Школьные рассказы
Алексей Поликовский

Благодарности:

Фото на обложке предоставлено Верой Чёткиной, вдовой фотографа Сергея Старшинова (1949-2020), владеющей правами на его архив.

© Алексей Поликовский, 2023

ISBN 978-5-0059-5313-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

УТРО ДИРЕКТОРА РЯБОВОЙ

За дверью уже нарастал шум. И нарастание его Рябова слышала с болью. Этот шум значил, что ничего не меняется в школе и в людях – ничего и никогда. Как всегда, в половину восьмого придя в школу, она успела уже обойти туалеты (проверяла, как нянечки моют) и теперь сидел за письменным столом, просматривая тетрадь с телефонограммами. «Бум! Бум!» – на бегу дважды кто-то ударил в дверь кабинета. Поджав губы, она покачала головой, встала, подошла к окну и отдёрнула оранжевую портьеру. В темноте, в свете фонарей, тянулся к школе плотный поток людей. Она сурово поглядела на чёрные безликие фигуры, тащившиеся по чёрной обледенелый дорожке с портфелями в руках. Идут нарушители и крикуны, тайные курильщики и явные двоечники, умышленные вредители и безответственные озорники. Директорствуя пятнадцатый год подряд, она знала, что никуда от этого не деться: дети, учителя, нянечки, родители, все – и всегда! – ведут себя так, как нельзя, как запрещено (и запрет стократ доведён до их сведения). Бывали на каникулах дни, когда она, душой отойдя от всегдашнего напряжения боя, вечером, за чаем, дома, сама спрашивала себя: «Почему?» Этого она искренне понять не могла. Правила, по которым строилась школьная жизнь, запреты, которые налагались – во всём этом был заложен идеал разумной и правильной жизни. Только – следуй. Только – выполняй. Но, видимо, в человеческой натуре (особенно – в детской) была червоточинка вредности, гнильца упрямства: год за годом и день за днём дети стремились нарушить распорядок школьной жизни, испохабить стены надписями, поломать имущество, сорвать размеренный ход уроков. Сколько раз, поставив перед собой пойманного с поличным несовершеннолетнего варвара, она, чувствуя, что находится на грани терпения, кричала с нервным страданием, выматывая душу и из себя, и из него: «Почему? Ответь, почему? Ну я прошу тебя, ответь, сделай милость, почему ты ведёшь себя так?» Но ни разу никто из сотен пойманных ей нарушителей ничего объяснить не мог. И всё продолжало быть так, как было: каждый день с утра, заранее раздраженная и заранее знающая о тщете своих усилий, она выходила на бой с тысячеголовой гидрой – детским коллективом. Это было уже по гроб. Судьба.

А шум за дверью возрос уже так, что терпеть стало страшно. Она от окна пошла к двери. Ну-ну! Кто там, в вестибюле, дежурный учитель? Кто виноват? Это был тот первый и самый важный вопрос, который она всегда себе задавала, сталкиваясь с беспорядком. Это была её плеть, её палка, с помощью которой только и можно справляться с разнузданной учительской толпой. И толкнула тоненькую дверь кабинета, отделявшую от шума и ора, и вышла. А когда увидела, что там творится, то до глубины души, до последней жилочки всё возмутилась в ней, и взбудораженные мысли, как быки, затопали и застучали внутри головы, за лбом. До какого беспорядка довести школу! Даже слов нет! (есть одно хорошее, русское…) Десятки детей кричали разом. Дети сидели на полу, заляпанном жидкой грязью, натёкшей с ботинок и сапог, стягивали с себя куртки, шапки, пальто, обувь, бросали всё это куда попало, вместе с ранцами и портфелями. Некоторые дрались мешками для «сменки». Другие бегали меж сидящих с хохотом. Один из бегающих был в шапке и варежках, другой в носках. Откуда-то из угла доносился плач. В другом углу двое мальчиков боролись сидя. И била, била дверь, и входили всё новые и новые, и добавляли шума, и гоготали, и пищали, и ревели друг дружке на потеху: «Витёк, смотри, у—у—у!» Ни одного не было, в котором всё было бы в порядке. Старшеклассники с небритыми рожами, в джинсах (а запрещено в джинсах! запрещено!), девочки шестиклассницы с серёжками, – вот сейчас пойду по классам, всё барахло с ушей оборву! – начальная школа без белых бантов. А ведь велела с белыми бантами – так чище, радостнее. Всё не так. И в тысячный раз видя безобразие утра, всей душой возмущалась, как в первый. Но стояла у двери молча. Неужели не поймут? Она надеялась ещё на хорошее в них (а без этой надежды какой ты педагог?), на стыд их рассчитывала, который должен же в людях когда-нибудь проснуться, думала, при виде её хоть что-то осознают, стояла с раздутым в негодовании лицом, набычившись. Выдерживала паузу.

Не осознавали. Не хотели осознать.

Дежурного учителя вообще не было. Вообще! Ну как это понимать? Как понимать, если тысячу раз предупреждала «господ учителей» (так иронических их называла), что дежурить по этажам их прямая обязанность, их долг, что они деньги за это, наконец, получают! От денег никто никогда не отказывался, никто никогда! Как понимать, если на каждом собрании и педсовете ты говоришь об этом, кричишь об этом, талдычишь об этом, не жалея ни горла, ни нервов! Все мозги им, кажется, продолбила! Подписи под графиком дежурств собирала, чтобы увиливать не могли: «Я не знал…» Дважды выговоры дала! Объяснительные собирала! И что же? Опять нет дежурного учителя! И поэтому на этаже невыносимый беспорядок! Невыносимый! И никому, кроме директора, до детей дела нет.

– А ну что тут происходит такое! – перекрывая шум, мощным грудным голосом заревела она, начиная работу. Ту работу, которую изо дня в день приходилось делать за них всех: за безответственно взявшую бюллетень историчку Ольгу Леонидовна, за несдавших планы учителей, за учком, за радиостанцию, за методсекцию учителей физкультуры (роно протоколы заседаний требует!), за пропавшего куда-то дежурного учителя… Одна! – А ну перестали немедленно, я сказала!

Эта фраза, как гиря, с размаху брошенная на чашу весов, тут же перекосила весь образ мира. Жёлтый кафельный пол, измазанный грязью, в серых лужах, качнулся в сторону Рябовой, под её тяжестью. Хаос и шум только что были равномерно распределены по всему вестибюлю. А теперь все устремились от директора прочь. Вверх по наклонившемуся полу, с расширяющимся ужасом в желудке, побежали ученики, таща куртки и пальто, прочь, в углы, на лестницы, по туалетам, лишь бы не попасться под немигающий директорский взгляд. Шум усилился. Вдруг в темени у Рябовой, изнутри, кольнула игла. Исчезла тут же. Она знала, что это значит. И, стоя с неотрывным бычьим взглядом, чувствуя давление на себя и снаружи, и изнутри, говорила себе редко, сама себя не слушая, вперемешку с другими мыслями: «Не надо, Тоня. Не надо, говорю тебе. Не надо. Спазмом дело кончится». Но это звучало слабо и далеко, по сравнению с близким, крупным, глаза занимающим, немыслимо-беспорядочным, дико-орущим движением, из которого вырывалось вдруг и запечатлевалось на сетчатке чьё-то растрёпанное пальто, волочащееся по полу с торчащим из рукава красным шарфом… Тряхнула головой, усилием воли сбрасывая наваждение и освобождая взгляд – надо выделить из толпы кого-то одного, по нему и бить! – покраснела (лицо вдруг, разом, стало свекольно-красным) и закричала вслед улепётывающему Ковалёву из шестого «б»:

– А ну пойди сюда!

Он в ужасе убегал, волоча за собой серое пальто. Шарф выпал и остался лежать на полу. И другие убегали. Дети мчались, пригнувшись, сжавшись на бегу, из-за всех сил работали их локти и лопатки. Их лица, только что бывшие такими разными, вдруг стали похожи. Глаза опустели. Они вбирали головы в плечи, они хотели стать меньше. Мышка, обыкновенная серая мышка, умеющая ускользать в щели, вдруг стала их идеалом. Спинами и затылками они видели, они чувствовали всю грузную, круглую, литую, в тёмное платье затянутую фигуру Рябовой.

– Я тебе говорю, немедленно стой… И подойди ко мне! – фамилии его не знала. – Ты… Ты! Но он зайцем мчался по вестибюлю, виляя, оббегал других, пригибался и огромными прыжками стремился к спасительной лестнице, ведущей на второй этаж (а там – в туалет). – Ты… бездельник! Ты… От страха он выпустил из рук петельку пальто, и оно серой тушкой свалилось в угол и лежало безжизненно. А Ковалёв уже шмыгнул в дверь и через ступеньку помчался вверх, спасая свою жизнь. Он летел по лестнице с пересохшим горлом, с бьющимся сердцем, с матерными словами на губах, в углу которых зудела набухающая лихорадка. А у дверей, ведущих на лестницу, уже возникла маленькая школьная Ходынка – лезли, пихались, бились за право первыми пролезть и тем избежать встречи с Рябовой. Рябова приближалась. И чем ближе она была, тем сильнее бились и толкались маленькие люди в униформах, с портфелями в руках, с красными изгрызенными галстучками и любовно завязанными мамами бантами.

НА ПРОДЛЁНКЕ

Первое сентября был прохладный солнечный день, с резкой светотенью и высоким голубым небом. Шагая к школе по асфальтированным дорожкам между домами, я как-то невольно попадал во власть праздничного настроения. Погода была такая, что трудно было оставаться безразличным к жизни. Чем ближе к школе, тем чаще попадались мне дети, бережно державшие на сгибе руки букеты цветов, завёрнутые в газеты. Хлопали двери подъездов, из домов выходили женщины с семилетками, шедшими первый раз в первый класс. Волосы мальчиков были расчёсаны, вихры заглажены мокрыми расчёсками. У девочек огромные банты. Лица мам и детей были торжественные и взволнованные. Поначалу кто-то холодный и спокойный, живущий в подкорке, мной, говорил мне сверху и параллельно всё нараставшему ощущению праздника, что «мне какое до этого дело» и «всё это липа, полная липа». Голос говорил, что не стоит ждать особенной радости от «начала трудовой деятельности» и тем более от продлёнки, на которую распределили меня, за неимением часов. Но постепенно этот голос отдалялся за потоком ярких ощущений и истаивал вдали. надо

Три месяца назад я окончил институт. Это был первый в моей жизни сентябрь, которые я встречал как учитель. Праздничные чувства окончательно захватила меня. У школы в репродукторы гремели песни. На гаревом футбольном поле строились классы. У каждого класса стоял свой учитель. Я, как не имеющий класса воспитатель продлёнки, стоял в толпе взрослых за микрофоном. Директор, в закрытом вишнёвом платье, с важностью и удовольствием, которое она испытывала от собственной важности, объявила митинг открытым. «К вносу знамени – сми-и-ирно!» Восьмиклассник Агейкин в белых перчатках нёс знамя с необычайно напряженным лицом, который бывает у человека, пытающегося удержать тяжесть и при этом сохранить непринуждённый вид. Он печатал шаг, со стуком ударяя подошвами по асфальту. За ним шли три девочки с широкими красными лентами поперёк груди и, изображая прусский военный шаг, высоко поднимали ноги в белых гольфах. В их фартучках, туфельках и гольфиках было что-то очень детское и совершенно не военное. Сколько этих «выносов» и «вносов» видел я, пока сам учился в школе, сколько слышал речей о том, что мы должны… мы обязаны… нам оказано доверие. «Слово для приветствия предоставляется представителю шефов, секретарю парткома объединения „Союзтяжмашзагранпоставка“ Литкенс Павлу Степановичу!» Голова моя автоматически отключилась. Праздничное чувство, захватившее меня, не имело ничего общего с этими словами и с этим ритуалом; оно было во мне не благодаря, а вопреки речам. Речи (обращаясь к первоклассникам, представитель шефов напоминал о данном им по конституции праве на труд), как бы скучны они не были, не могли закрыть от меня высокого голубого неба с проплывающими курчавыми облаками. Слова, которые произносили взрослые люди, не могли испортить удовольствия, которое я получал, глядя на тяжелые красные гладиолусы, спокойно лежавшие на руках маленькой девочки со счастливыми взволнованными глазами. И даже в лицах лбов-старшеклассников, стоявших слева от меня и не хуже меня знавших, что никакого чуда не будет, а будут «темы» и «параграфы», было радостное волнение и при этом смущение, потому что они смущались своего чувства. В каких небрежных позах они стояли, желая показать, что за лето выросли в мужчин со своим опытом и своими историями!

Солнечный свет, казалось, течёт мне прямо в душу. Я обводил глазами лица детей, сияющие белизной фартуки, чуть покачивающиеся банты. Всё было такое чистое и свежие, что нельзя было не радоваться. Фиолетовые и белые астры, красные бархатистые гладиолусы, розы с тяжёлыми головками, клонящиеся на зелёных крепких стеблях – цветы живым ярким узором были вкраплены в ряды детей. Лица детей младших классов, нежные и отчётливые, светились надеждой. Снова грянула музыка, но тут же осеклась: рано включили. По футбольному полю, неся на плечах девочку с двумя огромными бантами, пошёл высокий спокойный старшеклассник. Девочка держала в руке жёлтый колокольчик, и трясла его, и было видно усилие маленькой руки, и чувствовалось, как тяжел для неё колокольчик. Тут уже музыка грянул окончательно, ринулась в серебристые раструбы косо висящих репродукторов так, как будто давно искала возможности прорваться; и загремела медью, и загудела басами, и понеслась высокими счастливыми голосами детского хора. Классы, с учителями в главе, зашагали к школе, и вдоль построенных в пары детских колонн забегали родители, что-то кому-то подсовывая в последний момент и давай последние, необычайно важные напутствия перед первыми сегодняшними уроками. И по тому, как озабочено и тревожно забегали мамы, было ясно, что школьная дверь, в которую уводили их детей, представляется им дверью символической, ведущий из одной жизни в другую…

Это было в восемь утра. Через четыре с половиной часа, в половину первого, я вошёл в класс, и шесть детских лиц, разгорячённых вознёй, обратились ко мне. В тот момент, когда я вошёл, они разом оборвали свою возню и замерли на местах. «Сели!» – скомандовал я. Мой приказ как будто пробил дырку в потолке, и через эту дырку мгновенно вытянулось весёлое оживление, царившее в классе. Дети стали рассаживаются по местам.

Ничего праздничного в них уже не было. Цветы, правда, стояли на подоконнике в трёхлитровой банке, но они как-то не относились к тому, что происходило в классе. Мальчишки были помяты так, как будто провели все четыре урока в вольной борьбе. Ни на одном из детских лиц и в помине не было того радостного выражения надежды, которое я видел утром. Во всех шести было что-то преувеличенное, принуждённое и неискреннее. Как они только что, сломя голову, бегали между столами, толкали друг друга и кричали, изо всех сил «бесясь» и изображая веселье – так теперь они изо всех сил «слушались» и придавали своим лицам выражение, которые, как они считали, должно понравиться учителю.

Прямо передо мной, грудью улёгшись на стол, всем телом выражая невероятное внимание, сидел анемичный бледный светловолосый мальчик. На крошечном курносом носике у него были замотанный изолентой очёчки. В скорбно опущенных углах его рта и неотрывном взгляде серых глаз было столько жгучего, неестественного интереса, как будто он сию же минуту ждал услышать от меня потрясающую новость: «А вы знаете, ребята, земля-то наша всё-таки оказалась плоской!» Ещё двое, с неправильно застегнутыми и от того вздутыми на груди пиджаками, бодро глядели на меня, словно готовы вскочить по первому моему кивку и прокричать молодечески: «Рады стараться!» Слева, сложив руки перед собой, с поджатыми губами, сидели две девочки с умильно-трогательным выражением на лицах, которым они как будто говорили мне: «Вы кричали на нас, чтобы мы сели, а мы и так уже давным-давно сели, и вообще, посмотрите, какие мы умные, хорошие, прилежные девочки!» А справа, глядя на меня со всей возможной серьезностью, сидел толстый мальчик с оранжевыми веснушками. Он быстро-быстро жевал что-то, заранее положенное в рот. Я посмотрел на него – просто посмотрел. Кусок застрял у него в горле, и он закашлялся.

Мне было жалко их. Их одноклассники уже ушли домой и ещё сохраняли в душах ощущение начала и праздника. А эти шесть бедолаг сидели в школе, на продлёнке. Какая радость, какой праздник в продлёнке? Я должен был сделать с ними уроки, покормить их в столовой, погулять с ними. Но мне хотелось чего-то большего. Я хотел быть добрым, я хотел, чтобы они сразу, с первой же минуты первой продленки почувствовали мою доброту и поняли, что начался новый учебный год и новая жизнь.

– Здравствуйте, ребята! – сказал я. – Меня зовут Виктор Сергеевич. Я намеревался сказать им маленькую ласковую речь, но тут кто-то хихикнул. Это неприятно поразило меня. – В чём дело? – хлестнул я по их лицам со сжатой энергии. – Отчего смех? Молчание в ответ. Я знал, что нам надо познакомиться, но не очень хорошо представлял, как. – Тебя как зовут?

– Маша!

– Оля!

– Сергей! – привычно рапортовали они, мгновенно откликаясь на движение моей указующей руки. Я серьёзно кивал, делая вид, что угадываю в их ответах и именах какую-то умную, взрослую, недоступную им тайну.

– Толя!

– Коля! Петя! – вскочив, разом выкрикнули двое мальчишек в неправильно застигнутых пиджаках. Стулья с грохотом отлетели от них.

– Так! – сказал я с той непроизвольный учительской важностью, которая утром забавляла и смешила меня в директоре. – Почему стульями гремим? Я почувствовал, что никакой ласковой речи и приятного знакомства не вышло: колея увлекала меня давним, мне самому обрыдшим путём… – Вы что, братья?

– Близнецы они! – раздался крик мальчика в очёчках, и тут же тишина рухнула, как карточный домик. Все шестеро дружно устремились в приоткрытую мной дверь – бесцельно заданный вопрос. – Их родителей по родимым пятнам отличают! Братья улыбнулись смущённо, как именинники. – Колька, покажи учителю пятно! Один нагнулся и стал засучивает штанину. – У Кольки пупок с ямкой, а у Петьки пупырышком! – пропищала снизу девочка Оля, желая научить меня ещё одному способу различать близнецов, а её соседка Маша вдруг заголосила о своей беде: «А скажите ему, пусть он слова неприличные у меня на портфеле не выцарапывает, меня дома ругать будут!» И она полезла за портфелем, показывать мне неприличные слова. – Не выцарапывал я! – перекрывая гам и вдруг покраснев, заревел с внезапным отчаянием один из близнецов…

– А ну тихо! – крикнул я и ударил ладонью по столу. Всё оборвалось. Опять ко мне были обращены шесть пар испуганных глаз. – Вы что? – с назидательной строгостью спросил я. – Вы думаете, продлёнка это на голове стоять? Вы думаете, если продлёнка, то можно… Я не знал, что они думают о продлёнке, но чувствовал, что накаляюсь каким-то праведным, священным негодованием, вообще-то мне несвойственным. «Это тот же урок – продлёнка!» Пауза. «Господи, что это я несу!» – подумал я.

Высказав свое педагогическое кредо, я прошёлся по классу. Дети следили за каждым моим шагом. – Будем сейчас делать уроки! – провозгласил я, и тихий печальный вздох прошелестел над столами. – Открыли математику! Они зашумели и зашуршали, доставая и листая учебники. – Решаем номер семь! Я чувствовал, что делаю что-то бесконечно обычное и знакомое, то, что делали много лет со мной и то, что каждый день делают все учителя – заставляю, приказываю, «поддерживаю дисциплину». Слова, которые я выкрикивал решительно, сами приходили мне на ум. Я реагировал на шум и беспорядок с инстинктивностью амёбы. Эти реакции противоречили моим желанием, и я с неприятным, болезненным чувством ощущал собственную несвободу, как будто внутри меня сидело что-то, что диктовало мне и насильно вело меня. Я не боялся детского шума, а что-то внутри меня панически боялась. Я не хотел произносить глупых слов, а они произносились сами собой. Шесть голов опустились. В классе повисло приглушённое бормотание. Они читали номер семь, идиотский номер семь про двух велосипедистов, ехавших навстречу друг другу. Господи, как ненавидел я в школе этих математических велосипедистов без имён и лиц, эти мёртвые города А и В, чьей-то холодной волей лишённые человеческих названий, эти дурацкие бассейны, бесконечно наполнявшиеся водой! Бормотание стало тише и стихло совсем. Они решали. Оля, склонив голову к плечу, высунула язык. Толстый Толя пожёвывал, старательно вырисовывая цифры. В большое окно класса вливался золотистый лёгкий свет солнца, стоявшего в зените. В окно был виден кусок залитого асфальтом двора и стеклянная галерея, ведущая из вестибюля в столовую. По галерее, отпущенные пораньше с пятого урока, шли в столовую двое дежурных, две девочки. На середине галереи они вдруг запрыгали, глядя вниз. Пол был выложен кафелем, и они прыгали по квадратикам, и банты на их головах прыгали вместе с ними. Я оглядел мою маленькую роту. Все шесть лиц, как подсолнухи к солнцу, были повёрнуты к окну. Они глядели молча и невесело. Даже толстяк перестал тайно жевать.

– А ну не отвлекаемся, работаем, решаем! – закричал я.

СЕНЦОВ

Я шёл по коридору, а прямо на меня, раскачиваясь всем телом, бежал Сенцов – маленький мальчик с очёчками на носу. «Стоп! Куда так? Что такое?» Вырванный из бега, он уставился мне в лицо серыми немигающими глазами. «Не надо так носиться, Сергей! Разобьёшь себе что-нибудь!» Вся его фигурка окаменела в протесте. «Ты понял?» Молчание в ответ. «Ну ладно, иди». Он крутанулся на каблуке и бросился бежать. Он яростно пожирал пространство, уносясь вдаль по коридору огромными скачками. Его спина внезапно падала вперёд, и казалось, что лицо сейчас со всего размаха ударит об пол, но этого не случалось, потому что тщедушное тельце вдруг подскакивало вверх на огромных чёрных ботинках. Разболтанные колени совершали круговые движения, а руки махали с невероятной амплитудой, сами по себе, совсем не в такт шагам. Он влетел в открытую дверь класса в дальнем конце коридора, раздался грохот и звон разбитого стекла. И вот ко мне уже бежали дети: «Владимир Сергеевич, Сенцов в окно выпал!»

Это был первый этаж. Сенцов пробил створку окна, вывалился на мокрую траву газона, отряхнулся и как ни в чём не бывало залез обратно. Теперь он огорчённо вертел в руках обломки очков. «Меня мамка за очки убьёт, Владимир Сергеич!» Сидя за учительским столом в окружении детей, я смазал очки клеем, сжал и перебинтовал изолентой, надеясь, что они продержатся до вечера и развалятся после того, как он придёт домой в  очках. «На, держи! До вечера лицом не бейся ни обо что!» – «Спасибо!» – выкрикнул он восторженно, забыв, что пять минут назад видел во мне тирана. «Спасибо, Владимир Сергеич, вы меня от мамки спасли! Всё, я теперь немецкий учить начинаю, серьёзно!» – добавил он, желая сделать мне приятное. целых

Это я уже слышал раз тридцать за те полгода, что вёл немецкий в четвёртом классе. И это было безнадёжно. Ни по одному предмету он учиться не мог и был обречён до восьмого класса собирать все учительские проклятья. Из начальной школы Сенцов пришёл, умея читать только по слогам и писать раза в три медленнее одноклассников. При письме у него быстро уставала рука. Он отстал в самом начале пути. Раз в неделю, побуждаемый мной, он делал честную попытку выучить что-то – и тогда перед уроком вился вокруг меня, заглядывал мне в лицо: «Guten Таg, Владимир Сергеевич! Ich habe heute Dienst!». Он выучил рапорт дежурного наизусть. Стоя перед классом, он бодро выкрикивал немецкие слова. «Ну, Сенцов, ты даёшь!» – вполголоса говорила отличница Гуля, но в её похвале было скрытое и сдержанное презрение к нему. Я ставил в дневник красивую, большую «пятёрку», но и «пятёрки» не могли помочь ему. Как только я отходил, его мысли, освобождённые от моего надзора, разлетались, как голуби. – «А?» – удивлённо озирался он, когда я вызывал его – ответив рапорт, он был убеждён, что уже совершил самый большой труд в изучении немецкого языка…

Прозвенел звонок. Сенцов сел за стол. Сложив руки перед собой, он водил глазами вправо-влево, следя за моими перемещениями по классу. Это означало, что он «старается». Немецкие слова влетали ему в уши, но он не понимал их. Класс зашевелился и зашуршал, листая страницы – с секундным опозданием Сенцов тоже бросился открывать учебник, но он не знал немецких числительных и поэтому не мог понять, какая нужна страница. В цирковой позе, наклонив и вытянув всё своё гуттаперчевое тело, он свесился через ряд, пытаясь разглядеть, где открыты учебники у девочек Иры и Гули…

Всё, происходящее на уроке немецкого, потрясало его. Его потрясали немецкие слова – тем, что были так непохожи на русские. Эти слова залетали в него, и он с удивлением осматривал их, как эскимос севший рядом с чумом вертолёт; как лопастям и шасси, он удивлялся невиданным и неслыханным артиклям и суффиксам. В жизни своей он не прочёл ни одной книги до конца, а единственную толстую, которая была у него в доме – «Приключения Винни-Пуха» – сдал в классную библиотеку, признавшись честно: «Берите, Владимир Сергеевич, она мне всё равно не нужна! Я читать не люблю!» Текст, который все ребята сейчас читали по цепочке, передавая предложение как эстафетную палочку, для него был столь же тёмен, как табличка с шумерскими письменами: прямоугольное пространство, заполненное загадочными буковками. Он слушал, как ребята бойко произносят немецкие слова, удивлялся их тарабарскому звучанию и повторял про себя все эти «gehen», «kommen», «wir» и «mir»… Очередь дошла до него, он этого не понял и сидел, с выпяченной нижней губой глядя в текст. «Сенцов, твоя очередь, читай!» – возмущённо зашумели хорошие ребята. Он скорбно глядел на наполненное буковками пространство. Я подошёл и ткнул пальцем. Вся его фигурка выражала теперь невероятное напряжение – бледным маленьким лбом упёршись в страницу, он пытался одолеть положенное ему предложение. Но от напряжения и волнения в памяти его, и без того непрочной, путались русские буквы и немецкие. Он, глядя на слово, раз, другой и третий говорил его про себя и потом отрывисто выкрикивал резким, хрипловатым голосом. Так могла бы выкрикивать немецкие слова ворона. По классу поползли шум и смешки… «Молодец, хорошо!» – похвалил я, когда он одолел три слова и вступил в борьбу с четвёртым, но как в стену упёрся в сочетание «sch» и замолк потрясённо. Широко раскрыв глаза, он глядел на три загадочные буквы. Я раз сто объяснял ему, что вместе они читаются как «ш», но он всё равно пытался прочесть их по отдельности. Губы его обречённо шептали какую-то чушь. «Ну, Сергей, как читаются эти три буквы, помнишь?» Не поднимая головы, он всё пытался, но выходил какой-то хрип: «эсцыхэ…». Он сам понимал, что быть такого не может даже у немцев. – «Не помню, Владимир Сергеич!» – его светлая голова взлетела вверх, и честные глаза уставились в моё лицо…

Эстафетная палочка ушла дальше, и груз упал с его плеч. Некоторое время он сидел тихо, без мыслей и чувств глядя на закорючки и палки. Он чувствовал, что внимание учителя и класса переместилось в другую сторону. Быстро «стрельнув» глазами по сторонам, он запустил руки по локоть в портфель и рылся там, пока не вытащил промокашку. От неё он оторвал край, скатал и забросил в рот. Ещё один проверочный взгляд на учителя – и он яростно зашептал своему другу, три урока назад, после визита в школу отца, вставшему на путь исправления: «Исай, а, Исай!» Ноги Исаева, обутые в чёрные, похожие на семечки, чешки, нервно забегали под столом. Но он не повернулся, а по-прежнему смотрел в учебник. «Исай, э, Исай!» На шее и щеках Исаева выступили красные пятна. «Исайчик, ну миленький же! – Отстань от меня!» – не выдержав пытки, в ужасе закричал тот, и тотчас в середину его лба ударился снарядик, мощно выплюнутый Сенцовым. «Отлэ, отлэ, Саня!» – грудью упав на стол и пряча рот в руки, пережатым горлом захихикал Сенцов, именно Исаева почему-то призывая радоваться меткости своего попадания. – «Алексей Михалыч, а что он стреляется! – в голос завопил обиженный Исаев, у которого всё лицо было уже залито бордовой краской. – А что он сам», – попытался контратаковать Сенцов, но тут же замолк, потому что я положил ему руку на плечо и придавил вниз. Плечо под синей тканью пиджака, купленного на вырост, было крошечным.

Мои отличники Лёня и Олег вели диалог, уснащая свою высоко-интеллигентную речь выражениями из учебника «Говори по-немецки!», предназначенного для студентов вузов. «Слушай!» – шепнул я ему, сам зная, что слушать такое для него бессмысленно. Сенцов притих, как мьшка, пережидающая опасность. Но как только я отошёл, он нетерпеливо завертел попкой по стулу, полируя деревяшку. Повертевшись, он откуда-то извлёк скомканный лист бумаги, разгладил его ладонью и в два счёта шариковой ручкой изобразил девочку Гулю. На его рисунке это был кактус с глазками и косичками. «Исай, Исайчик, глянь!» – снова зашептал он, уже забыв только что бывшее и не понимая, что опасность уже нависла над его светловолосой легкомысленной головой. «Сенцов!» – крикнул я, оборачиваясь на шуршание и шёпот, всё нараставшие за моей спиной. Выброшенный окриком вверх, он вскочил и, дико озираясь, пытался понять, о чём речь и чего от него хочет учитель. Смеющиеся, насмешливые лица окружали его. Он решил, что должен отвечать – и, неожиданно для себя самого, каркающим громким голосом закричал немецкие слова, которые посыпались из памяти в речь, как горошины на пол из продырявленной банки. Это было всё, что он запомнил за полгода учёбы – разрозненный, невесть как завалившийся в него хлам. Класс грохнул смехом. Он стоял, сердито оглядываясь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.