Затянувшееся задание
Колесо сансары
Вячеслав Александрович Полуянов

© Вячеслав Александрович Полуянов, 2023

ISBN 978-5-0059-4777-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вячеслав Александрович Полуянов
3атянувшееся задание
Колесо Сансары

Посвящается моим любим старикам:

деду Полуянову Василию Михайловичу,

прошедшему от Москвы до Кенигсберга,

оставшемуся живым и здоровым;

деду Крылову Ивану Ивановичу,

участнику боев на Халхин-Голе,

который спас с поля боя

раненого командира полка

и сам получил тяжелое ранение;

бабушке Прасковье Павловне,

бабушке Лукерье

ПРОЛОГ

Был выходной. Конец апреля. Середина забайкальской весны. Солнце, оранжево-белое, ослепительное на бледно-голубом небе, напрягая все свои световые силы, стремилось прогреть застывшую за зиму землю и лучами напирало в окно квартиры. «Солнечный круг, небо вокруг!» – мотивчик из песенки далекого детства шестидесятых годов ушедшего двадцатого столетия так и крутился в голове Василия Михайловича Крылова, мужчины средних лет и ответственного работника. «Все сегодня по плану, как обычно», – думалось ему, и мотивчик совсем не мешал. Так же, наверное, думал пес с серьезной кличкой Гром, в просторечии Громка – тоже средних лет доберман чепрачного окраса с хитрыми глазами и неуемной энергией. А план был такой: совершить большую пешую прогулку по окрестностям городка, где проживали хозяин и его собака. Эти прогулки по пересеченной местности стали традицией за истекший год. Носили они чисто практический характер для обоих. Хозяин в выходные избегал посещения пьющих приятелей и просто отдыхал от знакомых, заодно разминал организм по причине в основном сидячей работы. Гром тоже разминал свой собачий организм, заодно развлекался, гоняя по пути кошек и собак. Дабы никто из живых существ не пострадал, Василий Михайлович зачастую уходил далеко в невысокие голые сопки с живописными скальными выступами и микроскопическими березовыми рощицами из чахлых деревьев на южных склонах. Иногда они вдвоем за день проделывали маршрут до двадцати километров. С собой хозяин брал флягу воды, бутерброды, и они вдвоем их уплетали, когда солнце находилось в зените, сидя на голых камнях, подставляя – соответственно – лицо и морду веселому яркому солнышку.

В качестве метеорологической справки стоит пояснить, что солнца в тех краях было всегда в избытке и безоблачных дней – гораздо больше, чем в городе Сочи. Однако ясная погода компенсировалась суровой зимой, жесткой осенью, жарким сухим летом и постоянными ветрами, в основном северо-западного направления, приносящего эту саму суровость.

Они вышли в половине восьмого утра. Хозяин допел песенку, точнее, ее припев, в детско- шуточном варианте: «Пусть всегда будет водка, колбаса и селедка, пусть всегда будет солнце, пусть всегда будем мы!» Выйдя за окраину городка, Василий Михайлович спустил собаку с поводка и снял намордник. Доберман стрелой полетел до ближайших зарослей полыни, но через секунду оттуда выскочил: видимо, попал на какое-то утреннее котовье совещание, и те, возмущенные его наглостью, решили сообща накостылять остроухому и короткохвостому животному. Схватка намечалась нешуточная. Хозяин отогнал котов, придержал собаку за ошейник. Доберман, чувствуя хозяйскую поддержку, порывался продолжить потасовку. Но, видя, что коты короткими перебежками вернулись в свои заросли, сделал вид победителя, потянул хозяина в даль светлую. Точнее, в далекие сопки. Спустя два часа они достигли подножия ближней из них и стали подниматься по склону, обходя выступающие валуны. Пес резвился, компенсируя квартирную бездеятельность. Оправдывая свою породу, стремительно бежал вверх по склону, потом вниз, пропадая из виду, и, спустя секунды, красивый поджарый корпус возникал на одном месте, а спустя миг в другом, а еще через несколько секунд уже терзал невесть как оказавшуюся на склоне сопки автомобильную покрышку. Таким образом, человек и пес поднялись на вершину, с которой открывался великолепный вид: городок с вершины казался компактным, с улицами, расходящимися прямыми углами, люди выглядели движущимися точками, деревья – травинками, автомашины – детскими игрушками, излучина еще не вскрывшейся от льда реки серела широкой саблей.

Над головой нависало насыщенное голубым небо с редкими облачками, раскаленный апельсин солнца уже подходил к своей высшей точке. Ветерок был порывистым, по-весеннему бодрым. Разместившись на теплых камнях, Василий достал запасенные бутерброды, разделил поровну. Пес, умнейшее существо, зная регламент похода, тут же очутился рядом, естественно, разделяя компанию, ловко проглотил свою часть колбасы и сыра, выждав минуту и решив, что более деликатесов не предвидится, съел ломтики батона. Василий выкопал в земле углубление, постелил в него полиэтиленовый пакет, таким образом соорудив импровизированную чашу, налил в нее воды из пластиковой бутылки, и доберман с удовольствием стал ее лакать. «Что, набегался? Жажда терзает?» – сказал хозяин, улыбаясь, и долил собаке воды. Пока утоляли жажду, Василий стал смотреть в противоположную сторону от городка, туда, где одна за другой шли сопки и сопочки, похожие как великовозрастные братья и сестры. Хозяин наметил направление на ближайшую, с двумя вершинами и живописными скальными выступами, громоздившимися в верхней части сопки, с редкими деревцами березы, небольшого росточка, голыми по сезону. Пес это почувствовал, встал с готовностью и, не ожидая команды, побежал именно в том направлении. Дорога, как всегда, оказалась длиннее, чем предполагало зрение, и только через час они добрались до середины склона сопки, где начинались небольшие скалы и валуны. Пес уже набегался и рыскал рядом с хозяином, изредка удаляясь и удовлетворяя одному ему ведомый собачий интерес. Ближе к вершине скальные выступы стали плотнее, создавая подобие разрушенного бомбардировкой города. Оказалось, что помимо корявеньких берез свободные от нагромождений камня места заполнил багульник, который выглядел свежим и бодрым, готовясь к встрече с настоящей весной, вспыхнув сочным лиловым пламенем. Тут и там поднимал бледно-синие головки местный сорт подснежника, называемый в простонародье «вергульками». Василий стал взбираться с камня на камень со скалы, где были плоские верхушки, на скалу, чтобы не запутаться в кустах багульника. Иногда перепрыгивая щели и поднимаясь на уступы. Пес поначалу увязался за хозяином, тоже прыгал с камня на камень, но, когда увидел, что Василий Михайлович стал подниматься выше, используя не только ноги, но и руки, за неимением последних бросил альпинистские забавы. Трижды гавкнул, видимо, говоря: «Эй, хозяин! У меня же лапки! И я не обезьяна какая-нибудь, типа шимпанзе, а благородный пес», – спрыгнул с валуна и бросился искать обходной путь. Василий неспешно преодолевал подъем и почти на самой вершине услышал лай пса. Хозяин различал голос своего четвероногого друга по интонации, тем более доберманы совсем не пустолайки по своей породе. В этот раз лай был необычен, в нем проскальзывали нотки страха, агрессии и даже интереса. Василий Михайлович решил, что пес мог повстречаться с каким-либо аборигеном этих скал, типа лисы, семейством тарбаганов или – хуже того – волком. Чем черт не шутит… «Хотя тарбаганы (крупный монгольский сибирский сурок) – навряд ли: не их место, они любят солнечные пригорки с песчаной почвой», – думал он и, сменив направление, стал пробираться, ориентируясь на лай собаки. Преодолев значительное нагромождение камней, он оказался на невысокой скале с разрушенной верхушкой, и, как ни тривиально бы звучало, выглядела она как гнилой зуб.

Внизу под скалой, между окружающих ее камней и острых валунов, образующих узкую расселину, стоял пес и исходил лаем в одну точку, находящуюся под скалой. Василий Михайлович в несколько прыжков спустился и оказался рядом с собакой. Пес перестал лаять, лишь тянул носом воздух из темной узкой дыры размерами с колесо легковушки и, поворачивая голову на хозяина, как бы приглашал того первым проверить содержимое лаза. Василий сначала подумал, что это нора дикого животного, но раскиданной земли, других следов жизнедеятельности хвостатых-четырехлапых не наблюдалось. Он подвинулся поближе ко входу, встал на четвереньки и тоже понюхал воздух. Животным не пахло. Вообще ничем не пахло. Можно было поругать добермана за мнительность и продолжить путь, но природная любознательность не позволила уйти. Очень уж место выглядело загадочным и многообещающим…

Самое интересное в мире – это судьбы людей.

Особенно в годы великих потрясений.

В. А. Полуянов

Глава 1

Лейтенант Одзима, младший лейтенант Перелыгин

В дипломатическом вагоне было тихо и тепло. Поезд медленно отполз от небольшой станции, оставив свет двух бледных фонарей в глубине ночи, и мерный перестук колесных пар стал убаюкивать пассажиров. Уют и размеренное движение состава располагали к дремоте и ожиданию следующей остановки.

Ехавший в купе один, господин Дайгоро Одзима, тоже позволил себе немного расслабиться, тем более что китайская пограничная станция Маньчжурия и советская Отпор (ныне пос. Забайкальск) где менялись колесные пары на русскую колею, осталась позади. Окна дипломатического полупустого вагона были наглухо закрыты: приказ русского командования. По-настоящему уснуть он не мог, сказывалось напряжение, прикрыв глаза и откинувшись на спинку сидения, впал в полудрему. Мысли были отрывочны и носили скорее поэтическое направление, чем практическое.

Неприятные размышления охватили господина Одзиму еще при посадке в поезд, куда он сел под видом курьера китайской дипломатической службы. Тогда, стоя на перроне, он вдруг ощутил дыхание северо-западного ветра. Нет, это был не просто порыв холодного воздуха, а до жути неприятный, пробирающий до костей поток чего-то непонятного, опасного, несущий плохую карму из огромной, непонятной северной страны России.

Он готовился почти два года к выполнению этой особой миссии. Будучи пехотным офицером Его императорского Величества Квантунской армии, охотно согласился на предложение командования перейти в подразделение по диверсионной работе, так как ему, представителю славного рода, не пристало находиться в тылах действующей армии, а надлежало заниматься истинно самурайским ремеслом.

Этот ветер!.. Он дул постоянно, с тех пор, как он влился в отряд 77, а затем попал под командование полковника Ишимуры. Этот проклятый ветер постоянно напоминал о предстоящей опасности, холодил кровь, разжигал тоску. Лейтенант Одзима, пытался понять сущность этого явления и приходил к выводу, что этот злой ветер направлен богами, чтобы закалить его тело и душу. Он стал сравнивать себя с самурайским мечом, который мастер кузнец, после наложения очередной полосы стали, закаливает холодом, и так месяц за месяцем, пока бесформенный кусок железа не превратится в смертельный меч катану.

Так и сейчас: сидя в полудреме Дайгоро Одзима чувствовал, как этот северо-западный ветер дует ему в лицо, пытается сжать сердце своими невидимыми мерзлыми руками, заставив бояться. Но он знал, что как только он приступит к действию, все предчувствия исчезнут, останется только воля к исполнению порученного задания. Испарятся недостойные мысли и проблемы, душа и тело будут работать единым механизмом.

Поезд подкатил к следующей станции, токой же крохотной, с несколькими фонарями, освещающими перрон. По карте, которую помнил почти наизусть, Одзима определил, что это населенный пункт Даурия. Он слегка раздвинул бархатные шторы на окне. В щель было видно, что состав, помимо начальника станции и железнодорожного служащего, встречали еще два милиционера, которые наблюдали за перроном. Из поезда никто не вышел, и ни один вагон не принял пассажиров. Приграничная зона – никто не едет. Да и поез непростой – международного класса, простому человеку на него билеты не продадут.

Одзима знал о стране России очень многое. Необъятная, с огромными запасами природных ресурсов, с варварскими обычаями, во главе со своим вождем по имени Сталин.

Эта бескрайняя страна терпит поражение за поражением от союзника Японии – европейской страны Германии. Сражение под Москвой не в счет, это была временная неудача немецкой армии. Наверняка, морозы и удаленность коммуникаций, сыграли на руку большевистской России. Великолепная армия страны восходящего солнца такого не допустит.

Во-первых, Япония на два фронта, как Германия, воевать не станет. Во-первых, уничтожит американцев в Тихом океане. К этому времени германские войска дойдут до Уральских гор и русским будет сломан хребет.

Во-вторых, воинам Ямато будет нужно дойти только до берегов Байкала и отторгнуть кусок большевистской империи с богатствами Забайкалья и Дальнего Востока. В 1920 году это почти удалось, да и ранее доблестные войны Ямато били русских в начале века. Об этом времени Одзима любил размышлять. На этой славной войне сражался его отец, а брат отца погиб как настоящий самурай под стенами русского города Порт-Артура. Бои на озере Хасан и реке Халкин-Гол не в счет. Это всего лишь была ничья. Русские не поняли, что это была только разведка боем. Нужно было проверить свои силы, узнать силу противника. От этих последних мыслей Одзима опять как будто ощутил на лице дуновение холодного ветра. Дремота спала.

Паровоз запыхтел, дал свисток, и в окне проплыли станционные постройки, два подтянутых милиционера, застывшие неподвижно, начальник станции в глупой красной фуражке. Вагон опять погрузился в темноту. Одзима и не пытался всматриваться в беспросветность ночи, он явственно представлял себе пейзаж за окном: степь с пожухлой травой, невысокие горки, называемые здесь сопками. Там, в этой темноте, таился враг, его полки, вкопавшись в землю, ожидали его, Одзиму, но не его персонально, конечно, а доблестных солдат Квантунской армии. А он, Одзима, в неприметной должности китайского служащего едет открыто и нанесет свой удар в нужное время и нужном месте этим горе-солдатам, крестьянам и рабочим с рабской психологией, оторванным от своих семей. Великая наука войны не предполагает жалости к врагам и обязывает к коварству и хитрости. Тут мысли Одзимы заработали в практическом направлении. Он очередной раз стал прокручивать в голове свое задание.

Это была, безусловно, опасная миссия, требующая не только храбрости и смекалки, но и военного таланта. План его действий был разработан лично господином полковником Ишимурой-сан и заключался в следующем: он должен был как можно незаметнее сойти с поезда в городе Иркутске, затеряться среди местных обывателей, затем по новым советским документам вернуться на станцию Оловянная, через которую сейчас должен проехать. Затем, не привлекая внимания, поселиться в поселке и ждать особого часа. Этот час должен был наступить в момент, когда доблестные войны императорской армии начнут наступление на Советы, а он, верный солдат, потомок славного самурайского рода Одзима, должен уничтожить железнодорожный мост через местную реку Онон в этой богом забытой Оловянной. Большевики не смогут снабжать свои войска в отсутствие такой важной артерии. Одзима осознавал важность всей операции, ее успех напрямую скажется на положении большевиков в Даурии и во всем Забайкалье. Кроме того, он понимал, что наступление императорских войск на Маньчжурском направлении будет носить отвлекающий характер, наверняка главные сражения произойдут восточнее – будет отрезан русский Дальний Восток. Он верил в успех будущей войны.

Прокручивая в десятый раз детали предстоящей операции, Одзима не заметил, как поезд стал сбавлять ход, затем гулко застучали колеса. «Этот мост – вот моя конечная цель». Он видел десятки фотографий этого места, сделанные из окна вагона, были даже две фотографии плохого качества с горы, нависающей над станцией и поселком, но все равно вглядывался в темноту ночи, пытаясь что-либо рассмотреть. Поезд на медленном ходу прошел по мосту и, сбавляя его, стал втягиваться в Оловянную. Ему хотелось выйти на перрон, осмотреться, но этого делать было нельзя. Одзима встал, закрыл дверь купе на замок. Подумал – на всякий случай. Ведь ему предстояло в будущем здесь легализоваться и некоторое время жить, и не хотелось, чтобы случайно местный житель заглянул в купе. Его инструктировали, что люди в стране Советов непредсказуемы в поведении. Он непроизвольно даже сел подальше от окна. Фосфоресцирующие стрелки наручных часов показывали половину четвертого ночи. Вдоль состава шел железнодорожный рабочий, стуча молотком по буксам. Одзима прикрыл глаза и решил в противовес напряжению уснуть. Как его учили на занятиях по закаливанию тела и духа в отряде 77, он сначала расслабил ноги, затем руки, а затем мышцы лица и мгновенно заснул.

Проснулся полным сил и с ясной головой, от скрипа тормозов. За окном была очередная станция. Он прочел название – «Адриановка». Мозг автоматически выдал информацию: названа в честь инженера путей сообщения, руководившего строительством, расположена недалеко от железнодорожного моста, который, возможно, также будет уничтожен в нужное время кем-то из таких же, как и он, секретных агентов. Одзима этого не знал наверняка, но предполагал. Что кто-то еще, отважный и преданный императору, рискуя жизнью, исполнит миссию такого же рода, как и он сам. В купе было душно, опасное место проехали, и японец вышел в коридор, встал у открытого окна. На соседнем пути стоял последний вагон грузового состава, идущего на юг в обратную сторону, откуда ехал Одзима. На задней площадке товарного вагона стоял молодой русский офицер и курил. Мерцающий огонек папиросы высвечивал малиновые кубики на петлицах и синий околыш фуражки. В ногах стоял небольшой вещмешок. «Нет, не часовой, – решил Одзима. – Нет винтовки. Наверное, сопровождающий товарный состав с каким-либо особо ценным грузом, но, судя по околышу фуражки, возможно, местный мелкий командир. Часовой вон тот – невзрачный суетливый человек с ружьем и в ватной куртке». Выводы Одзимы были не совсем верны.

В это время оба поезд тронулся в своем направлении, а Дайгоро вернулся в купе.

Глава 2

Младший лейтенант Перелыгин, стрелок Мыльников

Солнце светило заходящими лучами начала осени 1942 года через еще зеленые ветки деревьев, здания, даже слепило глаза. Забайкальский сентябрь был светел и чист. День близился к завершению.

Младший лейтенант с простой фамилией Перелыгин именем Сергей и отчеством Иванович двигался навстречу лучам в сторону железнодорожного вокзала, чередуя скорый шаг и бег. Он торопился к новому месту службы. Позади осталась ускоренная учеба во Владивостокском пехотном училище, затем недельное ожидание распределения в воинскую часть в пригороде города Улан-Удэ с военным названием «станция Дивизионная Бурят-Монгольской АССР». Более полугода он постигал науку военного дела. Его друзья-курсанты, находясь на скудном пайке, днем и ночью учились окапываться, стрелять, командовать будущим пехотным взводом. Он, как и все, за этот короткий срок превратился из деревенского паренька с розовыми щеками в крепкого младшего лейтенанта в поношенной гимнастерке и таким загаром, который имеют только солдаты: лицо, шея, кисти рук – коричневые, можно сказать, шоколадного света, а под выгоревшей гимнастеркой – белая кожа.

Учеба была интересной, особенно Сергею полюбились дисциплины: «Снайпер в составе стрелкового взвода» и «Наблюдатель в составе стрелкового взвода», и иногда ему казалось, что он специально создан природой для этих целей: настойчивости и меткости ему было не занимать, зоркость глаза от отца передалась, это точно, а уж терпение – матушкина черта характера. Еще ему нравились два дела – чтение книг и учебные стрельбы на полигоне. Для удовлетворения первой потребности он записался в местную городскую библиотеку, где каждое увольнение брал не менее десяти книг. Поначалу работница ни в какую не давала сразу такое количество, но после довода, что в увольнение их отпускают нечасто, и поверив слову будущего младшего командира, сдалась. А вот со вторым делом было туго: стрелковый полигон курсанты посещали нечасто, а если честно, то за полгода только четыре раза. Первый раз стреляли из нагана, второй – из трехлинейки Мосина, да и патронов давали смех да и только – из винтаря пять, а из нагана только три. В следующий раз вообще не стреляли – показали кое-какое вооружение: пушчонку – сорокопятку старого образца, пару винтовок иностранного производства и даже кавалерийскую шашку, вот она всем курсантам понравилась. Ее холодный острый клинок, вынутый из ножен, завораживал своим смертельным блеском. Потом заставили кинуть несколько раз металлическую болванку, совсем не похожую на настоящие гранаты эфку и эргэдэшку.

В четвертый раз Сергею повезло. Учились стрелять из пулемета максим. Лента была на двадцать пять патронов, и курсантам давали выпустить очередь из пяти, и так оказалось, что преподаватель к стрельбе вызвал его последним, а в ленте осталось восемь патронов, видимо, курсанты сбивались со счета, нажимая на гашетку, а инструктор не считал вовсе. Сергей, с нескрываемым удовольствием прицелившись и крепко сжав рукояти, с восторгом дал длинную очередь по ростовой мишени, имитирующей фашиста в рогатой каске, но неизвестно каким шутником намалеванными на месте, где должно быть лицо, узкими щелочками глаз.

Перед самым окончанием училища он, как и все, писал рапорты об отправке в действующую армию. Строгий, но всегда справедливый начальник штаба училища, построив курсантов, объявил, что командованием такого рода рапорты рассматриваться не будут: «Куда Родина пошлет, там и будете службу нести!», а затем, чтобы запомнили эти слова, устроил совсем нелюбимое курсантами занятие, которое в обиходе обучения называли «сопка наша – сопка ваша». И курсанты, с криком «ура!», обливаясь потом, «штурмовали» соседнюю горушку.

Младший лейтенант вспомнил парадное построение, когда зачитали приказ о присвоении первых командирских званий и об окончании училища, как с друзьями прикручивали к петлицам добросовестно постиранных гимнастерок малиновые кубари, а затем – те несколько дней, когда, ожидая на станции Дивизионная распределения в войска, он с товарищами сидел в казарме или в курилке на солнышке, маясь от непривычного безделья. Ходили слухи, что всех отправят на Кавказ: там начались тяжелые бои. Но пришел незнакомый командир и забрал их пятерых. На станции сдал какому-то капитану. Потом погрузились на ночной поезд. Так он оказался в городе Иркутске на трехмесячных курсах военной контрразведки. Там Сергей попытался вновь подать рапорт об отправке на фронт, но старший преподаватель курсов, однорукий подполковник по фамилии Ерш, контуженный под Ельней в сорок первом, посмотрел на него из-под кустистых бровей своим тяжелым взглядом, рявкнул:

– Смирно! Лейтенант, твой фронт здесь и сейчас. Придет и твой час идти под пули. А сейчас тебе товарищ Сталин доверил научиться оберегать Родину от всякой нечисти – шпионов и диверсантов. Это работа тоже солдатская, но помимо умения стрелять нужно еще уметь думать и знать, как изобличить врага в любой шкуре, как бы он ни маскировался. И если я еще раз увижу такие рапорты, то отправлю к едрене фене в тыловую часть на охрану прачечной. Кругом! Бегом марш из кабинета!

Сергей не понял, почему прачечной, но рык подполковника подействовал как ушат холодной воды на голову, и более с вопросом об отправке в действующую армию к командованию он не обращался.

Спустя несколько дней, от товарищей по учебе он кое-что узнал, что за «рыба» Ерш, и проникся глубоким уважением к подполковнику. Сам подполковник Ерш был родом из Смоленска, семья у него осталась где-то в оккупации. Служил он до войны пограничником на западной границе. Познал горечь отступления, боролся с вражескими диверсантами-парашютистами, ходили слухи, что лично расстрелял двух горе-командиров, которые бросили свои подразделения и бежали в тыл впереди колонны гражданских беженцев. Под Ельней оказался под бомбежкой, где ему оторвало кисть руки и контузило. Медицинская комиссия хотела его списать вчистую, но он добился, чтобы его оставили инструктором в школе контрразведки. Вследствие контузии Ерш разговаривал громко. Фразы были короткие, емкие. Особенно курсанты побаивались его взгляда – в нём, в черноте глаз, казалось, отражаются отблески войны. Своим рассудительным отношением к службе и настойчивым требованием к курсантам, без нажима и унижений, подполковник Ерш сыскал авторитет среди будущих контрразведчиков.

– Товарищ курсант, поясните ваши действия при осмотре вещей и предметов, – спрашивал он во время занятий, и его рука, точнее, протез в черной кожаной перчатке, указывала на кого-нибудь. Под его тяжелым взглядом курсант сбивался, и Ерш выбрасывал рубленные фразы: – Запомните, описываете кратко вещь, определяете, опасна ли она и имеет ли следы постороннего воздействия, если имеет, то не сделаны ли они врагом. Следы очень важны, по ним вы всегда найдете противника.

Кормили на курсах немного лучше, чем в училище, давали раз в день по карамельке-подушечке, в простонародье называемой «дунькина радость», видимо, в довесок к сахарному пайку. Никто из курсантов с ними чай не пил, а все копили: кто – отправить родным, кто – угостить знакомую девушку. Сам Сергей копил эти конфеты для младших сестер, которые остались в родном селе Бичура в Бурятии, как называло свою республику местное население. Он часто вспоминал свое большое хлеборобное село с бесконечными длинными чистыми улицами, крашеными фасадами изб с крепкими ухоженными подворьями, где в горницах на полу лежали плетенные из тряпок опрятные половички, а на каждом столе стоял блистающий самовар и горой лежали пироги со всевозможной начинкой.

Занятия были интересными, курсанты уже не бегали марш-броски, а занимались по спецпрограммам. Преподаватели подтягивали их по стрельбе, немного тренировали по рукопашному бою, в плане образования заставляли штудировать криминалистику, которая всем давалась с трудом. Политрук два раза в день проводил лекции об обстановке на фронтах, наизусть заставлял учить выдержки из выступлений товарища Сталина.

И тут учеба Сергею Перелыгину давалась легко. Физические после училища нагрузки деревенский парень сносил привычно, да и стрельба была отменной: в детстве с дедом и отцом ходил на охоту в тайгу. Вот только с занятиями по политической подготовке было трудновато. В пехотном училище не особо занимались этим, главное, чтоб будущий младший командир умел владеть оружием, знал уставы. Здесь же, на курсах контрразведки, политрук был въедлив, дотошен и гонял переменный состав почем зря, считая свой предмет главным.

Здесь, в областном городе Чите, он очутился по распределению. Только двоих выпускников из всего курса направили на Запад, двоих забраковали: один оказался сыном осужденного за политику, второй не подошел по требованиям какого-то очень секретного и ужасного приказа наркома №00310 об улучшении кадрового отбора кандидатов, поступающих на службу в органы НКВД. Остальных пятнадцать человек распределили на Забайкальский и Дальневосточные фронты. Раскидали всех по разным направлениям. Кто в Кяхту попал, кто в Маньчжурию, а кто-то двинул на Дальний Восток. Во Владивосток и Хабаровск.

Сергею же выдали сопроводительные и проездные документы в город Читу, в Управление особых отделов Забайкальского фронта, где он получил уже распределение, как пошутили в штабе контрразведки, на «юг». Поэтому младший лейтенант и находился в комендатуре Читинского вокзала. Показав новенькое удостоверение, переговорив с дежурным о ближайшем поезде на «юг», который, как оказолось будет только поздним вечером, он вышел на перрон и оглядел железнодорожные пути. Стояло два коротких товарных состава. Впереди одного пыхтел облезлый паровоз, и машинист с помощником, с черными, как предки А. С. Пушкина от копоти лицами, о чем-то перекрикивались. «Этот точно скоро отправится», – решил Перелыгин.

Вдоль состава прохаживались старик в форме военизированной охраны с ружьем и молодой солдат с трехлинейкой и примкнутым штыком. Составы охранялись стрелками ведомственной военизированной охраны комиссариата путей сообщения и войсками НКВД по охране тыла. Младший лейтенант поспешил к машинисту, который выглядывал из кабины паровоза. Поздоровавшись с помощником, который возился возле колесных пар паровоза, запрыгнул в кабину и показал свою красную книжицу. Машинист, серьезный и обстоятельный мужчина, внимательно прочитал удостоверение, кивнул головой и шуткой спросил:

– Чего изволите, ваше превосходительство?

«Вредный дядька, с гонором – с таким не договориться», – подумал Сергей. Однако все-таки попросил его добросить до станции Оловянная, тот только произнес: «Договоришься с «вохром» и караульным – и подбросим, и добросим», – и, уже смеясь, добавил: – И поймаем!»

Младший лейтенант пожал грязную от угольной пыли руку, выпрыгнул из кабины, пошел к стрелку караула военизированной охраны – невысокого роста старику. Дед, увидев лейтенанта, вскинул обшарпанное ружьецо и фальцетом крикнул согласно Уставу «О несении караульной службы»:

– Стой, кто идет, ёшкин кот! – Последние слова были, конечно, не уставные. И он понял, что дедок совсем не старый, а просто мужчина в возрасте. Состарился он преждевременно от тяжелого крестьянского труда и в действующую армию признан, наверное, негодным. Вохровец подошел сам, долго изучал удостоверение, шевеля губами. Потом вытянулся во фрунт, тем же фальцетом сообщил: «Стрелок Мыльников, выставлен на охрану и сопровождение!». Удостоверение особиста, видимо, повлияло на его дисциплину благотворно. Сергей проникновенным тоном, наклонившись к уху, а именно так его учили на курсах контрразведки, нужно разговаривать с такими людьми – как будто выполняешь секретное поручение, прочувственно и настойчиво сообщить свое якобы задание.

Конечно, Сергей нарушал инструкции, просясь пассажиром на состав, но ему очень хотелось скорее добраться до нового места службы. И младший лейтенант, наклонившись к низенькому стрелку, вполголоса сообщил, что будет инспектировать работников станций на соблюдение режима секретности. Это было примитивное вранье, но старший вохровец ни секунды не засомневался в правдивости слов молодого командира. И бодрым тоном вещал:

– Ну, товарищ лейтенант, коли так, то, дагдысь, если не желаете ехать на локомотиве, то прошу ко мне, на заднюю площадку последнего вагона. Поезд, однако, скоро тронется!»

Сергей прошел в хвост состава и сел на ступеньку площадки последнего вагона.

Вещей при себе у него имелось немного: тощий армейский вещмешок, в котором была буханка хлеба, два брикета концентрата пшенной каши, бумажный кулек с горстью сахара, банка тушенки – сухпаек на сутки, бритвенный станок, кусок мыла, пара сменного белья и три книги – «Наставление по стрелковому делу», сборник стихов Маяковского (подарок политрука всем выпускникам курсов) и томик рассказов Эмиля Габорио про похождения французского сыщика Леккока издания 1909 года со старорежимными буквами. Последняя книга была приобретена в поезде, когда он перемещался из Иркутска в Читу. Молодой веселый парнишка-попутчик ехал устраиваться на работу в Забайкальский областной центр и, дочитав последнюю страницу, громко хлопнул, закрывая книгу, сказал: «Держи, младлей, дарю, читай, о-очень занимательно!»

Сергей закурил, достал из вещмешка «Похождения пронырливого сыщика и авантюриста». Но успел прочитать только две страницы.

Тут паровоз засвистел, запыхтел, гукнул, несколько раз дернул состав и медленно стал набирать ход. «Где же часовой вохровец?» – подумал Сергей, и как ответ на площадку бодро запрыгнул, несмотря на свою тщедушность, стрелок. Мужчина был словоохотлив и весел. Протянул Сергею старую замасленную телогрейку и пояснил: «Бери, бери, сейчас просквозит, ночью совсем задубеешь». Сам он уже был одет, не по сезону – в заношенный до крайней степени бараний полушубок, на голове нахлобучен такой же старый овчинный треух с железнодорожной ведомственной кокардой. Вид вроде бы у него несколько небоевой, но гладкоствольное ружье 16 калибра на ремне через плечо и цепкий взгляд через прищуренные глаза говорили о том, что человек находится на службе и исполняет ее добросовестно. Читать на ходу стало невозможно, и Сергей засунул книгу в вещмешок.

Солнце почти уже скрылось за сопками, бросая последние косые лучи на мир. Состав, стуча колесами на рельсах и качаясь на стрелках, постепенно покидал Читу. Вот уже мелькнул выходной семафор, потянулись пригородные домишки. С правой стороны заблестела местная река Ингода. Ребятишки, сидевшие с удочками на берегу, при приближении поезда вскочили и весело замахали руками, что-то крича. Рядом с ними стоявшая девушка, в легком платьице и ватной безрукавке, тоже, смеясь, помахала рукой младшему лейтенанту. Сергей, улыбаясь в ответ, приложил руку к козырьку фуражки.

Девушка и дети вскоре скрылись за очередным поворотом железной дороги, и вохровец Мыльников, тяжело вздохнув, промолвил: «Эх, жизня, война… Нашим-то повезло, – имея в виду, видимо, детей, – а тем-то, кто под германцем сейчас, тяжело, голодно». Солнце полностью осело за горизонт, и состав двигался уже в ночи, старенький паровоз бодро двигал по железной дороге, оставляя за собой две чугунные нитки. Сергей и Мыльников сели на площадке, освещаемой большим масляным фонарем красного цвета, лейтенант – на свой вещмешок, а вохровец – прямо на пол. Стали говорить о войне, о тяжелом положении на фронтах. Говорил в основном стрелок, Сергей кивал головой. Соглашаясь со словами Мыльникова, он не заметил, как задремал. Разбудил его паровозный гудок. Состав сильно закачало на входных стрелках, заскрипели тормоза, и поезд грузно втянулся на станцию. «Адриановка» – прочитал Сергей на здании вокзала. Мыльников еще на малом ходу спрыгнул с площадки и пошел вдоль состава нести караульную службу. Сергей встал, достал папиросы, закурил. На соседнем пути в противоположном направлении стоял пассажирский поезд, несколько вагонов были международного класса. Отсвет от пристанционных фонарей чуть освещал их. Между штор в окне одного из них виднелся молодой мужчина азиатской внешности, одетый в черную пару, белую сорочку и черный галстук. «Дипломат какой-нибудь. Не спится ему!» – решил для себя Сергей. Затушил окурок о каблук сапога. Действительно похолодало, и он надел ватник Мыльникова, пропахший угольной гарью и каким-то особым деревенским запахом, смесью конского пота и навоза. Сразу нахлынули воспоминания о родном доме, о матери и дедушке – высоком жилистом старике, который и зимой, и летом, ходил в таком же телогрее, от которого исходил тот же запах. Подошел помощник машиниста и сообщил, что скоро «поскачем дальше». Поезд с соседнего пути плавно тронулся и вытек со станции в сторону Читы, увозя сидящего в нем дипломата в черном строгом костюме.

По позднему времени перрон был практически пуст. Начальник станции посмотрел на Сергея, но, увидев под ватником командирскую форму с кубарями на петлицах, только спросил: «Сопровождаешь?» и, дождавшись не совсем правдивого, но утвердительного ответа, зашел в свою контору. Через тридцать минут состав тронулся, Мыльников опять на ходу запрыгнул на площадку. Сергей сел на свой вещмешок и вновь уснул. Последнее, о чем он подумал, – это вохровец службу несет бдительно, по-настоящему беспокоится за порученное дело, хотя состав везет только пиломатериалы и бревна.

Разбудили Сергея утренний холодок и затекшие ноги. Он рывком поднялся, сделал три приседания. Мыльников стоял тут же на площадке и смолил самокрутку. Увидев, что лейтенант проснулся, бодрым тоном доложил, что проехали и станции Бурятская, и Могойтуй, а впереди станция Степь. «Какое странное название…» – подумал Сергей. Он, конечно, не знал и не мог знать, что через несколько лет классик советской военной поэзии напишет в стихах о станции со странным названием «Степь».

Мыльников, у которого природная робость перед начальством уже прошла, положив ружье на пол, стал развязывать свой мешок.

– Ну что, товарищ командир, не худо бы подкрепиться. А то еще ехать и ехать до Оловянной-то. Можа, к вечеру только и будем.

– Давайте, – и Сергей достал весь свой нехитрый паек, за исключением концентратов.

– Эка, сынок, сразу видно, не воевал ты еще, паек маловат. – Мыльников на свой мешок расстелил старый, но чистый женский платок и выложил свое гастрономическое богатство: кусок сала, десяток саек, несколько вареных яиц, три немалых огурца, пучок зеленого лука, огромную вареную свеклу и маленький березовый туесок меда.

От этого изобилия желудок лейтенанта скомандовал: «В атаку!» Тут Мыльников еще больше удивил – достал обрезанное голенище валенка, а в нем торчало горлышко большой бутылки с чаем, забеленным молоком. Ага! И не разобьется, и как термос. Хозяйственный Мыльников!

За едой Сергей поинтересовался, не держит ли Мыльников хозяйство, тот охотно рассказал, что живет в Атамановке, в поселке недалеко от Читы, признан негодным к несению строевой и отправили его военизированную охрану по сопровождению поездов. Держат с женой огород и коровенку, у него трое детей. Помогает ему старший брат бобыль, еще в гражданскую потерявший ногу, который, несмотря на это, все равно занимается слесарным делом. Провиант ему в дорогу собрали дочери и жена. В разговоре Мыльников, бросив цепкий взгляд на поджарую фигуру лейтенанта, высказал, видимо, свое жизненное кредо:

– Ты, сынок, подкрепляйся, подкрепляйся, я вижу, что на казенных-то харчах не больно-то раздобрел. – И, смачно жуя булку с салом, продолжал: – Я вот служу, и у меня так не так случаются свободные дни, так я на печке после ездок-то не отсыпаюсь, а сразу – по сезону – то в тайгу, то на реку, то в огород. Война-то она война, да негоже на нее списывать лень свою. Ежели власть не отбирает, то ничего, жить можно. Да и не жалко помочь воинам русским, ежели эта власть попросит. Рабочему человеку что надобно? Чтоб не измывались над ним, а он уж и себя прокормит, и государство, и воинов своих. Вона в империалистическую, на Украйне голод, а в Сибири колесья у телег сливочным маслом смазывали, девать некуда было. Потому как не трогали работягу или, может, начальства мало было. А после как начали власть делить и трудягами командовать, опять голод начался.

Сергей понял, что Мыльников намекал на коллективизацию. Такая аполитичность Сергею не понравилась, хотя глубоко в душе он понимал, что тот прав. Старик налил в кружку густого чая с молоком. Сергей сам частенько в детстве пил такой чаек, а чтобы выразить благодарность стрелку, заметил: насчет бутылки в обрезке валенка хитро, мол, придумано.

Закончив трапезу, попутчики закурили. Каждый свое, от предложенной папиросы Мыльников отказался и скрутил корявыми избитыми пальцами самокрутку. «Неся привыкать!» – пояснил отказ.

Вокруг расстилалась осенняя желтая степь с небольшими подъемами. Изредка виднелись отары овец, небольшие стада коров. Кое-где торчали постройки, то ли кошары, то ли воинские объекты. Практически параллельно железнодорожной линии тянулась нитка автомобильной дороги. По ней иногда проскакивали автомашины. Солнце уже перевалило за полдень. Колеса поезда мерно отстукивали километры, и Сергей решил, воспользовавшись вынужденным бездельем, вздремнуть еще. Он расстелил телогрейку на полу площадки, положил вещмешок под голову, поймал на себе взгляд человека, хотевшего, но не имеющего права вот так, среди бела дня, завалиться спать, закрыл глаза.

Глава 3

Младший лейтенант Перелыгин

Вечерняя сводка Совинформбюро 05.09.1942 г.:

«В течение 5 сентября наши войска вели бои с противником северо-западнее и юго-западнее Сталинграда, а также в районах Новороссийск и Моздок. На других фронтах существенных изменений не произошло».

Локомотив стал сбавлять ход и въехал на станцию, расфыркивая пары густого пара, похожий на путника, который после долгой дороги отряхивается от дорожной пыли.

Уже наступил вечер, но в сумерках угадывалось движение людей, был слышен рев моторов какой-то техники, ржание коней. Сама станция, как и весь населенный пункт, была освещена слабо.

«Вот и Оловянная, – сообщил Мыльников. – Я тоже здесь схожу, меняюсь, пойду в караулку, там поручат охрану другого состава и поеду обратно. Ну что, желаю здравствовать!» – и крепко пожал руку Сергею. Младший лейтенант закинул вещмешок на плечо, спрыгнул на землю и скорым шагом пошел в сторону здания вокзала искать комендатуру.

На перроне его остановил патруль, фонарем посветили в лицо, проверили документы. Старший патруля, тоже молодой лейтенант, показал, куда двигаться, чтобы найти искомое воинское учреждение.

Дежурный по комендатуре, капитан, мужчина лет сорока, видимо, недавно призванный из запаса, долго и внимательно изучал документы Перелыгина, офицерскую книжку, комсомольский билет, продовольственный аттестат, вещевой аттестат, удостоверение, направление к месту службы. Потом что-то записывал у себя в журнале. Затем поправил замусоленную красную повязку на рукаве с надписью «Дежурный по комендатуре» и густым сочным басом произнес: «Ну вот, товарищ младший лейтенант, ваша воинская часть находится в поселке Тополевка, это километров пять отсюда, за сопкой, но время уже далеко за полночь, предлагаю до утра время скоротать у нас в комендатуре. В соседней комнате для патрулей есть топчан». Поднялся, вернул документы, как не по-военному взял под козырек и зычно крикнул: «Болотов! Проводи лейтенанта к печке», – снова сел на стул. На крик капитана в дежурке появился сержант, невысокого роста широкоплечий бурят, тоже в возрасте, тоже с красной повязкой с надписью «Помощник дежурного по комендатуре». Отдал честь и пригласил Сергея следовать за ним. В соседнем помещении действительно стояла печка буржуйка, от нее исходило тепло и запах пригорелой каши. Посредине комнаты торчали стол с двумя лавками, на которых сидели трое солдат с повязками патруля. При появлении младшего лейтенанта они поднялись, но Сергей махнул рукой и поздоровался. Сержант Болотов показал на два пустых топчана: «Располагайтесь, товарищ младший лейтенант, сейчас чайком угостим». Один из патрулей взял с печки большой медный закопченный чайник, с полки достал кружку. Сергей бросил свой вещмешок на топчан и сел за стол. От горячего ароматного чая по телу побежало тепло, но спать не хотелось, выспался в дороге. Сержант Болотов ушел, а трое рядовых вели между собой беседу, переговариваясь вполголоса. Перелыгин разобрал только одну фразу: «Так за что нам платят денежное довольствие? А за то, за сё. А вот за службу нас дерут!» В комнате было накурено, электричества не было, и освещалась столь живописная картина временного солдатского пристанища проверенной временем керосиновой лампой. Винтовки стояли в деревянной пирамиде, шинели висели на вешалке, там же лежали почему-то зимние шапки. Сами солдаты были в пилотках. Один из них, увидев, что Сергей смотрит на шапки, произнес: «Забайкалье, товарищ младший лейтенант, и летом ночью холодновато бывает!». Лейтенант не стал поддерживать разговор, хотелось помолчать, закрепить что ли свои впечатления. Завтра ему будет некогда, новое командование нагрузит работой, и потекут армейские будни.

За последние трое суток, которые он находился в дороге, он встретил многих людей, разных по характеру, должности, взглядам на жизнь и власть. Но все они, военнослужащие, железнодорожники, рабочие, женщины и мужчины, молодые и старые, даже дети, не высказали сомнения в победе над фашисткой Германией. Да, некоторые жаловались на нехватку продуктов, переживали о близких, ушедших на фронт, но даже у них в глазах горел огонек праведного гнева на захватчиков. Конечно, война была где-то далеко и на земле Забайкалья не рвались бомбы, не горели дома, но здесь тоже был фронт, совсем недалеко в полном вооружении ждал своего часа не менее грозный противник – японская Квантунская армия. Полностью боеготовая, не испытывавшая ни в чем нехватку, одетая и вооруженная по последнему слову техники. К тому же противник «старый», известный своим коварством, отличной выучкой и дисциплиной. На курсах контрразведки последние две недели, может, спохватившись, а может, специально, стали читать лекции о японцах как о возможном противнике. Какой-то старенький седовласый профессор Иркутского университета – где его только нашли? – два часа рассказывал о Японии, о ее обычаях, культуре. Хотя ничего особо не запомнив, Сергей сделал вывод, что японцы – нация высококультурная, дотошная и дисциплинированная. Другой преподаватель, тоже седой, подполковник, с орденом Красной Звезды, целую неделю, сбиваясь с пятое на десятое (ну не лектор!), рассказывал тактику ведения боя пехотными подразделениями японцев, сравнивал ее с тактикой немецких батальонов, часто отвлекаясь, приговаривал в прокуренные усы: «Японцы не хуже немцев, совсем не хуже, а немец – солдат серьезный, крепкий». Третий преподаватель, еще один старик, как пить дать – из бывших офицеров царской армии, неизвестно как оставшийся в живых, пытался рассказать, про японскую разведку, которая в желтолицей нации возведена в ранг искусства. И действительно, старикашка поведал, что еще в японскую войну 1904—1905 годов дрался с самураями в сражении под Ляояном. Как выяснилось, что этот «осколок царского режима» особо-то ничего сам не делал, выполнял только мелкие поручения вышестоящих начальников. Но, по отзывам офицеров, боровшихся с разведкой японской армии, было невероятно трудно изобличить шпионов, в силу особой скрытности японских агентов, невозможности их допросить в случае поимки. Будто бы существовал у них между собой кодекс войны «Бусидо», который запрещал под страхом смерти выдавать противнику сведения, да и вообще сдаваться в плен. Старичок с упоением рассказывал массу примеров о героизме японских солдат, случаи из истории. Все сведения его были скорее художественного плана, чем практического, но курсанты все же были ему благодарны, даже за эти сведения. Старик был патриотом до мозга костей, но столь уважительно относился к японским солдатам, что курсанты поневоле стали настраиваться на схватку с неведомыми грозными самураями, владевшими смертельными приемами рукопашного боя под чудными названиями, с невидимыми шпионами, владевшими столетними знаниями об убийстве людей. Тут Сергею припомнился рассказ преподавателя о древних японских разведчиках.

Это было в эпоху средневековья, когда враждующие кланы самураев боролись между собой, прибегая к изощренным и коварным методам ведения боевых действий. Один влиятельный феодал направил своего лазутчика во вражеский лагерь с целью собрать информацию о расположении войск противника, системе охраны и наличии фортификационных сооружений. Лазутчик это был из клана, который издревле специализировался на заказах по сбору информации, к тому же он был карлик. Этот шпион незаметно пробрался во вражеский замок и засел в нужном месте, куда и царь пешком ходит. Опустился в зловонную жижу и просидел там несколько дней, пока предводителю не приспичило. Когда он вошел в нужный чулан, лазутчик ткнул его отравленным дротиком и нырнул опять в фекалии и просидел там еще несколько дней, дыша через трубочку, пока шум в замке не утих. Затем благополучно выбрался, изучил расположение нужных объектов и глубокой ночью покинул вражескую крепость. Видимо, старичок тот был несостоявшийся писатель

Дрова в печурке прогорели, и огонь погас, но все равно под утро стало душно. Сергей, чтобы освежиться, вышел на улицу. Небо засерело, но было еще темно, луна своей четвертинкой желтого лица выглядывала из-за темных облаков как зловещий разведчик ниндзя. Подул легкий северо-западный ветерок, младший лейтенант вдохнул свежий воздух полной грудью и вернулся в комнату отдыха патрулей.

Дым от самокруток висел под потолком, бойцы вели между собой беседу, обсуждая виды на будущие дожди, урожай в родных местах. Сергей лег на топчан, достал книжку о похождениях знаменитого сыщика и при свете керосиновой лампы увлекся чтением.

Под утро бойцы сменились. Вновь прибывшие поставили оружие в пирамиду, скинули шинели, двое легли на топчаны, а третий раздул в буржуйке огонек, подогрел в монументальном чайнике воду, стал заваривать чай.

Утро стало напоминать о себе первыми лучиками, пробивавшимися сквозь мутное зарешеченное оконце. Сергей поднялся, засунул книжку в вещмешок, налил из бачка кружку воды, вышел на улицу, где ополоснул лицо и шею. Вернулся в помещение, быстро и споро подшил свежий подворотничок, благо уже руку набил и не считал это трудом, как было первое время службы. Смахнул пыль с сапог. Один из солдат, видя его приготовления, налил из чайника кружку густого черного чая и молча подал лейтенанту. Сергей благодарно улыбнулся, залпом выпил, взял вещмешок и пошел к коменданту.

Еще не сменившейся дежурный по комендатуре был мят и выглядел уставшим, молча ответил на приветствие, сделал отметку в командировочном удостоверении. И стал кому-то названивать, со злобой глядя на черную эбонитовую трубку. Трубка в ответ не менее злобно прохрюкала, из чего стало ясно, что скоро будет машина, и капитан сообщил Сергею, что от ворот депо в сторону нужного места пойдет полуторка и если он поторопится, то уедет на ней. Сергей поблагодарил дежурного коменданта и почти бегом двинулся в сторону заметного здания депо. Возле ворот действительно стояла потрепанная, если так можно выразиться, до изнеможения полуторка с расхлестанными бортами. В кузове сидели два бойца без оружия, женщина с узлом. Лейтенант только подошел к водителю, как тот, ни слова не говоря, махнул рукой в сторону кузова. Сергей одним прыжком запрыгнул в кузов, бросил вещмешок и уселся на него. Автомобиль резко рванул с места и не поехал, а помчался по улицам поселка Оловянная. Сидя в кузове, при утреннем свете Сергей осматривал окрестности. Поселок находился почти на берегу реки Онон, зажатый между сопок, одна из которых со стороны реки прямо-таки нависала над ним. Домишки на склонах сопок были невзрачные, с маленькими огородиками, кое-где с покосившимися заборчиками, улицы совсем не прямые, не то что у Сергея в родной деревне. Чуть ниже пролегала железная дорога, от нее ветвились пути в каменное здание паровозного депо. Среди построек здание депо выделялось своими размерами и наличием огромных ворот. Раннее осенние утро в Забайкалье было немного прохладным, и попадающиеся навстречу жители были одеты в телогрейки, шинели, куртки. Скоро дорога пошла в гору, потом слегка запетляла между домов и выскочила на вершину сопки. Водитель заглушил двигатель, и автомобиль хлестко пошел вниз. Сергей посмотрел назад. Станция Оловянная проснулась окончательно: уже по путям сновали два паровозика, пуская дымки, вдалеке виднелась небольшая воинская пешая колонна, только из-за расстояния невозможно было понять – двигается она к станции на погрузку или от нее. Потом младший лейтенант поднял голову над кабиной, посмотрел вперед на поселок Тополевка: внизу до самой реки, над которой еще виднелся туман, находились живописно разбросанные домики, тополиные рощицы подтверждали название, несколько десятков бараков и казарм, на которых виднелись красные полотнища. «Мое новое место жительства!» – усмехнулся он. При спуске с горы картина проявилась четче: то тут, то там торчали военные палатки, ряды колючей проволоки, в самом низу под горой виднелись, где были расположены ряды казарм, – вкопанные наполовину в землю длинные дощатые бараки, виднелась и военная техника. Тянулись дымки от полевых кухонь, в некоторых местах маячили фигурки солдат, строившихся то в шеренги, то в небольшие колонны. Навстречу проскочил ГАЗ—АА, груженный мешками, далее обнаружились под маскировочными сетями несколько артиллерийских орудий с уставившимися в небо стволами. Где-то зазвенела полковая труба, но расслышать мелодию было невозможно. Водитель, так не запустив мотор, въехал в поселок, порулил между домами и остановился в центре. Выскочив из кабины, крикнул: «Приехали, инвалидная команда!» – и скрылся в дверях здания с красным флагом над крыльцом.

Сергей вылез из кузова и подошел к двум командирам, идущим по своим делам, спросив у них, где дислоцируется воинская часть номер такой-то. Один из них – старший лейтенант с черными петлицами артиллериста – объяснил дорогу, и уже через пятнадцать минут Сергей входил в штаб части, где ему и предстояло служить.

Штаб представлял собой деревянный барак, с крыльцом в три ступени и деревянной дверью, обитой ободранным войлоком. Младший лейтенант вошел в здание и увидел привычную обстановку. Напротив двери стоял часовой с винтовкой на плече и примкнутым штыком, за ним на стене в развернутом виде находилось красное знамя воинской части. Над знаменем был прибит лозунг из красной материи. На лозунге белой краской четкими буквами было выведено: «Фронт там, куда направила Родина и партия». «Знакомый тезис!» – подумал Сергей и четко отдал честь знамени. Из открытой двери вышел высокий усатый сержант в новенькой гимнастерке и с нарукавной повязкой, на которой значилось – дежурный по штабу. Сержант отдал честь и спросил: «Вы к кому, товарищ младший лейтенант?». Перелыгин ответил на приветствие и пояснил, что к командиру, одновременно показав удостоверение. Сержант пробасил: «Следуйте за мной», и они прошли по слабо освещенному коридору к двери, на которой висела табличка с надписью кривыми буквами: «Полковник Рязанов В. В.». Сержант постучал в дверь и заглянул, отступив, показал рукой в кабинет. Сергей вошел в комнату. Возле окна стоял большой некрашеный стол из сосновых досок, на одной стене висела карта Союза Советских Социалистических Республик, на другой – два портрета – Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича, стандартное оформление. В дальнем углу расположился огромный, с наваренными узорами и завитушками, старинный сейф, по всей комнате стояло с десяток табуретов. За столом сидел пожилой усатый полковник, лицо было землистого цвета, в морщинах. Над левой бровью виднелся неровный белый шрам. Сергей отрапортовал о прибытии, вынул из кармана все свои документы и положил на стол перед полковником.

Командир части показал рукой на табурет и голосом с хрипотцой предложил сесть. Сергей сел. Полковник углубился в чтение документов. В коридоре, бухая сапогами, сновали люди, с улицы слышались треск двигателей автомобилей, лай собак, голоса армейцев, где-то издалека доносились нестройные винтовочные выстрелы. «Учебные стрельбы», – определил Сергей. Командир изучал документы минут двадцать, затем встал, приоткрыл дверь и крикнул в коридор: «Дежурный! Политрука и начальника штаба и старшего особого отдела ко мне!» Через минуты три в кабинет вошли два майора и капитан, все в возрасте, в коленкоровых гимнастерках с портупеями, все с сединой на висках. Только один был высокий, жилистый, второй – тучноватый, с красным лицом, а третий – капитан – как бы похож на обоих, только среднего телосложения. Командир сел за стол, прибывшие, видимо, уже по привычке тоже сразу сели. Рязанов, держа в руках предписание и командирскую книжку Сергея, сказал: «Вы садитесь, младший лейтенант». Сергей сел, полковник представил присутствующих, тот, что высокий, был политруком, а полноватый оказался начальником штаба.

– Ну, вот товарищи красные командиры, к нам прибыло пополнение, правда, не то, которое ждем, но все же в наше отделение особого отдела. Чем он будет заниматься, вы знаете. Степан Степанович, – командир обратился к начальнику политотдела, – выделите койку в казарме начальствующего состава, ну а начальника контрразведки прошу ввести в курс дела, и все остальное, что касается вашей деятельности.

Но непосредственный начальник Перелыгина почему-то промолчал. Командир полка, заполнив возникшую паузу и как бы и не к месту произнес как напутствие: «А то мне рассказали в штабе дивизии, что японцы на советско-маньчжурской границе на прилегающих сопках установили мощные телескопы, изучают советскую территорию», – и хлопнул ладонью по столу. У Сергея даже мелькнула дурацкая мысль: «Неужели отправят с телескопами бороться?», но тут же улетучилась.

Испокон веку в армии было заведено, что армейцы не всегда по-доброму относились к «органам надзора». Но каждый из трех командиров, не считая комдива, был старше Сергея как минимум вдвое, и поэтому младший лейтенант чувствовал на себе, скорее, отеческие взгляды, нежели командирские.

После того как, покинув кабинет командира, заместитель по политработе вызвал порученца и Перелыгин в сопровождении ординарца обошел все необходимые службы и подразделения, встал на довольствие в комендантской роте, сдал анкету на комсомольский учет, получил постельное и нательное белье, кусочек мыла размером со спичечный коробок, познакомился с массой новых сослуживцев, в основном штабного племени. В общем, первый день прошел очень содержательно и полезно, Сергей даже пропустил обед, пропустил бы и ужин, если бы не политрук, который сопроводил Сергея до столовой, а потом до казармы общежития начсостава, где показал его койко-место. К вечеру, улегшись на жесткую панцирную кровать с тощим матрасом, набитым ватином, но с какими-никакими простынями и подушкой, туго набитой овечьей шерстью, Сергей с наслаждением расслабился, четверо суток пути из Иркутска на перекладных все равно утомили его. Эти сутки он спал урывками, то на жесткой полке пассажирского вагона, то сидя на лавке, то на полу площадки товарного вагона и последнюю ночь – на нарах в караульном помещении вокзальной комендатуры, где из спальных принадлежностей была постелена тонкая колючая войлочная кошма, которую обороняло пехотное отделение клопов. Хорошенько ополоснувшись в умывальне офицерского состава холодной водой с мылом и по-настоящему поев за последние дни нормальной горячей пищи, чувствовал себя на седьмом небе. Мгновенно уснуть ему мешали впечатления этих последних дней. В голове крутилось множество вопросов, но мозг никак не выдавал ответов. Картинки понемногу перемешивались между собой и в итоге превратились в сон, который намертво вцепился в молодое крепкое тело.

Глава 4

Младший лейтенант Перелыгин и его сослуживцы

Дневное сообщение Совинформбюро от 06.09.1942 г.:

«В течение ночи на 6 сентября наши войска

вели бои с противником северо-западнее и

юго-западнее Сталинграда, а также в районах

Новороссийск и Моздок. На других фронтах

существенных изменений не произошло».

Где-то возле штаба хрипловато пропела труба, сыгравшая команду «Подъем!» для всего гарнизона поселка Тополевка, для дивизии, в которой начал свою службу Перелыгин, а заодно и для немногочисленного гражданского населения.

День обещал быть насыщенным, как и предыдущий. Младший лейтенант с удовольствием ополоснул лицо и шею, побрился, хотя под носом и на подбородке росли не волосы, а пушок, вытерся вафельным полотенцем. Одной минутой подшил свежий подворотничек, в 30 секунд уложился для наведения блеска на сапогах. Застегнул портупею и бодрым шагом направился в штаб. На утоптанной земле перед штабом, выстроенный в две шеренги, стоял караульный взвод, который по команде старшины тронулся, поднимая пыль, пошагал в сторону Оловянной.

Сергей забежал в столовую для начсостава, наскоро похватав пшенной каши и выпив жиденького, но горячего чая, двинул бодрым шагом к себе в кабинет. Кабинетом была названа каморка, в которой стояли две колченогие лавки вдоль стен и сколоченный из снарядных ящиков стол. Точнее, два стола, так как помещение предназначалось не только ему. Соседа не было. Вчера Перелыгин уже забегал сюда и оставил на столе пару плакатов, портрет товарищей Сталина и Буденного, подаренных заботливым политическим руководителем Степаном Степановичем. Сергей оглядел помещение, нисколько не расстроился, так как предполагал, что сидеть ему здесь особо не придется. Для придания кабинету официальности, и даже в некотором смысле уюта, над столом повесил портреты, а два агитационных плакатика о бдительности прикрепил на правой стене. Стопочку серой бумаги в пять листочков положил на угол стола. Оглядел еще раз и остался доволен. Сегодня нужно было не ударить лицом в грязь перед непосредственным начальником.

Перед капитаном с петлицами голубого цвета Сергей предстал ровно в 8 часов 00 минут. Взгляд у начальника был суров, на голове – седой ежик волос. Мужественное лицо портил шрам на носу. Сергей подумал о том, что был бы шрам на щеке, то было бы значительней, солидней, а то получается, что якобы человек нос совал, куда не надо. Вон у полковника Резанова шрам над бровью, и смотрится солидней. Сергей отрапортовал согласно уставу.

Капитан Луговой был кадровым военным, списанным с бомбардировочной авиации в первые дни войны по тяжелому ранению и отлежавшимся в госпитале в городе Чите. На фронт с немецко— фашистскими захватчиками его не вернули, а оставили в контрразведке Забайкальского фронта. Капитан, бывший летчик, расценил это как унижение его воинского достоинства. Работу особого отдела невзлюбил, но как всякий кадровый военнослужащий, еще довоенной закваски, делал все добросовестно, аккуратно и в срок. Иногда, вечером, запершись у себя в кабинете, выпивал стакан чистого спирта и, уронив голову на стол, без слез и без звука плакал. Когда эмоции покидали тело и душу, он засыпал и видел один и тот же сон: пылающий самолет, в горящем комбинезоне – штурмана, раздробленную голову второго пилота. А он ватными руками пытается вытолкнуть штурмана из кабины. Тут вспыхивал нестерпимо яркий огонь, и сон прерывался. Он просыпался, закуривал папиросу и долго молча сидел в темноте.

Капитан придирчиво оглядел ладную фигуру младшего лейтенанта, взял документы, долго и внимательно изучал. Потом кивнул на стул и наконец произнес:

– Я ждал вас только завтра, мне звонили с дивизионного отдела. Словесный портрет вроде совпадает, документы в порядке. Почему не сразу ко мне, а в штаб? Я с ними дистанцию держу. Устроился?

Сергей несколько замялся с ответами, не зная, как толком объяснить. И в итоге ответил: «Так точно!»

– Ну, вот и хорошо, – начальник удовлетворился ответом. То и дело переходя с «вы» на «ты», капитан Луговой провел вводный инструктаж:

– Короче, вы, младший лейтенант, учились на контрразведчика, опыт сами наработаете, на весь полк и гарнизон нас четверо, вместе с тобой. Нянькаться специально с тобой некому. Так что без раскачки – к делу! Обстановка, конечно, не как на фронте борьбы с Германией, но тоже сложная. Оперативная составляющая такова: японо-фашистская разведка ведет себя очень активно. Занимается организацией ее работы 2-й отдел штаба Квантунской армии, в том числе и через так называемые японские военные миссии.

В непосредственной близости от советской границы в Забайкалье, на территории марионеточного государства Манчжоу-Ди-Го расположена одна из этих японских военных миссий, работа которой нацелена против нас. Главная ее задача – шпионско-диверсионная и антисоветская контрреволюционная деятельность в отношении наших войск. Разведка противника вербует среди белогвардейцев эмигрантов, сбежавших от советской власти, агентуру. Как среди русских, так и среди бурят, монголов, китайцев. Ядром белоэмигрантов является Русская фашистская партия. Так что, младший лейтенант, рапортов о переводе в части германского фронта от тебя не должно быть. С фашистами будете драться здесь.

Слушайте дальше, вражеская разведка активно интересуется всем: расположением и численностью наших воинских частей, железными дорогами, аэродромами, предприятиями и учреждениями. Активно вербуют наших военнослужащих и гражданское население. Есть сведения, что японцы имеют налаженную резидентуру и пособников из бывшего кулачья и других недовольных советской властью, а также китайцев-перебежчиков. Кроме того, скрытно через границу переходят группы и банды с конкретными диверсионными целями. Такие бандгруппы состоят в основном из русских, бывших семеновцев или членов Русской фашисткой партии, вообще из белоэмигрантов. Местность они знают не хуже нас, так как многие раньше здесь жили до гражданской войны, имеют дружественные и родственные связи и даже семьи, вооружены и экипированы отлично.

На нашей территории живут «красные» китайцы. За кордоном китайцы и маньчжуры бедняцких слоев в основном настроены дружественно к советской власти: натерпелись под японцами. Но масса их неоднородна, у многих настроения как ветер. Могут помогать нам, могут японцам. Японская разведка зачастую их вербует и под видом перебежчиков засылает к нам.

Сведения о системе японских спецслужб таковы: в основном против нас работают японские военные миссии, они являются основным рассадником шпионов и диверсантов. Кроме того, против наших войск действует 2-й отдел штаба Квантунской армии, который подчиняется 2-му отделу Генерального штаба Японии. Еще, может, не столь активно, как предыдущие, работают японская жандармерия, полиция и Главный штаб железнодорожной охранно-военной бригады.

Далее, что касается наших сил. Борьбу с этой нечистью ведут территориалы НКВД, пограничники и мы – войска. Ну, конечно, население помогает нам – активисты, партийные органы и комсомольцы на местах. Железную дорогу, самую важную артерию всего Забайкальского фронта, охраняет военизированная охрана, воинские эшелоны сопровождают частью железнодорожные войска НКВД, частью сами армейские команды. Гражданские поезда сопровождает военизированная охрана комиссариата путей сообщения. Мосты, разъезды и другие значимые объекты на железной дороге прикрывают подразделения НКВД и воинские караулы. В местной милиции совсем недокомплект. Далее! Войска, как сам увидишь, создают оборонительные рубежи, личного состава тоже недобор, некоторые подразделения снимают с мест дислокации и отправляют на запад, на германский фронт, кадровых командиров не хватает. Будешь на передовых позициях, следи за соблюдением приказа о недопустимости выхода за линию окопов по одному в сторону противника. Были случаи пропажи военнослужащих. И кто его знает: или взяты в плен противником, или – еще хуже – переметнулись на сторону врага. Моральная обстановка в поднадзорных нам частях нестабильна. Выражается это в порой слабой дисциплине ввиду отсутствия авторитета командиров, так как многие из них сами некадровые. Далее, плохие бытовые условия: некоторые подразделения дислоцируются в чистом поле. Еще большая проблема – это плохое снабжение провиантом, отсюда воровство продуктов. Тыл Забайкальского фронта прикрывает в основном 8-я дивизия НКВД, но, сам понимаешь, тысячи километров рокад и дорог, протяженность Транссибирской магистрали не в силах перекрыть несколько тысяч бойцов. Короче, повторяю: обстановка достаточно непростая, фронт наэлектризован. Мало-мальский серьезный инцидент на границе может спровоцировать масштабные боевые действия. Хотя и наши подразделения находятся в полной боевой готовности, мы должны быть бдительней вдвойне. Твое дело не только контролировать свой контингент среди военнослужащих, но и смотри, слушай, о чем говорят гражданские. На доклад ко мне – каждый день в девятнадцать часов. Даю тебе три дня осмотреться, и вот еще… – полковник подошел к сейфу и вытащил из него револьвер. – На, держи, наган старый, но безотказный, революционное оружие. Зимой не клинит. Да не смотри, что обшарпанный, зато пристрелянный. Носи в кармане, а не в кобуре. Нужно быть готовым к внезапному огневому контакту. Я так думаю, что из этого наганчика много легло врагов нашей власти. Так что владей. Табельное оружие получи в комендантском взводе, но это к не спеху.

Сергею понравилось выражение «огневой контакт». Он взял револьвер, оружие было ему знакомо. Начальник особого отдела заставил его расписаться в получении оружия и, вынув из ящика письменного стола две бумажные пачки патронов, сунул младшему лейтенанту. Оружие и патроны потянули галифе вниз, но ему было стыдно при начальнике потуже затянуть брючный ремешок, и он подумал: не потерять бы штаны. Даже сидя, Сергей чувствовал, что штаны спадают, и стал придерживать их руками.

Не обращая внимания на манипуляции подчиненного с галифе, капитан продолжил инструктаж.

– Ты, Перелыгин, не циклись на политике среди личного состава: это дело комиссаров-политруков, ты смотри, чтобы шпион не завелся. И не прошляпь, если завелся. Понял? С остальными нашими сотрудниками познакомлю чуть позднее в рабочем порядке. Одним словом, держи глаз востро и уши на макухе!

Для начала – тебе первое задание. Завтра съезди в село Цугол, там найдешь в автобате капитана Жигулу. Он имеет какие-то сведения. Сейчас возьми кое-какие приказы и внимательно изучи.

Капитан достал синюю потертую папку и положил перед Сергеем. Сам развернул газету «Сталинский сокол» и стал читать, произнося изредка одно и тоже слово: «Да-а!..» В душе капитан Луговой все-таки оставался летчиком.

Сергей около двух часов изучал стопку приказов. Все они практически имели грифы «Секретно» и «Для служебного пользования». Один из приказов младшему лейтенанту был знаком, его зачитали перед строем на курсах – от 28 июля 1942 года №227 Приказ Народного Комиссара Обороны, а потом каждый курсант ставил свою фамилию и подпись в графе «С приказом ознакомлен». В ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях солдатская молва его называла «Ни шагу назад». Перелыгин пробежал глазами текст приказа, непроизвольно остановившись на абзаце, который гласил: «Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дольше – значит погубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам не стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев – это значит обеспечить за нами победу».

Сергей подумал: «Выстоим?» – и чуть вздрогнул от неожиданности, когда начальник, будто читая его мысли, произнес: «Не бойся, выстоим! – и продолжил: – Приказ правильный и своевременный».

Он давно отложил свою газету и наблюдал за Сергеем.

– Для нас требования этого приказа касаются в полном объеме. У нас свои фашисты. И не думай, что война с ее огнем и горем далеко, она здесь, рядом. И нам тоже нужно выстоять, сделать свое дело качественно, несмотря ни на что. Знаешь, что самое страшное, когда один народ завоевывает другой? – Тут, видимо, капитана понесло на лирику.

– Наверное, потеря территории, богатств, ресурсов?

– Конечно, и это тоже. Но самое жуткое, когда завоеванный народ теряет свои память и будущее. Память – наши предки, культура, язык, традиции, пускай порой и не очень полезные. Будущее – это неспособность иметь своих детей, внуков.

– Товарищ капитан, а у вас есть семья?

– Есть, остались в Красноярске. Но ты не отвлекайся, дорабатывай приказы.

В этот момент без стука в кабинет начальника отделения особого отдела вошел, а точнее сказать, проник, лейтенант в полевой армейской форме, пилотке и сапогах, покрытых желтой пылью. В руках у него был коричневый портфель, который по уставу никак не должен был быть у военнослужащего.

Лейтенант, увидев постороннего, коротко вскинул руку к пилотке:

– Товарищ капитан!

– Давай без условностей, лейтенант, – оборвал его Луговой и представил его Сергею. – Лейтенант Горич Яков Александрович, твой и наш коллега, бывший судебный пристав, призван из Управления Народного комиссариата юстиции Читинской области, у нас уже почти полгода. А это наше молодое пополнение, можно сказать, кадровый контрразведчик, – в словах капитана звучала небольшая ирония, – младший лейтенант Перелыгин.

Горич, слегка прищурился: видимо, было плохое зрение, протянул руку и, несмотря на субтильность телосложения, твердо и крепко пожал руку Сергею, сказал доброжелательно: «Будем теперь делить кабинет!». Сергей понял, чьим соседом он стал.

Начальник забрал свою папочку с приказами, открыл сейф, сунул ее туда. Лейтенант Горич сел за стол и положил портфельчик перед собой.

– Давай докладывай, – начал капитан разговор, – а ты, младший лейтенант, сходи пока к старшему лейтенанту Хандархаеву в соседней кабинет, получи у него карту, бланки, какие нужны и какие есть, ну и познакомишься заодно.

Сергей понял, что разговор между начальником и коллегой Горичем будет конфидициальным, и в его суть посвящать Сергея не собирались. Сергея это ничуть не обидело, так как знал, что главное в работе контрразведки – это секретность.

Старший лейтенант Хандархаев Антон Бадмаевич был из иркутских бурят, полноватый, среднего роста, с крепкими широкими плечами, с круглым чисто выбритым лицом, явно не кадровый военный, что впоследствии подтвердилось, до призыва был ревизором в хозяйственном управлении государственных заготовок сельхозпродукции, надев очки и приняв вид заправского бухгалтера, занудно долго изучал документы младшего лейтенанта, задавая вопросы, не касающиеся непосредственно своей службы: «Откуда вы родом, молодой человек? Давали ли по прежнему месту службы в пайке американскую тушенку? А как было с вещевым довольствием?» Потом долго рылся в объемном металлическом шкафу старорежимного исполнения и вытащил затертую по сгибам карту. И тут же стал пояснять: «Это еще японская, с царской войны 1905 года. Видимо, трофейная. Вы, молодой человек, не обращайте внимания на иероглифы, на всех наших командиров карт не хватает. Сейчас мы карандашиком поверх японских буковок напишем наши, и все.

Он стал синим карандашом аккуратными печатными буквами, сверяясь со своей картой, надписывать названия населенных пунктов. Перелыгин, немало удивленный происхождением карты, целый час тихо сидел в углу кабинета, листая газету. Ровно через шестьдесят минут старший лейтенант Хандархаев оторвался от карты, поставил карандаш острием вверх в обрезанную снарядную гильзу и промолвил: «Ну вот, практически и все. Наименования сел, поселков, станции, какие есть, обозначил, а в речках, сопках, падях и других обозначениях вы, товарищ лейтенант, разберетесь сами, собственной рученькой по мере необходимости и подпишете. Ну а в будущем, если появятся советские карты у меня, милости просим, выделю». Он аккуратно сложил результат своего труда по прежним сгибам и как напутствие сказал: «Пользуйтесь, товарищ, не сомневайтесь, данные в ней точные!» Сергей поблагодарил старшего коллегу, козырнул и вышел из кабинета. После чего до позднего вечера младший лейтенант обходил различные службы и выполнял необходимые формальности, и только далеко за полночь с удовольствием вытянулся на своем койко-месте.

Так для младшего лейтенанта Перелыгина окончился второй день службы, где он был хотя бы и починенным, но полноценным командиром Рабоче-крестьянской Красной Армии, а не бесправным курсантом. И еще – Сергей держал в руках под одеялом свое настоящее личное боевое оружие, которое он получил сегодня. Глупо, конечно, это отдавало ребячеством, можно было и в оружейке оставить: стрелять то пока не в кого, но он так мечтал о личном оружии, что не захотел расставаться. Понемногу сон его все-таки сморил, и последней мыслью его была ни с того ни с сего пришедшая на ум любимая фраза перед отбоем товарища по училищу Колюшки Крылова: «Отбой курсанту Крылову! По тревоге его не будить, при пожаре выносить в первую очередь!». Он так и уснул, сжимая в левой руке рукоять револьвера.

ГЛАВА 5

Воентех Жигула, младший лейтенант Перелыгин, чабан Гомбоев и лама Доржо

Автомобильный батальон, куда по заданию приехал младший лейтенант, был расположен в селе Цугол и некоторой частью занимал территорию буддийского монастыря – Цугольского дацана, который как религиозный центр носил следы запустения. Центральное здание храма еще имело величественный вид, выделяясь красно-белой окраской, но черепичная крыша с загнутыми вверх углами, кое-где просела и зияла дырами, чугунные витые лестницы покрылись ржавчиной. Воентехник 3 ранга Жигула, плотный, с румяным круглым лицом, в черной замасленной спецовке, с черными же от автомобильного масла руками, встретил его довольно неприветливо – вместо приветствия и рукопожатия, заглянув в служебное удостоверение младшего лейтенанта, пробурчал: «Я четыре дня назад звонил в особый отдел, а вы только сегодня соизволили прибыть. Ладно, младлей, не будем маячить на виду у всех, пойдем в нашу каптерку, там и поговорим». В небольшом помещении каптерки он поставил чайник на примус, с гвоздя, вбитого в стену, снял вещмещок, из него извлек несколько лепешек, бумажный пакет с кусковым сахаром. И уже доброжелательно, перемешивая русские и украинские слова произнес: «Ну ладно, теперь будем чаювати (пить чай —укр.) и заодно поговорим».

Сергею не терпелось получить информацию у этого неторопливого и обстоятельного человека и скорее возвратиться к себе, так как он обещал политруку артдивизиона провести после обеда лекцию о бдительности при несении караульной службы, а к ней нужно было подготовиться, хотя бы набросать план.

Воентех Жигула, понимая нетерпение Сергея, сел на табурет и произнес:

– Торопишься, младлей, розумию, служба у тебя – хватай мешки, вокзал отходит. Ладно, ладно, слухай сюда, шо я тебе размовлять буду. Может, это и шиш на постном масле, может, мои фантазии, но в гражданскую я почти год служил в ЧОНЕ и кое-что повидал, когда контру карал.

– Ну-ну, я вас слушаю внимательно, – Сергей уже по-другому стал относиться к этому уже далеко не молодому капитану.

– Вот видишь мои руки? – кисти рук у Жигулы были большие, с узловатыми пальцами, черные от машинного масла, с темной каймой под ногтями, в мелких порезах. – А я старший начальник в батальоне, но все равно приходится копаться в моторах и трансмиссиях, а руки я отмыть не могу.

– А причем руки-то? – Сергей тоже посмотрел на свои руки и ничего в них не увидел особенного.

– Да вот причем! Около месяца крутится возле дацана один чабан – бурят или монгол. Ну, чабан как чабан, в замусоленном халате, в истрепанных ичигах, на монгольской рыжей лошадке, и вроде бы частенько под хмельком. Приедет к полудню, привяжет лошадку и сидит возле центральных ворот дацана. Один раз я подошел к нему, запитувати (спрашивать – укр.) его, чего, мол, братка, ждешь? Он мне по-русски отвечает, что приехал в дацан на молитву, хотя знает, что дацан не действует, от самого вроде бы пахнет спиртным перегаром, но глаза-то трезвые, холодные. Попросил у меня табачку, я ему отсыпал из кисета, сам я еще с гражданской только самокрутки курю, смотрю – пальчики у него не дрожат, как у пьяниц, когда он свою трубку набивал, а самое главное – руки-то у него не рабочего человека, да, вроде грязные, но тонкие пальцы, ладонь узкая. Точно тебе говорю, сроду он за скотом руки не ломал – не ухаживал, разве что в последнее время, а выглядит лет на пятьдесят, может, больше.

«У воентеха бдительность переросла в подозрительность», – подумал Сергей. Хотя чему здесь удивляться: приказ за приказом о ее усилении поступали в части Забайкальского фронта. Он сам не далее как вчера в кабинете начальника читал свежий приказ «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной Армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций».

– Нет, контрразведка, вы мои препущення (предположения – укр.) насчет этого чабана проверьте обязательно. Чувствую, ох, нечисто тут…

Но Сергею рассказ капитана показался притянутым за уши.

– Хорошо, я сообщу начальству, проверим! Спасибо вам за сигнал!

На следующий день он доложил начальству о сомнениях воентеха Жигулы. Начальство в лице майора Лугового задумалось, что-то пометило у себя на листочке, листочек положило в папку и махнуло на младшего лейтенанта рукой, дескать, занимайся насущными делами.

А далеко отсюда, за семь тысяч километров, разворачивалась великая битва на Волге. И нерв этого сражения ощущался по всей необъятной стране, уже закалились в боях стальные дивизии, уже ощутила Красная Армия вкус первых побед и утерла кровь от поражений. В тылу все мощнее и мощнее набирал обороты локомотив, который скоро раздавит фашистскую нечисть.

Чабан Гомбоев ехал на своей лошадке по имени Елтогор (изворотливая – бурят.). Он на ней уже шестой год сидит в седле. Она была и вправду с неровным характером, еще жеребенком умела приспособиться к жизни в табуне, хитрая была – «и вашим и нашим». Вот она и к Гомбоеву, своему хозяину, приспособилась, чувствовала его настроение. Если оно худое, то слушалась беспрекословно, если чабан был весел, а настроение хорошее было у него нечасто и только когда архи (водки) выпьет, то Елтогор шла как хотела, могла шагом, а если хозяин понукал, то аллюр меняла по собственному желанию. Стареть правда стала умница, порой, чтоб рысью пустить, два раза плетью ударить нужно. Да и сам Гомбоев стал стареть, душа совсем зачерствела, обида и злоба сушили ее. Чабаном Гомбоев стал совсем недавно, как только колхозы и артели новая власть стала сколачивать. Был он из богатого степного семейства, пращур его, если верить легендам, в посольстве ездил к Белому царю две сотни лет назад. Кочевал их род по широкой Агинской степи. Не счесть было скота, одних наемных чабанов и пастухов было более двух десятков. Гомбоев Содном, по настоянию отца и протекции родственника из Хоринской Степной думы, два года учился в Верхнеудинском (ныне г. Улан-Удэ) уездном училище, что на Базарной площади, потом вернулся в степь уже грамотным человеком. Поначалу отдохнул после учебы, душных классов и нудных учителей. Через год отец стал к семейному родовому делу обязывать – продаже скота в вечно голодный Китай. Вот это время было – деньги, свобода! Отец то все болел, табуны и отары гоняли на продажу отцовы помощники, знающие счет и письмо, а Содном в качестве хозяйского ока приглядывал, чтоб не уворовали. Скот идет медленно по степи, а молодой душе не терпится скакать на горячем жеребце вдаль. Содном, отрываясь от своих, по пути к месту торга на границе заезжал в близлежащие деревни и улусы, знакомился с людьми. Отец наставлял: «Содном! Если находишься в дороге, знакомься с встречными людьми. От них много нового и интересного узнать можно. Неважно, во что он будет одет, в рваный ли бумажный дэгэл (халат, верхняя одежда – бурят.) или шелковый. Разговаривай с ним, делись куском лепешки и мяса, неизвестно, может, этот человек в будущем спасет тебе жизнь, но другом ему не становись. Человек – существо чаще всего подлое, вдруг тебе придется его наказать или обмануть, а ты плеть не сможешь на него поднять или обсчитать при расчете. Старайся ни от кого не зависеть, поэтому имей всегда при себе хутага (нож – бурят.) и хэтэ (огниво – бурят.)». Содном Гомбоев твердо придерживался отцовских заветов, в странствиях заводил себе знакомых, старался запоминать их имена. Помогли отцовские наставления. Было ему тогда лет 14—15, однажды присоединился к небольшому каравану китайского купчишки Дчажао Канга, в три нанятых верблюда и четыре лошади с двумя повозками. Купец был ленив, все время спал на тюфяках в телеге, а вот его приказчик Лю Хэнь, человек непонятного возраста, с бегающими глазами, был словоохотлив и бурятский язык немного знал. Содном ехал рядом с телегой, которой управлял Лю Хэнь и слушал его рассказы о Поднебесной, о торговых делах. Как-то тот поведал, что были они с купцом в русском городе Иркутске, продавали шелк, а теперь возвращаются. Железную дорогу хозяин не признает и живет по старинке. Уже в Маньчжурии возле озера Хара-нор, когда караван расположился на отдых, в предрассветное мутное время, пока все лежали, завернувшись от холода в овчины, на стоянку напали лихие люди. Непонятно, кто они были, может, каторжники беглые с заводов, может, обнаглевшие хунхузы. Стрелять стали, били по людям чем-то острым, то ли саблями, то ли большими ножами – Содном от страха не разобрал. В живых остались он и Лю Хэнь, тот сумел еще мешок невезучего купца прихватить. Бежали, пока не выбились из сил. Лю Хэнь по дороге пояснил, что в мешке – казна купеческая и нести ее опасно, а перед тем как спрятать на берегу озерца возле желтого камня, заглянули туда: монет разных было множество в мешочках, лежало несколько пачек бумажных русских и китайских денег и еще одна толстая пачка бумаг с вензелями и картинами, перетянутая красной шелковой лентой. Потом Содном узнал от Лю Хэня, что это акции на огромную сумму. Что такое акции, он тогда не знал, в училище не рассказывали, а в степи ими не пользовались. Точное место, где спрятал сокровище, хитрый приказчик Содному не показал. Потом шли они с Лю Хэнем до самого города Хайлара, там вроде должны быть отцовские приказчики. Оборвались, оголодали, Лю Хэнь всего боялся и не давал заходить в населенные пункты, все пугая его разбойниками. Только потом Гомбоев понял, почему: боялся, что спутник тайну выдаст. Задержали их китайские полицейские, побили бамбуковыми палками и отправили дорогу строить. Лю Хэнь все молчал, а Гомбоев китайский язык не понимал. Однажды ночью в бараке на Соднома напали два маньчжура-оборванца, пытались задушить, еле он отбился. В ту же ночь сбежал Лю Хэнь. Тут-то дошло до Гомбоева, что хотел Лю казной купца завладеть, а его убить. Отбыв срок, назначенный китайским чиновником, Гомбоев правдами и неправдами вернулся домой, получив хороший жизненный урок. Вот с этого времени душа начала черстветь. А про казну спрятанную и думать забыл: на что ему в степи акции, да и места точного не знал. А больше того Содном страшился проклятия, злой черной кармы вокруг денег убитого купца и его людей. Наверняка души мертвых сторожат спрятанное и никого к богатству не подпустят.

Время шло, вероломство Лю Хэня подзабылось, а тут ветры новые, злые, незнакомые, стали кружиться над Агинской степью. Война с японцами, революция, опять война, но уже с немцами, опять революции и война гражданская, которая своей костлявой жадной рукой добралась в их спокойный угол. Батраки и чабаны совсем от рук отбились. Стада и отары таяли на глазах. Скот реквизировали то белые, то красные, то казаки атамана Семенова, то опять красные. От богатого рода остались жалкие остатки, отец скончался от черной болезни, сам Содном ею тоже переболел, но молодой был – ожил, а душа еще чернее стала. Вступил было в армию барона Унгерна в туземный корпус, но вовремя понял, что скоро конец тому, и через месяц сбежал обратно в родную Агинскую степь. С тех пор жил потихоньку на чабанской стоянке. Новая власть окрепла, стала свои порядки наводить, но Гомбоева никто не тронул как сына бывшего эксплуататора, отец покойный все грехи унес, а соплеменники молчали, то ли в силу родственных связей, то ли сами советскую власть не понимали и не любили. Так Гомбоев и стал чабаном в животноводческой артели, поседел, усы отрастил, погрузнел, но работой себя не обременял. Пришел как-то к нему перед самой войной в 1939 году дальний родственник, передал привет от сослуживцев по Туземному конному корпусу, которые обитали во Внутренней Монголии и, грызя большую баранью кость желтыми крепкими зубами, сказал: «К тебе может прийти человек из-за кордона, покажет амулет с изображением колеса сансары. Ты ему помоги, чем можешь». Гомбоев забыл про тот визит, но вот летом пришел этот человек, среднего роста, коротко стриженный, по-русски говорил плохо, по-бурятски не знал, иногда вставлял китайские фразы. Представился сапожником из китайцев, даже документы показал. По документу звался Василием Тушеиновым. Гомбоев сразу понял, что это японец. Вот если бы не показал бумаги, то еще бы Содном посомневался какой он национальности, а тут понял, что посланец от императора Ямато, и усмехнулся про себя. Показал визитер и пароль, на черном шнурке сапожной дратвы висел буддийский амулет-оберег, красивый, с изображением колеса сансары, помогающего постичь истину и вырваться из череды перерождений. Некоторые русские, которые богомольные, тоже носят на шее оберег, только с изображением иконы или святого христианской веры.

Этот сапожник пробыл на стоянке недолго. Пришел пешком и ушел пешком. Толком ничего не объяснил, попил чаю, дал немного советских денег, а выходя из юрты, бросил сквозь зубы:

– Жди. Имей пару коней и всегда наготове с седлами. Может понадобиться быстро уехать в сторону Маньчжурии. Ты ведь ту дорогу знаешь? – добавил: – Еще. Найди мне местного ламу Доржо, он умеет фокусы показывать. Покажи ему амулет, – и сунул в руку деревянный кругляш. – Передашь, чтоб ко мне явился. На рынке станции Оловянная пусть ищет меня. И никому ни слова!» – Гомбоев молча кивнул головой, признавая в госте и хозяина, и начальника, соглашаясь с его просьбой, которая звучала как приказ. Когда этот сапожник ушел, Гомбоев задумался, сел на камень возле коновязи, стал решать: может, выдать этого Тушеинова-сапожника властям, глядишь, благодарность дадут. Нет. Эти не дадут. Узнают, кем он был до революции и в гражданскую, арестуют обязательно. Там суд – тюрьма – каторга, а он без степи и коня жить не сможет. Его даже передернуло от неприятного. «Если с японцем уйти за кордон, то награду точно получу. Вон денег дал, не считая. Японец сейчас в силе, китайцев режет почем зря. Вон и русских бьет немец. Скоро до Урал-камня дойдет». Он не то чтобы интересовался войной, но общее настроение окрестных жителей, которые часто обсуждали сводки, да вид массы военных, постоянно перемещавшихся по окрестным сопкам и дорогам, вкрадывались ему в душу серой тоской. «А вдруг японцы сами нападут на Советы, говорят, у них силы видимо-невидимо на кордоне и в Маньчжурии. Ударят всем войском, за два дня дойдут до Онона, а то и до областного города Чита. Уж очень настырная и крепкая нация… Тогда я лучше помогу японцу. Пусть они бьют ненавистные Советы. Ом мани падма хум! Отдамся на волю высших сил, видимо, не дано мне выбирать дорогу, за меня ее уже давно выбрали высшие силы!» Так он принял решение. Конечно, не хотелось ему трогаться с насиженного места, но карма всегда сильнее человека. Содном достал старую медную китайскую монетку с квадратным отверстием в центре, загадал сторону, подбросил. Упала она на ту сторону, которая предопределяла дорогу. Подошел к своей лошадке, намотал три длинные волоса с хвоста и вырвал. Продел их сквозь дырку в монете, концы завязал на крепкий узел, называемый «тоонто», и повесил на конскую узду – это на удачу.

Поручение выполнять особо не торопился, так, три—четыре раза смотался в Моготуй и Дульдургу (местные населенные пункты. — Прим. автора), но нужного человека не встретил. Собирался съездить в село Цугол.

Тут приметил он еще одного – по лицу не бурят, скорее, маньчжур или китаец. Ходит по стойбищам чего-то вынюхивает. Как-то зашел и к нему. Сказал, что работу ищет, ремонтирует замки и что есть механическое, точит ключи, пришлось принять, чаем угостить. Этот незванный гость сидел долго, швыркая горячий напиток, глазами все рыскал, вопросы задавал, да все про прошлое. Не понравился он Гомбоеву, непонятный человек и морда лисья, однако запаял чайник и прохудившуюся кастрюлю. Содном очень обеспокоился этим посещением и решил поторопиться с выполнением указания японца.

В степи человека найти и трудно, и одновременно легко. Трудно, потому что степь широка и людей совсем мало, а легко, если человек чем-то отличается от других, то любой встречный к нему путь укажет. Гомбоев поднялся на сопку к малому субургану (ступа буддийская – культовое сооружение), прося удачу в дорогу, потом, заседлав Елтогор, поехал в сторону Цугола, здраво рассудив, если лама в округе, то может находиться там, хотя дацан разорен.

Остановился он у дальней родственницы, старой беззубой Жаргалмы, на окраине поселка в ветхой бревенчатой избушке. Старуха его с трудом вспомнила, но, когда он принес торбу с продуктами и отдал ей, оживилась, стала проявлять заинтересованность в родственных связях. «Голодает», – понял Содном и сел на лавку. Родственница что-то спрашивала, он отвечал, не вдумываясь в ответы. Потом спросил у нее разрешения пожить некоторое время, старуха закивала головой, отвечая искренне: «Живи, сколько хочешь! По степному обычаю гостю ни в чем нельзя отказывать, тем более родственнику». Заношенный грязный дэгэл (верхняя одежда) старухи, убогое жилище, захламленное тряпками и сломанными вещами, мусором, а более того седые ее космы, свисавшие засаленными клоками, навевали на Гомбоева тоску по ушедшим временам. А ведь он помнил Жаргалму широколицей румяной статной женщиной с двумя толстыми черными косами, в одежде из дорогого китайского шелка синего цвета, тонкие руки, пальцы, унизанные кольцами и перстнями, а на голове ее возвышался великолепный головной убор из меха соболя со свисающими красными кисточками. Помнил Гомбоев, что была та женщина высокомерна, в то же время улыбчива. «Эх, когда это было, не вернешь!» – подумал Содном о прежних временах и, поддавшись невольному порыву, погладил по плечу старуху, увидев в ней осколок давно прошедшего.

Старуха заварила чай, вскипятив воду на очаге: печь в доме отсутствовала. Содном из уважения к родственнице выпил горячий напиток из немытой с отбитыми краями глиняной чашки и вышел на улицу. Елтогор ходила, смиренно пощипывая пожухлую траву.

Гомбоев прошел по поселку. Места все это были ему знакомые, дацан стоял на прежнем месте, но на его территории находились военные машины, стояли железные бочки, сновали солдаты. Главный соборный храм Согчен-дуган выглядел обветшалым, краска облупилась, великолепные чугунные лестницы были ржавые, по двору валялся хлам, битые кирпичи. Гомбоев походил вокруг и сел возле ворот, размышляя, с чего начать поиски ламы Доржо. И, не решив ничего, вернулся к родственнице. Так продолжалось несколько дней, затем, почувствовав, что на него стал посматривать один из командиров, перестал ходить к дацану и начал бродить по поселку. Один раз встретил бывшего хувурака (ученик ламы), из разговора с ним Содном понял, что Доржо частенько захаживает в Цугол, странствий своих не бросил, как и несерьезные занятия. Получалось, что волей-неволей приходилось ждать и жить у старой Жаргалмы.

В сентябре, когда окружающие Цугол сопки пожелтели окончательно и мелкие лужи по утрам покрывались ледком, появился в поселке Доржо. Вид у него был изрядно потрепанный, голова обросла волосами, ичиги были стерты до дыр, но лицо, как всегда, излучало веселость. Гомбоев с облегчением вздохнул, увидев бывшего ламу, оставалось встретиться с ним без свидетелей, показать амулет. Гомбоев так и носил его на шее на шнурке.

20 сентября выпал первый небольшой снег, но никого это не обрадовало. Самые ленивые еще копали картошку в огородах, местная сельхозартель только начала вывозить солому с поля, бараны и коровы возмущенно мычали, так как еще паслись по склонам сопок, и никто пока не собирался их кормить запасенным сеном. К вечеру снег растаял, и дороги превратились в малопроезжие колеи. В следующие дни резко похолодало, а воинская часть, расквартированная в Цуголе, не перешла на зимнюю форму одежды, солдаты ходили в пилотках и без шинелей. В домах у жителей задымились печки, казармы же приняли нежилой вид. Ближе к ночи Гомбоев шел по проулку, когда его окликнули: «Не меня ли ищешь, уважаемый?» Он от неожиданности вздрогнул, остановился, обернулся. Следом за ним шел сам лама Доржо и улыбался. «Вот зайгуул! (бродяга – бурят.)» – Гомбоев был удивлен, похоже, тот тоже искал встречи и, видимо, был кем-то предупрежден. «Сайн байна (здравствуй – бурят.). Ну, приглашай в гости на чай, водку!» – Доржо подошел ближе и без спроса и объяснений вытянул за шнурок амулет у Гомбоева из-под рубахи, взял его в руки, посмотрел, отпустил. «Ну, что застыл? Идем к твоей тетке!» – сказал он по-бурятски и засеменил по проулку, напевая какую-то им сочиненную песенку:

Ох! Охота – не охота!

А потом опять охота!

И по сопкам, по болоту

Растрясу печаль свою!

И оставлю среди сосен

Суетливую заботу…

Гомбоев поплелся следом. В избушке старой Жаргалмы при свете тлеющих углей они долго и молча пили чай, поглядывая друг на друга. Молчание прервал Доржо – совсем без терпения человек:

– Хозяин, слушай, чай не водка – много не выпьешь, – и растянул рот в веселой улыбке. —Угости гостя, веселей разговор пойдет.

– Я не хозяин, вон хозяйка, – и Содном указал на старуху, сидящую в углу и дымившую табаком.

– Да знаю. Да откуда у старухи молочко от бешенной коровы? Сходи ты! – и так произнес требовательно, что Содном молча встал и пошел за спиртным. Через полчаса вернулся, держа в руках большой кувшин браги, настоянной на мелких местных яблочках – ранетках.

– Молодец! – Доржо весело потер руки и пододвинулся ближе к открытому огню.

Потом они долго сидели, пили кислую брагу, закусывая недоваренными бараньими ребрами. Старуха сидела рядом и в разговор не вмешивалась. Разговаривали о тяжелых нынешних временах, о том, что вольному человеку даже в степи трудно, о войне с германцем не вспоминали: та война для них была далекая и чужая. А вот про японцев обмолвились не раз и наконец дошли до главного – до сапожника Тушеинова:

– Доржо, – подбирая слова, спросил Гомбоев, – а ты каким боком знаком с этим Тушеиновым?

– Да никаким! Мне говорят, сходи туда, сходи сюда, передай сверток или бэшэг (письмо – бурят.). А кто говорит и где, не скажу, мне моя голова дорога. – И он засмеялся. Содном понял, бывший лама связан с японцами за кордоном.

– Деньги-то хотя бы платят?

– Ой, много вопросов задаешь, дружок! – Доржо опять засмеялся. Эта манера улыбаться или хохотать почти по любому поводу стала раздражать Гомбоева.

– Сходи в Оловянную на рынок, там найди этого сапожника. Он ждет тебя. – И, потеряв интерес к собеседнику, лег на постеленный овчинный тулуп возле очага и уснул. Гомбоев еще немного попыхтел, добивая остатки браги, и вскоре прямо сидя уснул, скрестив ноги и опустив голову.

Глава 6

Младший лейтенант Перелыгин и другие военнослужащие РККА

Дневное сообщение Совинформбюро 03.11.1942 г.:
«В течение ночи на 3 ноября наши войска
вели бои с противником в районе Сталинграда,
северо-восточнее Туапсе и юго-восточнее Нальчика.
На других фронтах никаких изменений не произошло».

Потекли недели и месяцы службы, которая в основном состояла из проверок военнослужащих, ответов на всевозможные запросы и своих запросов в различные ведомства и учреждения, получения объяснений от бойцов и командиров РККА своей дивизии и гарнизона по разным поводам. К серьезным делам Перелыгина пока не допускали. А дел серьезных не было, как пояснил старлей Хандархаев, все солидные сведения реализует или армейский отдел, или управление фронта.

В войсках настроение было напряженное: сводки Совинформбюро голосом Левитана сообщали, что в Сталинграде идут кровопролитные уличные бои. Здесь, на участке Забайкальского фронта, начали перемещаться воинские подразделения. Несколько частей были по тревоге подняты, в основном артиллеристы и минометчики, и, погрузившись в эшелоны, уехали. Все понимали, что они убыли под Сталинград. Их пустующие казармы и бараки вскоре наполнились другими солдатами, в основном призывниками из Бурятии, Красноярского края, города Читы. Японцы вели себя тихо, без обычных мелких провокаций, но и у них тоже постоянно слышался звук моторов. По оперсводкам, поступающим в особый отдел, у них активизировались радиопереговоры. Создавалось впечатление, что японские войска, на той стороне границы, также находятся в каком-то особом напряжении. Об этом никто не говорил ни на совещаниях, ни в солдатской среде, но это напряжение носилось флюидами по обе стороны границы.

Только спустя десятилетия, после Второй мировой войны, историки расскажут, прочитав рассекреченные документы воевавших сторон об этом периоде противостояния. С момента гитлеровского вторжения в СССР многие руководители Японии стали высказываться за нападение на восточные территории Советского Союза. Уже 25 июня 1941 года на заседании Токийского правительства министром иностранных дел было заявлено: «Когда Германия победит и завладеет Советским Союзом, мы не сможем воспользоваться плодами этой победы, если ничего не сделаем для нее… Лучше пролить кровь… Неужели мы не вступим в войну, когда войска противника из Сибири будут переброшены на запад?» И Квантунская армия, полностью нацеленная на вторжение в Советский Союз, ждала только приказа о наступлении. Японский генералитет, осуществляя военную, политическую и экономическую разведки, составлял реальные планы перехода границы. В то же время, помня о фиаско в конфликтах на озере Хасан и на реке Халхин Гол, японцы заняли выжидательную позицию. А именно, ждали исхода Сталинградской битвы. Представитель генерального штаба японских вооруженных сил посетил театр военных действий на южном участке советско-германского фронта, от его сообщения во многом зависело, начнет ли Квантунская армия активные действия против СССР. Однако, увидев, что Красная Армия переломила ход войны в свою пользу, оценив действия советских вооруженных сил, работу тыла и другие факторы, он не рекомендовал своим начальникам военные действия в Забайкалье и в Приморье. После этого Квантунская армия начала создавать действительно мощные укрепрайоны, перейдя от демонстрации наступательных действий к концепции эшелонированной обороны.

Младший лейтенант Перелыгин полностью втянулся в службу. Письма от родных получал регулярно, но сам писал нечасто. В один из дней перед ноябрьскими праздниками его к себе вызвал капитан Луговой, где он застал весь оперсостав и незнакомого высокого подтянутого капитана.

Командир разрешил войти и сказал:

– Проходи, лейтенант, садись, это как раз тебя касается. Сейчас капитан Алифоренко из управления особых отделов фронта, нам кое-что сообщит, – и жестом дал капитану понять, чтобы тот начинал. Тот встал, кашлянул в кулак:

– Товарищ капитан, те документы и указания, что я вам привез, они совершенно секретны. – Хотя представитель большого начальства в принципе держался по-свойски и в его словах не было ни капли высокомерия, но фразой (и Перелыгин это понял): «Прошу вас ознакомиться сейчас же и расписаться!» – дал понять всем присутствующим и особенно его начальнику, что он птица очень значимая и представляет высшие инстанции. Луговой, помакав перо в чернильницу, в нескольких местах нацарапал свою подпись, потом достал пачку папирос «Казбек» и угостил ими гостя. Кабинет сразу затянуло голубоватым табачным дымом. Хозяин кабинета помахал рукой у себя перед лицом, разгоняя дым, а капитан Алифоренко произнес:

– Я всем оперработникам вкратце доложу достаточно некоторые серьезные сведения. По оперативным данным, в Германию зачастили японские представители, эти данные особо секретные, видимо, координируют планы, и наше командование считает, что здесь, у нас, на Востоке, наступает критический момент, если фашисты захватят Сталинград, то японцы нападут на СССР. В связи с этим японские разведорганы начали переход от непосредственного изучения наших сил к подготовке к началу вторжения, то есть готовится для перехода границы СССР некоторое количество диверсантов и есть уже зафиксированные погранслужбой переходы. Это, как правило, бывшие белогвардейцы, бывшие белоказаки и завербованные китайцы. Эти группы, просачиваясь на нашу территорию, создают схроны с запасом взрывчатки и оружия, подбираются к стратегически важным объектам, то бишь мостам, заводам, железнодорожному полотну. Поэтому я передаю прямой приказ командования Забайкальского фронта и Управления особых отделов РККА – усилить мероприятия по обнаружению, выявлению японских диверсантов и шпионов.

Никто из присутствующих контрразведчиков не знал, да и не мог знать, что через несколько дней начнется знаменитая операция «Уран» по окружению и уничтожению фашистских войск на берегах Волги. У них были свои задачи и своя война.

В расположении четвертой роты второго батальона пехотного полка 210 дивизии произошел пожар. Сгорела половина барака – казармы, несколько построек хозяйственного назначения, огонь перекинулся на часть домов поселка, прихватил местный клуб культуры и быта. Четвертая рота в полном составе дружно боролась с огнем и затушила пламя. На следующий день после происшествия Перелыгина вызвал начальник отделения Луговой. «Товарищ младший лейтенант, вы в курсе, что пожар был в расположении гарнизона? – и, получив утвердительный ответ, отправил Перелыгина на проверку этого факта, напутствовав: – Тщательно изучите причину возгорания, нет ли злого умысла, к вечеру жду рапорт».

Сергей, заскочив к себе, взял планшет с чистыми листками бумаги и карандашом, двинулся в невезучую четвертую роту второго батальона.

Нашел командира батальона в сопровождении своего начальника штаба и командира роты на месте пожарища. Все три командира отнеслись к особисту Перелыгину с долей опаски: никак, пришел «копать» под них. Младший лейтенант сделал вид, что не заметил их настороженности и с их слов узнал о причине возгорания. Происшествие случилось следующим образом: молодые бойцы четвертой роты Доржиев, Куницын, Тюрюханов, Мухаммадиев по приказу зампотеха батальона рыли капонир для размещения временного гаража под автомобили. Принесенные лесоматериалы, доставленные для сооружения навеса над капониром, стали использовать для отогрева земли. Искры от огня попали на сухую траву, к тому же пропитанную пролитыми горюче-смазочными материалами от постоянно стоявшей на этом месте автотехники.

– Блин! Вот и загорелось! – эмоционально размахивая руками, сообщил местный комбат, мужчина среднего возраста из некадровых командиров. – А эти олухи затушить не могли. И понеслось, рядом временные склады, потом казарма для личного состава… Еле отстояли. Одним песком закидали!

– Воды мало, привозная, да и та заледенела, – басовито дополнил начальник штаба.

– Вы, пожалуйста, рапорт составьте и направьте к нам в отделение, – потребовал Перелыгин у комбата.

– Иди, эншэ, возьми ротного, пишите рапорта. Не забудь, один – в штаб полка и этим, – он покосился на Перелыгина, – в особый отдел.

– Я бы хотел поговорить с этими бойцами, – Перелыгин решил слегка припугнуть не любящего особый отдел комбата. «Пускай понервничает, пока с ними беседую», – решил Перелыгин.

Комбат позвал кого-то лейтенанта в короткой, не по росту, шинели и большеразмерной шапке, приказал отвести Сергея на местную гауптвахту. Тот козырнул Перелыгину, предложив следовать за ним. Спустя пятнадцать минут они уже были возле огороженной глухим забором территории. В заборе были покосившиеся ворота, возле них стоял часовой с примкнутым к трехлинейке штыком. В шинели, валенках и шапке-ушанке с опущенными ушами, завязанными под подбородком, что даже для Забайкалья в этот сезон было перебором.

– Вызови начкара! – потребовал лейтенант. Часовой приложил свисток, висевший на шнурке, к губам и дунул, мелодичной трели не получилось. Звук похож скорее на писк чуть придавленной кошки. Но кто-то за забором сигнал услышал, и через две минуты в воротах появился старшина в ремнях, в шапке-ушанке, но без шинели.

– Начальник караула гарнизонной гауптвахты старшина Фадеев, – представился он и отдал воинское приветствие.

– Старшина, у вас находятся бойцы нашей роты, ну те, которые… ну из-за которых пожар возник. Нам с младшим лейтенантом из особого отдела нужно с ними побеседовать. Перелыгин достал свое удостоверение. Начальник караула внимательно прочитал его и, как показалось Перелыгину, даже понюхал его.

– Проходите, товарищи командиры! – и он отворил одну створку ворот, пропуская их внутрь. Сергей вошел первым, лейтенант следом, но Перелыгин рукой его остановил. «Спасибо, товарищ лейтенант. Дальше я сам». Он про себя подумал, что в присутствии своего командира бойцы будут не столь откровенны. Лейтенант пожал плечами и, опустив голову в не по размеру для него шапке, повернулся и потрусил обратно. Старшина придирчиво взглянул на часового и, закрыв ворота на большой кованый засов, повел Перелыгина по двору гауптвахты к бревенчатому зданию, все окна которого были зарешечены. Начальник караула теперь уже сам постучался в самодельную дверь, набранную из толстых досок, и крикнул дежурного выводного, который и открыл доступ в место отбывания наказания военнослужащих, совершивших мелкие дисциплинарные проступки.

– Давайте я вас сразу в камеру отведу, товарищ младший лейтенант, к проштрафившимся. Они у нас в четвертой.

– Так ведите в четвертую!

Перелыгин вошел еще в одну самодельную дверь из тех же толстых досок с отверстием посредине на уровне человеческого глаза и оказался в камере гауптвахты. Старшина, стоявший сзади Сергея, рявкнул команду «Смирно!» Сидевшие на полу бойцы вскочили, вытянулись по уставу и доложили поочередно: рядовой Доржиев, рядовой Куницын, рядовой Тюрюханов, рядовой Мухаммадиев. Все они были без ремней, звездочек на шапках – так положено для арестованных. В камере было холодно почти как на улице, изо рта у арестованных шел пар. Перелыгин отпустил начальника караула и скомандовал «Вольно!» бойцам. Видно было, что они замерзли, сидя в неотапливаемой камере. «Вот как получается. Сначала побывали в огне, теперь в холоде. Прям закалка какая-то, как в песне», – про себя решил младший лейтенант и спросил штрафников:

– Замерзли, товарищи бойцы?

– Никак нет, товарищ младший лейтенант! – отозвался рядовой Мухаммадиев, видимо, самый смелый и бойкий, хотя их внешний вид говорил о другом: все находились в специфическом положении, как его прозвали армейские остряки – «забайкальская стойка», когда при низкой температуре, стоя, военнослужащий слегка сгибает руки и ноги и, чуть сгорбившись, глубоко втягивает голову в плечи.

– Стойко переносим все тяготы и лишения воинской службы! – басом добавил самый возрастной из четверки красноармеец Тюрюханов.

«Держатся бодряком, – решил Перелыгин, – значит, совесть чиста».

– Ну что, товарищи бойцы, расскажите, как было дело.

За всех ответил опять Тюрюханов:

– Да не было никого зломыслия, товарищ младший лейтенант. Копанили (рыли, копали) яму под автотехнику и траншею к ней по распоряжению командира взвода. Землица-то каменистая и подмерзла еще. Ну, мы решили и разжесть (разжечь – просторечие) костер. Прогреть землю-то, чтоб легче копалось-то. Натаскали горбыля (обрезки неструганных досок), распалили, сами перешли траншею долбить, тут ветер – забайкалец. Бурьян-полынь сухая, мигом одним понеслось, рядовой Доржиев Жалсанка – лопух, который приглядывал за огнищем, не успел толком затушить. И полетело-поехало. Мы прибежали, стали тушить, шинелками огонь сбивать, кто лопатами землю кидать. Ветер, будь он не ладен!.. Скоро весь взвод прибежал. С трудом сбили пламя. Загорелись и несколько поселковых домов, и клуб тоже. Я вот подскочил к пожарному щиту, а там багры и топоры прибиты гвоздями оказались. Насилу оторвал. Вот вроде и все.

Нравились особисту Перелыгину эти солдаты, простые деревенские мужики. Он про себя уже принял решение: никакой тут диверсии нет, но, сделав голос суровее, приказал написать объяснение одно на всех, в целях экономии бумаги, но чтобы в нем все расписались. Пока писал, опять же Тюрюханов, он у себя в блокнотике отразил биографические данные бойцов. И надо же – этот Тюрюханов оказался его земляком. Малахольный Доржиев тоже был из Бурятии, но родом из далекого Баргузина. Двое других оказались уроженцами Казахстана. Закончив с четверкой арестантов, он прошел в комнату начальника караула и попенял старшине, что арестованные сидят в холоде и могут простудиться, а это подрыв боеготовности. Старшина сделал испуганные глаза и, заверив особиста, что сейчас же исправит положение в лучшем виде, проводил того за ворота гауптвахты. Перелыгин, бодро шагая за обещанными рапортами местных командиров, никак не мог представить, что его замечание будет исправлено в несколько странном виде, а именно: скоро вся четверка огнеборцев добросовестно занималась строевой подготовкой во дворе под зычные команды старшины службиста. Еще через полчаса лейтенант Перелыгин был бараке злосчастной роты, а четверка штрафников и их уставной мучитель, разгоряченные, усердно отрабатывали команду «Кру-гом! Шагом… марш!», а изо рта у всех валил пар.

В наполовину обгоревшей казарме, точнее, в ее оставшейся части проходило ротное комсомольское собрание. Перелыгин тихонько встал за спинами комсомольцев, которых оказалось не так уж и много в четвертой роте – человек сорок, ну никак не больше. Импровизированный президиум в виде трех табуреток занимали совсем молоденький, худосочного вида младший сержант – лет двадцати пяти, чернявый, с тоненькими усиками – и два политрука – один с двумя кубарями, значит, младший политрук, а второй – в звании политрука роты с тремя малиновыми кубарями. Комсомольцы расселились кто как мог. Немного постояв и послушав, Сергей вник в повестку дня: разбирали личное дело комсомольца Дугарова, невысокого крепкосложенного бойца, который стоял с левого фланга президиума повесив голову и теребил бляху на ремне. Худосочный младший сержант оказался секретарем комсомольской организации роты. Он звонким, как показалось Перелыгину, даже поставленным голосом, без волнения и запинки (видимо уже привык) произнес в продолжение ранее сказанному:

– А теперь, товарищи бойцы! Обсудив боеготовность комсомольцев и всего личного состава нашей роты при возникновении очагов пожара и их тушении, перейдем ко второму вопросу. Нужно обсудить персональные действия бойца нашей роты комсомольца Дугарова Баира. Все вы знаете, что, рискуя здоровьем, все как один, личный состав тушил пламя. В это время боец Дугаров из пристройки дома культуры, где находился склад ненужных вещей, спасал статуэтку божка чуждого нам религиозного культа. Комсомольский актив роты считает, что его поведение не соответствует моральному облику комсомольца и бойца Рабоче-крестьянской Красной Армии.

Тут поднялся политрук, который был с двумя кубарями, кашлянул, прочищая горло, произнес небольшую речь. Суть ее состояла в том, что коммунистическая партия и комсомол, несмотря на тяжелое военное лихолетье, напрягают силы на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, успевают обращать внимание на духовное развитие молодежи, в том числе и в вооруженных силах Союза Советских Социалистических Республик. Но некоторые личности, несмотря на то что им Родина дала образование и сейчас доверила оружие, проявляют несознательность, руководствуются в своей жизни устаревшими старорежимными догмами. Еще допускают религиозные акты.

«Ни хрена себе загнул политрук!.. – подумал Сергей. – Так и под трибунал подведет». Но политический работник, видимо, выдохся и, сев на табурет, предложил секретарю продолжить собрание. Тот с благословения своего старшего политического товарища продолжил:

– Так, товарищи комсомольцы! Для объективности давайте выслушаем рядового Дугарова!

Тот стал совсем бледным, только уши горели цветом полкового знамени. Он еще сильнее стал теребить пряжку ремня и с заметным бурятским акцентом глухо выдавил из себя:

– Я тоже тушил. Смотрю, горит склад. Стал тушить. Стал доски горящие бросать. В складе вещи лежат, я стал вещи выносить на снег. Огонь все больше. Смотрю, в огне лежит будда, такой я видел дома в Бурятии, в Иволгинском дацане, я его взял и тоже вынес.

– Дугаров, не лукавь! – секретарь встал с места и обвел рукой стоявших бойцов, добавил: – Поясни товарищам своим, зачем ты его за пазуху положил, а потом спрятать хотел, у тебя его же помкомвзвода в вещмешке нашел!

Тут прорезался голос помощника командира взвода:

– Так точно! Эту статуйку я у него нашел при проверке чистоты и порядка в расположении. Она килограмма полтора весом, медная али бронзовая, может, позолоченная.

Дугаров склонил голову, вот-вот, видимо, заплачет, но глаза исподлобья смотрели упрямо и честно:

– Я его руками брал, рукавиц не было, обжегся, – действительно, Перелыгин увидел, что у красноармейца ладони рук в свежих коростах, – положил за шинель. А потом положил к себе в мешок, хотел отдать кому-нибудь.

Тут в дело вмешался политрук с тремя кубарями. Это был заместитель командира батальона по политической части. Глаза у него были внимательные, необычного желто-зеленого цвета, от уголков отходили добродушные морщинки. Роста высокого, подтянутый, в новеньких командирских ремнях, он производил впечатление серьезного и умного человека. «Все! Сейчас под статью подведет!» – подумал Перелыгин, но ошибся полностью и во всем.

– Товарищи бойцы! – политрук обвел всех присутствующих глазами. – Всё сказанное здесь в отношении рядового Дугарова правильно, – комсомольское собрание притихло в ожидании судьбы Дугарова. – Но товарищи комсомольцы! Почему вы оцениваете действия вашего товарища как-то однобоко, с обвинительным уклоном, что ли? А вот если посмотреть с другой стороны. Первое – не испугался рядовой Дугаров, когда полез в самое пекло? Имеет ли право родину защищать?

– Нет, не трус! Ни разу замечен не был! Свой парень! – раздались голоса из рядов.

– Хорошо. Второе – имеет ли ценность вещь, которую Дугаров спас от пожара?

– Наверное, имеет!

– Статуэтка это. Да и красиво сделанная. Может, даже из золота, – это секретарь подал свой голос, выражая мнения товарищей.

– Вот именно! Значит, имеет историческую и художественную ценность, и место ей в музее.

– Точно! Точно! – зашептались солдаты.

– Поэтому я как представитель партии и командования нашей части не вижу в поступке Дугарова ничего предосудительного. – Он сел, хитровато вновь оглядел присутствующих, а Перелыгину, видимо, как свежему человеку подмигнул. Тут подал голос и младший политрук: вскочив с места, фальцетом выкрикнул:

– Все-таки я считаю, что нужно Дугарова наказать как тайно верующего, что не совместимо с комсомолом! Он заслуживает наказания в виде выговора с занесением в личное дело. Давайте голосовать!

Секретарь посмотрел на заместителя командира батальона и, получив согласие кивком головы, закричал:

– Кто за то, чтобы наказать комсомольца рядового Дугарова? Поднимите руки! – И сам поднял левую. Руки подняли еще три человека. – Кто за то, чтобы не наказывать Дугарова? – Тут поднялся частокол мозолистых обветренных, обожженных солдатских рук. Два взводных лейтенанта, тоже комсомольцы, подняли руки. – Большинство против, – объявил секретарь несколько обескураженно. – В таком случае собрание считается оконченным!

Ротный политрук вскочил, крикнул:

– Всем выходить строиться перед казармой!

Младший лейтенант Перелыгин через два дня окончил дознание по факту возгорания построек в поднадзорной части, вложил туда все объяснения, схему возгорания, рапорты командиров батальона и роты, написал рапорт, в выводе которого значилась фраза: «Таким образом, мною, младшим уполномоченным особо отдела в/ч номер… младшим лейтенантом Перелыгиным С. И., в ходе дознания не установлено признаков воинского преступления или диверсии. Полагал бы военнослужащих, виновных в неосторожном обращении с огнем, привлечь к дисциплинарной ответственности». Копию его отправил в районный отдел НКВД. Подшил материал черной сапожной ниткой: очень ему не нравилось выражение «Дело шито белыми нитками», хотя он не совсем понимал смысл его, но чувствовал нехорошее. Это уж так, для полного ажура.

ГЛАВА 7

Лейтенант Одзима, инженер Лялин

Дайгоро Одзима. офицер императорской армии и потомственный самурай, не считал, как многие японцы, европейцев низшей расой – гайдзинами, а китайцев вообще не людьми. Скорее, наоборот, он понимал, что любая нация, любой народ имеет свою культуру, знания, умения, историю, и поэтому всегда нацеливался на то, чтобы обучится у чужих чему-то особенному, чего не умеют японцы. Да и вообще, научиться чему-то новому всегда приветствовалось в стране восходящего солнца. А его наставник, господин Ишимура-сан, любил повторять что любое ремесло почетно. Так, к своему удивлению, находясь в Китае, он быстро обучился ремеслу сапожника и иногда, в свободное время, ремонтировал обувь сослуживцам-офицерам. В конечном итоге это занятие и послужило основой его легенды. Полунищий бездомный китаец-сапожник, рабочий-пролетарий ни у кого не вызвал бы подозрения в Советской России. Помимо обучения ремеслу сапожника, он неплохо овладел северным диалектом китайского языка, привык к фунчозе (сорт лапши) по китайскому рецепту и другим неаппетитным блюдам. Во время окончательной подготовки майор из военной миссии, с лицом, лишенным мимики, по просьбе полковника Ишимуры приходил к нему на квартиру, занимался основами русского языка, приносил советские и китайские газеты, выдал несколько книг, рассказывал об обычаях жизни за северной границей. И в целом лейтенант Одзима был в курсе событий, происходящих в Азии и СССР. Однажды принес кусок соленого свиного сала на куске черного засохшего хлеба, пояснил при этом, что это отвратительная пища входит в рацион питания жителей России. Одзима попробовал необычное угощение, но оно ему понравилось – сытное, с ароматом чеснока, намного вкуснее, чем вареная бутабара (свинина – яп.), от которой щекотно в глотке.

Поезд прибыл в г. Иркутск, здесь был центр Восточной Сибири. Здесь и началось перевоплощение мелкого китайского дипломата в советского пролетария. Железнодорожный вокзал был шумный, полон военных. Одзима в купе переоделся в простую рабочую одежду, надел кепку, до этого все три дня пути не брился, отчего стал похож на местного аборигена, бурята, рабочего- путейца, достал мешок на лямках с необходимыми вещами, чемодан убрал наверх, цивильный костюм положил в рундук под сиденье. Осторожно выглянув, убедился, что никого нет в коридоре, а толстый проводник, как предписано, стоит на входе в вагон. Он проскользнул в тамбур, противоположный от проводника, открыл дверь вагона и спрыгнул на пути, оставив перрон на другой стороне. Изображая железнодорожного рабочего, кои документы у него имелись, прошел вдоль всего состава, пролез под несколькими вагонами соседнего эшелона и неторопливым шагом спустился к берегу реки Ангары. В этот момент другой человек, почти близнец Дайгоро Одзима, прошел в дипломатический вагон мимо толстого проводника, который удивился тому, что прежде просмотрел выход господина дипломата на перрон, оказавшись в его купе, достал чемодан, повесил костюм и как ни в чем ни бывало сел на нижнее место, достав газету. Двадцать минут спустя в купе появился сосед – коммунист, китаец – и мнимый Одзима, беседуя на шанхайском диалекте о победе Коминтерна в Азии, через восемь суток добрался до Москвы, где исчез за дверьми посольства Японии. О его судьбе мы ничего не узнаем, да и она для нас совсем неинтересна.

Путь настоящего Одзима Дайгоро тоже занял восемь суток. Шесть дней по документам гражданина Союза Советских Социалистических Республик он пожил в Иркутском доме колхозника, где хаотичное и массовое движение постояльцев не предполагало тесного знакомства и всем был безразличен еще один приезжий. Таким образом, согласно наставлению полковника Ишимуры, он привыкал к обстановке. Полковник поучал: «Господин Дайгоро! В новых условиях будут неизбежны просчеты в поведении, общении с туземцами, выполнении местных правил и обычаев. Поэтому первые несколько дней вы поживете в большом городе среди незнакомцев, которые не обратят внимания на ваши ошибки, а вы попривыкнете! Ну а в целом следуйте поведению этакого простачка с плохим знанием русского языка». Таким образом, Дайгоро немного пообтерся, потом купил самый дешевый билет на поезд и добрался до места своего назначения, но не в Москву, а в противоположную сторону – в г. Читу, которую недавно проехал. Там, следуя инструкции, посетил центр города и, проходя мимо японского консульства на улице Кузнецова, дом номер 72 (в настоящее время улица Бабушкина), коротко осмотревшись по сторонам, приставил палку к растущему на улице тополю, но так, чтобы ее было видно из окон посольства. Затем, не оглядываясь, двинул пешком в южном направлении, в сторону тракта, ведущего на Маньчжурию. Документы железнодорожного рабочего он сжег, выкинул одежду и в кустах на окраине Читы переоделся в наряд небогатого сельского жителя – стоптанные сапоги, застиранная русская рубаха с воротом. Это перевоплощение ему принесло некоторое удовольствие. Он на минуту почувствовал себя девятихвостым кицунэ (лис-оборотень – яп.).

Вот как добраться до станции Оловянная – была проблема. Сигнал он оставил, и об этом знаке непременно доложат временно исполняющему обязанности консула – господину Ясуми. Дайгоро знал из сообщения военной миссии в Харбине, что на пост консула в Читу прибудет кадровый разведчик господин Хисамацу, он же полковник императорской армии господин Мацудайро. Он-то сможет руководить агентурной сетью, координировать всю работу по разведке в Забайкалье, естественно, Дайгоро верил, что он не один и его миссия является важной частью какого-то большого военного плана.

Документы у Дайгоро Одзимы были в порядке – пара настоящих справок из советских учреждений, а именно: одна – из сельской амбулатории, где он якобы лечил заболевание уха, а вторая была того же Агинского сельского совета о том, что является рабочим сапожником артели кустарей Агинского потребсоюза. Этот кооператив был такой бардачной организацией, что, наверное, сам его председатель не знал, кто и какое количество народу у него трудится. Был у Дайгоро и настоящий советский паспорт серого цвета с черным гербом, выданный на пять лет в г. Чите, как обычно, затертый, с мятыми страницами, где стоял синий кривой штамп с пропиской в городе Чите. По паспорту Одзима звался Василием Тушеиновым (так малограмотным делопроизводителем в документе переделано китайское имя Ту Ши ин). В общем, с документами все было хорошо. Китайский язык, его мандаринский диалект, Одзима знал неплохо. Получается по основной легенде, был он потомком «красных китайцев», осевших в Советском Союзе в годы гражданской войны. Интернационал! Документальной проверки он не боялся. Вася Тушеинов (давайте именовать этого героя теперь так, когда он превратился в советского гражданина) имел с собой сумку с сапожным инструментом. Вообще Одзима неплохо овладел ремеслом сапожника. Это было необходимо для настоящего разведчика – иметь профессию для легенды. Например, полковник Ишимура очень хорошо знал ремесло фотографа. Даже генерал-майор Хито-сабуро Хата, начальник главной военной миссии в Маньчжурии, которому лейтенанта Одзиму Дайгоро представляли по вступлении в должность, имел профессию киномеханика. Выйдя на тракт в сторону селения Титовское, Дайгоро Одзима, теперь Василий Тушеинов, двигался по обочине дороги в надежде, что его подберет какой-нибудь попутный транспорт. На поезде он ехать не хотел. Во-первых, решил перестраховаться, вдруг кто-то запомнил его личность, а во-вторых, на железнодорожном транспорте проходили постоянные проверки документов и Одзима не хотел, чтобы его новый паспорт запомнили военные патрули или милиция, а того хуже – чекисты. Да и пешее передвижение полностью укладывалось в легенду о сапожнике китайце перекати-поле. Пройдя приличное расстояние, он сошел с тракта. И так же, пешим ходом, петляя по проселкам и дорогам, где срезая путь, а то и тропами – карту Читы и ее окрестностей он выучил наизусть, – переночевав в каком-то зимнике, к исходу второго дня по Березовскому тракту вышел к разъезду Атамановский. Тут он вздохнул свободно. «Всё! – подумал. – Теперь я предоставлен окончательно сам себе!» Пройдя по улицам Атаманки, Одзима, то бишь Василий Тушеинов, стал вспоминать, чем знаменит сей населенный пункт. Ах да! В годы гражданской войны в России здесь часто бывал белый атаман Семенов, и вроде даже его гейша (полюбовница) отсюда родом. Потом он решил окончательно вжиться в роль сапожника и, выбрав место у сельпотребсоюзовского магазинчика, сел на ступеньки крыльца, достал инструмент, вытащил сапожную лапу, стал на ломаном русском всем входящим-выходящим предлагать свои услуги. Какая-то женщина согласилась и, сев рядом на крыльцо сняла боты (женские ботинки – уст.) со стоптанными каблуками. Василий Тушеинов ловко срезал сбитую часть каблука у правого ботика, поджег палочку клея и накапал на нужное место, с силой приложил кусок резины. Так же ловко обрезал лишнюю часть, насадил ботик на лапу и пятью гвоздиками прибил приклеенную часть каблука. Затем ту же операцию проделал и с левым товарищем ботика. Все дело заняло у него пятнадцать минут, женщина в это время щелкала семечки и шелуху сплевывала перед собой на землю. Василий протер замшевой тряпочкой, пропитанной воском, пару обуви, придав им тем самым блеск и чистоту, протянул женщине. Та удивилась быстроте исполнения, сунув руку под жакет достала мятый рубль, заплатила новоиспеченному мастеру. Василий про себя усмехнулся: «Вот сдал экзамен! И жизнь налаживается». Женщина придирчиво осмотрела обувь, надела, притопнула ногой, как бы еще раз проверяя работу, ушла довольная ценой и мастером, шагая широко на всю ширину подола юбки.

Василий еще посидел около часа, новых клиентов не наблюдалось, и решил двигаться на большак (большая дорога – уст.). Трасса проходила по населенному пункту. Прождав до вечера на ее обочине, он так и не смог уехать. Пришлось ночевать в Атаманке. Он постучался в двери небольшого домика путевого обходчика на окраине. Худой шустрый седоволосый путеец и его жена, такая же худенькая седая женщина, особо ничего не спрашивали. Раз ночь застала человека в пути, то надо помочь, а не разговорами донимать гостя. Хозяйка налила Василию – Дайгоро большую глиняную кружку молока, отрезала краюху ржаного хлеба, и шпион с огромным удовольствием съел ее. Хозяин тем временем принес соломенный тюфяк, домотканное одеяло и постелил возле небольшой печи на полу, где Дайгоро с удовольствием растянулся. «Хорошие люди эти русские, – думал он. – Вот незнакомца приютили просто так. Лишь только по доброте душевной. Знали бы, кто я и зачем здесь…» С такой мыслью он и уснул.

Проснулся он очень рано – только как посветлело небо на востоке. Хозяева по-старчески неторопливо тоже поднялись, кряхтя за занавеской. Он бодро вскочил, вышел на улицу, сбегал в дощатый нужник, потом долго мылся возле колодца-журавля, набрав полное ведро холодной чистой воды. «Эй, ходя! (ходя – русское обращение к китайцам в 19—20 вв.). Иди, покушай перед дорогой!» – позвала его хозяйка. На завтрак Василий съел вареное яйцо, белый хлебец под названием «булка» и выпил ту же самую большую кружку морковного чая с медом. «Уж извини, гостюшка. Нетути заварки-то чайной по нонешним временам. Вот морковным спасаемся. Но ничего, фашиста прогоним, будет настоящий олонг (чай высшего качества). А вот медок свой, три улья держим потихоньку. Ты кушай его. Он полезней, чем сахар-то», – старушка говорила и одновременно занималась делами по дому. В благодарность за ночлег и мед, Одзима поправил сапоги старику, а старухе войлочные тапки. Прощаясь, обе стороны долго благодарили друг друга. «Совсем простые люди и хорошие, почти как дома в Японии, – решил Одзима. – Тем хуже для них и лучше для меня».

На большаке он попросился на подводу, которой управлял старик, и с ним доехал до ближайшей деревни. Этот же возница его пристроил на ночлег опять к совсем старой семейной паре. В деревеньке, а народ в ней жил зажиточный, Одзима пробыл три дня, занимаясь сапожным ремеслом, заработал 300 рублей (1 кг свинины, цена 1942 г.), еще десяток яиц, две полбуханки хлеба, кусок сала и бутыль молока. «Неплохо, теперь с голоду не умру», – про себя усмехнулся диверсант. Чтобы исключить возможное разоблачение, с собой у него была только тысяча рублей советских денег, положенных под стельку сапог. Что-то такое, что могло бы указать на него как на шпиона, он не взял, за исключением резного буддийского амулета черного дерева, с изображением колеса сансары, висевшего на шнуре из сапожной дратвы на шее. Амулет был паролем. Да и кто бы удивился, если бы увидел на шее восточного человека религиозную безделушку?

Таким образом, почти две недели Одзима добирался до станции Оловянная, где пешком, а где на попутном транспорте. В некоторых поселках и деревеньках задерживался на день-два, ремонтировал обувь местных аборигенов. За работу обычно платили продуктами, кто даст пяток яиц, а кто отрежет кусок мясца. Он уже чувствовал себя своим среди этого простого радушного народа. Конечно, им очень далеко до более аккуратных и работящих японцев, но преимущество местных было в том, что это были люди открытые и от природы доброжелательные. Одзима даже ощутил некоторую гармонию с окружающей его действительностью. От его внутренней воинственности как будто не осталось и следа. Он с удовольствием шел или ехал по этим необъятным просторам. Не избегая, общался с людьми, они ему, что-то рассказывали о себе, о своих проблемах, делились пищей и ночлегом. И он тоже относился к ним дружелюбно. Вызывая добрый смех у собеседников из-за своего акцента, искренне ругал нацистов и япошек, горячо обсуждал сводки Совинформбюро, плевался на Гитлера, обзывая его тупой обезьяной. Все это он делал искренне. Но, с другой стороны, поведение советских людей не то чтобы его пугало, а, скорее, настораживало. При своей дружелюбности и простоте, они были волевыми и жесткими людьми. Однажды на улице в селе Агинское он увидел глаза женщины, получившей похоронку на погибшего мужа, от ее взгляда Одзиме стало не по себе – столько мужества и ненависти излучали они. Как предписано жизнью, женщина сначала заплакала, даже с каким-то подвыванием, но через некоторое время он увидел это непонятное для него выражение глаз. В это время дунул легкий северный ветерок и Одзиме стало очень неуютно и зябко, и костлявая рука страха потрогала хару (живот – яп.), где находилась душа.

В общем-то народ жил небогато и даже бедно. Было видно, что еды не хватает, с трудом можно было достать фабричное – соль, спички, одежду и обувь. В магазинах в основном отоваривали по продовольственным карточкам крупу трех сортов, иногда ржаную муку, вино и мыло, которое все называли хозяйственным. Ничего другого и не было. Однако на рынке в поселке Агинское продавалось практически всё, правда по заоблачным ценам. Одзиму это несколько удивляло, но не беспокоило. К местной еде он почти привык, только иногда хотелось белого риса с соевым соусом. Риса нигде и в помине не было, а соевый соус никто не употреблял в здешних местах.

В лавках и магазинах Василий старался покупать иголки, нитки, мыло и табак. Во-первых, их нести легче, во-вторых, легко обменивались на продукты. Мыло в деревнях и на стоянках не только обменивали, а очень охотно покупали. Правда иногда торговать приходилось себе в убыток ради ночлега и новых знакомств. В один из пасмурных летних дней лейтенант императорской армии и сотрудник второго отдела Квантунской армии Одзима Дайгоро, он же Василий Тушеинов, потребсоюзовский кустарь-сапожник, отмотав пешим порядком три версты по наезженной грунтовой дороге, поднялся на сопку, откуда увидел конечную цель своего путешествия. Поселок Оловянная примыкал к железнодорожной станции, от которой расходилась однопутная ветка железной дороги. Часть ее, идущая в южном направлении, находилась на большом железнодорожном мосту, перекинутом через реку средней ширины, и все это было зажато окрестными горами – сопками. Растительности в виде лесов и полей практически не было – так, крохотные тополиные и березовые рощицы, плотные заросли кустов вдоль берега реки и маленькие огородики возле домов. Одзима сверил пейзаж с картой в своей голове, не совпадало лишь наличие длинных домов-бараков для воинских частей, видимо, они построены были совсем недавно. Одзима пошел в поселок: нужно было найти жилье, зарегистрироваться в местной жандармерии – НКВД, дабы избежать подозрений и проблем, ну а потом вживаться, осваиваться и выполнять задание.

И так получилось, что диверсант Одзима Дайгоро – Василий Тушеинов – невольно повторил алгоритм решения закрепления на новом месте пребывания-проживания, что и полтора годами ранее ключник Джу Ди. Василий прошел по убогому поселку, попетлял среди улочек и вышел к местному базарчику. Торговля там шла не особо бойко. Продавали или обменивали продукты, одежду, скудные дары местной суровой природы – ягоды, грибы, какие-то травы и корешки. Японец, недолго думая, встал за дощатый прилавок из двух неструганых досок, рядом с толстой теткой, торговавшей прошлогодней картошкой, от которой пахло сыростью и гнилью, вытащил четыре припасенных куска мыла. Разложил их на старой газете. Тетка покосилась на него, но ничего не сказала. Покупателей на рынке было мало, и половина из них состояла из военных. Тут как раз подошли два тощих солдата и купили все четыре бруска у Одзимы. Тетка с ненавистью посмотрела на удачливого торговца и, пересилив зависть, спросила: «Ты кто такой? Откель появился? Чё-то я тебя раньше в поселке не видала!» И Василий Тушеинов, улыбаясь и неторопливо, с ужасным «китайским» акцентом, поведал, что он сапожник, ходит по здешним краям, ищет заработок. Спросил тетку о возможности приобрести крышу над головой. Тетка перестала злобится на вежливого улыбчивого «китайчонка-ходю» и направила его к своей знакомой, такой же крупной и мордастой, которая торговала на краю рынка хозяйственной утварью: деревянными ложками, коромыслами, обухами топоров, березовыми заготовками для рукояток серпов, кос, деревянными корытами-долблёнками, кадками и ушатами. Василий поблагодарил соседку по торговле, та ему крикнула вслед: «Скажи, Федосья послала, а ее кличут Аграфеной!» Тушеинов нашел эту Аграфену, сослался на Федосью, в качестве презента отрезал ей кусок от бруска мыла. Аграфена, жуя кусок хлеба с солью, как должное приняла небольшое, но щедрое по суровым военным временам подношение, положила его в карман кацавейки (верхняя одежда) и отправила его на западную окраину поселку к дальним родственникам – старикам Юровниковым, у которых можно было снять угол.

Через час Василий Тушеинов стоял в небольшом дворике и разговаривал с хозяевами – добродушным, даже веселым стариком дедом Семой, на что указывали озорные глаза и от них разбегающиеся лучи морщинок, и его второй половиной, опрятной курносой старушкой Лукерьей Павловной. Везло Василию на стариков. На просьбу Тушеинова о найме крыши над головой они не задичились чужого нерусского человека, а сразу согласились, но дружно посетовали, мол, что пристройка к дому барским комфортом не отличается. Также вдвоем показали жилье, объяснили, где брать воду и дрова, как топить печурку. А когда старичок стал пояснять, где находится нужник, старушка засмущалась и удалилась ставить самовар. Одзиме все понравилось: и чистая ухоженная комната, и небольшая плата, и два окна – одно во двор, другое в огород, и самое главное – отсутствие собаки и свой отдельный вход. Он согласился на все условия хозяев. Пройдя в дом к старикам, Одзима расплатился за два месяца вперед, в добавок насыпал старику махорки целый бумажный кулек, а старушке подарил набор иголок: «Бабуська, возми позалуста иголотька сить!», чем очень растрогал стариков. Сделку закрепили крепким чаем и душевной беседой, в которой Одзима блистал красноречием и вежливостью. Договорились, что старики пропишут его у себя. А дед Сема пообещал помочь с обустройством коммерческих дел Василия как вольного обувных дел мастера. Хозяйствовали старики над двумя козами и двумя разноцветными котами. В общем, обе стороны друг другу понравились и отношения впоследствии переросли даже в некие дружеские.

Спустя неделю, после бумажных дел в поселковом совете и милиции, Василий с дедом соорудили приличную будку. Проект ее дед подсмотрел у жестянщика Ди, чье архитектурное сооружение располагалась недалеко от рынка, возле водокачки на проходном месте. Дед Сема в молодости плотничал, поэтому место будущей трудовой деятельности Василия у них получилось солидней и качественней, чем у жестянщика. Внутри они соорудили полки, узкий длинный стол и некое подобие прилавка. Тушеинов денег не пожалел на доски, две керосиновые лампы и квадратный кусок стекла для окошка, показывая, что человек он обстоятельный и мастер настоящий. Пока Василий обустраивался, подыскивал на базарчике кой-какой инструмент и материал, дед из простых ящиков от стеклотары смастерил две табуретки. А на предложенные Тушеиновым деньги отмахнулся. Вскоре Василий уже сидел в будочке при открытых дверях, так как погода в самом начале сентября была еще теплой и признаков настоящей забайкальской осени не наблюдалось. На рынке периодически работала тарелка радиовещания, прикрепленная на столбе, передавая сводки советского информационного бюро и иногда патриотическую музыку. Так что Одзима был в общем в курсе, что творилось на русско-германском фронте. Хорошо поставленный голос из громкоговорителя вещал, что очень серьезные бои идут в городе Сталинграде. В принципе это мало интересовало японского диверсанта: у Советов свои проблемы с германцами, а у него своя, и очень ответственная. На второй день работы появились первые клиенты. Ими оказались красные командиры, в основном они просили подправить каблуки или почистить ваксой черные сапоги, которые были хорошего качества, в основном хромовые или, на худой конец, яловые. На четвертый день стали заходить солдаты. Эти тоже просили зашить разбитые ботинки или сапоги, разматывая дурно пахнущие обмотки. Одзима морщился – еще не привык. Заглядывали и другие солдаты – потолще, в новых гимнастерках. Как правило, просили набить подковки на свои брезентовые сапоги – обычно новые. Одзима сразу их отсортировал к тыловикам, писарям и другой штабной камарилье. Следовало бы знакомиться с таким контингентом. От них легко было получить информацию об их воинских частях, но полковник Ишимура-сан такого задания не давал. Собирать сведения Одзиме не поручали. Он не разведчик, а диверсант. К концу первой недели работы к новому сапожнику потянулись и местные жители: жалели и берегли свою обувь обыватели в нищей воюещей Советской России. Тут уж Василий насмотрелся на всякую обувку: от войлочных тапок и штиблет начала века до дырявых валенок и зимних унтов с собачьим или овечьим верхом. Впоследствии только раз ему приносили настоящую богатую обувь: жена местного командира полка принесла лаковые туфельки-лодочки и просила затереть большую царапину.

Так и вжился Одзима в роль сапожника. Никто его не беспокоил, ни НКВД местное, ни милиция: как никак свой брат – рабочий класс. Только спустя месяц, как Одзима появился в Оловянной, произошел неприятный случай. Пришел к нему знакомиться якобы землячок жестянщик Джу Ди. Пришел стылым октябрьским вечером, после работы. Рот до ушей, полез с вопросами. Но и этот случай предусмотрел великий полковник Ишимура-сан, то есть встречу с мнимыми земляками из истерзанного войной Китая, дабы не распознали они в китайце Василии Тушеинове японского офицера. Одзима хмуро посмотрел на вошедшего жестянщика и шипя произнес: «Что тебе надо, гоминдановская сволочь?!». И действительно, этот Джу Ди шарахнулся от него, ничего не говоря, и более к Одзиме не подходил, даже не здоровался, если приходилось пересекаться в поселке или на рынке. Боялись китайцы в Советском Союзе звания буржуазного выкормыша.

Одзима освоился полностью на новом месте, но прошло почти четыре месяца, а связник пока не появлялся. «Может, не заметили в консульстве тогда в Чите мой знак – прислоненную к дереву палку?» – сомневался он. Правда, в последний месяц Одзима на свой страх и риск все-таки решил встретиться, имея компрометирующую информацию на местного инженера паровозного депо Лялина, завербовать его с целью получения сведений о железнодорожном мосте. Об этом бывшем беляке, так говорят местные жители о тех, кто воевал в прежнюю гражданскую войну против нынешней Советской власти, перед заброской Одзиме рассказал Ишимура-сан. Он дал очень много полезной информации. В том числе и про этого Лялина.

Первая встреча оказалась успешной: Одзима получил своего агента, непосредственно связанного с железной дорогой. Инженер этот был лицом осведомленным в деятельности путей сообщения и свободно посещал нужные места, в том числе связанные с эксплуатацией моста. Возвращаясь в ту зимнюю ночь из квартиры, где проживал Лялин, Одзима шел и злорадно улыбался. Злорадно, так как презирал завербованного всем сердцем, а улыбался от удовольствия сделанным делом. «Трусливый и жадный, – такую окончательную характеристику дал Одзима своему агенту. – С ним опасно иметь дело, тем более важное. Но как простого информатора его можно потерпеть, только немного снабжать деньгами и обещать их в будущем очень много. А потом? Потом избавлюсь от него». – Вот так решил диверсант судьбу несостоявшегося филолога Ильи Петровича Лялина.

ГЛАВА 8

Искатель сокровищ ключник Джу Ди

Родился Джу Ди в семье мелких мандаринских чиновников и считал себя очень умным человеком. Он знал три тысячи иероглифов, прочел тысячу трактатов и книг, знал три китайских диалекта, немного говорил на английском языке, азам этого языка научился во время своего детства в Кантоне (порт в Китае), мог изъясняться на японском, основы которого выучить заставила жизнь, после того как Япония оккупировала Северный Китай. Знал около сотни слов и на русском языке: во времена своей молодости он четыре раза пересекал границу Поднебесной с Российской империей, нанявшись спиртоносом в команду своего дяди, контрабандно носившую крепкую водку ханжу и самогон из рисовой шелухи на таежные прииски в Забайкалье, где был запрет на продажу алкоголя во время прежней большой войны. Знания ему давались легко, обучался он моментально. Незабвенный его дядя, из рода Джу, толстяк и скареда, тоже был грамотей: знал пять китайских диалектов, но еще очень ловко умел считать деньги, и не только монеты с квадратным отверстиями, подержав горсть таких, мог точно определить сумму, но и пачка бумажных купюр выглядела почти живым существом в его ловких толстеньких пальцах. Дядя-то и наставлял Джу Ди на путь знаний: «Учись, мальчик! Что деньги? Сегодня они есть, а завтра можно их потерять. А вот знания у тебя никто не украдет ночью, не отберет на пустынной дороге, и сгореть они могут только вместе с тобой, – говаривал он, – знания всегда тебе помогут обхитрить любого купца, расположить к себе чиновника. А это значит, ты всегда будешь сыт и при деньгах». Джу Ди все схватывал на лету. Хорошо он усвоил и еще одну истину: «Не бойся, что не знаешь, – бойся, что не учишься». Он читал, когда другие играли в кости или маджонг, он читал, когда другие слушали политического разного рода оракулов и ораторов. Но к пятидесяти годам не нажил себе богатства, а когда дядя скончался и кормить его стало некому, Джу Ди в силу пытливости своего характера решил овладеть каким-нибудь настоящим делом, а еще лучше ремеслом. Нужно было как-то зарабатывать на пропитание и кров. Осел он тогда в городе Хайлар, город был с железнодорожной станцией и хорошим богатым рынком. Терпения и любознательности ему было не занимать, и он нанялся подмастерьем к уважаемому изготовителю ключей и замков. Работал, не зная устали, за чашку рисовой похлебки в день, делал всю черную работу в мастерской. На улице, где он жил, многие посмеивались над ним, мол, прожил полвека и подался в ученики. Но неюный подмастерье не обращал внимания на эти ухмылки и остроты. Как говорил мудрец сотни лет назад: «Тому, кто никуда не плывет, не бывает попутного ветра!» Через год мастер стал поручать ему изготовление заготовок, а еще через год Джу Ди сам изготовил свой первый замок и к нему два ключа. Удивительно, хотя замок был сделан не на заказ, его сразу купили. Времена в Китае наступили смутные, народ стал бояться за свое имущество – замки и засовы начали пользоваться все большим спросом. Вскоре старый ключник умер и Джу Ди невольно унаследовал мастерскую, а затем так увлекся новым для себя делом, что перестал читать, а когда стал выполнять заказы на изготовление замков и засовов от состоятельных граждан, то пришла ему в голову мысль, а не зря ли он терял время, читая книги, не лишний ли груз этих знаний наполнил его голову. Оказалось, нет. Прав был покойный дядя, знания – это свет, освещающий дорогу путнику. А случилось это так. Заказало уездное начальство пять больших надежных замков-запоров, весом сто лян каждый (сто лян – кит., примерно 3,7 кг) для нового уездного архива. Гоминдановское правительство тогда активно проводило реформы и разного рода бумаг появилось много. Джу Ди в течение месяца изготовил пять однотипных замков, только ключи сделал разные. Привез на тачке заказ в управу. Удивился, что гоминдановские чиновники были высокорослыми для китайцев, шустрыми, в отличие от прежних – толстых, вальяжных и высокомерных. Сухонький очкастый чиновник в европейском костюме бегло осмотрел замки, перебрал руками связки ключей, удовлетворительно покивал головой и расплатился. Потом на гуаньдунском диалекте попросил Джу Ди вставить эти замки в двери за отдельную плату, на что он согласился. Чиновник привел его в соседнее здание без окон. Ранее, при прежних властителях здание, видимо, тоже было бумагохранилищем, куда сносили все записи и документы, которые попадали в руки чиновников зловредной императрицы Цы Си. Новая власть в старых бумагах разбираться не собиралась, часть, как водится, сожгли, часть лежала кучками в большом центральном коридоре, некоторое количество еще находилась на полках. Документы были разные, были книги в свитках, были европейские книги, были папки, перевязанные цветными лентами, и папки, перетянутые простыми веревками. У Джу Ди загорелись глаза от такого книжно-бумажного богатства. Чиновник показал пять дверей и, пообещав, что заглянет к вечеру, примет работу, ушел. Джу Ди поначалу решил подавить в себе давнюю страсть к чтению и рьяно занялся установкой замков. К полудню четыре его изделия уже находились на предназначенных для них местах. Но когда он сел отдохнуть и вытереть пот, все же не совладал с собой. Стал брать руками книги, свитки, альбомы, просто бумаги и даже обрывки. Это было как наваждение. Собрав силу воли, он заставил себя вернуться к своему ремеслу и через сяоши (один час) он поставил последний замок на место. Еще раз проверил все пять. Механизмы работали безупречно. Ключник остался доволен своей работой и как бы в поощрение себе взял книгу, испещренную китайскими иероглифами, но имевшую переплет как европейская тетрадь. Это оказалась книга полицейских доносов, которую вела полиция еще до того, как японцы захватили север Китая и случилась Китайская революция. На титульном листе значился год Синего кабана (по европейскому календарю 1923 год). Джу Ди стал ее листать, книга несла в себе информацию, которая совсем не красила народ Поднебесной. Чего только в ней не было: кляузы на соседей по любым поводам, доносы на родственников и коллег по работе и много другой грязи было записано четкими каллиграфически безупречными иероглифами. Тут его взгляд задержался на очень интересной записи: «В год синего водяного тигра (1902 год) месяца свиньи (ноябрь) 5 пятого дня стражей были задержаны двое. Один назвался Лю Хэнем, а второй человеческим (китайским) языком не владел, только повторял: „Би буряаад! Моришо, Моришо!“ При допросе с пристрастием обоих оборванцев выяснилось, что Лю Хэнь является подданным Поднебесной, второй был из диких азиатов северных степных районов. На допросе с пристрастием Лю Хэня тот поведал, что они сопровождали в торговой поездке достопочтимого торговца Дчажао Канга в русский город Иркутск, где тот занимался торговлей шелковыми тканями. На обратной дороге по Маньчжурии в местности „Бооржоа“ – возле соленых озер, на берегу одного из них под названием Хара-нор на них напали бандиты, угнали лошадей, убили купца и его работников. Им двоим удалось убежать, перед этим ему, Лю Хэню, удалось спрятать в кожаном мешке весь доход от торговли на южном берегу озера возле желтого камня. Рассказ его выглядел полным вымыслом. Оба были отведены к судье, осуждены за бродяжничество, наказаны пятью ударами бамбуковой палкой каждый и отправлены на постройку дороги». Рассказ Джу Ди очень заинтересовал, и он, воровато оглянувшись по сторонам, хотя в здании никого не было, вырвал страницу из книги, листок скатал в тонкую трубочку и спрятал в складки платка, который носил на голове. Ночью в мастерской, где он жил, уже улегшись на твердую, покрытую соломенной циновкой постель, он все думал об интересной записи. «Наверняка, то, что рассказали эти двое чиновнику, было правдой. Только жирный и тупой циньский бюрократ не захотел верить или проверять». Джу Ди все больше и больше, распаляя свое воображение, увлекался мыслью найти эти спрятанные деньги. «Деньги-то, наверно, немалые, шелк в Северной стране (России) всегда был дорог, – думал он, – наверняка место там приметное, раз про камень помянули. Может, попробовать поискать?» В нем стала нарастать уверенность, что если он окажется на южном берегу соленого озера Хара-нор (Черная нора или дыра) возле желтого камня, то непременно сразу найдет это место. Ему очень хотелось стать богатым. А быть богатым – это значит быть свободным. В ту ночь он так и не сомкнул глаза, все думал и думал, пока к утру у него не созрел окончательный и, по его мнению, очень реальный план. А план был таков. Поехать в соседнюю Россию, там освоиться – как-никак страна-то чужая… Взять в напарники какого-нибудь никудышного человека, одному-то боязно, а от него можно избавиться в любое время, но нужен местный – эвенк, бурят или монгол. Таких сейчас полно в степи. Может, даже поискать этого «Моришо», по возможности у него выведать про клад. Потихоньку добраться до озера с желтым камнем и забрать казну несчастливого купца. План был реален. Смущало, что прошло уже немало лет, но уверенности и вдохновения к поискам добавили высказывания мудрейших, да и клады на то они и клады, чтобы десятками или сотнями лет лежать в земле. Узнать нужно, как со степного языка переводится «Моришо». Утром он углем на дощечке написал车间关闭 (мастерская закрывается – кит.), дощечку привязал к столбу у входа в мастерскую. В этот день и вообще более он заказы не принимал – доделывал ранее принятые. Одновременно стал готовиться к дальнему и нелегкому пути. Скопленные деньги у него были. На рынке он купил пару ношеных, но крепких монгольских ичигов (сапог) толстой свиной кожи с подметками из тройной шкуры яка, большую холщевую суму с лямками для плеч. Долго искал, но все-таки нашел мастера по изготовлению документов, и тот предложил советский паспорт – китайского работника КВЖД. Джу Ди согласился, это было то, что нужно, и попросил вписать его имя, так как решил не путаться в именах. Только в русском паспорте кто-то «очень грамотный» синими чернилами вывел «Чу Диев Иван». Обладатель паспорта сначала хотел вернуть документ изготовителю, но потом решил, что ничего страшного, пусть его имя звучит как-то по-русски. А имя Иван ему понравилось – коротко и просто. В сборах прошел месяц. За это время у старого полицейского чиновника узнал Джу Ди о судьбе тех двоих, что были пойманы стражей, наказаны к побитию палками и принудительным работам. Один из них – северянин, то ли монгол, то ли бурят, как выяснилось, «моришо» на бурят-монгольском – это всего лишь «всадник», убыл на свою родину. Второй, не отбыв положенных работ, сбежал, но спустя полгода был пойман, посажен в «стоячую колодку» (ли-цзя), откуда и отправился на встречу с предками. К этим сведениям Джу Ди отнесся с двойственным чувством. Радовало то, что один покойник, который знал точное место и явно не успел добраться до сокровищ, а вот второй мог добраться до казны убитого купчишки, но опять же точного места не знал. Но Джу Ди решил: шансы есть, и немалые, может, тот, второй «моришо», тоже отдал богу душу или что там у этих кочевников…

В год Белого дракона (1940 г.) в месяц дракона (май) – дата сулила большую удачу – Джу Ди ранним утром сел в вагон третьего класса на поезд в Хайларе, произнеся изречение мудрейшего Конфуция: «Путешествие в десять тысяч ли лучше прочтения десяти тысяч книг».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.