местах. За 8 визитов в эту квартиру я получала почти столько же, сколько за месяц работы на радио. Но хватило меня ненадолго, слушать и тереть оказалось тяжеловато, не смотря на неожиданные плюсы. Эта милейшая женщина просила меня выбрасывать мусор. А в мусоре у нее довольно часто встречались полезные вещи. Тушь, например, которая, по ее понятиям уже закончилась, а по моим только-только начиналась, ею еще полгода можно было спокойно краситься. Или тюбик крема, из которого при желании и некоторой физической подготовке можно было выдавить еще несколько порций. Я брала пакет с мусором, шла с ним до контейнера, там, озираясь по сторонам, инспектировала содержимое, выуживала баночки, палетки и флакончики и пользовалась ими потом еще долго-долго. Спасибо вам, милая женщина!

Когда я сказала ей, что увольняюсь, потому что планирую в Москву вместе с мужем переезжать, она поинтересовалась, а кто, собственно, у нас муж. Музыкант, говорю я гордо. Она задумчиво так кивает:

– Ага, знаю, был у меня один ухажер, скрипач. Но я решила, что с ним у меня никогда не будет того, что я хочу. Поэтому вышла замуж за бизнесмена и теперь у меня, как видишь, панорамные окна. А ты, будучи замужем за музыкантом, эти окна мне моешь. Чувствуешь разницу?

Разница была очевидна, но ее предсказания меня не пугали. Тогда она предложила мне бросить Вовку. Пообещала познакомить с кем-то богатым. Я, уже переехав в подмосковный дом, часто ее вспоминала. Что бы она сказала, увидев, как я живу?

Но не будем забегать вперед. До собственного дома нам с Вовкой было тогда ой как далеко.

Вовка по-прежнему искал себя.

У него было одно качество, которое меня всегда изумляло. Как только у него появлялся интерес к какой-либо деятельности, он тут же начинал ею заниматься, будучи на сто процентов уверенным в том, что он станет в этой сфере лучшим. Мне до сих пор очень не хватает такой уверенности. В школе у меня напрочь убили веру в себя и я, за что бы ни взялась, считаю, что не справлюсь и даже начинать не стоит… Вовка был в себе уверен на сто процентов. Всегда. Во всем. Почему так у него получалось? Может быть, дело в том, что его собственная родная мать всегда называла его УО. Умственно отсталым. И, как я сейчас понимаю, эта ситуация заставляла его все время двигаться вперед. Действовать вопреки. Он как бы говорил: Я вам всем еще докажу! И доказывал.

Однажды он взглянул на меня и сказал:

– Что ты ходишь, как чучундра, давай я тебя постригу? Я могу! Тащи ножницы

У нас были такие огромные портновские ножницы с закругленными концами. Он взял эти ножницы и сказал:

– Я тебя сейчас ваще нормально постригу. Мать меня всегда сама стрижет, это легко, у тебя несложная стрижка.

И постриг. Получилось действительно нормально. Стиль такой, знаете, под названием «Ваще нормально». Можно не ходить в сельскую парикмахерскую и не тратить три рубля, не сидеть там под этим колпаком, чтобы волосы высохли. Вовка взглянул на результат своей работы, и удовлетворенно кивнул:

– Ну я же тебе говорил, что я парикмахер! Тебе нравится?

Главное преимущество этой стрижки было очевидно – она досталась мне совершенно бесплатно и в удобное для меня время, по требованию. Мне очень нравилось, о чем я ему и сообщила. И предложила пойти на курсы парикмахеров, чтобы потом, имея диплом, устроиться в какой-то нормальный салон. Он не разделял моего мнения относительно курсов, но все-таки туда отправился. Учась там, Вовка мысленно всех победил, выиграл все конкурсы парикмахерского искусства, переехал в Нью-Йорк и там к нему стояла очередь из местных селебрити, чтобы, значит, он их постриг своими знаменитыми портновскими ножницами, сделав им свою фирменную Ваще Нормально. И он так мечтал, так красочно это все описывал, что я тоже стала верить в наше светлое парикмахерское будущее. Единственное, что его раздражало – эти дурацкие курсы, которые надо было зачем-то закончить. Он же и так все умеет! Нет, какие-то еще курсы придумали. Но корочку же надо получить? Поэтому он туда ходил. За специальность ему в результате трояк поставили. Но они просто не поняли, кто перед ними. И не видели, как он меня постриг портновскими ножницами. Ограниченные люди. Однажды Вовка пришел и сообщил:

– Они своей учебой убили во мне индивидуальность! Я никогда больше не смогу так хорошо стричь портновскими ножницами! Они в руке теперь не лежат..

Правда, это его не остановило. Мой муж приобрел специальные ножницы для филировки волос и долгое время продолжал быть моим стилистом, обстригая меня исключительно ими, а когда интерес к парикмахерскому искусству пропал, я снова стала стричься на стороне.

А Вовка решил, что он все-таки будет музыкантом. И поступил в музучилище. Потому что.. ну а как? Надо же что-то уметь, читать ноты и прочее. Единственная специальность, которая ему светила – тромбонист. Туда никто вообще не шел, никакого конкурса не было и в помине. Надо было только сказать: Я мечтаю играть на тромбоне – и тебя зачисляли, да еще и бесплатный чай в столовой в подарок давали, только дуй! И Вовка дул. Трубил целыми днями. А поскольку тромбон – инструмент громкий, Вовка тромбоном дул в шкаф. Чтобы хоть какая-то звукоизоляция была, садился, направлял инструмент в шкаф и туда дудел. И конечно тогда он был на сто процентов уверен, что станет великим тромбонистом, и вот уже совсем скоро будет со своим тромбоном на всех афишах города. А после концерта – стрижка всех желающих портновскими ножницами.

Совсем скоро музыкальное училище отпало как и парикмахерские курсы, он его не окончил. Но какое-то понятие о музыкальной грамоте получил. И собрал там группу из единомышленников, они уже дудели все вместе, группу, сыгрывались, что-то репетировали. Вовка записывал все это на диктофон, можно сказать, развивался в музыкальном плане.

Все это время он не прекращал писать собственные песни, правда, не очень понимал, что с этим богатством делать дальше. Наверное, где-то были какие-то студии, в которых можно было бы записаться. Но где они? На Марсе? В Москве? В принципе, это тогда для нас было одно и то же. То есть где-то во Вселенной разные люди записывали в студиях разные песни, делали из этого альбомы, продавали, ездили на гастроли и все у них было хорошо. Но для человека, сидящего на стуле на кухне в Нижнем Новгороде все это было недосягаемо.

Вовка пытался обращаться во все околомузыкальные инстанции. К брату, у которого музыкальная жизнь в тот момент была уже как-то налажена, к Богу, в Моссовет – куда угодно. Только чтобы дело хоть как-то сдвинулось с мертвой точки. Пока он учился в музучилище и сыгрывался с ребятами-однокашниками на какой-то репетиционной базе, он подтянул в эту историю Сережу. Брат Сережа заинтересовался тем, что они делают, потому что материал и правда был хороший. Потом Вовка умудрился как-то разжалобить владельца одной маленькой кафешечки, и тот разрешил ему сидеть вечерами в центре зала на стульчике и петь песни – в том числе и свои. За это платили какие-то деньги, мы на них питались. А надо сказать, в тот момент у меня уже был ребенок. И у него, соответственно, тоже был ребенок…

Яся

Как мы до этого дошли? Своим умом. Мы решили, что такой прекрасной молодой семье, как наша, для комплекта не хватает, конечно же, ребенка. Потому что сложностей нам мало было в жизни, надо было еще добавить. Мы в тот момент жили в квартире, доставшейся нам от Вовиных родителей. Они разменяли свою большую четырехкомнатную квартиру на две. И Вовке с Сережей досталась двушка. В ней-то мы и обитали одной большой коммуной: мы с Вовой и Сережа со своей женой. Убирались там по графику, конфликтовали без всякого графика. Сергей тогда был музыкантом популярным, но ветреным, периодически они с женой выясняли отношения, а мы с Вовкой через розетку с помощью трехлитровой банки подслушивали их разговоры. А что еще делать? Сериалов тогда еще не было, надо же было как-то развлекаться. Только шум за стеной слышали, я говорила:

– Ну, началось! давай, тащи банку, слушаем.

Мы брали семечки, садились рядом с розеткой, и хихикая слушали аудиосериал

В какой-то момент наша налаженная жизнь показалась нам чересчур размеренной.

Чего-то не хватает, – решили мы, – как-то скучно мы живем. Без огня, дополнительных проблем, места пустого очень много в нашей комнате. Да и лет мне уже много – целых 22 года.

А если честно, мне просто захотелось ребеночка родить. Такой был зов природы, как мне казалось. Женщинам, когда жить становится скучно, на ум приходят только радикальные и гормональные решения проблемы частичной своей занятости. Время есть, муж имеется, возраст позволяет – ребенок, я хочу тебя! От Вовки требовалось не так то и много. Он сказал:

– А почему бы и нет?

И я забеременела.

Диспозиция вырисовывалась такая. У нас есть комната в двушке, нет еды, плюс я беременная. А это значило, что, как минимум, надо больше есть. С одеждой тоже был напряг, но не такой сильный – я просто застегивала на одну пуговицу меньше по мере роста живота. То есть решение проблемы было простое – постепенно на тебе образовывалось все больше незастёгнутых пуговиц. И я была уверена, что и остальные проблемы по мере возникновения будут так же просто решаться.

Родители, узнав о нашем положении, за голову схватились: Куда вам ребенок, вы сумасшедшие? Как вы его кормить будете? Чем?

Но мы особо не думали, не переживали и не представляли себе, что такое ребенок. Мы были совершеннейшими детьми. Детьми, которые ждали ребенка.

Проблем с беременностью не было никаких, все было легко и просто, я и не заметила ничего, по большому счету. Ходила на работу, как все нормальные люди. Только толстела.

Я продолжала работать выпускающей. В эфир меня не влекло, я просто смотрела, как это делали другие, и понимала, что могла бы не хуже выступать, денег платили бы больше, да и вообще все равно я уже тут сижу. Намекала начальству, что в общем-то могла бы. И пару раз меня даже подпускали к эфиру – когда вдруг кто-то заболевал, или когда надо было очень громко гаркнуть в микрофон. И даже заплатили за это. Но на постоянной основе, конечно, никто к микрофону меня допускать тогда не собирался. Никто на радио свой хлеб добровольно не отдавал. Все люди были на своих местах. И если б я только попыталась кого-то сдвинуть и сесть на его стул, мне стекла бы в рот быстренько насыпали. Знаете, как балеринам в пуанты стекло подсыпают? Ну вот по той же схеме, только мне, минуя обувь, сразу в рот бы все сложили. Чтобы не разевала его, где ни попадя. Понимая это, я не высовывалась.

В общем, из радиоаппаратной я стартанула в декрет, а потом и в роддом.

Мы же помним, что у меня родители врачи? Разумеется, они очень внимательно за мной следили, пока я была беременна. И матери врачу в какой-то момент показалось, что я как-то слегка отекаю лицом. Слушай, говорит мне мать-врач, с такими делами шутить не нужно, ложись раньше в роддом, мало ли что, вдруг дома родишь?

Рожать дома, как и в целом рожать, представлялось мне делом сложным и неизбежным, но ждать неизбежность в домашних условиях было тревожно и отправилась я в роддом раньше времени. В тот роддом, в котором когда-то сама родилась. И в котором с тех пор ничего не изменилось. Женщинам по-прежнему сообщали на входе в это славное здание, что они вообще-то проститутки и нагуляли свой вот этот приплод, и фразу «А трахаться тебе, значит, не больно было, а теперь тебе больно?!» Мне тоже сказали. Кажется, она была кодом доступа в родильную палату.

Для меня это были не только первые роды, но и вообще первая госпитализация в моей жизни. И к врачам у меня было особое отношение. Я же, если и была у врачей, то у знакомых – либо папиных, либо маминых приятелей. И относились они ко мне соответственно. Меня везде проводили за ручку без очереди и уж, конечно, никто никогда на меня не орал и не обзывал проституткой. А тут я каждое утро внимательно выслушивала цветистый поток интересных речей про то, что непонятно откуда дети-то взялись и вообще большой вопрос, можно ли мне детей рожать в принципе – с таким-то подходом к жизни. А еще, по мнению окружающего медперсонала, все у меня шло не так, и не то, и с такими показателями не рожают и не живут, и что вообще у меня там такое, какого они никогда еще за все время работы не видели. И так далее и так бесконечно.

А в то время, надо сказать, очень сложно было лежать в больнице – не было никаких способов наладить контакт с внешним миром. Телефонов нет, посещений нет, если что-то нужно – пишешь записку, кидаешь в окно. Тому, кто за окном стоит, если стоит. Потому что стоять можно было только в определенные часы. Передачи с воли, конечно, были. Иначе можно было вообще загнуться. Никаких лекарств в роддоме не было в принципе. Все, вплоть до ваты и анальгина, надо было закупать. И на роды приходить со всем своим. Не только с ребенком, но и со всеми медикаментами.

В палате нас было 12 человек. В родовой тоже целый коллектив одновременно тужился. А я, извиняюсь, нежный ранимый цветок, я не люблю рожать, когда вокруг много народу. Меня это сбивает. И в палате не люблю жить, когда там 11 незнакомых женщин, которых я не знаю и не хочу с ними разговаривать. А деваться некуда, обстановочка вынуждает. Тумбочки между кроватями, простыни эти дырявые, ночнушки перестиранные, которые в печах прокаливают, чтобы микроб сдох. Окна не открываются, замазаны краской, чтоб с улицы никто ничего не разглядел. В общем, все, как полагается.

Несмотря ни на что я родила девочку, но мне ее долго не отдавали. Я не могла понять, в чем дело. Вроде в книжках читала: после того как ребенок родится, его должны отдать родительнице, он улыбнется, скажет: «Мама, как я долго ждал этого момента», мама тоже улыбнется, возьмет ребёнка за ручку, и они пойдут вместе по дороге навстречу сияющему будущему. Прям сразу в школу пойдут. Как-то так я себе это представляла. Но нет. Ничего подобного не происходило. Процесс случился, а ребенка нет. И мне неудобно спросить, а где собственно? И кого я родила? И куда сейчас-то обращаться, в какое свободное окно? Где их выдают? Все молчали, как партизаны. Иди, говорят, в палату себе подобру-поздорову. Я пошла. Попыталась, вернее. Это ж надо было еще дойти. Все болит, а ты в ночнушке и без трусов – не полагалось трусов-то. А прокладка полагалась. И куда ее лепить – непонятно. И как тебе вообще дойти до женщины, которая в конце коридора сидит и решает сканворд – тоже неясно. А она теоретически могла что-то знать…

Спустя какое-то время мне сообщили, что дочь мне не отдают, потому что у нее какая-то гематома на голове. И ее смотрит хирург. И решает, что с ней делать. А я не помню никакой гематомы, ее ж при мне доставали! И что делать в такой ситуации, когда ребенка не отдают – не знаю. Можно было бы с мамой проконсультироваться. Но где ее взять? Где-то в недрах роддома есть телефон, и надо бы попросить, чтобы пустили позвонить, а на том конце провода чтобы нашли маму, или кого-то из ее знакомых, чтобы спросить, что за гематома такая и живут ли с этим вообще. И жив ли ребенок в данный момент. И что со всеми с нами будет. Но до телефона добраться нереально. А снаружи роддома в этот момент в ужасе бегает Вовка, потому что ему вообще ничего не сказали. И он не в курсе, как у меня там дела, внутри этого славного заведения.

Через какое-то время принесли мне младенца с перебинтованной головой. Вид у нее был такой, как будто она ползла где-то, как товарищ Щорс, и ей каску пробили. Принесли мне младенца, значит, и вручили. Кормите, мамаша, сказала добрая медсестра. А как я и не знала. Очевидно, что грудью, скорее всего своей, но это не точно..

В книжке написано, что надо младенцем сначала полюбоваться. Я полюбовалась. Ничего не произошло. Мне говорят:

– Вы давайте делайте уже хоть что-то!

– Что? -спрашиваю

– Нууу разрабатывайте сосок!

Я говорю:

– Эээээ… Чей, простите, сосок? Чем? Как? Что делать для этого надо?

– А ничего, сидите и теребонькайте там все, потому что надо, чтобы ребенок брал сосок!

А ребенок, вскормленный бутылкой, уже не хочет ничего, и как бы говорит мне:

– Ты там сама свой сосок разрабатывай! Тебе надо – ты и давай, вперёд. Чего ты мне его пихаешь в рот? Не хочу и не буду.

Отворачивается и спит. Прекрасный такой младенчик, румяненькой, хорошенький, и у него всяко-разно забинтованная голова.

В роддоме этом я прожила неделю. Разрабатывала соски одновременно с одиннадцатью другими женщинами, которые сцеживались, как шальные. С шести утра в разных углах необъятной палаты возникали звуки молочной струи, бьющей в дно трёхлитровой банки. Как в коровнике. Псссть, псссть. Молокоотсосов не было, все руками делалось. А я сижу. И прям неудобно перед ними разрабатывать. У них-то все хорошо. У них надои. А я сижу соски накручиваю. Ребенка приносят – он спит и в молоке не нуждается.

Потом девочку мою перевели в другую больницу, чтобы что-то там делать с ее гематомой. Я поехала за ней. И это оказалось еще хуже, потому что в роддоме ее хотя бы иногда уносили туда, где лежали остальные дети. А тут вручают мне сверток и говорят:

– Вот ваш ребенок, гематому мы убрали, теперь будем заходить к вам пару раз в день, давать таблетки, а как только все заживет – отправитесь домой.

И уходят. И дверь закрывают. И никого кругом – ни нянь, ни врачей. Только такие же курицы, как я, лежат через стекло со своими младенцами. Это было очень страшно. Самое страшное, что со мной вообще было. Хотя нет, однажды случились в моей жизни американские горки, вот они, пожалуй, пострашнее будут. Но первый в моей жизни младенец в возрасте семи дней один на один со мной – примерно такие же кошмарные горки. Маленький человечек чего-то хочет, непонятно чего. И вот уже мы с ней ревем вдвоём – она ревет, потому что ей надо, а я реву, потому что не понимаю, что именно ей надо. И помощи не у кого просить и нет связи с миром.

Вспоминая свое дивное существование в этой больнице, я понимаю, какое это благо – мобильная связь. Это такое чудо, такая потрясающая вещь! Когда мне мои дети говорят сейчас:

– Ой, как же мы будем рожать, как же мы справимся?! – я смеюсь. Вы можете как угодно рожать, каким угодно местом, и даже дома все это проделывать, никуда не выезжая, но даже если вы отправитесь в роддом, у вас всегда будет связь с миром. В любую секунду. И это колоссальный плюс.

Постепенно я, конечно, осмелела, научилась брать дочку на руки, кормить, бутылку раздобыла где-то. Вспомнила, что я вообще-то медицинский ребенок и кое-что могу делать сама. Пошла к доктору и говорю:

– А знаете, что? Не будем мы тут лежать! И что это вообще тут у вас за таблетки?

Врачи мне говорят:

– Вот что, милая! Не надо нам тут свои порядки устанавливать! Пишите отказ от госпитализации и дуйте до дому.

Я подумала и дунула. Мы ушли из больницы домой.

Дома остро встал вопрос: а как бы нам назвать то, что у нас появилось на свет? Надо же какое-то имя этому дать? Я была человеком, воспитанным журналом «Караван историй».

Даже когда денег не было совсем, исхитрялась его как-то добывать и читать от корки до корки. И однажды наткнулась на статью о солисте группы «Duran Duran» Саймоне Ле Боне, жену которого звали Ясмин. Статья сопровождалась чудесными фотографиями, Ясмин сидела в ванной в окружении трех дочерей. Такие милые разновозрастные девчушки и их мать – редкая, как мне показалось, красавица. И такая это была завораживающая картинка, так мне понравилась Ясмин, что я решила – мою дочь будут звать этим прекрасным именем. Прям вот так пусть и запишут в своих ЗАГСах. Без всяких «а» на конце. Как бы вроде бы Жасмин, но по-другому. Родители с обеих сторон сказали:

– Ну ладно, вы дебилы, с вами все понятно. Назад уже не вернешь. Но ребенку-то зачем жизнь портить? Это же крах всего, у нее не будет шансов, с таким-то именем! Ладно бы вы назвали ее в честь бабушки – Леной. Или даже в честь дедушки, почему бы и нет, это не так было бы ужасно. Но Ясмин!? Такого имени и в святках-то нет, даже примерно.

Но этот поезд было уже не остановить. Главное, что имя Ясмин нравилось мне. И что Вовка на него согласился. Он вообще был за любой кипеш, лишь бы в нем просматривалась легкая степень безумия. И когда мы отправились в загс, я внимательно следила, чтобы ребенка записали правильно. Работница загса ничуть не удивилась, несмотря на то что кругом был двухтысячный год и тогда еще детей цифровыми кодами не принято было называть. Даже Илон Маск еще такого не изобрел. А уж в Нижнем Яся точно была такая одна. Но женщина в загсе мужественно выписала в документ все нужные буквы. Может, решила, что нас снимает скрытая камера и это шутка такая. Кто их там разберет. Так Яся стала Ясей.

Когда мы первый раз привезли младенчика показать родителям, Вовина мама сказала:

– Знаете, вот бывает такое, что у очень красивых родителей получается совершенно несимпатичный, страшный ребенок». У вас совершенно другой случай. Ребенок такой симпатичный, ну прям красавица. А на вас без слез не взглянешь.

Так мы и стали себя позиционировать. Красивая девочка и два ее несимпатичных родителя.

И дальше начались прекрасные долгие дни дома. Молока у меня не было, оно кончилось сразу. Все дело в сосках. Не теребонькаешь вовремя – не будет у тебя никакого молока. Так и случилось. А кормить-то все равно чем-то надо. Это пока мы были вдвоем, можно было выкручиваться, пропустить прием пищи, если этой пищи вдруг не оказывалось в холодильнике. С ребенком такой номер не прокатывал. Ребенок хотел есть. Голодать он не умел, диеты не поддерживал, зож отрицал. Молочная кухня, в которой мы могли раздобыть творожки и кефир для младенца, начинала функционировать с определенного возраста, Ясе должно было полгода исполниться. Мы покупали какую-то смесь, но она ею вообще не наедалась, вопила непрерывно. И тогда Вовина мама сказала:

– Что вы мучаетесь! Есть же прекрасная вещь – манная каша.

Мы решили, что это мудро, недорого и доступно. И Яся стала потреблять манку. Какие там грамотные педагогические прикормы? Суровая советская манка сразу. Ребёнок выпивал бутылку, раздувался как клоп, у нее откидывалась назад голова и она засыпала часа на четыре. Манка же как собачий корм – внутри организма увеличивается в объеме. Яся спала и ела. А мы думали – Какое прекрасное время, какая прекрасная манка и как же хорошо и просто быть родителями. Всего-то время от времени втыкаешь в ребенка кашу, и ты супергерой.

Проблемы начались, когда Яся стала хотеть чего-то еще помимо манки. Денег было очень мало, катастрофически. Помню, как стою посреди магазина и думаю, купить мне одно яблоко или один помидор. Яблоко можно было растянуть на два приема пищи, поскоблить ложкой, скормить половину Ясе, а вторую половину заныкать на завтра. Прекрасно помню муки выбора: Яблоко или овощ? Овощ или один памперс? Памперсы продавались по одному. Если в поликлинику надо идти, то необходимо ужаться, выкроить из скудных запасов денег на один памперс. Но тогда уже без яблока сегодня. А оно и к лучшему – меньше шансов, что младенец покакает. Мы молились, чтобы яся не какала в памперс. Писать можно – высушим на батарее, в конце концов. В целом, памперс – замечательное изобретение человечества, нормально вмещает, глядишь, и до школы протянет в одном-то. А если покакали – все, привет, на выброс придется. И мы, заслышав характерных кряхтящий звук, исходящий из ребенка, каждый раз замирали в ужасе. Нет, только не это! Только ж надели, ну. Держись, не делай этого!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.