Орден Леопарда
Сборник рассказов и повестей
Сергей Кочнев

© Сергей Кочнев, 2023

ISBN 978-5-0059-5418-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КАВЕРЗЫ ТЕАТРАЛЬНЫХ БОГОВ

БОГАТЫРИ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

Случилось это так давно, что уже мало кто помнит, что когда-то спектакли перед премьерой обязательно принимал художественный совет театра. Кто сидел в этом совете и на чём эти, которые сидели, основывали свои решения, про то мы скромно умолчим, ибо речь пойдёт о другом.

За день до премьеры в Н-ском театре случился казус, какого никто предусмотреть не мог. Володя Красовкин, играющий главную роль Добра Молодца, поскользнулся на ступеньках у служебного входа и немедленно был препровождён в центральную республиканскую больницу с неприятным диагнозом «перелом лодыжки».

Дворнику за плохую уборку был тотчас же объявлен наистрожайший выговор с занесением в личное дело, от чего дворник нахмурился, засопел носом, поскрёб в затылке и решил, что отныне имеет полное право на работе не появляться вовсе, в соседнем гастрономе приобрёл три бутылки водки «Русская» и понуро направился запивать свою беду.

Дирекция же, совместно с режиссерским управлением, стала ломать и без того сломанные головы, решая, кого же можно срочно ввести на главную роль Добра Молодца. И доломала их до того, что нашла всё-таки выход.

Артист Юра Горошкин, не занятый ни в одном из ближайших спектаклей, совершенно справедливо и законно проводил свои выходные в компании приехавшего ночью из Кудымкара двоюродного брата, поглощая разного рода горячительные напитки и закусывая их кудымкарскими разносолами, а также кое-чем ещё из своих личных запасов.

Поднеся к губам гранёный стакан, Юра очень удивился, услышав телефонный звонок.

– Твою мать! – сказал Юра от души. – Какому (нехорошее слово) товарищу понадобилось отвлекать меня от важного дела?

Испив неспешно содержимое стакана, смачно крякнув и закусив вкуснейшим маринованным помидорчиком, что так любовно приготовляла кудымкарская жена двоюродного брата, которую тот благоразумно оставил дома смотреть за малыми детками, Юра направился в переднюю к телефонному аппарату, исходящему трезвоном, снял трубку, сказал: «Ну! Я у телефона. Какого хрена нужно?», и услышал в ответ такое, от чего даже присел на корточки и почему-то слегка загрустил.

Ошарашенный кудымкарский кузен, забывши про аппетитную буженинку, наколотую на вилку, открыв от изумления рот, наблюдал, как Юра вдруг засуетился, засобирался, заскочил в ванную и зачем-то стал лить холодную воду на свою выходную голову. При этом говорил какие-то непонятные кудымкаркому брату-сантехнику слова. Звучало, впрочем, и большое количество вполне понятных кузену слов, кои, к сожалению, невозможно здесь употребить. Отфильтровав их, он, в конце концов, понял, что ожидает Юру какой-то срочный ввод, что Юра сию минуту убегает на работу, что ждать его только к вечеру, а ещё вернее, к ночи, а ключи в двери, можешь гулять, если хочется, или, хрен с тобой, сиди дома.

Лишь когда за Юрой захлопнулась входная дверь, обалдевший сантехник из Кудымкара с облегчением вздохнул, выпил водки и, вспомнив, наконец, про буженину, без аппетита съел её.

Репетиция по вводу шла почти без остановок до самого позднего вечера. Юре помогали все. Художественный совет перенесли на завтра и решили, в кои веки такое случилось, совместить его с премьерой.

Алкоголь, бродивший в Юриных венах и артериях, как ни странно, нисколько не мешал процессу и к счастью (о, чудо!) не был замечен зорким глазом помощника режиссёра Люси Хлебодаровой, схватившей где-то насморк.

Юра справлялся отлично, а потому успели пройти даже последний монолог Добра Молодца, заканчивавшийся словами: «Да! Не перевелись ещё богатыри на земле русской. Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович!», после чего звучала музыка финала, и закрывался красивый занавес. Повторили финал два раза, больше сил ни у кого не было, и на этом разошлись.

Ночью Юра почти не спал, повторял текст роли, по памяти восстанавливая мизансцены. Кузен был отправлен в дальнюю комнату, где обиженно пил водку в полном одиночестве, практически без закуски и смотрел по телевизору очень художественный фильм производства одесской киностудии.

Утром случилась премьера.

Всё народонаселение театра, за малым исключением было занято в спектакле. Малое исключение состояло из главного режиссёра Марка Иосифовича, председателя профсоюзного комитета Николая Матвеевича и приглашённого художника-постановщика Бориса Моисеевича. Следовательно, художественный совет они, собственно, и составляли. Специально для них в зрительном зале поставили стол. Забавно было наблюдать среди многочисленной детворы, заполнившей зал задолго до начала, трёх солидных лысоватых мужчин, чинно восседающих за стоящим в проходе нелепым столом, покрытым обязательным красным сукном и увенчанным графинчиком.

Начался спектакль и двигался к своему финалу без сучка, без задоринки. Добрый Молодец Юра Горошкин выходил, когда надо, говорил всё, как надо, вострым мечом махал, где нужно, в общем, был молодцом. Ближе к финалу последние опасения покинули солидных мужчин, им стало совершенно очевидно, что Юра справился с труднейшей задачей с блеском.

Но переменчивая Фортуна не была согласна с этим очевидным утверждением и подготовила на финал такой фортель, память о котором навсегда вошла в анналы Н-ского театра.

А и победил Добрый Молодец Юра Горошкин

в жестокой схватке тёмную силу.

И отрубил Змею Горынычу все три его головы.

И вонзил свой вострый меч

в обезглавленное тело поганого Змея,

и вышел вперёд к залу.

А и вытер рукавом капли пота со лба своего

Добрый Молодец.

И посмотрел светлыми очами своими вдаль,

и приготовился сказать слова свои главные, последние:

«Да! Не перевелись ещё богатыри…»

Только коварная Фортуна-проказница в этот самый момент показала ему язык и отвела на секундочку взор свой.

И замолчал тут Добрый Молодец Юра,

и задумался тяжкою думою,

вспоминая лихорадочно текст.

И предчувствуя катастрофу ужасную

в панике стрелял светлыми очами и в кулисы,

и в зал, ожидая чуда.

Но сверкнул тут фонарь театральный,

пробежал по зрителям,

И чудо случилось: увидел Добрый Молодец Юра

и стол среди детей стоящий,

и три лысины мужчин солидных,

И радостью наполнилось сердце его.

И сказал он главную речь свою: «Да! Не перевелись ещё богатыри на земле русской! Марк Иосифович, Николай Матвеевич, Борис Моисеевич!»

НЕ ХОТИТЕ ЛИ ЧАЮ?

Чистая правда

Режиссёр Курилков, приехавший на постановку спектакля в очень известный, крупный театр, не курил. С собой он привёз жену и готовый макет декораций.

Впрочем, жена ездила с Курилковым всегда, на все постановки, во-первых, потому, что была театральным художником, и макет был её кровным детищем, а во-вторых, потому что блюла супружескую верность. Не свою. Верность своего супруга-режиссёра, чрезвычайно любящего режиссёрские показы.

Что в этих показах было по мнению супруги, звали её старинным именем Евдокия, криминального? А то, что особенно охотно показывал Курилков молодым актрисам, как правильно на сцене целоваться долгими поцелуями, страстно обниматься, завлекать в амурные сети.

И вроде бы ничего такого особенного в этих показах не было, но ревнивая до умопомрачения Евдокия, предпочитала быть свидетелем всех этих невинных флуктуаций супруга, дабы упредить и не допустить.

Курилков же относился к строгостям жены с юмором, ибо земную жизнь давным-давно прошёл до половины и много дальше, так что угроза приближающейся стремительным темпом эректильной дисфункции уже приучила его к сугубо платоническим отношениям с юными дарованиями.

Вот так они и существовали в полной гармонии, режиссёр Курилков и его жена, художник Евдокия. Она рисовала эскизы, клеила макеты, а он ставил спектакли. Она ревновала, сидя в уголке на всех репетициях, а он выскакивал на площадку, чтобы показать очередной Джульетте или Дездемоне правильный страстный поцелуй, и непременно чуть-чуть задерживал на горячем теле девичьем свою режиссёрскую руку. Задерживал лишь на мгновение, подспудно и тщетно пытаясь воскресить увядающий трепет желания.

Однако, дело вовсе не в этом, ибо рассказ сей не про похотливого стареющего Дона Жуана, а про то, что страдал этот самый Дон Жуан экземой на нервной почве.

Проявлялась эта гадостная гадость в том, что, раздражаясь от бестолковости артистов или технических работников, начинал Курилков сперва чуть заметно почёсываться, но затем расходился и буквально раздирал себя ногтями до кровавых ручейков. Озабоченная сохранением режиссёрского статус кво Евдокия никак не могла допустить эдаких казусов, а потому давно, ещё во времена первых совместных постановок, выработала систему условных сигналов. Как только зоркая матрона замечала первые признаки приближающейся угрозы, она, изрёкши: «Анатолий, не хотите ли чаю?» (мужа она звала на «вы» и Анатолий) спешно направлялась к помощнику режиссёра с требованием немедленно объявить перерыв и принести Анатолию напиток. Измученные дотошным режиссёром работники всех цехов с радостью выполняли требования жены оного и устремлялись на перекур.

В театре трудно что-либо сохранить в тайне от коллектива, а потому очень скоро об экземе и о системе тайных сигналов узнали все без исключения, вплоть до служителей гардероба и очень сочувствовали «бедненькому Толику», а иначе промеж собой нашего Дона Жуна никто не называл.

Репетиции «Волков и овец» выкатились на финальную прямую столь стремительно, что многочисленные технические проблемы за этой стремительностью никак не поспевали. Занавес был не расписан, костюмы не пошиты, реквизит лишь из подбора и т. д. и т. п., не говоря уже о том, что многие исполнители, даже главных ролей, по сцене циркулировали, пряча листочки с текстом от глаз режиссёра. Ну, не успевали. Ну, не укладывался текст пока ещё в головах.

Курилков крепился. Всеми силами крепился и не выказывал волнения до поры до времени, хотя как ему это давалось, знала лишь Евдокия и администрация гостиницы, где они размещались – слышимость в гостинице была отменная.

Исцарапанный притихший режиссёр с утра появлялся в театре, сопровождаемый верной благоверной, и всё повторялось, и, казалось, конца этому не будет. Однако, конец, как и положено, всё-таки случился. Свершился, так сказать, произошёл, состоялся, осуществился, реализовался, обрёл плоть и кровь и т. д.

За два дня до премьеры возник на сцене у правого портала завпост Александров и заикаясь от волнения признался, что ковра к премьере не будет. Не успевают, слишком сжатые сроки, понимаешь ли.

И тут Курилкова прорвало. Ниагара эпитетов и затейливых словесных оборотов, более известных, как сквернословие, хлынула из него всесокрушающим потоком. Пальцы его впились в тело его и раздирая оное заёрзали, заходили, заелозили.

Забегал режиссёр по залу, обрушивая страшные проклятия на голову завпоста, а за ним забегала побелевшая в мгновение ока благоверная его с трясущимися руками, причитая: «Анатолий… Анатолий! Не хотите ли чаю? Чаю, говорю, не хотите ли? Анатолий!»

Зверски сверкнул Анатолий очами, перекошенное лицо своё режиссёрское повернул к супруге и львиным рыком своим огласил пространство, сразив наповал всё и всех: «Не хо-чу ча-ю! Хо-чу чеса-а-а-аться!!»

ДУ Ю СПИК ИНГЛИШЬ?
ИЛИ О НЕСОМНЕННОЙ ПОЛЬЗЕ И ПРАКТИЧЕСКОЙ ПОЛЕЗНОСТИ ИЗУЧЕНИЯ ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКОВ

Галина Павловна Короткова блистала. Блистала всегда и везде. В родном театре с юных лет и до времени, когда покраска волос становится обязательной процедурой, она была примой.

Невеликого, правда, росточка, но грациозная и неимоверно обаятельная, она умела любую роль выстроить так, что зрители приходили в неистовство от столь очевидного мастерства и глубины актёрской игры Галюни, как любовно называли Галину Павловну поклонники и обожатели. Впрочем, и друзья-товарищи-артисты тоже любили и уважали Галочку-Галчонка-Галюсю.

Так вот.

Первые гастроли театра в Лондоне были организованы очень хорошо. Артистов поселили в роскошных номерах гостиницы прямо напротив театра, в котором, собственно, и должны были состояться спектакли.

Зайдя в номер, Галина Павловна чуть не взвизгнула от неожиданной радости: из окна номера открывался удивительный вид – со здания, прямо напротив, через дорогу на Галину Павловну смотрела с огромного плаката сама Галина Павловна в одной из своих знаменитых ролей. Что-то под портретом было ещё написано, но что, рассмотреть было сложновато, да и с английским языком тоже сложновато.

– Ух ты! – пронеслось в немножко даже закружившейся от всемирной славы голове. – Вот это да! И в Англии меня знают! Это не просто здорово, это супер как здорово.

И Галина Павловна решила, что не будет закрывать окна шторами, чтобы иметь возможность любоваться своим триумфом в любой момент и демонстрировать его дорогим гостям, буде такие объявятся. Ведь не могут же не объявиться, раз такая популярность вырисовывается. «А интересно, много ли у меня здесь поклонников? Хорошо бы, чтобы много было. Веселые получатся гастроли».

– Саша! – выглянув в коридор, негромко позвала она. – Саша!

– Да? – донеслось из-за соседней приоткрытой двери.

– Сашенька! Напомните мне, пожалуйста, во сколько нас собирают?

– Через час, в четырнадцать тридцать, в театре, Галюнечка, потом, в шестнадцать, обед там же…

– Как в театре? А где театр? Нас повезут или как?

Администратор, Александр Осипович, поселившийся в соседнем номере, выставил в коридор начинающую седеть голову, подмигнул и заговорщически, но с посылом, прошептал: «Никому не говорите, Галюнечка, очень прошу. Мы живём прямо напротив театра. Тс-с-с-с! Это тайна. Видите в окно вашу афишу? Это он и есть – театр. Из гостиницы выходите, направо, потом переходите улицу и справой стороны здания театра служебный вход. Там внизу, в фойе, общий сбор».

– А-а! – немного разочарованно отозвалась Галина Павловна. – А я думала…

Не договорим, о чём же она думала, Галина Павловна скрылась в своём номере, немного о чём-то, только ей ведомом поразмышляла, хмыкнула, пожала плечами и принялась раскладывать вещи. Разложив их, она немного полюбовалась видом из окна и своим портретом, очень удачно гармонирующим с окружающими архитектурными нелепостями. Потом она немного полежала на диване, с которого портрет виден не был, про себя повторяя роль. Затем она села в кресло и ещё немного полюбовалась видом из окна, а потом ещё немного полежала на диване. Она собиралась было ещё немного полюбоваться видом, но вспомнила, что забыла заняться лицом, извлекла из чемодана косметичку и устремилась в ванную комнату, где немедленно занялась губами, бровями, глазами и всем остальным, чем считала нужным заняться.

В тот момент, когда уже всё почти было готово, Галина Павловна взглянула на часы и…

О, боже! Хорошие женские золотые часы «Ракета» с автоподзаводом показывали четырнадцать часов и целых двадцать минут.

– Сашенька! – выглянув в коридор, провозгласила Галина Павловна.

Дверь соседнего номера была закрыта, и на повторный призыв никто не откликнулся.

– Ну, я тебе задам! – произнесла с раздражением Галина Павловна, вернулась за дверь, прихватила сумочку, но, прежде чем покинуть номер, всё-таки бросила взгляд на вид из окна, и показалось Галине Павловне, что портрет на противоположном здании театра, как-то ехидно ей улыбается.

Впрочем, виноват, вероятно, был сквозняк, так некстати колыхнувший занавески.

Ни о чём больше не думая, кроме как о том, чтобы успеть вовремя, Галина Павловна заперла номер, ключ сунула в сумочку и устремилась к выходу, надеясь успеть добежать до театра минуты за три.

Пробегая через вестибюль, мимо портье, она было хотела спросить, куда изволили подеваться все русские артисты, но неожиданно сообразила, что школьный английский остался в далёком прошлом, а никакого другого английского, кроме «сеньк ю вери мач» у неё в запасе нет. Впрочем, и так было понятно, что все остальные русские артисты уже занимали места, готовясь к общей встрече.

Итак, Галина Павловна оказалась на шумной английской улице и немедленно повернула вправо, как велел Александр Осипович. Проще пареной репы, театр же напротив.

Заблудиться при таких условиях было очень сложно, почти невозможно, но оказалось, что при известном усилии всё-таки можно, что она немедленно и сделала. Заволновалась, пометалась туда-сюда, дорогу перешла, потом зачем-то обратно перешла и ещё раз перешла. Вот тогда уже окончательно поняла, что заблудилась и аж похолодела от ужаса.

А как тут не заблудиться, если кругом чужие английские люди, море машин, реклама в глазах мельтешит, думать мешает, надписи кругом, которые в школьном английском не изучались, а если даже изучались, то давно канули в закрома памяти. Подняла Галина Павловна глаза к небу, пытаясь разглядеть свой портрет на здании театра, но ровным счётом ничего не разглядела, потому что стояла как раз под ним у главного входа театра. Ей бы повернуться, да оглядеться как следует, но столь простая мысль никак не хотела залетать в затуманенную ужасом головку. А что мелькало в этот самый момент внутри этой самой головки, не сможет описать никто, да никто точно и не знает.

Уже совершенно отчаявшаяся и готовая буквально разреветься от ужаса, Галина Павловна вдруг увидела среди толпы чужих английских людей того, кто без сомнения поможет, того, кто спасёт и доставит по нужному адресу – высокого, подтянутого, вежливого английского полицейского.

Немедленно ринувшись к нему, Галина Павловна лихорадочно покопалась в своей памяти, извлекла из неё всё то немногое, что ещё осталось от школьного английского, сделала соответствующую паузу, чтобы перевести дух, и почему-то тоном учительницы младших классов, это всё немногое и сказала строго: «Ду ю спик инглиш?»

Вежливый, высокий, подтянутый английский полицейский, немного удивившись посмотрел на странную строгую невысокую даму, улыбнулся и очень вежливо ответил: «Ес ай ду!»

ФОНД ИМЕНИ СЕМЁНА БУЛКИНА

Если, будучи в Санкт-Петербурге, вы случайно окажетесь на Лиговском проспекте, то не поленитесь заглянуть в маленький театр «Гистрионы», что недалеко от Московского вокзала. Про спектакли театра я скромно умолчу, ибо давненько там не бывал и не рискну вводить вас в заблуждение, а вот рассказы театральных старожилов, что собираются иногда ввечеру в маленьком буфете, послушать бывает даже очень интересно.

Одни из таких рассказов про то, как был в театре основан благотворительный фонд имени Семёна Булкина, я и постараюсь вам пересказать.

***

Служил много лет Семён в театре актёром, да не только актёром, а и режиссёром был, и административные функции всякие исполнял, можно сказать, что являлся правой рукой Миши Правкина – основателя и главного режиссёра «Гистрионов».

Не всякому работнику театра полагается личный кабинет, а вот у Семёна он был, потому как без кабинета административные и другие вспомогательные надобности осуществлять было никак невозможно.

Братья и сёстры по цеху – артисты театра – частенько сиживали в этом самом кабинете небольшой, тесной кампанией, а зачем они там сиживали – догадываться можно по-разному, да и не о том мой рассказ будет.

Как-то тёплым ясным вечером, дело в мае было, ничего не подозревающий Семён занимался своими неотложными администраторскими делами, а может уже и не занимался, а просто отдыхал, просматривая на мониторе вести бескрайнего Интернета, когда в кабинет просочилась бойкая артистка Вера. Просочившись, со стоном бухнулась с ногами в кресло, несколько раз горестно вздохнула, в ярких, но цензурных выражениях пожаловалась на актёрскую судьбу-злодейку, прикрыла начинающую полнеть фигуру складками палантина, спросила чайку, приняла из рук Семёна горячую чашку и стала яростно дуть, остужая напиток.

– Антракт, что ли? – спросил Семён, не отрывая глаз от монитора.

– Угу, – ответствовала Вера и стала дуть ещё яростней. – Ещё пятнадцать минут. Успею попить.

– Успеешь, – согласился Семён. – А что сегодня? Я забыл. Волки?

– И овцы, – подтвердила Вера, приступив к чаепитию. – Печенья нет у тебя?

– Понятненько. Есть. Вот, бери, сколько хочешь, – и Семён подвинул поближе к Вере пакет с печеньем. – Только имей ввиду: сладкого тебе много нельзя.

– Да, знаю-знаю, не бухти. Я две штучки. Три. Ладно, четыре. И не смотри на меня так.

А в это же примерно время на загородной даче заслуженного артиста Юрия Георгиевича Камелькова, километрах в пятидесяти от города, в тени веранды тоже происходило своеобразное чаепитие. Уставший до чёртиков от перекопки грядок заслуженный артист Юра дул на напиток в чашке, ожидая, во-первых, когда он остынет, а во-вторых, когда же супруга наконец-то исчезнет из поля зрения, чтобы можно было незаметно извлечь припрятанную для такого случая в тряпице под скамейкой заветную бутылочку.

Нет! Не подумайте! Алкоголиком Юра не был. Но после ударного трудового дня да не принять на грудь живительные сто-двести-триста грамм – извините, как-то не гуманно! Супруга же Юрия Георгиевича, как назло, уже с полчаса вертелась в пределах досягаемости броска первым попавшимся под руки предметом, чем она иногда и пыталась отучить супруга от пагубной, с её точки зрения, привычки. Юра тихо злился про себя и упорно дул на давно остывший чай.

К броскам супруги заслуженный артист относился стоически и с надлежащим юмором. Такая, вот, у них была любовь. Впрочем, дело в данном случае, совершенно в другом. Так или иначе, но кроме как о припрятанной бутылочке никакие другие думки в Юриной голове в тот момент не возникали.

А зря!

Ибо не на даче должен был распивать чаи, мечтая о заначке, заслуженный артист Юра, а должен был он сидеть в гримёрке, готовясь к своему выходу в третьем акте спектакля. Забыл о нём Юра. Пятницу с субботой перепутал.

Доев восьмое печенье, засуетилась Вера, вскочила.

– Сколько времени?

– Да сиди спокойно. Ещё минут пять антракт, точно. Выход у тебя не сразу, в третьей картине.

– Ага. Успею покурить.

Достала сигареты, прикурила от зажигалки Семёна, с удовольствием затянулась, но рассиживаться не стала.

– Пойду потихоньку. По дороге докурю, – и, уже исчезая в дверях, бросила. – Ты бы костюмчик примерил заранее.

– Какой костюмчик?

Но вопрос Семёна повис в воздухе – Вера уже испарилась.

Ещё немного посидев за компьютером, стал Семён собираться домой. Сложил портфель, компьютер выключил и уже готовился закрыть за собой дверь, как загремел звонок внутреннего телефона. Чертыхнувшись, Семён снял трубку и услышал голос второго режиссёра, Алексея: «Костюм-то ты почему не примерял?»

– Иди к чёрту! – ответил Семён. – Что за шуточки?! – и бросил трубку.

Проверив, всё ли взял, что нужно, запер кабинет и устремился на вахту, чтобы сдать ключ.

Подошёл он к вахте…

***

Однако, здесь требуется небольшое пояснение: всё это случилось ещё до эпохи мобильных телефонов, а потому никто не мог знать где находится сейчас Юра Камельков, и почему его нет в театре. Звонили сто раз ему домой, и соседям звонили, но безрезультатно, а других способов выяснить, в связи с чем это заслуженный артист отсутствует, тогда не существовало. Не отправлять же гонца на другой конец города нашего прекрасного и великого во всех смыслах? Долго, хлопотно и бесполезно.

Режиссёр же, Миша Правкин, который мог бы сам заменить Юру, уже и так был занят в спектакле вместо другого заболевшего артиста, о чём было известно заранее.

В связи со всем этим, Миша во втором антракте нервничал на вахте, ожидая прихода Семёна и теребя в руках папку с текстом пьесы.

Как только Семён возник в коридоре, Миша возрадовался, сверкнул очами и козликом подскочил к нему с таким вот подарком: «Быстро одевайся! Будешь играть Беркутова!» Семён уронил портфель и собрался было упасть в обморок, но передумал. Беркутов, на секундочку – это главная роль.

– Как Беркутова? – поперхнувшись от неожиданности просипел он. – А как же текст?! Я не знаю текста!

– Ничего-ничего! Мы тебе поможем! У нас полтруппы текста не знает! Вон, Нинель, пожалуйста, ни слова не помнит, а как играет! – бодро объявил Миша.

Пьесу Семён, конечно, читал… лет двадцать назад, ещё учась в институте, и спектакль смотрел раза три. Однако, чтобы вот так, с налёта – с поворота? Без репетиций? Такого с ним ещё не случалось. То есть, бывали, конечно, срочные вводы – замены заболевших артистов, но всё-таки не из коридора бегом на сцену.

Дальнейшие слабые попытки избежать экзекуции, как-то: ссылки на больную бабушку, на необходимость выгулять собаку, на разность габаритов с Юрой и прочая, прочая, прочая, ни к чему не привели, режиссёр стоял на своём твёрдо, как утёс Степана Разина.

Обалдевшему Семёну сунули в руки текст, и Миша стал зудеть ему в ухо про сверхзадачу роли Беркутова.

Какая, к чертям собачим, сверхзадача! когда руки трясутся, во рту пересохло, текст перед глазами прыгает, а с тебя в это самое время штаны стягивают, надевают костюм, суют ноги твои в ботинки на два размера больше нужного, нахлобучивают хрен знает что на голову, мажут гримом, что-то с волосами делают, кажется стригут!

Не скажу, чтобы паника овладела Семёном, но приятного было мало, даже, вернее, совсем ничего приятного в этом не было. С трудом собрав, как говорится, в кулак остатки воли, решил он так: «Нужно быстро прочитать две первые сцены, это самое важное, потому что дальше большой перерыв, когда Беркутова на сцене нет, и я успею прочитать, что там дальше».

Тут прозвенел звонок, возвещающий начало третьего действия. Лихорадочно листая страницы с текстом, Семён пытался запомнить хотя бы что-нибудь, но это «хотя бы что-нибудь» запоминаться не желало никак. Поэтому первые картины третьего акта, пока Беркутов ещё на сцене не появлялся, Семён провёл так: открыв страницу, пробегал её глазами, закрывал и пробовал воспроизвести то, что только что прочитал. Не получалось. Приходилось повторять.

После третьего повторения кое-что воспроизвести удалось, и это приободрило Семёна. О, радость! Две первые сцены Беркутова он более-менее усвоил. Несколько успокоившись, он двинулся к выходу на сцену, где неожиданно столкнулся с выходившим навстречу ему со сцены Мишей. Вид у Мишы был победный.

– Я придумал! – шепотом триумфатора заявил он, увидев Семёна. – Я сократил две твои первые сцены: коротенько пересказал их, как будто мы с тобой уже встречались. Иди, Кутузов! С богом! – и счастливый Миша покинул будущего Беркутова.

Внутри Семёна всё рухнуло, и гаденький голосок в мозгу ехидно пропел дискантом: «Это трындец!»

– Ребята! – тихо сказал Семён. – Я ни слова не помню! Задавайте мне наводящие вопросы, а я попробую отвечать. – и тут его буквально вытолкнули на сцену.

Очутившись в ярко освещённом прожекторами пространстве, Семён поглядел в зал, увидел множество горящих глаз и, понимая, что спасение уже невозможно, расправил плечи, улыбнулся и вдруг ощутил такую волну уверенности в полной безнадёжности ситуации, какую редко испытывал в своей актёрской судьбе.

Ощущение неотвратимого провала сродни ощущению приговорённого к казни, с которым несчастный покорно встаёт у стены, кладёт голову на плаху или поднимается на эшафот. Вот и Семён, испытав нечто подобное, смиренно двинулся навстречу судьбе. В голове стучало лишь одно: «Да и хрен с ним! Погибать – так с достоинством!» Он приосанился, поклонился слегка зрителям, потом таким же поклоном встретил вышедшего навстречу партнёра и вступил в диалог.

Диалог этот можно пересказать примерно так. (Имена и ситуации условные).

Партнёр: «А! Кого я вижу! Иван Иваныч! Здравствуйте, любезный!»

Беркутов: «Здравствуйте, любезный, здравствуйте!»

Партнёр: «Вы, конечно, помните, меня, я Петр Петрович?»

Беркутов: «Как же мне, Пётр Петрович, вас не помнить? Помню-помню!»

Партнёр: «А вы, драгоценный, Иван Иванович, конечно не на перекладных к нам пожаловали? Чай, на поезде прикатили?»

Беркутов: «Правы, Пётр Петрович, правы! На поезде я пожаловал, на перекладных шибко зябко, да и трясёт сильно».

Партнёр: «А уже не затем ли вы к нам пожаловали, милостивый Иван Иванович, чтобы пожить у нас немного, да кой-какие порядки навести?»

Беркутов: «Угадали, почтеннейший Пётр Петрович! Угадали. Хочу тут у вас пожить немного, поосмотреться. Да порядки кое-какие навести».

Партнёр: «Вы, бесценнейший Иван Иванович, вероятно хотите у меня спросить, а кого это я векселёк просил поправить маленько?»

Беркутов: «Милейший Пётр Петрович, да вы, батенька, просто ясновидящий! Действительно, векселёк меня интересует чрезвычайно. Кого это вы просили поправить его маленько?»

Ну, и дальше всё в этом же духе. Весомо, вдумчиво отвечал Беркутов на наводящие вопросы. Паузы иногда такие делал для придания важности словам своим, что зрители были просто зачарованы значимостью его фигуры. А отчего эти паузы происходили, догадаться не трудно.

После разговора с первым персонажем Беркутов неспешно покинул сцену с обещанием всенепременно вернуться.

Выйдя за кулисы, Семён облегчённо присел на лавочку, и тут его ждал сюрприз – подлетела помощник режиссёра Люба, имея в правой руке полную коньяка рюмку, да не маленькую, а грамм, эдак, на семьдесят пять.

– Давай-давай, быстро. Тебе успокоиться надо.

Почтенный мой читатель, конечно, воскликнет: «Быть этого не может! Коньяк актёру во время спектакля? Не верю!»

Что ж? Верить или не верить – дело ваше, а моё дело маленькое: за что купил, за то и продаю.

Семён так же удивился такому подарку судьбы, но не отказался, а испил поданное, сказал тихо: «Спасибо, Любонька!» и задумался, ибо даже не представлял, что же ему дальше-то делать. Впрочем, коньяк ли помог или что другое, но был он совершенно спокоен и почему-то абсолютно равнодушен к тому, что неизбежно должно было случиться.

Впрочем, ему пытались помочь, даже очень пытались, а благодарить за это следует замечательного, я бы даже не побоялся сказать гениального артиста, к большому моему сожалению совершенно недооценённого – Влада Бургомистрова.

Подошёл он к Семёну перед выходом своим на сцену и буквально за две минуты конкретно и толково, безо всяких там сверхзадач и разных других фиглей-миглей, а простым языком стал втолковывать, что Беркутов делать должен, куда ходить, где садиться, кому кланяться и так далее. Благодаря этим объяснениям вкупе с коньяком Семён окончательно убедился, что крах неизбежен, ибо запомнить всё сказанное Владом возможности не было никакой, но зато голова просветлела, и даже стали припоминаться отдельные слова роли – виденные спектакли всё-таки отложились где-то в извивах мозговых, хоть и глубоко. Но отдельные слова – это ещё не роль.

Двинулось действие дальше, и Семён-Беркутов вместе с ним двинулся к своему неминуемому провалу. Сказать честно, то, что происходило дальше на сцене, он впоследствии вспоминал с огромным трудом. Куда-то ходил, что-то кому-то говорил, какие-то поступки совершал, а какие? – не известно. Очнулся он лишь когда вспыхнули финальные аплодисменты, неожиданно для всех слившиеся тут же в гром оваций. Под этот гром овации и крики «браво, Беркутов!» вышел ничего ещё не понимающий Семён на авансцену, постоял, удивлённо глядя в ликующий зал, с достоинством поклонился, потом ещё раз, и даже не один, и в довершение принял роскошный букет от благодарных зрителей.

После поклонов, уйдя за кулисы, повалился на скамью, зарылся лицом в букет и заскулил.

Говорят, что в фойе к Мише-режиссёру, довольному, что всё обошлось малой кровью (понятно чьей), подлетела постоянная зрительница и почитательница «Гистрионов», имени которой никто никогда не знал, и захлёбываясь слезами восторга стала благодарить за уникальную трактовку образа Беркутова: «Он у вас такой загадочный, такой немногословный, такой глубокий! Это открытие! Это новое прочтение! Такого Островского ещё не было! Гениально! Поздравляю вас! Артист у вас просто изумительный! Почему он так мало играет?! Вы просто обязаны давать ему главные роли!» Ну, и всякую такую приятную для Миши и для Семёна лабуду.

Сидя в маленьком буфете «Гистрионов» и попивая хороший кофе, слушал я, слушал этот рассказ одного из старожилов и не выдержал.

– Извините. А что же заслуженный артист? Он как?

Рассказчик повернулся ко мне, улыбнулся и ответствовал: «На другой день Юра, конечно, получил нагоняй, а после, встретив Семёна, снисходительно похлопал по плечу и сказал: «Говорят, ты мне должен? Вчера вместо меня блистал». На что Семён, отстранив Юрину руку, возразил: «Извини, Юра, но это ты мне должен. Такого ужаса я никому не пожелаю».

– И что же дальше? Семёна как-то наградили, премию выписали?

– Дня чрез три на общем собрании Семёну была объявлена благодарность, а Юрий Георгиевич поднялся, вынул из сумки бутылку хорошего, очень дорого коньяка и объявил, что отныне он учреждает в театре благотворительный фонд имени меня.

– Кого?

– Меня. Меня Семён Булкин зовут. Только я в театре уже не работаю. Пенсионер. А премию? Да, премию выписали. Режиссёру выписали и жене его выписали.

ОРДЕН ЛЕОПАРДА

Можете поверить моим словам или как хотите, но образованный в двадцатых годах двадцатого века Бакинский Рабочий театр переживал тогда период необычайного взлёта. Команда в нём собралась отменная: молодые, задорные, впоследствии знаменитейшие, известные на весь Советский Союз, актёры: Фаина Раневская, Михаил Жаров и с ними мой учитель, Евгений Агуров. От него-то и услышал я эту историю.

Весёлая, надо сказать, собралась команда.

1. ПРИВЕТ ОТ ВИШНИ

Как-то в спектакле играли Евгений и Фаина страстных влюблённых. В одной из сцен выносил Евгений бумажный фунтик – кулёк с вишнями для своей пассии, который она почему-то отвергала. Тогда страстный любовник с досады комкал кулёк и отбрасывал в сторону. Язычком острым Фаина славилась уж тогда, а потому каждый раз эту сцену заканчивала едким словцом, сказанным так, чтобы слышал лишь посрамлённый любовник, но не зрители. Долго терпел Евгений, всё не мог придумать, как ответить въедливой ветренице, но придумал.

Вместо вишен налил Евгений в фунтик воды перед самым выходом и направился к возлюбленной. Та, как и раньше, подарок отвергла. Тогда расстроенный жених хлопнул по нему свободной рукой, и огорошенная пассия получила из фунтика полновесный прохладный душ. Убежала в кулисы сушиться, а в душе, как совершенно справедливо заметил один из классиков советской литературы, затаила некоторое хамство.

Закончился спектакль без каких бы то ни было неожиданностей, затем вся компания устроила весёлые посиделки с разбором полётов. Евгений с Михаилом вдвоём, когда уже все разошлись, о чём-то долго спорили. Наконец Жаров смачно зевнул, сладко потянулся и поставил в споре многоточие, заявив: «Мейерхольд – это будущее, это прогресс, а твой Станиславский, он, конечно, гений, но староват, старик, староват. Прошлый, извини, век. И вообще, давно пора идти домой, спать часа четыре осталось. Всё, Женя, салют! Я пошёл. Завтра будет день, будет пища».

– Пока до свидания, Миша. И всё-таки ты не прав…

– Ой-ой-ой! Не продолжай. А то придётся здесь ночевать!

И с этими словами Михаил поспешил удалиться.

Евгений, немного раздосадованный тем, что не удалось убедить друга, направился, наконец, в гримёрку.

В одном Миша был прав абсолютно – засиделись они до глубокой ночи, так что следовало бы поторопиться, чтобы дома хоть немного успеть поспать до утреннего спектакля.

В гримёрке Евгения ждал сюрприз, к которому он оказался совершенно не готов – на своём гримировальном столике он обнаружил записку «Привет от вишни!» и аккуратную горку каких-то пуговиц. Занятый мыслями о незаконченном споре с Михаилом, Евгений не обратил на пуговицы ни малейшего внимания, повертел записку в руках и отправил её в урну. Затем снял пиджак, стянул сценические брюки, неспешно расстегнул рубашку и, оставшись в одних трусах, аккуратно повесил свой театральный костюм на плечики. Плечики поместил в шкаф и защёлкнул висячий замок, этот шкаф надёжно запиравший, дабы никакому ночному воришке не пришло в голову поживиться театральным имуществом. Время-то было лихое, грабежи и покражи в городе случались чуть не каждый день.

Беспечный Евгений, не подозревая подвоха, взял свои обычные брюки, надел и стал нашаривать пуговицы, чтобы брюки застегнуть… А не тут-то было! То есть брюки были, а пуговиц на них не было…

Если бы случайный прохожий оказался в ту ночь на прилегавших к театру улицах, то глазам его предстала бы удивительная картина: прячась в тени домов от назойливого света ночной насмешницы-луны, стараясь держаться ближе к стенам и ныряя под зонтики крон деревьев, крадущейся походкой пробиралась нескладная долговязая фигура. Рубашка и пиджак фигуры болтались на ней совершенно свободно, а вот брюки то и дело норовили упасть. Фигура приостанавливалась, боязливо оглядывалась – не видел ли кто этого позорного момента – и, убедившись, что улица пуста, тяжко вздыхала, подтягивала брюки и, придерживая их обеими руками, двигалась дальше. В кармане пиджака позвякивали срезанные Фаиной пуговицы, словно говоря: «Привет от вишни! Привет от вишни!»

Всю оставшуюся часть ночи наш молодой герой усердно занимался художественным пришиванием пуговиц. Так как ниток другого цвета, кроме самого в те годы популярного – красного, революционного – под рукой у Евгения не оказалось, то Лейла Ахмедовна, костюмер театра, чуть не выронила из рук пиалу с чаем, узрев появившегося на пороге артиста.

– Женечка, это что? – спросила она подозрительно ласковым голосом.

– Это я, Лейла Ахмедовна, сам пуговицы пришивал. Красиво получилось, ровненько. Я старался.

– Снимай-ка, Женечка, эту красоту. Пока спектакль идёт, я тебе, миленький, всё исправлю.

– Нет. Не надо, мне неудобно.

– Неудобно, Женечка, другое делать, сам знаешь что. Снимай-снимай, переодевайся. Кто ж тебя так делать научил? По глазам вижу, то это Фаинкины шутки, не иначе.

– Ага, – согласился артист, глубоко вздохнув, и пошёл переодеваться к спектаклю.

Спектакль нормально прошёл, после него и Евгений успел даже покемарить в гримёрке, и Лейла Ахмедовна в момент своими ловкими руками Женечкину «красоту» привела к общему знаменателю.

2. ОРДЕН ЛЕОПАРДА

Вечером давали спектакль по современной пьесе на злободневную тему. Эхо недавней гражданской войны ещё витало в воздухе, и в горных аулах то там, то сям возникали бывшие басмачи, собирались в банды и постреливали серьёзно.

Главный герой пьесы – бывший полковник царской армии и местный богатей, бай, назовём его Мустафа Бей – перейдя на сторону красных, очень успешно воевал против своих бывших друзей-приятелей. Те долго не могли с ним справиться, но затем устроили хитроумную засаду и умудрились Бея пленить. Первый акт заканчивался судом офицерской чести над этим изменником белому делу.

Но, прежде чем состоялся суд, Мустафа под честное офицерское слово был отпущен домой, чтобы привести себя в порядок и предстать перед высоким судом во всём блеске.

– Что это значит? Он же сбежит! Знаем мы предателей! Расстрелять немедленно, без суда! – кричали главари басмачей.

– Молчать! – выступил вперёд один из офицеров, бывший близкий друг Мустафы, играл его Евгений. – Я знаю полковника с пятого года и, клянусь чем угодно, он слово своё держит! А если нет, тогда можете расстрелять и меня!

– Ну, что ж, если вы, подполковник, так уверены, то… Идите, Мустафа Бей, а подполковник пока охладится в зиндане. Надеюсь, подполковник, это вас не затруднит?

– Нисколько, ваше превосходительство, господин председатель суда. Я абсолютно уверен в крепости слова Бея.

– Прекрасно. Вас, господин полковник Бей, прошу быть не позднее полудня. Если вы задержитесь, то…

– Не надо пояснений. Я всё прекрасно понимаю. Ровно в полдень. Честь имею. – щёлкнув каблуками, Мустафа Бей удалился, послав на прощание другу ободряющую улыбку.

Ровно в полдень Бей предстал пред судом офицерской чести.

Происходил высокий суд в походных условиях, в большой армейской палатке, где на скамье помещались офицеры – судьи, на отдельной табуретке восседал председатель суда, а подсудимый, со связанными руками, стоял перед ним на коленях, лицом к залу.

Мустафа Бей, в белом парадном офицерском мундире, при эполете с аксельбантами, с наградным кинжалом на перевязи через плечо, держался стойко и мужественно.

Да! Момент! Играл Мустафу довольно молодой, правда уже начавший лысеть, актёр, поэтому пришлось наложить ему возрастной грим, надеть парик с сединой и бороду приклеить, ведь по пьесе Бею было уже за пятьдесят. И, само собой, голову Мустафы Бея украшала роскошная чалма. Главной же приметой его заслуг перед короной был сверкавший бриллиантами изумительной красоты орден Леопарда, что переливался на груди.

Эффектно смотрелся Мустафа Бей, что ни говори, и держался с подобающим достоинством.

Вердикт суда, принятый единогласно, звучал так: разжаловать Мустафу Бея в рядовые, лишить всех воинских регалий и наград, а затем расстрелять в назидание всем, предавшим белое дело.

Председатель суда, отставной генерал от инфантерии, лично приблизился к подсудимому и со словами: «Я лишаю тебя высокого звания русского офицера!» рванул эполет с аксельбантом с плеча Бея и отбросил в сторону. Все зрители, а вместе с ними и судьи вздрогнули: вместе с эполетом генерал сорвал с несчастного артиста и парик вместе с чалмой.

– Вах! – послышалось в зале, – Я же тебе говорил, женщина, что он лысый.

Бедный артист мгновенно стал цвета зрелого азербайджанского помидора и низко опустил голову в надежде скрыть своё лицо, раздираемое накатывающимся смехом. Но это был лишь первый акт экзекуции.

– Я лишаю тебя, недостойный, именного оружия! – провозгласил председатель суда, и с этими словами рванул перевязь кинжала и высоко поднял над головой.

Если театральные боги хотят пошутить, то шутят до конца: вместе с кинжалом председатель зацепил бороду Бея, и та повисла на его руке.

Судьи на скамейке мелко затрясли плечами, а часть из них пыталась отвернуться от зала, скрывая душивший приступ хохота. Скрыть ничего не удалось, тем более что публика буквально взорвалась смехом, сквозь который прорезался тоненький голосок: «Папа, он ещё и босый!»

– Он же предатель, потому и загримировался, собака! – ответил невидимый в зале папа, чем вызвал ещё более раскатистый прилив смеха. Скамья под офицерами, членами суда, мелко-мелко затряслась, грозя сломаться: они хохотали практически в полный голос, уже даже не пытаясь укрываться.

Бедный председатель суда, артист пожилой и очень опытный, грозно взглянул на смешливых артистов, затем с недоумением в зал, потом поднял глаза на свою руку, увидел бороду Бея, висящую вместе с кинжалом, побледнел, весь как-то странно завибрировал всем телом и едва не убежал от накатившего смеха за кулисы, прервав весь этот цирк.

Единственным, кто сохранял видимость присутствия духа, был Мустафа Бей, терять ему было нечего, позор был неотвратим, и потому удивительное спокойствие овладело им.

Председатель суда, собрав в кулак всё своё мужество и актёрское мастерство, попытался закончить сцену: «Я ли… лишаю… шаю тебя высшей на… награ… награды!» Губы его то перекашивались, то вытягивались в тонкую полоску, голос дрожал и срывался, слова застревали в горле, но опыт и актёрский долг не давали бросить всё к чертям. Преодолев неимоверным усилием приступ удушающего хохота, он сумел выдавить непослушными губами: «Лишаю вы… высшей награды… – и в отчаянии выпалил: «Ольдена Леопёрда!», попытался дрожащей рукой достать орден, но промахнулся и рухнул на бедного Бея.

Члены суда, царские офицеры, как-то разом ухнув «Ах-ха!», синхронно качнулись назад, скамейка под ними наклонилась, и вся честная компания опрокинулась на спину, а в воздухе замелькали их разномастно обутые ноги.

– Занавес! Занавес! – шипели за кулисами монтировщику. – Давай занавес, балбес! – но монтировщик при всём желании не мог этого сделать: согнувшись в три погибели, он громко икал от раздиравшего смеха, и слёзы небывалого счастья оставляли светлые дорожки на его серых от пыли щеках.

ВАЛЕНОК
или ГЕРОИЧЕСКИЕ БУДНИ СЛАВНЫХ ОГНЕБОРЦЕВ

Не в каждом театре есть пожарный пост, а вот в нашем он был. То есть и сейчас есть. Куда ж ему деваться? Как в служебный вход зайдёте, потом одолеете три ступеньки вверх по лестнице и сразу повернёте направо, вот там, в конце коридора, и есть он самый, пост этот пожарный.

Вот спроси́те меня: «И зачем он нужен? В других театрах нет его, и всё нормально?»

Спросите. А я отвечу: «Ничего-то вы не понимаете! А кто будет за противопожарной безопасностью наблюдать? Кто в случае чего вот так встанет поперёк дороги, да как гаркнет: «Потуши немедля! Слышь ты, артист, кому говорю – потуши немедля?!» А вы ему так спокойненько: «Это же бутафорская свеча. Вот, пожалуйста» – и щёлк! выключателем.

– А! – успокаивается бравый страж порядка. – Это ты молодец! А то, смотри! Открытый огонь, он, того, он, понимаешь, нельзя его. Так что ты молодец, но смотри!

– Хорошо-хорошо, – это вы ему в ответ в таком же духе. – Мы же, того, понимаем мы, что нельзя. Извините, мне на репетицию.

И вот идёте вы дальше по своим надобностям, на репетицию, и спиной своей чувствуете прожигающий насквозь, подозрительный, всевидящий взгляд мужественного огнеборца. И провожает вас этот взгляд, пока не скроетесь за поворотом коридора или не войдёте в нужную вам дверь.

Непреклонны и неустрашимы наши борцы с огнём. Все сплошь бывшие военные люди, в званиях никак не ниже лейтенанта. Самого старшего нашего огнеборца звали Тимофей Григорьевич, до демобилизации носил он полковничьи погоны и родился, как нам, молодым актёрам казалось тогда, ещё до начала времён, при владычестве динозавров. Между собой в театре назвали его иногда просто Дед, а чаще ласково – Валенок.

А потому звали его Валенком, что без валенок не ходил Тимофей Григорьевич ни зимой, ни летом, по причине жесточайшего артрита, проще говоря – ноги постоянно мёрзли и болели у него от возраста и тяжёлой армейской жизни.

Невысокого росточка, сухонький, больше похожий на театрального домового или на сказочного гнома, обладал Тимофей Григорьевич стопами сорок восьмого размера, и от того валенки ему валяли на заказ. Был Тимофей Григорьевич молчалив, мало с кем по жизни общался, так что про семейную его ситуацию ничего сказать не могу, кроме того, разве, что однажды слышал от кого-то из технических работников, будто приезжала к нему погостить то ли внучка, то ли правнучка, не знаю в каком колене. А правда это или нет, про то никому не ведомо.

Несмотря на субтильное телосложение и почтенный возраст, был Валенок страстным спортсменом, поклонником велоспорта: в любое время года можно было встретить его на городской улице несущемся в неизвестном направлении на старинном своём велосипеде налегке, без куртки, в одной лишь рубашке с многократно штопанными локтями. Забавно, что при этом на ногах его, как уже было сказано выше, красовались валенки гигантского размера. Удобно ли было в валенках ему педали крутить, не знаю, но, вероятно, умудрился он как-то приспособиться и особых трудностей при этом не испытывал.

Велосипед, как и владелец его, тоже был видавший виды, пожилой, можно сказать, потрёпанный ветрами, снегами и дождями, но при этом имел переключение скоростей и сохранял способность развивать стремительность столько приличную, что была никак не ниже средней скорости городского транспорта; это я самолично и наблюдал не единожды.

Хранился этот раритетный велосипед в сарае для декораций, располагавшемся в театральном дворе.

Влетал Тимофей Григорьевич во двор театра на этом чуде инженерной мысли позапрошлого столетия, лихо, по-молодецки тормозил, соскакивал с него и, поглядывая по сторонам, не видел ли кто случайно его триумфа, убеждался, что, к сожалению, никто не видел, а если и видел, то делал вид, что не видел. Тогда вздыхал Тимофей Григорьевич, как-то сморщивался, что ли, ростом становился ещё ниже, верного своего коня железного загонял в стойло к никому ненужным старым декорациям, аккуратно закрывал маленьким ключиком блестящий замочек стойла и шёл на работу, исполнять свои прямые и очень важные для театральной жизни обязанности.

Не зря упомянул я выше про театрального домового. Нам, молодым артистам, казалось иногда, что обладает Дед удивительными способностями проходить сквозь стены, перемещаться в пространстве и времени или материализоваться в нужном ему месте.

Не верите? А как можно объяснить вот такой случай?

Репетируем мы как-то новую постановку в просторной, наглухо закрытой от посторонних лиц комнате. Репетируем час, полтора, два… Сложный какой-то кусок был, конкретно какой – не помню, да и не это важно. Важно совсем другое. Истомившейся без курева артист Лёня Лёзин, вынимает из пачки сигарету, разминает в пальцах, вставляет в рот… Нет! Курить он в комнате не собирался, он собирался сделать въедливому режиссёру жирный намёк на тонкие обстоятельства: мол, не пора ли, брат-режиссёр, перерывчик сделать? Сил уже нету! Артисты, они ведь тоже люди, между прочим, они в туалет хотят, они курить хотят, попить хотят, ну и всякое такое разное, мало ли что.

Но брат-режиссёр, то ли упёртым был, то ли намёка не понял. Тогда Лёня ещё и спичечки достал, и даже коробком слегка пошуршал – потряс его. Нет, не понимает режиссёр намёков! И решился тогда Лёня на крайнюю меру: спичку извлёк и о коробок оную спичечку чиркнул. Вспыхнул радостный огонёк…

В ту же секунду из-за спины Лёни шагнул вперёд Валенок, смачно и деловито полевал на пальцы, сложенные троеперстием, и пальчиками этими мокрыми «цоп-цоп!» спичечку загасил. Потом Лёне погрозил кулачком, назад шагнул, к нему за спину, и не стало его, пропал, вроде и не было.

Опять не верите? Ладно, не надо верить, раз не хочется. Верить я не прошу. Однако спросите кого угодно, всякий подтвердит: стоило кому-нибудь закурить в неположенном месте, свечку новогоднюю зажечь или что-то ещё с огнём начать, как Валенок-Дед появлялся словно ниоткуда, щедро, от души плевал на пальцы, троеперстием сложенные, и «цоп-цоп!» этот огонёчек гасил.

Как режиссёру, прибывшему из Ленинграда (тогда так назывался город трёх революций) добиться удалось, чтобы на сцене горела настоящая свеча, про то мне не известно. Впрочем, во время репетиций настоящую свечу не зажигали, вероятно экономили нервы… свои и бравых огнеспасателей.

Правдивые театральные старожилы настаивают, что в первый раз зажглась эта свеча лишь на премьере.

И было это так.

За полупрозрачным занавесом в глубине сцены под свечу эту поставлен был особый высокий столик о трёх ногах. Занавес со стороны зрителей был ярко освещён, и то, что скрывалось за ним, до поры до времени было невидимо. Но вот выходила актриса, игравшая главную роль, зажигала свечу и, раздвинув занавес, устремлялась на авансцену, где опускалась на колени с молитвой. Яркое освещение приглушалось, оставалась лишь героиня в пятне света, и свеча на столике за её спиной. Начиналась молитва.

Проникновенные её слова, с чувством произносимые главной героиней, были встречены странным шелестом-шепотком в зале. Не понимая, что происходит, актриса наклонила голову вниз, пытаясь определить – нет ли какого беспорядка в костюме, а вдруг что-то ужасное? Но не в костюме было дело, ибо шепоток в зрительном зале вскоре стал напоминать ехидный смех.

Несчастная актриса, совершенно сбитая с толку, мужественно продолжала свою роль. А в это время…

Вдоль затемнённого задника сцена, абсолютно уверенный в своей невидимости, шаркал Тимофей Григорьевич своими гигантскими валенками, стремясь к ужасному нарушению противопожарной дисциплины – свече, нагло горящей посреди сцены. Подошёл, сложил трудовые пальцы свои троеперстием, смачно поплевал на них и «цоп-цоп» – загасил пожароопасный непорядок. С сознанием выполненного долга развернулся и так же шаркая валенками удалился туда, откуда пришёл, сопровождаемый нескрываемым хохотом зрителей.

Как несчастная актриса доиграла свою роль, про то правдивые театральные старожилы скромно умалчивают.

Два, а может три годы прошло, не суть важно, но случилось у Тимофея Григорьевича грандиозное событие – грянул юбилей. То ли семьдесят пять ему исполнилось, то ли пятьсот, не в этом дело, а в том, что вся пожарная команда собралась в театре вечером, чтобы юбилей этот отпраздновать с размахом.

Так совпало, что на другой день была назначена премьера спектакля «Не был, не состоял, не участвовал», поэтому всех артистов и работников технических служб добрый дядя-режиссёр отпустил домой пораньше, чтобы как следует могли отдохнуть перед важным делом. И радостные служители пожарной охраны получили редкую возможность оттянуться на славу, чем и не преминули воспользоваться.

Сколько было выпито – не ведаю, чем закусывали – понятия не имею, но под занавес мероприятия решили сварить картошку. Изыскали где-то раритет – электрическую плитку, всё, что надо чистить почистили, кастрюлю надыбали побольше, чтобы на всех хватило, и продолжили стаканы поднимать за здоровье юбиляра под популярные тосты вроде: «ну, поехали!», «давай ещё по одной!», «будем!», «чтоб у тебя всё было!», «за тебя, за детей твоих и внуков!», ну, и тому подобное.

Глубоко за полночь отяжелевшая компания понемногу рассосалась по укромным местам театра, «только на секундочку» прилегла и дружно захрапела…

А что картошечка? А про картошечку забыли! Варилась-варилась картошечка, булькала-булькала вода в кастрюле, потихоньку выкипала-выкипала и выкипела. Стало картошечку подпекать. Съёжилась картошечка, почернела картошечка, а потом от жара нестерпимого взяла и загорелась в кастрюле. Ай! Пожар случился, однако.

Но подфартило тут нашим спящим зайчикам хмельным: Дед, перевернувшись во сне с боку на бок, испытал присущую всему роду людскому потребность. Глазки свои юбилейные продрал… Боже! Бой в Крыму – всё в дыму!

Тут уж, дело ясное, спасаться надо, добро спасать и товарищей своих.

А надо сказать, что на сцене всё это время стояла декорация, приготовленная к завтрашней премьере…

Говорят, что чудеса иногда случаются. Случилось чудо и в тот раз: зафыркало что-то в высоте, под колосниками, зашипело, зашкворчало, и на счастье честной компании хлынул с небес на декорацию ливень – сработала пожарная сигнализация. Да ещё как сработала!

Понятно, что вся сцена и прилегающие помещения были залиты водой, мягкие рисованные декорации испорчены в конец, и в оркестровой яме та вода стояла по колено, но это, как ни странно, не отменило премьеру. Одежду сцены, в пожарном порядке, извиняюсь за каламбур, конечно, пришлось полностью менять, благо нашлось чем, а основная часть выстроенных декораций была выполнена из металла, поэтому заменили лишь пострадавшие элементы – расписные планшеты, драпировки, занавески и прочее.

Эпилог

Спеша в тот день на премьеру в родной театр я, помнится, за два квартала с удивлением ощутил давно забытый запах печёной картошки, и в голове начали теснится воспоминания пионерского детства с походами, посиделками у костра, поеданием вкуснющего продукта и хоровым пением отрядной песни «Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка…»

СТЕНЬКА РАЗИН ВЫПЛЫВАЕТ…

Гастрольная бригада артистов Н-ского театра, пребывающая в благостном расположении духа после многодневного марафона утренних детских спектаклей, позволила себе заказать экскурсию.

То есть вся бригада сошла с ума? Экскурсию захотела? Да где же это видано?

А в Новороссийске это видано было. И экскурсия заказана была не по городу, а в Абрау-Дюрсо, на родину российского шампанского. Главный администратор расстарался, желая расслабить вымотавшихся артистов, поднять, как говорится, боевой дух.

Дребезжащий, видавший виды ПАЗик неспешно ковылял по горному серпантину, ежесекундно рискуя либо воткнуться в скалу слева по борту, либо кувыркнуться в пропасть справа. В салоне царила гробовая тишина. Пожилой водитель, имеющий гордый профиль орла, слетевшего в долину со снеговых вершин и представившийся нам именем Алик, изредка поглядывал в зеркало на экскурсантов и чему-то, ему одному известному улыбался.

– Ой! Ёжкин кот! – донёсся звонкий писк с заднего сиденья, это костюмер, тётя Рая, на слишком крутом повороте оценила, взглянув в окошко, глубину пропасти справа, в которую чуть было не ухнул автобус в её воображении.

Алик хмыкнул и неожиданно громко произнёс: «У меня к вам всем просьба есть!»

Экскурсанты, на секундочку оторвавшись от созерцания пропасти справа и скалы слева, устремили на него вопрошающие взоры.

– Я, конечно, извиняюсь, – продолжал водитель, – только я терпеть не могу одну песню, которая про Стеньку Разина. Достала она меня, понимаете ли, до печёнок! Сколько лет здесь вожу экскурсии – и не сосчитать. Как только обратно ехать в автобус садятся, понимаете ли, так сразу орать начинают про Стеньку Разина…

– Не волнуетесь, товарищ Алик, – прервал этот монолог администратор театра. – Лучше смотрите за дорогой. Мы орать не будем. Артисты, люди интеллигентные, образованные, передовой класс, можно сказать.

– Да разный класс я возил. – отозвался водитель. – За дорогу вы не переживайте, я с закрытыми глазами могу здесь.

– Не надо с закрытыми! – завопил весь автобус, а громче всех тётя Рая. – Миленький, я прошу тебя! Смотри на дорогу!

– Не кричите, граждане! – отреагировал Алик. – Я могу начать нервничать, а это может быть вредно для жизни, понимаете ли, для здоровья. Моего и, соответственно, вашего, понимаете ли.

Упрашивать никого не пришлось, автобус смолк так же дружно, как до этого взорвался криком. Инцидент, таким образом, был «исперчен», и после краткой остановки в более-менее широком месте «девочки налево, мальчики направо», автобус заковылял дальше, легонько подскакивая на ухабах узкой грунтовки меж скалой и пропастью.

Дальнейший путь продлился без особых происшествий, если не считать приглушённых повизгиваний боязливой тёти Раи. «Ежкин кот!» – чуть не плача причитала она, прикрывая рот кулачком и стыдясь своего страха.

У самого входа на территорию завода шампанских вин скучал и изнывал от жары экскурсовод. Ожидание длилось и длилось, а автобус всё не показывался. Экскурсовод – обильно потеющий, лысоватый гражданин Привратский А. С. – уже собирался начать немножко нервничать, когда на дальнем склоне горы закрутилась столбом пыль, и в этом столбе Привратский разглядел знакомый силуэт автобуса.

Экскурсовод Привратский с облегчением вздохнул, вынул из кармана пачку Беломора, из неё извлёк папиросу, помял оную в пальцах, продул гильзу и… вложил папиросу обратно в пачку. «Слава тебе, КПСС!» – пошутил про себя радостно и кинулся к въездным воротам, показывая рукой, где лучше развернуться и остановиться.

Подпрыгнув на последнем ухабе, автобус вкатил на территорию завода и замер, зашипев при этом, словно с облегчением выдохнув после тяжёлой работы. Затем всё смолкло, двери автобуса со скрипом и лязгом раскрылись, выпуская наконец-то артистов, утомлённых трудной поездкой.

Финальным аккордом интереснейшей экскурсии стало посещение дегустационного зала. Усталые экскурсанты с ярко выраженным интересом на лицах расселись мальчик-девочка-мальчик-девочка, как того потребовали правила зала…

Много лет прошло с того знаменательного момента, а потому некоторые подробности смылись из памяти волнами времени. Однако, кое-что в ней запечатлелось крепко-накрепко.

Ассортимент представленных вин состоял из нескольких сортов шампанского, далее шли игристые вина, затем столовые и ординарные. Для каждого напитка предназначался свой маленький бокальчик, больше похожий на аптечную мензурку.

Правила дегустации были просты, но соблюдать их требовалось неукоснительно. Сначала требовалось ощутить аромат, то есть просто понюхать напиток, затем поболтать бокальчик и снова понюхать, ну, и так далее по установленному порядку, а на закуску, так сказать, перед каждым была положена одна шоколадная конфетка, не помню уже какая, но кажется «Фиалка».

Трусиха – тётя Рая с энтузиазмом выполняла все требования ведущей дегустацию дамы в белом халате и с восторгом нюхала, булькала, покачивала, взбалтывала, пробовала, чмокала, закусывая конфеткой. Однако после четвёртой или пятой мензурки глаза Раисы начали потихоньку собираться в кучку, на лице образовалась счастливейшая улыбка, а после седьмой тётя Рая нежно склонила голову на плечо соседа и буквально светясь от счастья, но зачем-то спотыкаясь языком на каждом слове, произнесла: «Ё… ёжкин кот… я… я… что ты смотришь так? Я больше… не мо… не… мо… гу. Ёжкин… не могу… кот ёжкин!»

С большим трудом после дегустации вся честная компания умудрилась снова оказаться в автобусе. Как? Не знаю. Но как-то оказалась.

Жаркая дискуссия по поводу увиденного, услышанного и испробованного то и дело переходила на темы более приземлённые, перемежалась то яркими воспоминаниями из актёрской жизни, то выкриками вроде «Я ему всё, гаду, скажу!», несмешными анекдотами и сетованиями на тяжкую судьбину.

Алик терпеливо ждал, когда вся компания устроится, затем попросил администратора проверить ещё раз все ли на месте, убедился, что все и лишь после этого включил зажигание и закрыл дверь.

Лишь только машина тронулась, гам, стоящий в автобусе на короткое время затих и тишину прорезал тоненький, немного фальшивящий голосок, это смелая теперь тётя Рая затянула: «Из-за острова на стрежень…» Остальные присоединились: «На простор речной волны…»

Пожилой Алик-водитель скривился, застонал, словно у него внезапно заболели все зубы и чуть было не съехал в пропасть, но на сей раз это нисколько не смутило храбрую Раю.

– Выплывают расписные Стеньки Разина челны!

ТЕАТР «ПО КОЛЕНКИ»

Небольшой по столичным меркам уральский городок Каменск-Исетск радостно встретил студентов четвёртого курса театрального училища лёгкой ноябрьской позёмкой и сугробами чуть не до второго этажа.

И чего это понесло студентов из Свердловская в эту глухомань? Командировка это называется, да не простая, а агитационная.

Дефицит актёрских кадров в местном драматическом театре привёл руководство оного к мысли зазвать студентов сюда для проведения кампании по привлечению молодёжи в театральное училище с тем, чтобы по окончании его сформировать костяк труппы.

Поехали мы, значит… Ох, простите, забыл представиться. Иван Петрович, можно просто Иван.

Поселили нас хорошо – в спортзале школы. Кровати поставили, два стола принесли, стулья, чайник электрический, посуду и всякое там другое… почти что все удобства, только туалет на улице, метрах в пятидесяти. Но я не об этом.

Забросив наши скромные вещички в спортзал, всем кагалом отправились мы в театр, осмотреть, так сказать, место действия.

Театр, надо сказать, в те давние годы размещался в бывших казармах конного полка и делил это помещение с местным кинотеатром. То есть непосредственно за экраном кинотеатра начинался театр драматический, отделённый кирпичной стенкой. Удобно: в одну дверь вошёл – киношку про любовь посмотрел, в другую перебежал – тут тебе Шекспира представляют или там ещё кого, страсти кипят, в общем.

Не знаю кому как, а лично мне очень понравился театр. Стены коридора яркой зелёной краской выкрашены, точно, как у нас в казарме было, прямо сердце радуется, кругом плакаты полезного содержания: «Водка враг – сберкасса друг», «Ни капли!», «Кто умён, а кто дурак? Один за книгу, другой в кабак!», «Пьянству бой!» … всех не помню, их там много было. И картинки на них очень яркие, острые, посмотришь – и никогда больше ни грамма не выпьешь.

Вышли мы, значит, на сцену, и тут из зрительного зала поднимается нам навстречу миловидная барышня лет примерно сорока. И так она радостно нас встретила, так встретила, как будто заграничных туристов или эстрадных знаменитостей. Прямо расцеловать готова была, только почему-то кокетливо рот ладонью прикрывала.

– Ой! Ребятоцки! Какие зе вы хороцые! – посвистывая и пришепётывая воскликнула барышня, чуть отодвинув ладонь. – Вы меня процьтите! Я моцт дома цабыла! Как я рада, цто вы к нам приехаи!

Кто была эта замечательная барышня? Это мы узнали позже. Шла она как-то через сцену в тот самый час, когда там происходил монтаж декораций очередного шедевра. Имейте ввиду: ходить по сцене во время монтировки запрещается категорически! А она пошла. Что уж ей так срочно нужно было, того я не знаю, а знаю лишь то, что на голову ей рухнул штанкет. Это труба такая железная, на которую крепятся элементы оформления. Ну, понятное дело, скорая, в больницу доставили, перелом там какой-то или даже что похуже. Только наша перебинтованная героиня объявила дирекции театра, что если не подадут документы на присвоение ей звания Заслуженной артистки, то она по судам затаскает всех, включая хромого гардеробщика дядю Колю.

А дирекция, что? Суровый и справедливый советский суд был ей совсем не нужен, а потому вскорости стала наша барышня единственной в том театре Заслуженной артисткой.

Вот так и завязался первый узелок на этой непростой истории, бередящей душу.

Кампания по привлечению молодёжи прошла «на высоком идейно-художественном уровне», как было приято писать в те годы. Проще говоря: сыграли несколько концертов к огромной радости местной молодёжи, собиравшейся в театре вместо школьных уроков. Довольны остались все – студенты тем, что всё быстро кончилось, юная поросль тем, что уроки были прогуляны на законном основании.

Вернувшись в Альма-матер, студенты продолжили свои учебные экзерциции и как-то незаметно оказались у финишной черты: осталось сыграть лишь несколько последних дипломных спектаклей и – прощай училище, здравствуй взрослая, актёрская жизнь.

Вот у этой черты и поймал меня в коридоре недавно назначенный главный режиссёр того самого Каменск-Исетского театра некто Пужелев. Да не просто поймал, а с предложением. Дословно предложение выглядело так: он предлагал мне главные роли и двухкомнатную квартиру.

– Вы просто обязаны приехать. Пройдёмте! – Пужелев распахнул двери и отступил на шажок, приглашая меня проследовать в пустой кабинет. Я проследовал.

Пужелев проследовал за мной и, утвердившись на стуле, начал монолог. В монологе этом всё было прекрасно, как в детской сказке, несколько смутило меня лишь его начало. Прикрыв рот ладонью, режиссёр изрёк: «Простите, Иван, я забыл дома мост…» Последовавшие за этим заманчивые перспективы тут же утратили для меня всякую привлекательность, ибо в голове мгновенно всплыл силуэт Заслуженной артистки и её посвистывания и пришепётывания.

И ещё одно в монологе показалось несколько странным, а именно: «В первые два года моей работы в этом театре я хочу ознакомить население города со всеми лучшими образцами мировой классики!» Тут в моём мозгу заработал калькулятор – лучших образцов я мгновенно вспомнил около шестидесяти, благо курс истории мирового театра закончен был совсем недавно, и великие имена роились в памяти, как пчёлы. Шестьдесят постановок за два года? Это показалось мне большим преувеличением.

Вежливо дослушав монолог, я поблагодарил и… уехал, получив диплом, совершенно в другой город.

Однако, отпускать мою душу Пужелев никак не пожелал. Так уж получилось. А виной тому стали летние гастроли театра из Каменск-Исетска в городе, где я уже к тому времени проработал два года.

Украшал наш театр гигантский плакат, призывающий всех на открытие гастролей. А открывались они одним из «лучших образцов мировой классики» по словам Пужелева, живо мне припомнившихся.

«Ой! – думаю. – Надо посмотреть обязательно, что же меня ожидало, от чего я отказался». И пошёл на этот самый «лучший образец», который оказался «Ричардом третьим» сочинения Вильяма нашего Шекспира.

Зрительный зал был заполнен до отказа, а потому поднялся я на балкон. И тут, лишь только открылся занавес, выяснилась интересная деталь. (Это я о художественном оформлении «лучшего образца»). На сцене помещался двухэтажный помост и, с точки зрения идейного наполнения, было это вполне понятно. На авансцене, ближе к зрителю действовали персонажи простого звания, так сказать: народ, глашатаи, обыкновенные солдаты и тому подобное. На первом этаже помоста – персонажи более значимые: военачальники, командиры, правда, невысокого ранга. А на самой верхотуре, на втором этаже – знать: генералы всякие, маршалы по-нашему, графы, бароны, ну, и сам Ричард третий с женой, убиенной впоследствии, и так далее.

Всё бы хорошо, только декорация, то есть помост этот самый, была несколько великовата для нашей сцены, а потому публика, занимавшая первые ряды зрительного зала, видела всю сцену полностью. А вот те, кто сидел подальше наблюдали урезанный вид – головы персонажей второго этажа скрывал арлекин – передний занавес, как бы высоко он не был задран. Мне же, сидевшему на балконе достался театр «по коленки», ибо происходившее на втором этаже помоста наблюдал я только до колен.

Сложно передать простыми словами всю гамму чувств, которую испытываешь, воспринимая динамические, трагические, острые или комические эпизоды исключительно через движения ног.

Приходили ноги женские, потом мужские, снова мужские и опять мужские. Различались ноги цветом облегавших трико и обувью. Иногда за ногами волочилось холодное оружие – меч или шпага, тут сразу становилось понятно – мужчина. А один обладатель ног вдруг рухнул на помост, показавшись зрителям балкона всей своей сущностью, следом рухнул и другой, а чуть позже и ещё один. Тут, конечно, зрители балкона поняли, что свершилось страшное злодейство…

***

Наблюдая всё это ножное действие, вспоминал я забытый актрисой и режиссёром мост и ладонь, прикрывающую шепелявый рот, и мысленно благодарил театрального бога. За что? Догадаться не трудно.

ВПЕЧАТЛЕНИЕ

Выездной спектакль оперного театра в доме культуры племенного хозяйства

Пожилой, шустрый, сухонький Ромео, прикрытый искусственным рыжим париком c пришпиленным к нему странным беретом, стуча по сцене деревянными ножнами не по росту длинной шпаги, скакал перед не первой свежести Джульеттой, необъятной и неподвижной, как чугунный постамент.

Иногда попадая в ноты Ромео пискливо признавался в нежной страсти к этому чудовищу, на что чудовище, под нестройные звуки многократно урезанного оркестра, признавалось в ответной страсти, вызывая усиленные скачки несчастного страдальца.

Открыв в желании огромный кроваво-красный рот, сия дива ещё и руки время от времени разводила, для пущего эффекта. Но эффект оказался в итоге не тем, что задумывался.

Странный берет дрожащего от вожделения любовника зацепился в процессе подскакивания за пуговицу на обшлаге её рукава, и в следующую секунду был вознесён ввысь, обнажив лысеющую седую голову юноши пенсионного разлива…

***

Ну, какое тут может быть впечатление?

РЕКВИЗИТОР

Всем служителям Театра,

невидимым для зрителей.

Проснулась сегодня тётя Валя в недоумении – впервые за много-много лет приснился ей сынок, Петечка. А, главное, как приснился?!

И пожить-то как следует не успел. Пришёл из армии, женился, внучека, Андрюшеньку, родил, работу нашёл хорошую, в милиции. Всё шло замечательно, да вот только с нижними соседями не заладилось житьё. Виктор, сосед, шибко любил жену свою, Галочку, по пьяной лавке гонять, иногда даже за топор хватался, а то и за ружьё охотничье.

На беду свою не выдержал как-то Петечка криков да воплей, что снизу доносились, поднялся, Андрюшеньку поцеловал.

– Спи, сыночек, я скоро!

И пошёл в который раз успокаивать Виктора.

Пойти-то пошёл, да больше не пришёл. Весь заряд из двух стволов всадил в него Виктор. Но Галочку успел Петечка собой закрыть…

Вот и приснилось, что моет она его маленького в корыте, а он весь будто в крови… Нехороший какой-то сон, дурацкий, даже кольнуло у Валентины что-то легонько под сердцем, но не стала обращать она внимания, мало ли где и что колет, прогнала сон и пошла в любимый театр. Сколько лет отработала! Считай, пятьдесят без малого. Пришла Валюшкой, потом величали Валентиной Николавной, а теперь уж давно для всех тётя Валя. Ни разу не опоздала, ни разу ничего не забыла, не перепутала. Больничный, и то считанные два-три раза брала, уж когда совсем невмоготу было. Из-за глупого сна опаздывать? А кто реквизит к репетиции готовить будет?

Провела репетицию, пообедала вчерашними рыбными котлетами, из дому принесёнными, и даже успела в перерыве немного подремать на диванчике в своей реквизиторской комнатушке. К вечернему спектаклю всё разложила, как нужно, всё проверила десять раз, всё удобно расположила, к завтрашнему утреннему выездному спектаклю стала готовить реквизит, пока минутка была свободная. Взяла длиннющий список, начала укладывать реквизит по коробкам, и чуть не проворонила самый главный момент.

Спектакль уже подходил к концу, оставалось расставить за кулисами бутафорские свечи и зажечь для финальной сцены. Красивые свечи в пятисвечниках, по две пары пятисвечников за каждой кулисой. В финале спектакля свет гас, и все актёры с этими пятисвечниками медленно кружились в последнем танце. Дух перехватывало у зрителей от эдакой красоты.

Засуетилась тётя Валя, отложила список, очки куда-то сунула и пошла за кулисы на сцену. Тихонько-тихонько прошла за каждой кулисой и все пятисвечники приготовила и зажгла. Потом направилась в реквизиторскую, чтобы к списку вернуться.

Уже на выходе со сцены показалось ей на короткий миг, что кто-то шепотом зовёт её. А как иначе? Конечно шепотом, в театре иначе нельзя… Только шёпот этот показался очень знакомым. Внучек, Андрюшенька, будто позвал.

Оглянулась тётя Валя, а Андрюшеньки и нет. Да и как же он может быть, если два года назад проводила она сама его на погост. Андрюшенька, как и папа его, тоже после армии в милицию пошёл. Но не пуля, не нож бандитский сгубили его. Сосунок на мамином джипе с управлением не справился, то ли пьян был, то ли под наркотой – никто не знает, маменька его откупила, говорят. А Андрюшенька и ещё трое пешеходов ни в чём не повинных на дороге остались…

Стряхнула тётя Валя с глаз виденье, снова список взяла, а очков-то найти и не может. Искала-искала, искала-искала… Нет. Как будто провалились. Взглянула на листок.

И вдруг показалось тёте Вале без очков, что не список реквизита у неё в руке, а треугольник фронтовой, что прислал отец. Единственный его треугольник. Химическим карандашом писал в нём отец, что у него сегодня выпуск из школы лейтенантов, а завтра они идут в бой за родину нашу и будут бить проклятых фашистов до самого логова, до самой победы. Больше треугольников, сколько ни ждали, не было, вместо них пришла официальная бумага, в которой было коротко и страшно сказано, что отец, как и весь его взвод пали смертью храбрых на самых подступах к столице нашей… А был тогда отец в три раза с лишним моложе тёти Вали…

Кольнуло опять как-то нехорошо в груди, и ноги будто ослабели… Подошла к диванчику, присела, руку прижала к груди, глядь, а очки-то в руке. «Вот дура! – подумала. – Так с очками в руке и хожу, и ищу их!»

Прибежал тут Толик, молодой актёр.

– Тёть Валя, дай, пожалуйста, тряпку, воду я на стол пролил, вытереть надо…

– Что-то, Толечка, мне нехорошо, ты, миленький, возьми сам. На верхней полке салфетки в пакете. Вот на стремянку становись…

Вспорхнул Толик на стремянку.

– Здесь, тёть Валь?

– Да, золотце, справа от тебя в коробке пакеты.

– Ага! Вижу, спасибо, тёть Валь!

Спрыгнул с лестницы Толик.

– Беги, золотой, а то опоздаешь на вы…

Обернулся Толик на бегу, а тёть Валь словно обмякла как-то странно, только руку всё к груди прижимает, и очки зажаты в ней.

***

И скакнула тут маленькая Валюшка, а не тётя Валя, на колени к отцу, а очки совсем ей не нужны стали, и она отбросила их, а отец прижал её к себе крепко-крепко. А рядом стояли и муж, и сыночка, и внучек, и улыбались, и ждали, чтоб обнять…

Поняла тут Валюшка, что сталось с ней, и стало ей от того радостно и хорошо…

***

С первыми аккордами прощальной мелодии выплыли артисты из-за кулис со свечами, зажжёнными тётей Валей, и восторг от красоты засверкал в многочисленных глазах зрителей. И плыли в медленном хороводе свечи в руках артистов, яркие, праздничные, искрящиеся.

А за кулисами, в маленькой комнатке стояли бессильные врачи скорой помощи и театральные люди со скорбными лицами.

На сцене кружились артисты, и лица их так же скорбны были, ибо они знали уже, и несли в руках праздничные искрящиеся свечи, но поминальными были свечи те.

И аплодировали зрители артистам, и красоте, и свечам, и не ведали, кому аплодируют, потому что не надо зрителям знать всего.

ЛЕНИН И ФУТБОЛ

Быль

Вождь мировой социалистической революции, создатель и первый руководитель пролетарского государства безусловно поддерживал спорт, как средство оздоровления нации, но сейчас я хочу поведать немного о другом.

На дворе стоял душный июль начала восьмидесятых, когда в расписании гастрольной поездки театра из города Ч по малым населённым пунктам, сиречь деревням и сёлам, возник спектакль по революционной пьесе одного из классиков советской драматургии, имя которого уже успело благополучно кануть в Лету.

Ну и поехали. Разгрузились в бывшем здании церквушки, а тогда клубе, разместились, подготовились, загримировались, переоделись, дождались конца дойки и запаздывающих механизаторов и по отмашке главного агронома начали спектакль.

Раз пьеса была революционной, то, соответственно, и персонажи были исторические. Главным героем, конечно, был Владимир Ильич Ленин в исполнении замечательного актёра Алексея Кайсотина.

Так вот.

Первый акт подходил к концу. Замерший в предчувствии кульминации зал, переполненный колхозниками, поглощёнными театральным чудом, ловил каждое слово великого вождя, каждый жест.

А в это же время в маленькой тесной гримёрке за кулисами кипели футбольные страсти; незанятые в сцене артисты и все остальные любители, ловили каждый пас, каждый финт – на тускловатом экране чёрно-белого ветхого телевизора шла трансляция финального матча чемпионата мира между великими командами. Комментировал матч гениальный Николай Озеров, комментировал азартно, виртуозно, эмоционально.

– Штанга! – облегчённо восклицал Озеров.

– Пгоститутка! – в тон ему изрекал на сцене пролетарский вождь, адресуясь Троцкому. – Политическая пгоститутка! Так и запишем для истогии.

Зрители, привыкшие ещё и не к таким ласковым эпитетам, внимательнейшим образом следили за извивами мысли Ильича, живо улавливая тончайшие нюансы.

– Какой виртуозный финт! Мастер! Поистине, мастер нижних конечностей! – гвоздил Озеров в узкой коробке телевизора. Телезрители вместе с ним облегчённо вздыхали и вытирали мелкий пот со лбов.

А на сцене происходила пауза. Ленин ждал чего-то. Ждал волнуясь и даже немного нервничая.

– Интегесно! Почему Феликс Эдмундович молчит? – изрёк наконец вождь. – Давно уже должен позвонить. – и стал прохаживаться туда-сюда.

Раз прошёлся, другой, третий. Звонка всё не было и не было.

– Ну, что ж! – объявил лидер мировой революции. – Погаботаем. Подождём.

Подлетел он к письменному столу, выхватил из ящика лист бумаги и стал стремительно что-то записывать, помогая себе губами, глазами и всем живым лицом.

– Декгет, – сам себе сказал он. – Пегвый декгет новой пголетагской власти.

Писал Ильич довольно долго, комкал исписанное, рвал листы, выхватывал новые. Наконец, видимо устав писать декрет, встал из-за стола, шагнул в глубину сцены и… поворотил Ильич очи в кулисы, в то самое место, где должен был находиться помощник режиссёра, дающий звонки, и, к своему удивлению, обнаружил, что место пусто.

– Ах, какой приём демонстрирует наш форвард! – восторгался в далёком закулисном телевизоре комментатор.

– Почему же всё-таки не звонит Феликс Эдмундович? – взволнованно и даже слишком громко, и даже как бы призывно обращаясь к кому-то невидимому, вопрошал притихших зрителей Ленин. – Что-то, вегоятно, пгоизошло.

Не дождавшись ответа на свой призыв, Ильич повернулся на каблуках, посмотрел в другие кулисы, но, к ещё большему удивлению своему, и там также обнаружил отсутствие присутствия кого бы то ни было.

Задумался пролетарский вождь, хмуро, с прищуром, посмотрел в зал, потряс в воздухе пальчиком, как бы грозя кому-то, вероятно политической проститутке Троцкому, заложил палец за жилет и стремительно удалился в кулисы.

Зрители от напряжения даже привстали со своих мест, ожидая непоправимого. Но непоправимого не произошло – грянул телефонный звонок, затем ещё и ещё – Ильич за кулисами нервно давил на кнопку электрического звонка вместо помощника режиссёра.

– Владимир Ильич! – раздался дрожащий голос зрителя из заднего ряда. – Вам звонят!

– Слышу! Слышу! Иду! – отозвался Ленин, козликом выскакивая из кулисы и с разочарованием глядя на замолкнувший аппарат. – Не успел! Вот. Пожалуйста. Стоит на минутку выйти по сгочному делу, и он звонит. Вегоятно это Феликс Эдмундович!

Подлетел вождь к столу, поднял телефонную трубку, накрутил диск и откашлявшись проговорил: «Станция? Станция? Багышня! Соедините меня с Дзегжинским! – выдержал паузу и облегчённо произнёс. – Феликс Эдмундович? Вы мне звонили? Да. Да. Это очень хогошо!»

Продолжая удерживать трубку возле уха, повернулся влево, потом повернулся вправо, поглядывая в кулисы и продолжая бубнить: «Да. Да. Хогошо. Это агхихогошо! Да. Понял».

– Проход! Подача! – соловьём залился телевизионный Озеров, предвкушая вкусный удар.

– Еду! Немедленно еду! – воскликнул Владимир Ильич, грохнул телефонной трубкой и немедленно уехал к Дзержинскому в кулисы… закрывать занавес.

Поплевал на ладони, взялся за ручку, сделал два-три поворота… Мягко пошёл тяжёлый занавес, скрывая потрясённых зрителей.

– Гол! – завопил комментатор!

– Го-о-о-ол! – донеслось из закулисного далека до слуха Ильича.

– Пгоститутки! – проворчал вождь мировой революции и, закрыв занавес до конца, рванул за кулисы досматривать матч.

СТРАСТИ ПО-АРМЕЙСКИ

НОТНЫЙ СТАН НЕЛЮДОВА

В каком, не знаю месяце,

в каком году – не ведаю,

а где-то в самом-самом

конце семидесятых

в ансамбль песни-пляски был

назначен замполит.

По имени Геннадий,

фамилия Нелюдов.

По званию же был он

Ох, младший лейтенант.

Ни музыкального слуха, ни вокального голоса Нелюдов не имел и к музыкальным инструментам испытывал со школьных лет стойкую неприязнь, потому что как однажды прогулял он в школе урок пения, так на него и не являлся вовсе, родителям объявил, что неспособен и потребовал освобождения.

– Будущему офицеру пение не нужно! – заявил он огорошенному папе, а заодно и огорошенной маме, чуть не уронившей от этого заявления тарелку с блинчиками.

Как уж там получилось, я не знаю, но освобождение от уроков пения он добился, а в выпускном аттестате Нелюдова в строке «пение» стоял жирный прочерк, чему будущий офицер был несказанно рад.

Ошибался Нелюдов. Ох, ошибался!

В том самом Высшем военно-политическом танково-артиллерийском училище, куда он каким-то чудом поступил, пение ему всё-таки удалось хлебнуть сполна во время строевой подготовки и парадных маршей. Но в сплочённом, сбитом строю его фальшивый крик тонул в общем слаженном хоре и никого особо не беспокоил. Главное – командный голос, а не «до-ре-ми-фа-соль» какая-то!

А и как же с такими талантами сподобился младший лейтенант очутиться в Ансамбле песни и пляски? А любовь виновата. Тот самый лямур-тужур-бонжур-носки. Влюбился-женился-ребенка состругал, и к самым выпускным экзаменам так измаялся от плача младенца не спавши бог знает сколько ночей подряд, что позорно провалился. Переэкзаменовки с великим трудом сдал Нелюдов лишь с третьего раза и в итоге вместо двух звёздочек, как у всех выпускников, должен был довольствоваться лишь одной.

«Ну куда такого сокола девать? В какую-такую боевую часть? – думала высокая экзаменационная комиссия. – А? Пусть где-нибудь немного поболтается, о! хотя бы в Ансамбле песни и пляски послужит, опыта наберётся» – догадалась комиссия. И младший лейтенант Геннадий Нелюдов сам не заметил, как въехал в кабинет замполита ансамбля, где и стал набираться армейского опыта.

Да! Одно обстоятельство нуждается в отдельном пояснении, ибо служба в ансамбле песни и пляски всё-таки была несколько особенной и требовала некоторых специальных знаний, не преподававшихся в военно-политическом училище, а школьные уроки пения и нотной грамоты, как мы помним, Геннадий вычеркнул из жизни и аттестата раз и навсегда.

Младшему лейтенанту никто никогда не растолковывал значения музыкальных терминов, таких как диезы, бекары, мелизмы, форшлаги, флажолеты, бемоли и прочее, прочее, прочее, а уж про то, что такое «баллон» в устах балетных людей, он даже догадаться не мог бы.

Кстати, поясню, что на балетном языке баллоном называется способность во время исполнения прыжков как бы зависать на мгновение в воздухе, что говорит об очень высоком уровне танцевального мастерства.

Между певцами же особой популярностью пользовались шутки про си-бемольное масло, которого вечно не хватало, чтобы спеть высокие ноты.

Этот недостаток специфических знаний у Нелюдова срочники ансамбля скоро обнаружили и стали пользоваться им со страшной силой.

Одним из первых открыл и проверил эту возможность солист балета Санька Блинов.

Началось всё с шутки. С перекошенным от ужаса лицом проник он в кабинет грозного замначальника и, почти заикаясь от волнения, стал говорить, что послезавтра нужно ехать в командировку, а у него баллон сломался.

– Как сломался? – совершенно серьёзно воскликнул Нелюдов.

Сашка поначалу даже оторопел, но тут же продолжил.

– Ну, как? Во время репетиции…

– Что же ты завхозу не сказал, он бы в ремонт сдал?

Тут Блинов сообразил, что его шутливое враньё принимается за чистую монету, и подхватил опасную игру.

– Так ремонт, это дней пять или даже неделя, а ехать послезавтра.

– Ладно, не паникуй, я что-нибудь придумаю… Сейчас начальнику позвоню.

– Зачем звонить? Завтра суббота, всё равно всё закрыто. У меня есть дома запасной, я могу съездить…

– О, молодец, с этого бы и начинал. Вот тебе увольнительная до…

Совсем обнаглев, солист перебил: «Послезавтра к отъезду только успею. Он у отца на даче, в Первоуральск надо будет мотаться».

– А точно успеешь? А то смотри!

– Успею. Не первый же раз.

И поехал Сашка за баллоном на дачу в Первоуральск, только почему-то на трамвае… На улице, кажется, Бебеля у него подруга жизни жила… И даже, помнится, не одна и не только на Бебеля.

После Сашкиного триумфа очередь за увольнительными стала возникать у кабинета Нелюдова с регулярностью поезда метро.

Скрипач Миша Коломийцев раза четыре умудрился сходить в увольнительную за очень редкими, итальянскими бемолями.

Игорь Зырянов, освоивший самоучкой контрабас, ходил покупать форшлаги и мелизмы, которые всё время крошились, и непонятно было, кто же их выпускает столь низкого качества, одноразовые они были, что ли?

Миша Токарев, потрясающий флейтист, вместе с Володей Хмелёвым, экстра-класса, кстати, баянистом, то и дело меняли изношенные флажолеты, а один раз умудрились потерять где-то или разбить ужасно хрупкий бекар, причём, Миша от флейты, а Володя его же, но от баяна. Такие вот Маши-растеряши. Пришлось отправить их аж на три дня, иначе концерт срывался.

Ферматы, опять же, вёдрами требовались, вёдрами! Толик Коновалов за ними аж на неделю в Челябинск мотался. Еле достал, по большому блату, через брата двоюродного, который на базе какой-то работал.

Как-то пришли к Нелюдову два певца-солиста, два Александра, два тенора, оба рядовые, только фамилии разные: один Швед, другой Выгрузов. Пришли и стоят. Стоят и молчат. Вообще-то они вместе никогда к нему не ходили, солисты, это значит соперники, конкуренты. А тут вдруг оба пришли.

Нелюдов сразу заподозрил недоброе, и точно: у обоих закончились запасы си-бемольного масла. Ни капли не осталось! Мало того, что тренировки накрываются медной посудой (Нелюдов репетиции ансамбля на армейский лад тренировками величал), так ещё и надвигающийся правительственный концерт под угрозой.

– А вы что, только сегодня об этом подумали?

– Нет, вчера, – Выгрузов виновато потупился.

– Пошути мне тут, пошути… На губе у меня шутить будешь.

Пришлось в итоге солистам – Александрам Шведу и Выгрузову, – как они не пытались возражать, идти в увольнение, чтобы искать по всему городу дефицитнейшее си-бемольное масло. Правда, поиски эти происходили довольно странным образом, а именно: в небольшой двухкомнатной квартирке, почти на самой окраине Свердловска, накрыт был хозяйственной и заботливой мамой Саши Выгрузова стол. За столом этим, поглощая вкусный борщ, котлеты, домашние соленья и прочие вкусности, искали си-бемольное масло оба Александра, чтобы затем продолжить поиски, переодевшись в гражданскую одежду, каждый в своём направлении.

Продолжалась эта лафа довольно долго, однако всему на свете приходит конец. Пришёл он и этой лафе. Пришёл закономерно и ожидаемо в лице вернувшегося из очередного отпуска заместителя начальника ансамбля по художественной части старшего лейтенанта Михаила Процянко. Работал Процянко в ансамбле, вернее, служил, не первый год, окончив в своё время отделение военных дирижёров Московской аж консерватории.

Заглянул, выйдя из отпуска, Процянко к Нелюдову с вопросом: «А где у нас рядовой Шевченко болтается? Он мне нужен».

Между нами говоря, болтался рядовой Шевченко в это время в женском общежитии Уральского политехнического института, в комнате номер один, два, возможно даже три, в объятиях полуодетой Светочки, а может быть Танечки или скорее Риточки, держа в правой руке на отлёте стакан портвейна №72, но в трактовке младшего лейтенанта Нелюдова это прозвучало чуть-чуть иначе.

– Здравия желаю, Миша. Хорошо, что ты вернулся. Прости, я тут обедаю… Ты чай будешь? Я только что заварил…

– Да нет, спасибо. Шевченко мне нужен.

Нелюдов глотнул чайку и весомо произнёс: «Шевченко я отправил в увольнительную, у него нотный стан кончился. Пока не найдёт, я ему сказал, чтоб не появлялся мне на глаза».

От такого заявления у Миши Процянко самопроизвольно открылся рот и в глазах явилось некое подобие жалости к говорившему.

– Что у него кончилось? – оторопело переспросил он.

– Нотный стан кончился, – со знанием дела повторил Нелюдов. – Причём закончился ещё вчера утром, а он мне об этом только вечером сообщить изволил.

Поражённый Процянко молчал.

– Вот Карпов Коля молодец. Сразу пришёл, как только батман стал ему ногу натирать. Лучше вовремя новый заказать, тем более что по знакомству, бесплатно, чем потом в госпитале…

– Что ему ногу натирает?

– Батман…

– Какой батман?

– Откуда я знаю, какой? Гранд, кажется. Мал он ему… Коля ни тренироваться, ни танцевать не может… Да, вот, посмотри список увольнительных на сегодня…

И лейтенант Процянко посмотрел…

Разговор в кабинете продолжался долго, очень долго. Сколько? Никто не знает. Но все знают, что итогом этого разговора был… как бы помягче сказать? Нет, лучше промолчу, все и так всё поняли.

Впрочем, был ещё один итог этого разговора: Нелюдова буквально перекашивало, стоило кому-нибудь произнести слово форшлаг, тошнило от мелизма, бемоль вызывал бурный прилив гнева, а батман – судорогу.

КАЗУС МАЛИНОВСКОГО

В лето 1978-е Ансамбль песни и пляски Уральского военного округа колбасило и трясло. Нет, не землетрясение тому было причиной, а некое невероятное событие, сиречь казус, что случился с виолончелистом Малиновским.

К моменту призыва в армию он был уже женат и имел сына двух лет с небольшим. Как известно всем, а кому не известно, сообщаю, что при наличии двух киндеров папен, он же фатер, он же отец, он же фазер от срочной службы освобождается. На это Малиновский с женой и рассчитывали, решив скоренько заиметь ещё одного карапуза, да вот незадача – беременность протекала с затруднениями, а потому мутер, она же мамахен, она же мазер, то есть жена виолончелиста Малиновского частенько лёживала в больницах, и самому виолончелисту приходилось чуть не каждый день слёзно выпрашивать увольнительную, чтобы забрать малыша из садика, понянчиться с ним, одеть-накормить, утром в садик спровадить и – бегом через полгорода на службу в армию.

То утро, о котором пойдёт речь, началось, как всегда, с общего построения. Всё протекало буднично и обыкновенно, за исключением одной детали: в строю рядовой Малиновский стоял не один, он держал за руку малютку лет около трёх в синих штанишках на перекрещенных лямках, в клетчатой рубашке и летних сандаликах. Малый ковырял в носу, а рядовой Малиновский, дёргал его руку и что-то шипел, стараясь быть неслышным. Неслышным быть Малиновскому не удалось, несмотря на все усилия.

Командующий построением младший лейтенант Нелюдов при виде малыша даже несколько смутился, хотел было рядового Малиновского вывести из строя и объявить очередное взыскание, но почему-то просто по-человечески вдруг спросил: «Девать некуда, что ли, пацана?»

– Некуда, – подтвердил Малиновский. – Карантин в садике, – дёрнул малютку за руку, чтобы тот не ковырял в носу, а сам потупился.

– А как же тренировка? – так и не выучив слово «репетиция» спросил младший лейтенант.

– Не знаю.

– Ладно, давай его в кабинет к заму по АХЧ. У него уже трое внуков, он понимает, как с детьми нужно. А мы после обеда разберёмся.

Пробудившаяся не к месту в Нелюдове жалость сыграла со всеми шутку, но никто ещё не подозревал об этом.

Виолончелист Малиновский завёл сына в кабинет заместителя по хозяйственной части пожилого добродушного Виталия Матвеевича, и все отправились по своим, так сказать, рабочим местам, на репетицию.

Малыш Малиновский, получив от папы строжайшей строгости наказ вести себя тихо, как только папа скрылся за дверью, тут же начал наказ исполнять по мере возможности, то есть залез пальцем в письменный прибор на столе и вытащил оттуда гигантскую кляксу. Клякса с пальца сорвалась и угодила именно туда, куда было надо – на финансовую ведомость. Спокойный обычно Виталий Матвеевич пережил эту неприятность, лишь слегка вздрогнув. Он промокнул кляксу пресс-папье и протянул юному Малиновскому платок: «Немедленно вытри руки! В чернильницу лезть руками нельзя! Разве тебе папа не говорил?»

– Нет, не галявиль! – объявил отпрыск и потянулся посмотреть на запачканную ведомость. Чтобы удобнее было тянуться, он схватился руками за счётный аппарат «Феликс», от чего тот поехал по столу, и оба успешно рухнули на пол. Падая, малыш поддел ногой корзину для бумаг, и всё её содержимое разлетелось по кабинету.

– О, боже! – воскликнул зам по АХЧ и ринулся поднимать юного альпиниста. У того на глазах стояли слёзы, но он мужественно терпел, пока его поднимали, отряхивали, оттирали пальцы послюнявленным платком и даже не проронил ни звука, когда водили умываться.

Однако, лишь только Виталий Матвеевич вернул его в кабинет, малютка во мгновение ока умудрился:

а) разбить цветочный горшок, уронив его с подоконника,

б) опрокинуть вешалку с одеждой,

в) оседлать Виталия Матвеевича с радостным возгласом «лосядка!» в тот момент, когда тот ползал по полу, собирая разбросанное содержимое корзины,

г) оказаться на столе, несмотря на яростное сопротивление…

Виталий Матвеевич, опытный папа и дедушка, воспитавший двух детей и троих внуков, действительно был опытен и мудр, а потому дрогнул лишь часа через полтора от начала событий. Проявив несвойственную ему обычно поспешность, он заскочил в кабинет Нелюдова, но того на месте не оказалось. Тогда он ринулся в кабинет к старшему лейтенанту Процянко и слёзно начал умолять прекратить пытку.

Процянко, который только что появился, так как с утра находился на совещании в штабе округа, был не в курсе происходящего и легкомысленно поспешил на помощь. Оба устремились в кабинет зама по АХЧ. Зрелище, открывшееся их взору, могло потрясти до глубины души любого.

На роскошном письменном столе стоял на четвереньках перемазанный чернилами малютка без своих синих штанишек и повторяя: «Я хасю пи-пи!» радостно брызгал на помятые важные армейские бумаги. Штанишки висели на рамке грамоты с благодарностью Военного совета.

После того, как два взрослых человека, два кадровых офицера попытались спасти раскисшие бумаги, накрыли промокшее зелёное сукно какими-то тряпками, надели на малыша штанишки и препроводили непоседу снова умываться, общим собранием было решено поместить удальца в кабинете Процянко, но при одном условии: он не будет ни к чему прикасаться, а будет играть на диване, иначе папу посадят на гауптвахту, и папа не купит мороженное.

Нимало не подумав, малыш утвердительно кивнул головой и действительно минут десять сидел на диване тихо, перебирая в картонной коробке какую-то ерунду. Коробку принёс Виталий Матвеевич, пересыпав в неё из закромов всякую мелочь для развлечения дитяти.

Процянко уже было внутренне возрадовался, да рано.

– Дядь, а сто это? – малыш протянул пустую баночку из-под сапожного крема.

– Крем, сапоги чистить, – вздрогнув ответил старший лейтенант.

– Дядь, а сто такое клем?

– Это… это такая штука… чтобы сапоги блестели.

– Дядь, а у тебя есть сапаги?

– Есть.

– А где ани есть?

– В шкафу стоят?

– В каком скафу?

– Вот в этом.

– А засем ани там стаят?

– Потому что я их туда поставил?

– А засем ты их туда паставиль?

– Извини, дружок! Ты мне мешаешь работать.

– А засем тибе лаботать?

– Я занимаюсь важным делом, а ты мне мешаешь. Помолчи, пожалуйста, хорошо?

– Халасо.

Пять секунд тишины.

– Дядь, а это сто? – малый крутил в руках поломанную кокарду.

– Это от военной фуражки. Кокарда.

– А засем какалда?

– Чтобы знали, что ты военный.

– А засем ваеный?

– Господи! Я просил тебя помолчать, мне надо работать.

Ещё пять секунд тишины.

– Дядь, а это для сиво?

– Это… – несчастный старший лейтенант обомлел: в руках у малыша он увидел кобуру. – Не трогай! Положи немедленно! Это нельзя!

Процянко пантерой метнулся из-за стола и мигом выхватил кобуру. Кобура была пус-та-я!

– Где ты это взял! – почти заорал он. – Где взял?! Отвечай!

Лицо младенца сморщилось, предвещая рёв, и в глазах даже появились слезинки.

– Скажи мне, где ты взял эту штуку, а то… а то… – Процянко понятия не имел, что будет, «а то» … Наконец счастливая мысль посетила растерянного старшего лейтенанта: «А то я твоего папу уволю!»

Незнакомое малышу слово неожиданно произвело нужный эффект.

– Я это взяль там. – он указал пальчиком на тумбочку.

Молния воспоминания вспыхнула в мозгу Процянко. Он метнулся к тумбочке и мгновенно выдвинул ящик. Слава всевышнему! Пистолет лежал внутри.

– Никогда! Слышишь, никогда нельзя брать это! Чужие вещи брать нельзя! Понятно?

– Я иглал!

– Чужие вещи – не игрушка!

Шкодник молчал, насупившись.

Немного успокоившись, Процянко спрятал пистолет в кобуру, кобуру положил в сейф, закрыл его, проверил, убедился, что закрыто надёжно, покосился на малыша, подумал и зачем-то проверил ещё раз, сделал шаг к столу, но почему-то вернулся к сейфу, попробовал покрутить ручку, повертеть колесо, колесо не поддавалось, тогда он с облегчением выдохнул и лишь затем вернулся к делам. Однако на этом ничего не закончилось.

– Дядь, поиглай со мной! – попросил младший Малиновский и попытался влезть и на стол Процянко.

– Нет! Мы договаривались, что ты будешь сидеть тихо на диване. Договаривались?

– Дагараливались!

– Вот и сиди тихо.

– Эта сто у тебя? – маленький пальчик указывал на погоны.

– Это погоны, моё звание.

– А как тибя звать?

– Меня дядя Миша звать.

– А засем тибе пагоны?

– Чтобы знали, что я офицер?

– А засем ты афисель?

– Офицер, это начальник над солдатами. Твой папа солдат, а я его начальник.

– А засем насяльник?

– Слушай, ты снова мне начал мешать. Пожалуйста, помолчи!

– А засем палямалси?

– Ты что мне обещал?

– А я иглать хасю.

– Играй на диване и не мешай мне.

– А засем на дивани?

– Господи! Ты можешь немного помолчать?

– А зясем госяпади?

…Мужественный старший лейтенант Процянко держался стойко, как и полагается доблестному офицеру, и продержался долго, очень долго, почти сорок минут, но противник был силён не по годам. Малютка Малиновский оказался закалённым в сражениях бойцом, не знающим пощады, и в конце концов мужество покинуло несчастного лейтенанта.

В самый разгар репетиции ансамбля он возник в зрительном зале с пачкой каких-то бумажек в руке и начал делать отчаянные жесты дирижёру. Тот постучал палочкой, строго посмотрел на старшего лейтенанта и объявил: «Пять минут перерыв!»

Пока все курили, трещали последними анекдотами и разминали затёкшие ноги, можно было видеть, как Процянко в ужасе что-то говорит дирижёру, начальнику ансамбля майору Харченкову, а тот делает изумлённое лицо и что-то строго бурчит. Странный разговор продолжался значительно дольше объявленного времени, а закончился совершенно неожиданно.

– Рядового Малиновского ко мне! Быстро! – приказал майор, и когда тот появился, счастливый Процянко вручил ему пачку увольнительных записок со словами: «Чтоб я твоего… (непечатное слово) больше до дембеля в армии не видел!!!»

Однако, казус.

Вот так рядовой Малиновский, а по совместительству первая и единственная виолончель ансамбля песни и пляски, получил возможность ходить в увольнение в любое время дня и ночи.

ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС ТРУБАЧА

Жил да был в приморском южном городе Туапсе трубач Ваня…

Нет, не так! По-другому начинать надо! Не родился же он сразу трубачом? Правильно, не трубачом, но родился Ваня всё-таки в Туапсе.

Вот! С этого и начнём! В Туапсе Ваня родился и в детский сад начал ходить, а может не начал, а сразу стал учиться на трубе играть…

Снова не то! Не учился же младенец-Ваня в Туапсе на трубе играть, а просто лежал себе в коляске, и сопел в две дырочки, а мама, маленькая, худенькая, стройная мама с красными от вечного недосыпа глазами, пыталась вязать крючком синенькую кружевную шапочку для малютки-сына. Мама сидела на пеньке в призрачной тени акации, прячась от назойливых лучей беспощадного солнца, левой ногой слегка покачивала коляску с сопящим карапузом, при этом в руках умудрялась держать вязание. Вязание двигалось медленно: то ли от хронического недосыпа, а может от нестерпимого зноя или от мерного покачивания коляски, голова мамы всё время норовила упасть на грудь, мама вздрагивала, недоумённо моргала и сбивалась со счёта петель…

Славная мама была у малютки-Ванечки.

А ещё мама всё время напевала – то детские колыбельные, что напевала ей когда-то её мама, то популярные в те годы мелодии…

Вот! Вот отчего в маленькие ушки мирно сопящего мальчугана проникла и навеки поселилась в сердце любовь к музыке! Вот отчего из тёплого приморского Туапсе потянуло выросшего Ваню поступать в музыкальное училище, и поехал он в далёкий от моря уральский город Курган, где проживал родной брат маленькой мамы, такой же маленький дядя Константин.

Как и все, окончившие училища или даже институты, кто не имел плоскостопия, близкого родственника в среде военкомовских сотрудников или врачей медкомиссии, а также серьёзных финансовых возможностей для покупки соответствующего документа, называвшегося в те годы «белый билет», подлежал трубач Ваня призыву в ряды доблестной Советской армии. Однако Ивану всё же несказанно повезло – в армейских ансамблях случился неожиданный дефицит трубачей. Ну, звёзды так сошлись! Ну, вот так получилось! А потому, прослужив всего лишь два месяца до присяги в учебной части под Челябинском, был он, Иван, откомандирован в столицу Уральского Военного округа, город Свердловск. Вот отсюда и начинается по-настоящему наш рассказ про Ваню-трубача.

Подходил уже к концу первый год армейской службы, и Ваня пообвыкся в ансамбле, со всеми давно перезнакомился и прочно занял место второй трубы. Хотелось, конечно, иногда и первую партию сыграть, но Ваня не особо беспокоился: придёт день, и его соло будет звучать ярко, убедительно, пронзительно и задорно.

Перед самыми октябрьскими праздниками уехал домой Пашка, первая труба, оставив Ивану толстенную папку нот. Надвигался с несокрушимой силой великий всенародный праздник, и к празднику этому ансамбль начал готовить новую программу.

Добросовестный Ваня, пожелав другу счастливой гражданской жизни, просмотрел все нотные листки и с удовлетворением обнаружил, что почти всё он уже знает наизусть, а то, что не знает, особой сложности для разучивания не представляет. А ещё обнаружил он в одном из музыкальных номеров замечательное по красоте соло для трубы. Дух захватывало от такого великолепия! Наконец-то сбылись мечты Ивана.

Представлял уже Иван в воображении своём, как встаёт он, прижимает мундштук к губам, и взлетает над слушателями и над всем миром звонкая песня трубы его!

Так было сладко Ивану грезить об этом, что стал он усиленно репетировать, урывая минуты даже от еды и сна. Уходил в укромный уголок, поднимал трубу, закрывал глаза и отделялся, словно, от земли – репетировал, репетировал, репетировал, пока не отрывали его какими-то армейскими надобностями друзья его.

Последние три дня перед концертом никто Ивана и не видел почти, где он прятался, где готовился, где мечты лелеял – про то нам не известно, а сам Ваня не рассказывал.

И начался долгожданный концерт.

Первое отделение закончилось под нескончаемые громовые овации. Два раза раздвигали занавес, чтобы артисты могли покланяться перед восторженной публикой. А публика была непростая: всё больше генералы с жёнами, ветераны в блеске орденов, руководители предприятий, да партийные величины. Лишь балкон заполняли зрители попроще. Оно и понятно – праздник был не простой, а юбилейный, тут без приглашения высоких чинов и первых лиц не обойтись.

Оставив в антракте инструмент лежать на стуле, вышел Иван вместе со всеми, но был необыкновенно сосредоточен, анекдотами трещать да шутками шутить и сигаретками дымить не стал, а удалился в ближайшую репетиционную комнату, заперся изнутри, воображаемую трубу приложил к губам, закрыл глаза и стал беззвучно повторять своё соло, готовить свой звёздный час. Что-то показалось ему не так, повторил ещё разок, потом ещё и так увлёкся процессом, что когда вышел в коридор, то обомлел – там никого не было.

Противная холодная змейка нехорошего предчувствия пробежала по телу Ивана и проникла в душу. «Неужели звонка я не услышал?!» – пронеслось в голове. Бросился он в кулисы к сцене, влетел и точно: весь ансамбль уже на местах. Хор стоит, вытянувшись, перед хором сидят музыканты, занавес раскрыт и дирижёр застыл в почтительном поклоне.

Ужас опрокинул на Ивана ушат холодного пота, и пожар скачущих галопом мыслей вспыхнул в мозгу: «Опоздал! Что делать?!»

Дирижёр повернулся к оркестру и, не заметив отсутствие трубача, взмахнул палочкой. Полилась мелодия, которую ждал Иван все последние дни, которую любил, как невесту, в которой были все его чаяния и надежды. Заметался он за кулисами, пытаясь найти выход.

«Выйти строевым шагом… Нет, это же не марш! Акробатическим прыжком выскочить… Бред! Что делать?! Играть отсюда, из кулис? Чушь! Как же отсюда, труба-то на стуле… Сразу все поймут… Господи, что делать?! – металось в пылающей голове. – Один есть только выход! Да, один есть! Между оркестром и хором имеется промежуток с полметра шириной. Проползти… по-пластунски, как в школе учили на НВП. Успею!»

Приободрённый внезапным озарением Ваня сверкнул глазами, опустился аккуратно на четвереньки, затем притиснул живот к доскам сцены и пополз, извиваясь, как огромная зелёная змея.

Сначала ползти было легко – путь казался прям и свободен, но ближе к центру сцены возникло непредвиденное препятствие: кто-то из музыкантов сдвинул вдруг свой стул ближе к хору, и продвигаться пришлось, почти повернувшись на бок. Ползти на боку Ивана никто не учил, но он упорно стремился к своему звёздному часу, машинально считая оставшиеся до него такты и стирая в хлам локти рукавов концертной формы.

Увлечённый дирижёр, старший лейтенант Процянко, сперва не понял, почему хор начал как-то странно заикаться, глаза старшего лейтенанта стали строги, он пробежался взглядом по артистам и совершенно неожиданно обнаружил искривлённые едва сдерживаемым смехом физиономии. Не понимая, что происходит, и продолжая дирижировать, Процянко придал своему лицу грозное выражение и состроил гримасу, которая должна была означать: «Вот я вам всем устрою после концерта!» Однако, это не помогло. Более того, в зрительном зале услыхал он, сначала лёгкий, а затем уже и не скрываемый смех, переходящий в хохот.

Бедный дирижёр не мог остановить исполнение номера, не мог повернуться к залу, не мог видеть то, что видели артисты хора и все зрители партера.

А видели они, как между стульями, прижимаясь всем телом к доскам сцены и стараясь быть невидимым, по-пластунски, как учили в школе, настырно полз к своему месту, к своему инструменту, к своему звёздному часу несчастный Ваня, чтобы в нужный миг поразить всех ярким исполнением сольной партии на трубе.

Прямой отрезок пути Иван наконец-то преодолел, но дальше должен был просочиться между третьим и вторым рядами стульев с восседающими на них музыкантами.

Когда он свернул в нужном направлении, то, с целью убрать препятствие, слегка постучал кулаком по мешавшему двигаться дальше ботинку, что помещался на ноге домриста Миши. Миша непроизвольно дёрнул ногой и попал каблуком в подбородок Ивана, тот охнул, но не отступил, а отодвинул ботинок довольно грубо. Домрист Миша скосил очи долу, обнаружил Ивана на полу, удивился и сбился с такта.

Старший лейтенант с дирижёрской палочкой выкатил глаза на Мишу, изумился ещё больше прежнего и на какую-то секундочку забыл этой самой палочкой махать, отчего возникло общее смятение, разрешившееся самым необыкновенным образом: как чёртик из коробки, вырос в полный рост у своего места рядовой Ваня, схватил инструмент и приложил к губам.

Совершенно обалдевший дирижёр по инерции махнул палочкой, и взлетело соло трубы над миром, и взлетел над миром Иван вместе со своей трубой…

Самое интересное в этой истории, что многочисленные важные зрители, приняли всё происходящее, как продуманный ход, и очень благодарили потрясённого дирижёра. Хвалили Процянко, хвалили смелого воина, героически ползшего между стульями. «Хорошо! Смешно, красиво. Вот только на две бы октавы потише, это было бы в самый раз! – говорил заместитель командующего, окая на волжский манер, – Но хорошо придумали, черти! Хорошо! Смешно! Воину твоему отпуск от меня сверхсрочный, десять суток, без дороги. Ха! Смешно! Молодцы!»

Если вы думаете, что я всё это сочинил, что ничего подобно не было, то лучше всего спросите у самого Вани. Где он живёт сейчас, я, правда, не знаю, но это ведь легко выяснить, Интернет будет вам в помощь. А фамилия его… Чёрт! Вылетают у меня фамилии из памяти… Вспомнил – Долговязов. А, нет, это другой, это пианист был у нас. А Ванина фамилия… фамилия… Перебежкин? Хотя при чём тут Перебежкин? Перебежкин не ползал никуда.

Ладно, не буду мытарить, вспомню – напишу. Договорились?

СОЛНЦА ЛУЧ СКОЛЬЗНУЛ ПО СТЕНКЕ

Из песни слов не выкинешь.

Все совпадения имён и событий

являются вымышленными

и никаких действительных истоков не имеют.

Замечательный скрипач, барабанщик, вокалист и даже композитор, Боря Кочет попал в армию практически случайно, можно сказать, на спор. Подробностей не знаю, слышал только, что он, кажется, объявил друзьям по ансамблю, что его, дескать, ни за что не возьмут, а если возьмут, то с него бутылка известно чего. Друзья радостно согласились и отправились в местный военкомат, гордо неся в руках повестку. Радостных друзей встретила не менее радостная медкомиссия с возгласами «А вот вас то мы и ждём!», и Боря… загремел.

Обескураженный Боря напоследок выскреб из кармана всё, что выскребалось, (набралось как раз под расчёт) а на бутерброды с килькой скинулись уже без его участия и принялись разливать и решать под это дело, кем же Борю заменить аж на два года. Ансамбль «Апрель» был в те приснопамятные времена уже столь популярен в стране, что гастроли и концерты были расписаны на несколько месяцев вперёд. Популярность ансамбля и, соответственно, Бориса сослужила ему добрую службу, и был он отправлен в учебную часть, совсем недалеко от родного города, где стал, как и на гражданке, солистом, скрипачом и барабанщиком военного ансамбля «Звёздочка» при местном доме офицеров.

Подробности армейского быта Бориса Кочета упущу, ибо речь пойдёт лишь об одном, но весьма значимом эпизоде.

Как-то Андрюха Макарский притащил в ансамбль замечательную песню, в которой были такие слова:

Солнца луч скользнул по стенке

И вставать немного лень,

Заблестят в траве росинки,

Здравствуй-здравствуй, новый день!

Ветерок шуршит травою

И целуются листы.

Как мы счастливы с тобою

Этим утром я и ты…

Мелодия песни была красива, романтична, проста, незатейлива. Она сразу всем понравилась, и ансамбль с энтузиазмом приступил к разучиванию. Вскорости песня вошла в репертуар и стала шлягером, без которого не обходилось ни одно выступление.

Вот на концерте в автотранспортном предприятии и случился этот самый шибко значимый эпизод, сиречь казус.

Кто-то из работников предприятия, а может быть даже дирекция, сочувствуя тяжёлой солдатской судьбине, приволок за кулисы… ящик водки. Не верите? А это действительно было именно так, и тому есть свидетели, готовые присягнуть, что всё, мной изложенное – правда без малейшего даже приукрашивания.

Ящик водки, представший взорам удивлённой и обрадованной кучки солдат срочной службы, был немедленно вскрыт и… Когда начался концерт, некоторые из ансамблистов уже находились в состоянии столь приподнятом, что приподняться и переместиться на сцену сочли задачей практически невыполнимой. Впрочем, пока занавес был закрыт, им удалось занять свои места, хотя и не без дополнительных усилий. Должен заметить к чести танцоров, а в ансамбле была и хореографическая группа, что они стояли стойко, как броня боевой машины пехоты. Настолько стойко, что к ящику устремились уже по окончании выступления, но он уже был практически пуст.

Наконец в середине выступления дело дошло до шлягеров, самый «убойный» из которых я уже упоминал.

Боря Кочет, до этого сидевший за ударной установкой, устремил ясны очи в зал, отложил в сторону свои барабанные палочки, слегка промахнувшись мимо стула, осторожно, как стакан, который боялся расплескать, прижал к молодецкой груди скрипку и двинулся к микрофону на авансцену.

Все, находившиеся за кулисами, с напряжённым вниманием следили за его степенным перемещением. Шёл Борис долго, так долго, что, кажется, даже устал, потому что, подойдя к микрофону, взялся за стойку, желая обрести долгожданную опору. Обретя опору, он поднял скрипку, приладил её, как положено, вскинул смычок, коснулся струн и… Полилась мелодия. Несмотря на действие находящихся в ящике за кулисами напитков, играл Борис прелестно. Однако инструментальное вступление инструментальным вступлением, а дальше нужно было петь слова.

Вдохновлённый тем, что сыграть у него получилось, как никогда замечательно, Борис, чуть отстранившись от микрофона, просветлённым взором посмотрел за кулисы и чистым своим высоким голосом выдал:

Солнца луч скользнул по стенке…

И пропал за поворот…

Заблестят в траве коленки…

Здравствуй… опа Новый год…

Тут чуткие зрители могли слышать грохот – это за кулисами происходило стремительное перемещение тел из положения вертикального в положение лёжа.

Поскольку вспомнить слова второй части куплета у Бори, несмотря на титанические усилия, не получилось, то он продолжал, повторив первые строки:

Солнца луч скользнул по стенке…

И пропал за поворот…

Хорошо нам встать у стенки…

И заплакать в Новый год…

Вот тут грохот услышали уже не только чуткие зрители, но и весь зал, приняв его, вероятно, за шумовые эффекты.

Можете не верить, но финальные аккорды песни буквально потонули в аплодисментах. Такого успеха никто, в том числе и Борис, не переживал нигде и никогда.

КАПЕЛЬКИ ДЕТСТВА

МОНАХ

Покажите мне счастливца, который не писал бы в школе сочинения, и я скажу, что это мираж или уникум, каких не бывает. Все прочие писали непременно.

Скрипели перьями (давно этот скрип звучал, до эпохи шариковых ручек, фломастеров и прочих новомодных приспособлений для письма), сопели, старательно выводили буквы, грызли ручки, заводили глаза к небу, подглядывали у соседей по парте, умудрялись проливать чернильницы-непроливашки, тяжко вздыхали, глядели по сторонам, стреляли бумажными шариками через трубочки в девчонок – шла обычная школьная ребячья жизнь.

«Кем я хочу стать?» – из года в год терзали нас учителя вопросом, на который надо было отвечать идеологически правильно, без грамматических ошибок и, в силу способностей, подробнее.

Атеистическая пропаганда просветляла умы, учение отцов теоретического коммунизма и наказы партийных съездов считались непререкаемыми.

За окнами тихо шелестели 60-е, потом 70-е, и было ребятишкам покойно и радостно: будущая жизнь виделась кому-то за штурвалом космического корабля, кого-то непременно тянуло стать капитаном дальнего плавания, кого-то, обязательно, директором завода, хотя глубоко в душе мечтал он быть главным индейцем Гойко Митичем, кто-то уже мнил себя знаменитым хирургом или киноартистом, а другой собирался посвятить свою жизнь благородному поприщу педагога.

Всё было, как всегда.

Но однажды, в обычной ленинградской школе, случился просто кошмар, и вывел его, этот кошмар, старательно, даже закусив от усердия губу, на обычном тетрадном листке в линейку ученик третьего класса.

«Когда я вырасту, то хотел бы стать монахом.

А если я не стану монахом, то тогда я хотел бы стать путешественником. Только я хотел бы путешествовать не на поезде, не на корабле, не на самолёте. Я хотел бы путешествовать в старой скрипучей телеге.

Я бы ехал в телеге, а телега бы скрипела.

Телега бы скрипела и говорила:

«Ты не стал монахом…

Ты не стал монахом…

Ты не стал монахом…»»

ВОПРОСИК

Грустный и напряженно сосредоточенный Серёжка шагал из садика, держась за мамину руку.

– Сынок, – то и дело спрашивала встревоженная мама, – тебя кто-то обидел? Ну, что ты молчишь?

Серёжка сопел и хмуро продолжал вышагивать к дому.

– Может ты подрался?

Молчание.

– Может ты скушал чего?

– Яболока я шкушал…

– Плохое яблоко? – мама остановилась, присела к сыну, – Тебя тошнит?

– Ха-ошае. Пай-дём.

Короткая дорога кончилась быстро, и домой пришли в полной неизвестности. Что случилось? Почему Серёжка такой надутый?

Расспросы и попытки выведать причину так и не привели ни к чему, пока не сели ужинать.

Задумчиво, и без обычных долгих уговоров, съев котлетку и отложив в сторону вилку, Серёжка вдруг компот пить не стал, а сложил пухленькие ручки на столе и щекой одной лёг на них. Полежал, грустно наблюдая, как отец поглощает ужин.

– Серёжа, – сказала мама, – не клади локти на стол, нехорошо так делать.

– Падазди, мама. Я у папы спрасить хацу.

– Что, сынулечка? – отец доедал последний кусочек.

– Папа, шкажи, ну пацему так: каздый думает только о себе, и только я один думаю обо мне?

РАЗ-СКАЗ-КА

Монолог

– Это я, знаете, что?.. Это я думаю, как вам рассказывать. … Вот… Всё равно, я, вот, не понимаю: почему, когда одни люди врут, то им верят, а я, вот, рассказываю… и… Ай, ладно, вы всё равно мне тоже не поверите.

Я, вот, Юрке Сирину рассказывал – он мне не поверил, хотя мы с ним дружим, и я дал ему за просто так две жевачки с вкладышами и монету с этих… Сель… этих… Сель… ну как их? Сель-шель-ссс-ких островов, с пальмой. А сам он, между прочим, всем в школе рассказывал, что его папа ездил в Париж, а мама – в Японию, и привезли ему электронную игрушку, ну, знаете, такую, с ковбойцами… Ну, там кнопочки нажимаешь, и когда тысячу набираешь, то там все серии «Ну, погоди!» показывают…

Ой! Это же у нас, «Ну, погоди!», а у них там… «Чипс и чупс», что ли?

Я что-то запутался… Я, тогда, завтра начну вам рассказывать, ладно?

А Сирин же врёт! А ему верят. У него папа плотником работает у нас в школе, а мама – каc… кан… этой… ну… кан-стел-ляншей. Ну, вот… Я тогда вам с са-а-амого начала начну, ладно?

Правда, это очень давно было, прошлой осенью.

Я заболел тогда, и мама утром мне горлышко посмотрела и говорит: «Владюшечка, ты сегодня ещё дома посиди, ладно? Я в час приду, покормлю тебя супиком… Только не смотри, пожалуйста, всё подряд по телевизору, хорошо? А то глазки заболят». И ушла.

А я телевизор и не смотрел вовсе, потому что скоро совсем Юрка пришёл – у нас, оказывается, русиша не было – и принёс мне задания и книжку, он брал у меня, а я сам ещё прочитать не успел. Он, когда ушёл, я сразу читать стал. А там, в книжке, два вкладыша было и такая резинка стирательная, знаете, розовая… только не целая, а так, кусочек… Сирин забыл, наверное…

Вот, а потом до самой мамы ничего такого не было, я просто читал, а потом просто стал рисовать и слова писать в облаках… Ну, знаете, когда люди говорят, то рядом в облаках слова пишут, чтобы знать?

Значит, дальше мама пришла и сразу там, на кухне греметь стала. Я и маму нарисовал, только мне не понравилось – мама красивая, я её очень люблю – а у меня некрасивая получилась. Я тогда взял эту резинку и стёр маму. Слышу: в кухне что-то разбилось… и всё.

Я тогда подождал немножко, а потом на кухню пошёл, а мамы – нету. Я всё-всё обсмотрел, даже под столом, даже на лестницу выходил, хотя мама мне не разрешала же. А дверь-то снутри закрыта была. Ну, не могла же мама понести мусор и снутри закрыться, ведь правда, же?

А я, знаете, что? Я, вот, как-то сразу догадался. И не испугался ни сколечки, а пошёл, взял тот листик, ну, где маму стёр, и снова её нарисовал. И слышу в кухне: «Вот раззява! Ну, надо же?! Маленький, подожди ещё немножко: я быстренько пол подотру и супика тебе налью!»

Ой! Я, знаете, как обрадовался?! Только я ничего маме не сказал, а пошёл к ней на кухню и говорю: «Мамочка, ты знаешь, я тебя так люблю! Не ходи больше на работу сегодня, пожалуйста!»

А она всё равно пошла.

Я тогда рисовать стал и стирать. Так интересно, знаете?! Я телевизор нарисовал – его же, чего там, рисовать! И стирать начал. И так здорово! Я, так, сверху стирал, и он сверху вниз, так, пропадал…

Только не насовсем – потом я его снова нарисовал… Ой! Знаете, что? … Я устал чего-то!.. Я погулять хочу. Можно, я вам завтра дальше расскажу, ладно?

– Ой! Мурзик, не мешай! Ну, пожалуйста!.. Ну иди… иди… Я, знаете, что? Я вчера вам вот про что забыл рассказать. Я же потом ещё Мурзика стёр… только не насовсем… Он сим-пан-тин-ченый, мама говорит. Нет, правда, он хороший, только сильно царапается. Я тогда, знаете, что? Я написал: «Мурзик хороший, ласковый, но сильно царапается», а потом взял и про «царапается» стёр. И так здорово! Ну, иди, иди ко мне, я тебе за ушком почешу!..

Ой, самое же интересное! Я же ещё тапочки стёр, а потом, знаете, я чего-то устал и книжку решил почитать, а про тапочки забыл…

Потом я ещё немножко просто так порисовал и поподписывал, и мама пришла. Я тогда резинку в блокнот спрятал… Знаете, у меня такой есть блокнот, с кармашками!.. Мы с мамой поужинали, и я играть пошёл, а к маме тётя Риммочка пришла. Она над нами живёт, только у них с дядей Вовой одна комната и соседи. И тётя Риммочка у себя не курит, а у нас курит, и с мамой они очень долго на кухне разговаривают, потому что они подружки.

А дядя Вова, зато, моряк, он мне жевачек… знаете сколько привозил?! И он всё время в этой… ну… в этом… как его?.. ну, вы поняли, в общем.

А я сначала просто так играл, а потом опять стирать начал. Я сначала просто так стирал разное там, ну, только маленькое, чтоб мама не сердилась… Только вы не думайте, я стирал, а потом снова писал… А потом, знаете что?.. Только вы не расскажете? Правда? Я это… я тётю Римочку стёр… ну, только не её саму, а знаете, что? Я написал: «Тётя Риммочка курит» и «курит» – стёр… Ой, смехотура! Она, значит, маме говорит на кухне:

– Мне Вова потрясающие сигареты привёз! Я их до сегодня ещё не пробовала.

Чего-то они потом пошептались, пошуршали чем-то… «Фирма!» – говорят, – «Фирма!» А потом она вдруг как закашляет. «Ой!» – говорит, – «Какое говно!» Вот честное слово!

А что?! Мы с мальчишками в школе тоже так говорим… Только вы не говорите никому. Ладно?

…А мама ей чего-то строго там зашептала, только я не расслышал…

Ну, ладно!.. Я погулять хочу снова… только вы не обижайтесь – я завтра вам, правда, дальше расскажу, ладно?

Нет. Сегодня расскажу… Только, вот, мне нужно… ну, вы понимаете, куда?

Я сейчас…

Вы ждёте? Сейчас, я пирожок возьму, ладно? Ох! Что-то мне сегодня расхотелось рассказывать… Ладно, я не буду? Нет, ладно, буду… вы подождите немножко, я сейчас за пирожком… Сейчас, попью, ладно?

Попил.

Вы знаете, мне чего-то… стыдно… Ну, про то, что я вам рассказывал… Ну, про то, что тётя Риммочка, там, маме говорила… Вы не рассказывайте никому, ладно? Правда, не надо…

Вот…

Значит, когда тётя Риммочка ушла, мы с мамой уроки делали, а потом до самого вечера ничего не было… А вечером, так здорово, папа приехал! Он, оказывается, быстро там, в своей командировке, всё раздраконил и приехал. Только он нам ничего не сообщал. Это такой подарок. А теперь у него целых пять дней, эти… ну… прогулы, и у мамы прогулы есть, а у меня – суббота, воскресенье, а потом каникулы, и мы все вместе можем к бабушке на самолёте поехать. Он уже, оказывается, билеты купил и телеграмму дяде Славе отправил, чтобы он встречал нас…

Телеграмма, это когда мобильник там… потеряешь, или когда у бабушки в деревне МТС не берёт, вот, чтобы знать, ну там всякое…

Ой! Мы так зыкано собирались, прямо, как в кино. Я блокнот сразу в карман положил и всё время проверял, и всё на месте было. А мы на вокзал приехали, когда уже совсем темно было, даже немножко уже светло стало. А как мы на самолёте ехали, я не помню, потому что я спал.

Мы, когда из самолёта выходили, я сразу дядю Славу увидел, он за забором рукой махал, и зря мама всё время папе говорила, что он на успеет телеграмму получить, он получил, и ждал нас на «девятке». У дяди Славы машина была, знаете, такая, «девятка», и мы с мамой сразу в «девятку» сели, а папа с дядей Славой ещё немножко курили на улице и громко говорили.

Я, когда в машину сел, сразу блокнот достал и резинку проверил, и ничего не потерялось. Только я не рисовал ничего, а мечтал. И знаете, чего намечтал? Вот бы здорово было нарисовать машину, а потом стереть её! И мы бы с мамой на земле сидели бы! Правда, смешно? Только я потом подумал, что маме не смешно будет, и не стал ничего рисовать.

Дядя Слава потом рукой махнул и говорит: «Ладно! Что там, звери, что ли?! Прорвёмся!» И мы поехали. Мы так здорово ехали, как в самолёте, наверное, потому что дядя Слава всё время нас смешил и говорил: «Внимание, уважаемые пассажиры, идём на взлёт!» Я смеялся и в окно всё время смотрел. А мама не смеялась почему-то и меня прижимала к себе.

Мы уже совсем близко к бабушкиной деревне подъехали, а там, знаете, мост через речку. Только там около него много разных машин было и даже автобусы… И людей тоже много стояло, и на другой стороне – тоже. Камни ещё какие-то здоровые лежали… Знаете, такие, с железными крючками?.. И по мосту никто не ехал…

…

Дядя Слава тут тихо-тихо поехал и рукой какому-то дядечке помахал, и тот тоже кивнул… Вот… Я сейчас попью, ладно?

…

Так… Попил…

Мы когда на мост заехали, я блокнот достал и резинку проверил… И тут, знаете, откуда-то дяденька такой бородатый как выскочил и поперёк нам побежал… А потом как выстрелит из чего-то! И сзади нас кто-то тоже как выстрелит! Мама как закричала! Ой, она так сильно кричала и мне голову вниз прятала. А мне нестрашно было, я в окошко смотреть хотел…

И мы тогда не прямо поехали, а так, знаете, где перила, и вниз упали… Ну, не совсем упали… ну, не в воду, а так, знаете, просто по горке перевернулись… И мы с мамой через дверцу на землю выпали…

Я вот, знаете, ни чуточки не испугался… Честно!..

Сверху, на мосте там, так громко все кричали, и ещё даже стреляли… А мама так, знаете… лежит на спине и тяжело-тяжело дышит…

И, знаете, мне тогда вдруг так захотелось написать «земля», а потом стереть… Я даже карандаш достал и даже писать начал, а потом немножко испугался, а потом сильно-сильно испугался, взял резинку и выбросил куда-то, наверное, в воду…

Потом какие-то дяденьки к нам подбежали, стали нам помогать, и всё хорошо кончилось… Только папа ногу сломал и, там, ещё порезался, и мама только ушиблась…

Знаете, у неё ночью теперь всё время спина болит, но ей дядя Вова привезёт на пароходе самое зыканское лекарство, тётя Риммочка обещала…

А дядя Слава, он даже не порезался, только брюки порвал, и сразу к нам побежал и папу из машины вытаскивал…

Вот…

А теперь мне никто не верит… Потому что Мурзик же не умеет говорить… Мама говорит, что тапочки я нарочно спрятал, чтобы босиком ходить… Я, правда, босиком люблю ходить, и не холодно совсем. А тётя Риммочка говорит, что курить она бросила, потому что дядя Вова ей специальное лекарство привёз, и маме показывала, только маме же зачем? мама же не курит… А резинку же я в воду выбросил, её теперь только водолаз может достать… или, там, на удочку…

Мне, вот, только немножко жалко, что я, знаете, чего… Только я это уже потом намечтал… Вот было бы здорово написать, ну там, «война», там, «горе», вот такое вот, знаете, всякое, а потом стереть…

А я у Сирина два раза спрашивал, а он говорит:

– Не знаю, откуда, не знаю… Ничего я в твоей книжке не забывал.

Кс-кс-кс!… Мурзик! Мурзик! Давай я тебе за ушком почешу? Ой!! Всё! Мама пришла!

РАЗНОШЁРСТНЫЕ РАССКАЗЫ

УРОК

– Ты, сынуля, не стесняйся, ешь… Видишь, мать наготовила всякого, тебя ждала.

– Па-а, не беспокойся, всего попробую… Вот, картошечки ещё немножко положу… И…

– Что ты всё картошечки, да картошечки? Вот, овощей возьми, мама старалась… Ух ты, чёрт… Извини, сыночка! Щас я… солью надо присыпать…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.