Гильермо Мартинес
В последний раз

© Guillermo Martínez, 2022

© Перевод. А. Миролюбова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

Посвящается Брэнде

Один

Эта история относится к далекому прошлому – настолько далекому, что оба главных героя уже успели умереть – однако их царственные тени и сегодня так же, если не сильнее, властвуют над нами, и львиная доля парадоксальности и трагикомичности событий пропала бы, разгласи я сейчас их имена. Стало быть, ограничусь единственной буквой для того, кто при жизни, особенно со времен своего затворничества в Барселоне, являлся самым знаменитым из аргентинских писателей. Эта буква может быть только заглавной А, и ни он сам, вполне осознававший свое место в литературной иерархии и ревностно к нему относившийся, ни верные его читатели, число которых и «неугасающий пыл» увеличиваются с каждой годовщиной, не позволили бы мне избрать какую-либо другую. Но какой тогда буквой обозначить не менее прославленного литературного агента, даму, пригревшую его в Барселоне, – женщину исключительную, блистательно расточительную и дерзкую? Она, эта великая донна, разворачивала испанскую литературную панораму, и писатели обожали ее сильнее, чем своих любовниц, а издатели называли исподтишка, с не менее сильной яростью, «тираном испаноязычной словесности». Я не могу унизить ее какой-либо иной буквой алфавита, поскольку не хочу, чтобы она восстала из гроба, поэтому дам ей звучное имя Нурия Монклус, которое избрал для нее Хосе Доносо в своем романе «Сад по соседству». И какого бы неба ни удостоилась столь же возлюбленная, сколь и грозная хранительница писателей – а ей ведь нравились романы с ключом, – надеюсь, она одобрит прозрачный покров, под которым я выведу ее на этих страницах.

Остается третий персонаж – гораздо моложе, но тоже в своем роде легендарный, хотя и слегка подзабытый. Я знаю, что он еще жив, поскольку не так давно мне удалось встретиться с ним и взять у него интервью, чтобы дополнить историю; во избежание лишних вопросов я воспользуюсь его первым литературным псевдонимом – Мертон. Тем более, что это имя, эту интригующую подпись под его заметками только и знал литературный мир.

Очень рано, едва достигнув двадцати шести лет, Мертон стал блестящим, выдающимся, единственным в своем роде литературным критиком. Когда были опубликованы его первые рецензии, дрожь изумления объяла редакции всех газет и приложений, посвященных культурной жизни, – явился некто, готовый говорить правду. Все мы прекрасно знаем: в цивилизованном мире никто не выживет более десяти дней, если решится всем и всегда говорить только чистую нелицеприятную правду. Что уж говорить про наш яростно дарвинианский литературный мир начала девяностых! Однако не следует понимать так, будто Мертон обрушивался на авторов книг подобно наемным критикам, которые водились тогда во множестве. Он также не вставал в позу – частью презрительную, частью малодушную, – характерную для культурного истеблишмента, скупого на похвалы и не способного изумляться. Новичков эти люди встречают злой иронией и насмешками, тогда как к «священным коровам» относятся с неизменно боязливым почтением. Мертона отличало то, что он всегда говорил цельную нерушимую правду, не обращая внимания на авторство, будто отрешенный судья, выносящий окончательный приговор каждой книге, осуждая ее на жизнь или на смерть, чуждый всему, кроме трепетного голоса защиты, звучавшего с ее страниц.

Разумеется, вначале его статьи – резкие, острые, безапелляционные – вызывали у авторов потрясение и даже страх. Все спрашивали друг у друга на банкетах в честь присуждения премий, на проходивших под звон бокалов вечеринках с коктейлями и на собраниях еще более интимных, где в тесном кругу покуривают травку, кто такой этот таинственный Мертон, а главное, кто у него в друзьях. Рассказывались две истории, и обе казались фантастическими. Согласно одной, Мертон был сыном диссидента, преследуемого за политические взгляды, и все отрочество, прошедшее под военной диктатурой, просидел под сводами подпольной библиотеки. Как таинственный доктор Б. из «Партии в шахматы», в этой глухой ночи, длившейся семь лет, Мертон волей-неволей прочитал книги со всех полок, чтобы хоть как-то развлечься посреди этого безусловного и обязательного безмолвия. Именно этим объяснялась его богатая до тошноты эрудиция. Согласно другой истории, которая отчасти противоречила первой, Мертон все так же был сыном диссидента, преследуемого за политические взгляды, но жил изгнанником в одной из европейских столиц, успешно выступал на турнирах по теннису среди юниоров, потом стал инструктором, что позволило ему оплатить учебу в одном из британских университетов. Когти критика Мертон отточил, написав монументальный диплом по латиноамериканской литературе, а также новаторскую работу в соавторстве со светилом математической логики: этот титанический труд был посвящен дихотомиям критического дискурса. Склонность к строгим математическим выкладкам объясняла ясность и картезианскую точность рецензий Мертона, они оставляли впечатление с блеском доказанных теорем.

Любопытно, что, насколько оказалось возможным впоследствии воссоздать его жизнь, обе истории содержали много достоверных фактов, если смягчить преувеличения и заменить их всегда более прозаической правдой. Отец Мертона действительно был политическим заключенным, а мать, библиотекарша, укрылась в небольшом городке на юге страны, в котором была расположена одна из крупнейших в стране библиотек. Чтобы устроиться на работу, матери Мертона пришлось поменять фамилию, свою и сына. Однако ее не отпускала тревога, что их все же найдут, поэтому она раздобыла медицинскую справку, освобождавшую мальчика от школы, и каждый день сажала его в общем читальном зале. И так, все детство и отрочество он получал образование, полка за полкой, в алфавитном порядке, подобно Самоучке Сартра.

Лет в пятнадцать Мертон восстал против этой дополнительной диктатуры, тайной диктатуры книг, и стал работать смотрителем теннисных кортов в одном университетском клубе. С той же полной молчаливой сосредоточенностью, с какой он годами по шесть часов в день читал книги, Мертон начал отбивать мячи от стены старой ракеткой, которую ему подарил один из членов клуба. Кто-то заметил в нем способности. Кто-то другой выхлопотал стипендию, чтобы он мог брать уроки у клубного тренера. Мертон раскрылся, хотя и поздновато, как многообещающий юниор; постепенно поездки на турниры все больше удаляли его от города, где прошло его детство; целый год он даже играл в европейских турнирах. Но в восемнадцать лет, когда настала пора задуматься об университетской карьере, а может, и потому, что мальчишеский бунт угас в жесткой бескомпромиссной борьбе на множестве кортов, Мертон решил, как овечка в загон, вернуться к книгам и провести следующие пять лет под «прилежными лампами» других библиотек.

С этого момента две истории соединяются. Мертон действительно защитил диплом в одном из британских университетов и сотрудничал со знаменитым логиком Адамом Макдугласом, составляя исчерпывающую классификацию дихотомий в литературной критике. Правда и то, что он оплачивал обучение, работая инструктором по теннису, – Теофил Норт[1] с южноамериканским акцентом. Более того, вернувшись в Аргентину, не стал добиваться гранта на исследования в области литературы, а устроился тренером в нескольких клубах Буэнос-Айреса – лишь на первое время, пока не начал публиковать рецензии.

Разумеется, тогда всех этих подробностей никто не знал. И пока писатели, потрясенные предельной искренностью его статей, спрашивали друг у друга его настоящее имя и откуда прилетела эта rara avis[2], редактор культурного обозрения, где Мертон публиковал свою грозную колонку о недавно вышедших книгах, хранил на лице улыбку сфинкса и не размыкал губ. Очень скоро, в целях самозащиты, книги, которые присылали на рецензию ведущие издательские дома, начали сопровождаться карточками с отчаянными мольбами: «Пожалуйста, не давайте читать Мертону!» И все же, после первоначального ужаса, наиболее отважные писатели все чаще решались подвергнуться испытанию. Осознавая все риски, они все же не могли противиться неодолимому искушению прибегнуть к оракулу с неведомым лицом, который возгласит наконец то, чего никто другой никогда не скажет: чистую правду о написанной книге, или, по крайней мере, хоть какую-то правду.

Сейчас, спустя годы, это кажется почти невероятным, но в ту эпоху, экзотическую и немного варварскую, критики, считавшиеся опытными, не отказывали себе в том, чтобы писать рецензии на пьесы для театра, представленные их собственными женами, делая вид, будто автор им совершенно не знаком. Ученые дамы возводили на литературные пьедесталы своих любовников или племянников; редакторы культурных обозрений отправляли последний роман писателя Х на расправу его злейшему врагу – писателю Z, и критика лавировала между обменом услугами в рамках «общества взаимопомощи» и почти кровавыми разборками, достойными сицилийской мафии. Кто-то даже заметил, и не без оснований, что, если в будущем напишут историю аргентинской критики, туда по необходимости войдет генеалогическое древо любовных историй, дружеских связей, взаимной вражды и семейных уз. В этих зыбучих песках между обменом благодеяниями и сведением счетов взыскательное и тонкое искусство оценки литературного произведения превратилось в симулякр, в иллюзию, творившуюся для читателей культурных обозрений, а те и не подозревали, что игра ведется краплеными картами. Вот поэтому, когда пришел человек извне, которого никто не знал и который не знал никого, все вдруг подняли головы.

За отважными первопроходцами последовали другие; колонки Мертона увеличились в объеме, перекочевали на первую страницу культурного обозрения, заняли ее всю, и попытаться предсказать, что напишет Мертон о том или ином новом романе самых прославленных авторов, стало излюбленным развлечением в литературной среде. Вскоре, как в пари Паскаля (нечто, подобное русской рулетке) страх уступил место надежде, почти несбыточной, однако сулившей огромные барыши – благоприятная рецензия Мертона означала абсолютный успех. Теперь издательские новинки прибывали в редакцию с посланиями противоположного содержания: «Пожалуйста, дайте прочитать это Мертону!» Рецензии Мертона повторялись из уст в уста в мирке высокой культуры и даже цитировались за пределами Аргентины. Испанские ежедневники быстро заметили это новое имя, воссиявшее в Новом Свете, даже ослепляющее неукоснительной строгостью умственного труда. Многие пытались заполучить его; как водится, успеха добился самый мощный орган – мадридская газета, которая время от времени обменивалась статьями с аргентинским ежедневником, где публиковался Мертон. Так для него начался год чудес.

Заметки Мертона об испанских авторах – это уже стало его фирменным зна́ком – отличали то же полное беспристрастие, тот же отстраненный анализ, какие уже испытали на себе аргентинские писатели. Поначалу в Испании звучали жалобы и ропот, полные страха и изумления, однако все с возрастающим нетерпением ожидали каждую воскресную заметку, которую перепечатывали основные культурные обозрения Латинской Америки. К концу года свершилась коронация, а от нее рукой подать до катастрофы: испанская газета присудила Мертону премию как лучшему критику в номинации «Открытие года». Он приехал на церемонию награждения, и в следующем воскресном приложении мы увидели первое фото «призрака». Мертон представал неприлично молодым и загорелым, выделяясь на фоне седовласых испанских светочей. На второй странице поместили другую фотографию, и теперь ее можно назвать пророческой: критик поднимает бокал шампанского, стоя между дородной Нурией Монклус, одетой в белое, с одной из ее легендарных изумрудных диадем в волосах, и великолепной супругой А., Морганой, которая слегка касается его плеча. Мертон чуть склоняется к Моргане, будто она готова что-то шепнуть ему на ухо, и он не хочет этих слов упустить. Зато самого А. не было ни на одном из снимков. Он уже жил в Испании, но не выезжал из Барселоны – к тому времени начали проявляться первые симптомы болезни.

Историю о том, как Мертон впал в немилость, наверняка многие помнят – это был скандал года в литературной среде. На той же церемонии была присуждена самая крупная премия газеты – лучшему неизданному роману. Колоссальная ее сумма одновременно и влекла, и отталкивала знаменитых писателей. В тот год она досталась, по наводке, вызывающей подозрения, писателю из Мурсии – широко известному, который мог бы со своих продаж «отбить» все деньги до последнего сентаво и даже оплатить из собственного кармана еще несколько банкетов.

Предполагалось, что приложение к газете опубликует критическую статью о романе, получившем премию. Это было частью ритуала. Статья должна была послужить сигналом к началу продвижения книги. Кто-то решил, что было бы неплохо заказать этот тавтологический труд новоявленному молодому чуду – Мертону. Они были абсолютно уверены, что, пригласив Мертона на свой банкет и удостоив его рукопожатием, они могут рассчитывать на его участие в игре по их правилам. Но сразу по возвращении в Буэнос-Айрес, сняв парадный костюм и оставшись наедине с собой, Мертон на полном серьезе прочитал семьсот страниц книги и поступил так, как всегда: сказал правду. То есть изложил письменно в шести тысячах беспощадных знаков свое мнение и отправил в газету, как делал это каждую неделю. Главный редактор культурного приложения находился в отпуске, а выпускающий редактор небрежно просмотрел лишь первые строчки.

Как следствие, полмиллиона экземпляров приложения с судьбоносной колонкой были отпечатаны и распространились по всей Испании. Главный редактор приложения был, несомненно, одним из первых, кто ее прочитал – и перечитал, – не веря собственным глазам, за завтраком на горнолыжном курорте в Пиренеях. К тому времени было поздно предпринимать попытки что-то исправить, оставалось только взывать о возмездии.

Главный редактор потребовал, чтобы ему достали номер телефона Мертона и соединили его с Аргентиной. Ответив на прозвучавший ранним утром звонок, Мертон постиг неожиданные сногсшибательные варианты площадной брани, бытующей в Испании. На него изливались потоком речения, происходившие из разных регионов, принадлежавшие к разным лексическим пластам, полные немыслимых сексуальных аллегорий, хотя время от времени, словно припев, редактор, переходя на визг, повторял одну и ту же сокрушительную фразу: «Как ты думаешь, паршивый придурок, для чего мы тебе дали премию?» В конце Мертону пригрозили, среди гневного клекота, что впредь он не только не будет сотрудничать ни с одной испанской газетой, но и, насколько хватит влияния редактора, ни в одном из изданий Латинской Америки не получит работы.

За бурей в стакане воды, каковой явилась сама по себе колонка, последовало известие об увольнении Мертона. Соперничающие издания оплакивали его уход крупными крокодиловыми слезами, однако ни одно из них не приютило изгнанника на своих страницах. Имя Мертона вознеслось и воссияло над Испанией, но его доблестная честность оказалась отлита из металла, блеск которого резал глаза, и все предпочли держаться от него подальше.

Когда буря улеглась, к Мертону еще продолжали поступать многочисленные поздравления и восторженные письма читателей, однако никто не предлагал работу. Финальная угроза могущественного испанского редактора не была пустышкой: аргентинская газета, где он изначально публиковался, с сожалением отказалась от его услуг, а другие издания, в двери которых он стучался, похоже, сошлись на том, что им не стоит равняться на эталон образцового Мертона.

Мы не знаем, насколько тяжело он это пережил, ведь никто с ним толком не познакомился; Мертон пронесся по небосводу Аргентины и Испании словно блуждающая недостижимая комета. Кто-то сообщил, что он снова стал давать уроки в теннисных клубах. Поговаривали также, что его утешали по меньшей мере две писательницы. Увидев фотографию Мертона рядом с прославленной красавицей Морганой, обе ощутили неодолимую потребность отыскать его в пресловутых клубах, чтобы потренировать резаный удар. В этом нет ничего удивительного. Достаточно, чтобы красивая женщина пальцем прикоснулась к мужчине – а только это и проделала Моргана на фотографии, – как этот палец превращается в волшебную палочку, и многие другие дамы находят кавалера привлекательным. Еще утверждали через какое-то время, что Мертон самостоятельно изучает аналитическую философию и собирается написать книгу о критическом методе, который применял в своих рецензиях. В общем, имя Мертона постепенно меркло и всплывало лишь иногда, в качестве предупреждения зарвавшимся критикам: «Лучше бы ты сбавил тон, не то закончишь карьеру так же, как Мертон».

Наша история начинается два года спустя, но такое введение показалось нам необходимым, чтобы объяснить, почему на Мертоне были теннисные туфли, покрытые кирпичной крошкой, лицо обгорело на солнце, и грудь пересекал ремешок сумки с ракетками, когда, войдя в подъезд высотки, где располагалась его квартира, консьерж вручил ему письмо из Испании. На письме стояла печать литературного агентства Монклус, а на оборотной стороне конверта – полное, как всегда, горделиво звучавшее имя Нурии Монклус, написанное от руки крупным округлым почерком.

Войдя в маленькую квартирку, которую он снимал неподалеку от площади Италии, Мертон тотчас же распечатал конверт. Оттуда выпал билет на самолет бизнес-класса и короткая, отпечатанная на машинке записка от всемогущей владелицы агентства:

Дорогой Мертон!

Твой соотечественник и мой самый любимый автор, А., несмотря на болезнь, сумел закончить свой, боюсь, уже последний роман. Он попросил меня сделать все возможное и невозможное, чтобы ты его прочитал. Он знает о тебе, ценит тебя и хочет узнать твой вердикт. Из соображений конфиденциальности, принятой среди издателей, я не могу прислать тебе копию рукописи, но прими, пожалуйста, билет с открытой датой, который я тебе отправляю, выбери ближайшую и прилетай в Барселону, где тебя ждет королевский прием. Излишне говорить, что твоя работа будет должным образом оплачена. Оставляю тебе телефон моей личной секретарши, Ампаро, чтобы ты обсудил с ней детали. Надеюсь, второе письмо поможет тебе принять решение.

По мере того как Мертон читал, на губах у него расцветала восхищенная улыбка, окрашенная, тем не менее, скрытым неприятием. Как до изумления естественно эта женщина выдвигала требования, располагала людьми; едва щелкнув пальцами, вытаскивала их из самых отдаленных уголков планеты! Но разве не в этом заключается негласная власть королей и королев? Их сердечность не допускает возражений, деньги улаживают все трудности, приглашения не встречают отказа. Когда королева зовет тебя, нужно идти, как однажды сказала ему мать. Но теперь, когда королева позвала его, в нем взыграла плебейская гордость. Ну ладно, где там второе письмо? Мертон сунул руку в конверт: действительно, там застрял сложенный вчетверо листок очень тонкой бумаги. Как только он развернул его, в глаза ему бросилась подпись: «Моргана».

Два

В отличие от записки Нурии Монклус, продиктованной, видимо, быстро и решительно и отпечатанной секретаршей, письмо Морганы, написанное от руки, буквально обволакивало двусмысленной близостью. Тоже короткое, оно казалось обдуманным и переписанным неоднократно. Почерк был гладкий и округлый; в каждой фразе, как позднее решил Мертон, имелся скрытый смысл.

Любезный Мертон!

Я – Моргана, супруга А., и мне хочется думать, что ты помнишь, как мы встречались на банкете в Мадриде пару лет назад. Но тебя в тот вечер знакомили со многими людьми, ты всех приветствовал, так что мы едва смогли обменяться парой слов. Я запомнила твое имя и, когда вернулась в Барселону, рассказала А. о твоей премии и нашей встрече достаточно, чтобы заставить его немного ревновать, только в таком состоянии он может заинтересоваться тем, что пишут его соотечественники. Я показала ему несколько твоих рецензий и знаю, что он изумился и восхитился не меньше моего, хотя ни за что на свете в этом не признается. Наибольший интерес у него вызвали твои познания в логике. В молодости он тоже изучал математику. Когда мы услышали, что тебя уволили из газеты, А. даже хотел написать письмо и выразить свой протест, но его здоровье ухудшилось, он слишком слаб, чтобы против чего-либо возражать.

Сейчас, в один из периодов ремиссии, А. закончил роман, над которым работал долго – почти семь лет! – и который назвал чуть мрачновато – «В последний раз». Ни врачи, ни я сама не испытываем такого пессимизма, однако он считает, что это его предсмертное произведение, и боится, что не доживет до его выхода в свет. Поэтому, по его словам, он хочет быть уверен, что у книги будет хотя бы один читатель. Он настаивает, считая это чуть ли не своей последней волей, чтобы мы сделали все возможное, чтобы ты его прочитал. Есть еще одна причина тому, что А. вспомнил о тебе. Он сам объяснит ее лучше, если ты согласишься приехать. Речь идет о том, что А. называет «недопониманием» всего его творчества: если его не смогли понять в прошлом, пусть хотя бы кто-нибудь поймет в будущем.

Едва он назвал Нурии твое имя, как она решила тебе написать и сказала мне, что предложит тебе размещение в «Рице». Но я подумала, что ты, вероятно, предпочтешь остановиться в нашем доме в Педральбесе. Бассейн у нас больше, чем в «Рице», и имеется отдельный гостевой домик, гораздо более удобный, чем гостиничный номер. Я лично прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждался. В общем, обдумай такую возможность. Мы с дочерью будем счастливы, если ты согласишься погостить у нас в эти дни. Обнимаю, целую, жду твоего решения.

Моргана.

Разумеется, Мертон слишком хорошо помнил Моргану – вызванное тонкими чарами письма его мысленному взору представилось воспоминание о банкете и единственное видение, какое сохранила память: ее двусмысленный соблазнительный взгляд, выразительный вырез вечернего платья, рука, то и дело прикасающаяся к его локтю, будто Моргана боялась потерять спутника в сутолоке представлений; ее манера склонять голову и щекотать его волосами, когда она, перекрывая гомон, что-то шептала ему на ухо. Нурия Монклус была с ними рядом все это время, такое короткое. И от ее женской интуиции, конечно же, не укрылось, как он, в свою очередь, смотрел на Моргану. Мертон живо представил разговор этих женщин: «Я ему напишу и предложу все, что смогу, – произносит Нурия, – но, если мы хотим быть уверены, что он приедет, напиши и ты». Агентша в очередной раз оказалась права: королева, истинная, всевластная владычица любовного влечения, позвала его, и ему не остается ничего иного, как только идти на зов.

И все-таки, не будем совсем уж несправедливы к бедняге Мертону: что-то еще встрепенулось в нем по прочтении этих двух писем, нечто теплое, ободряющее – запоздалое признание. Все два года он чувствовал себя изгнанником, хуже того – его выставили пинком и напрочь забыли о нем. А теперь с другого берега Атлантики его призывает самый известный аргентинский писатель, и его не менее блистательный литературный агент расстилает перед ним красный ковер-самолет. Значит, кто-то помнит о нем после всего, что произошло. И даже если это ловушка (Мертон, разумеется, не верил, будто А. собирался писать письмо в его защиту, да и Моргана вполне могла допустить другие поэтические вольности), приманка стоит того, чтобы рискнуть, он готов «обмануться старыми трюками», как шпион в стихах Одена.

Уже в аэропорту, ожидая посадки, обводя рассеянным взглядом обложки книг в газетном киоске, Мертон внезапно наткнулся на один из романов А., а когда, чуть ли не выстроенные в ряд, перед ним явились еще два, вспомнил самую, наверное, интригующую фразу из письма Морганы. На какое такое «недопонимание» жаловался А.? Кого из аргентинских писателей поняли лучше? Его понимали настолько, что каждая его книга выдерживала по несколько изданий. Понимали даже на самых экзотических языках: уже в те времена книги А. переводились по всему миру и выставлялись не только в киосках аэропортов, но и в витринах больших сетевых магазинов, в контейнерах супермаркетов, в библиотеках крупных городов и самых неприметных селений. Книги А. сделались частью природного ландшафта до такой степени, что их, как вещи чересчур привычные, порой и не замечали. Невероятно, до сей поры Мертон не прочитал ни единой. На то была вполне уважительная причина: его диплом охватывал авторов эпохи «бума», в то время как А. принадлежал к следующему поколению. Более того, припомнил Мертон, однажды он прочитал в каком-то культурном обозрении – А. тогда был настолько неизвестным, что печатался в культурных обозрениях, – интервью, где он всячески открещивался от своих предшественников, продолжавших публиковаться в опасной близости. На вопрос, кто его любимый автор среди писателей «бума», А. ответил с бравадой: «Марсело Чирибога. Хотя “Воображаемую черту” явно переоценили»[3]. Это рассмешило Мертона, и он решил найти какую-нибудь книгу А. по возвращении в Аргентину. Но тем временем А. впал в самый тяжкий грех – добился успеха. Один из его романов, немного готический – именно его Мертон и держал в руках – получил в Испании престижную премию и стал бестселлером по обе стороны Атлантики. Издатели, быстро уловив волну, заново, в роскошных переплетах, опубликовали его первые произведения, и все они, в исступлении нового открытия, разошлись мгновенно. Литературные круги тотчас же, припомнив все обиды, насторожились, и имя А., ставшее вездесущим на книжных полках, совершенно исчезло из культурных обозрений. Те же люди, которые распространяли его первые произведения среди посвященных и знатоков, теперь делали вид, будто никогда их не читали, и, словно сговорившись, не упоминали его имени. Когда Мертон вернулся в Аргентину, там уже установилось многозначительное молчание: А. превратился в самого видного и одновременно невидимого писателя. Мертон, который очень скоро попал в бесконечный конвейер новинок, присылаемых на рецензию, больше не вспоминал А., пока его не представили Моргане. Тогда он, как мог, притворился, будто более-менее знаком с его творчеством. Теперь, подумал Мертон, придется снова встретиться с ней и, что еще хуже, с ним самим. Он решил пойти на некоторые расходы, рассчитывая на то, что обещала ему Нурия Монклус, и купил три романа А., стоявшие рядом на полке.

Мертон сел в самолет одним из первых и, увидев просторное раскладное кресло, которое полагалось ему по билету, купленному Нурией Монклус, подумал, что впервые в жизни сможет поспать в салоне. Пока пассажиры ленивой гусеницей ползли по проходу, устанавливая, снимая и снова устанавливая багаж, Мертон открыл роман, получивший премию. В детстве, в библиотеке того южного города, на первой странице каждой книги, которую он принимался читать, имелся штамп, своего рода предупреждение: «Любая книга достойна того, чтобы прочитать ее до конца». Мертон довольно долго следовал этому правилу, с детским стоическим послушанием и серьезностью ученика самурая, пока не понял, с течением времени приобретя опыт чтения, что всякая книга разоблачает себя очень быстро. Тогда он переформулировал правило, хотя и не отказался от него совсем: любая книга, скажем так, достойна того, чтобы дочитать ее до двадцатой страницы. Подобная кажущаяся крайность, или пренебрежение, и составила, наверное, простую и крепкую основу его беспристрастия. Если другие критики даже не открывали каких-то книг, якобы из отвращения и всяческих редкостных фобий, Мертон предпочитал fair play[4]: пусть книга говорит сама за себя, а он прилежно, с неослабным вниманием выслушает все, что она скажет на этих первых страницах. Скажи свое слово и разорвись. Таким образом, он без предрассудков, в качестве интеллектуального развлечения мог открыть любую книгу. Из этих двадцати страниц Мертон, как шеф-повар, который пробует одну только ложку супа из огромного котла, мог, как ему казалось, почерпнуть главное: что за мир представал в романе, какова плотность письма и оригинальность идей, живут ли герои своей жизнью, и не гибнет ли стиль в неравной борьбе с общими местами. Он, мнилось ему, распознавал, как хорошо сказал другой критик, «синтаксическую тюрьму», из которой рвался автор, и определял, что самое главное, нужно ли читать дальше. И вот, когда уже унесли пустой бокал из-под шампанского и самолет выехал на взлетную полосу, Мертон вдруг осознал, что прочитал, сам не заметив, целых две главы, и если бы кто-то прервал его, мог бы заявить только одно: теперь понятно, почему А. когда-то считался писателем для немногих, а потом стал писателем для слишком многих. Но дискутировать с самим собой было в данный момент неинтересно: роман и персонажи А. обрушились на него как природная стихия, нежданно и неодолимо, буквально затронули его в чисто физическом смысле, и единственное, чего Мертон хотел, пока самолет оставлял город далеко внизу, – это отрегулировать свет лампочки и поудобнее устроиться в кресле, чтобы читать всю ночь.

Три

На выходе, как и предупреждала секретарша Нурии Монклус, ждал водитель, высоко поднимая плакат с его именем. Тощий, несмелый, весь какой-то дерганый, он тотчас забрал багаж и поспешил к стоянке.

– Сеньора Нурия со мной на связи, у меня в машине телефон, – произнес он, будто извиняясь, – она ждет, когда ты объявишься.

Был конец октября, но асфальт искрился на солнце, и Мертон обрадовался неожиданному и благодатному продлению лета. Пока они шли к сверкающему серебристому «БМВ», он снял легкое пальто и остался в рубашке с коротким рукавом. Едва Мертон скользнул на заднее сиденье, как шофер передал ему трубку, и на него обрушились немного визгливые, радостные излияния Нурии Монклус. Казалось, по ходу разговора она кроила и перекраивала планы.

– Дорогой, какое счастье, что ты уже здесь! Ампаро сказала мне, что ты предпочел принять приглашение Морганы, это очень верное решение, будет лучше для всех, если ты поживешь в их доме – не придется таскать рукопись туда-сюда. Но прежде мы с тобой должны увидеться, правда? Нужно обсудить одно дельце. Давай поступим вот как: я отправила за тобой Серхи – это мой личный шофер, он возил Габо, Марито, Хулио Кортасара, твоего соотечественника. Я ему полностью доверяю, и ты можешь просить у него все, что угодно. Сейчас я не могу принять тебя в агентстве, такое утречко выдалось, одна авторша приехала из Франции повидаться со мной, я не могу ее быстро спровадить. В общем, Серхи повозит тебя по городу пару часов. Раньше ты бывал в Барселоне?

Мертон ответил «нет», и это было единственное, что ему позволили сказать.

– Тем лучше, дружок, тем лучше. Тогда план такой: вели Серхи, чтобы отвез тебя на Тибидабо, это мое самое любимое место на свете: ты увидишь весь город, как на ладони. Обязательно посети музей автоматов, его нельзя пропустить. Интересно, что ты скажешь, когда посмотришь. Если проголодаешься, попроси, чтобы Серхи отвез тебя на Грасиа, в кафе «Саламбо». Заказывай все, что душе угодно, пусть запишут на мой счет. Я ему позвоню, как только освобожусь, и он тебя привезет в агентство. Не скучай, милый, скоро увидимся.

Мертон вернул трубку Серхи, и тот, уловив его взгляд в зеркале заднего обзора, вопросительно поднял брови.

– Ну что? На Тибидабо?

Интересно, много ли водитель услышал? Наверное, немало, если судить по улыбке, одновременно иронической и отрешенной, которая появилась на его губах, пока он заводил мотор.

– Это обязательный тур? – спросил Мертон.

– Что-то в этом роде, – ответил Серхи, – трудно как следует узнать сеньору Нурию, предварительно не поднявшись на гору. Отец водил ее туда в детстве, каждый раз, когда они приезжали в Барселону. Я до сих пор иногда ее туда отвожу. Там, наверху, парк аттракционов, очень красивый, хотя сейчас немного запущенный.

– Она говорила о музее автоматов. Интересовалась, что я скажу, посмотрев его, будто задавала урок.

– Тут я ничем не могу тебе помочь, – пожал плечами Серхи. – Этот урок тебе придется ответить.

Серхи замолчал, словно и без того произнес слишком много, а Мертон больше ни о чем не спрашивал, пока автомобиль мягко и бесшумно двигался к городу. Он очень устал – прочитал весь роман А., от корки до корки, и в самозабвении, отрешившись от мира, провел бо́льшую часть ночи, – но все-таки боролся со сном. Ему нравилось видеть, приближаясь к незнакомому городу, как постепенно появляются первые поселки, предвестия новых домов или наполовину построенные здания, все еще не скрепленные цементом части того, что присоединяется к городу, упорядочивается, смыкается, становится единообразным и обретает окончательную форму. На сей раз, однако, сон побороть не удалось; Мертон клевал носом, когда услышал голос Серхи.

– Мы уже в Эль-Путксет, – объявил тот и показал на дорогу, тянувшуюся вбок, на склон холма, полную пешеходов и велосипедистов. – Это – дорога в Эгуэс, если захочешь здесь прогуляться, увидишь особняки, которые описывает Марсе в «Последних вечерах с Тересой». И в этом квартале поселился Гарсиа Маркес, когда приехал в Барселону, в съемных апартаментах на улице Лукано. Я припаркуюсь тут, а мы поднимемся на фуникулере, это одна из прелестей прогулки.

Мертон предложил ему отдохнуть, заявив, что и сам может прекрасно подняться, но Серхи печально покачал головой.

– Даже не думай. Сеньора Нурия страшно рассердится, если узнает, что я оставил тебя одного. Идем-идем, не переживай, я хочу побить рекорд, стать человеком, который чаще всех поднимался на эту гору.

Наверху, когда они устроились у перил рядом с огромным колесом обозрения, Серхи показал Мертону шпили Саграда Фамилии, террасу отеля «Мажестик», «куда они все ходят пить джин-тоник»; недавно воздвигнутые сооружения и гостиницы новенькой с иголочки Олимпийской деревни и, чуть поодаль, Монтжуик, крест монастыря Педральбес и покрытый зеленью склон холма, тот район, где Мертону предстояло жить. Но взгляд Мертона устремлялся за расплывчатую сетку улиц, прорезанную отчетливым шрамом Диагонали, в поисках моря, которое не переставало изумлять, далекое, ровное, спокойное, некий однородный фон, нечто нереальное, нарисованное голубой краской. Интересно, что бы я увидел, подумал он, и как поразило бы меня это место на вершине горы, особенно обрыв, разверзающийся под ногами, если бы меня привели сюда в детстве. Парк аттракционов наполовину демонтировали, вагончики на рельсах и фарфоровые чашки, неподвижные, время от времени скрипели под порывами ветра, издавая призрачные стоны. Мертон попытался представить, как все это выглядело в движении, и как маленькая Нурия Монклус кружится на карусели или глядит вниз с высоты огромного колеса. Серхи жестом показал на вход в музей автоматов, наподобие экскурсовода, который своими внутренними часами отмеряет точное время. Они вошли в полутемный зал, и перед Мертоном предстали расположенные полукругом деревянные клетушки, а в них старинные куклы с грубыми чертами уличных марионеток, ожидающие за стеклами витрин.

– Я тоже ходил сюда мальчишкой, – поведал Серхи, – но приходилось копить денежки, чтобы кинуть монетку в отверстие. Теперь достаточно нажать кнопку.

Они стояли перед витриной, где выставлялась гадалка, – черноволосая цыганка с высокой прической, в тюрбане. У нее были ярко-красные губы и большие раскосые глаза. Она прикрывала рукой колоду карт. Мертон нажал зеленую кнопку, женщина подняла голову, повернулась к нему, медленно сняла карту и зашевелила губами, показывая карту, раз, другой, третий, будто действительно безмолвно гадала ему. В зале больше никого не было, возможно, по причине раннего часа, и они потихоньку обошли все остальные клетушки. Мертон не мог сдержать улыбки перед сценой казни на гильотине: священник протягивал крест приговоренному, палач в капюшоне приводил машину в действие, и голова, отсеченная роковым ножом, падала в корзину. Серхи со всей серьезностью объяснил, как работает хитроумный механизм, позволяющий раз за разом ставить на место отрезанную голову. Потом они посмотрели группу акробатов, которые взбирались друг на друга, выстраивая пирамиду, паяца, надевавшего шляпу пальцами ноги; негров-музыкантов, которые более века играли одно и то же вступление к одной и той же песне. Увидели деревенский танец, а еще, словно музей насмехался сам над собой или над ними, туриста в гавайской рубашке, который поднимал фотоаппарат, чтобы их сфотографировать. Они шли от экспоната к экспонату, и Мертон, будто вернувшись в детство, нажимал все кнопки, но, даже предаваясь кратким механическим иллюзиям, время от времени спрашивал себя, какой такой урок он должен вынести из посещения этого зала. Что Фортуна, по сути, вытаскивает из колоды всегда одну и ту же карту? Что в человеческой комедии отчасти работает принцип вечного возвращения? Что Декарт, как ни крути, не так уж и ошибался, и то, что нам кажется осознанным устремлением, импульсом, свободной волей, тоже движется с помощью искусно пригнанных шестеренок и рычагов?

Мертон остановился перед самой маленькой витриной, внутри которой можно было рассмотреть руку, лежавшую на столе и державшую перо. При нажатии кнопки рука поднималась, острие пера касалось края чернильницы, и рука выводила какое-то слово на листе бумаги. Слово нельзя было прочитать, вероятно, в этом и заключался трюк. Может, здесь любимая игрушка Нурии Монклус, на нее он должен обратить внимание? Не превратилась ли она сама в скрытый механизм, приводящий в движение руки писателей, в потайные мехи, раздуваемые самолюбием? Не она ли из своего кармана платит жалованье самым талантливым, чтобы они могли посвятить себя только написанию романов? Нурия же, если верить слухам, обеспечивает свой кружок избранных в Барселоне врачами, секретарями, няньками, адвокатами, всей невидимой сетью обслуги, чтобы освобожденные руки могли подниматься и выводить слова.

Мертон и дальше нажимал бы кнопки, до самого конца, но пожалел Серхи, которому явно все надоело, и предложил спуститься вниз и выпить кофе. Водитель оживился, поблагодарил, а когда они снова сели в машину и направились в «Саламбо», принялся рассказывать анекдоты о писателях, которых возил по городу. Квартал Грасиа тоже показался Мертону застывшим во времени, с маленькими мирными площадями, старинными барами и узкими улочками, где попадались книжные магазины, устроенные на прежний лад. В кафе Серхи подвел Мертона к стойке и чуть ли не силой заставил заказать полный обед, словно хотел сразу посвятить его во все тонкости местной кухни, дать попробовать все разновидности колбас, копченых и вяленых, ветчин и мелких барселонских рыбок. Когда Мертон попытался остановить его – уж слишком большая сумма обозначалась на чеке, – Серхи и кассир расхохотались.

– Не беспокойся, дружище, сеньора Нурия – хозяйка заведения, она, наоборот, обидится, если узнает, что ты чего-то не попробовал. Пойдем, пока они будут готовить, я тебе кое-что покажу.

Водитель подвел Мертона к стене с длинным рядом фотографий в рамках.

– Знаешь ли ты, что здесь, в этом самом кафе, вручали очень престижную литературную премию? И величайшие писатели «бума» входили в жюри. Вот гляди, они все тут.

Мертон посмотрел и в самом деле узнал их, одного за другим, всю великолепную семерку еще молодых, веселых, плетущих свой заговор среди смеха и поднятых бокалов. Он писал дипломную работу, строго придерживаясь их творчества, методически отделяя их друг от друга, не беря во внимание прилипшие к ним анекдоты, а теперь был вынужден признать: вот он, наверное, тайный ключ к этому золотому поколению, к этой troupe[5], разлетающейся по миру и собирающейся снова. Обеды и кутежи, праздники, справляемые в Париже, на Кубе, в Мехико и Барселоне, где все друг друга знают и обмениваются книгами, как паролями. На одной из фотографий, над самым концом стола, Мертон вроде различил под сбивающей с толку щетиной знакомые черты и, не веря себе, указал пальцем.

– Да, – подтвердил Серхи, – это А., твой соотечественник. Тогда он только начинал, стал известным гораздо позднее.

Мертон рассмотрел серьезное лицо, защищенное отрастающей бородой, фигуру, непривычно худую, чуть ли не истощенную, и не мог не задуматься над тем, чувствовал ли А. уже в то время, сидя за этим столом, насколько далек он от тесной группы чемпионов, как отличается от них.

Серхи вывел его из задумчивости, указав на накрытый стол:

– Пожалуйста, приступай, пока не остыло, а я схожу к машине, вдруг сеньора Нурия освободилась и оставила для меня послание.

Мертон едва успел проглотить пару кусков и отхлебнуть кофе, как водитель вбежал вприпрыжку, с перекошенным лицом.

– Извини, но я должен отвезти тебя прямо сейчас. У сеньоры Нурии встреча с министром, она сможет уделить тебе несколько минут, если мы помчимся стрелой.

Четыре

Машина остановилась на углу проспекта Диагональ, и Серхи указал Мертону на старинное здание из шести или семи этажей. Входную дверь украшали арабески из чугунного литья с филигранными золотыми узорами.

– Звони на четвертый, – велел водитель. – Наверное, она должна с тобой обсудить нечто очень важное или секретное, потому что сообщила, что примет тебя наверху, в зале, а не в одном из кабинетов. Я подожду тебя здесь, потом отвезу в Педральбес.

Входная дверь открылась, и перед Мертоном предстал лифт, отделанный деревом и зеркалами, этакая скрипучая реликвия, которой все-таки удалось и на сей раз, не иначе как с помощью низшего божества, кряхтящего от натуги, поползти вверх, минуя притихшие этажи. Едва прозвенел звонок, как прислуга бросилась открывать дверь в зал, и за ее спиной Мертон увидел в просторном кресле Нурию Монклус в белых одеждах. Она не без труда встала, чтобы приветствовать его.

– Дорогой! Подойди, подойди поближе, хочу тебя обнять!

Мертон прошел по залу, и с нежностью, которой трудно было ожидать, мощные руки Нурии Монклус обхватили его. Агентша расцеловала его в обе щеки, глядя умильно, как добрая тетушка на любимого племянника, пожаловавшего в гости. Он увидел вблизи довольное, раскрасневшееся лицо, усыпанное веснушками, очень тонкую, сморщенную кожу щек, растянутую в искренней широкой улыбке. Подняв руки, Нурия чуть пригнула голову Мертона, чтобы получше рассмотреть его. Тот чувствовал, как эти хитрые глазки буравят его черты, чтобы составить первоначальное заключение.

– Мальчик мой, какой у тебя цвет лица! Ты нисколько не изменился за это время, просто невероятно, без парадного костюма выглядишь еще моложе; может, у тебя та же болезнь, что у Кортасара? Но проходи, присядь тут, рядышком, нам нужно о многом поговорить.

Мертон сел на стул рядом с креслом, Нурия накрыла его руку своей и ласково похлопала, сделав знак прислуге, чтобы та удалилась и закрыла двери.

– Значит, Серхи свозил тебя на Тибидабо.

Нурия Монклус неожиданно замолчала, не сводя с него взгляда, и каким-то странным образом Мертон почувствовал, что его допрашивают, а в следующее мгновение, осознавая, что ведет себя, как болван, невольно, словно отвечая урок, принялся перечислять достопримечательности, которые ему показал Серхи.

– Да, оттуда великолепный вид, я тебе говорила, – подтвердила агентша равнодушным тоном. – Но ты понял, зачем я тебя туда направила?

Мертон заколебался, опасаясь, что попадет впросак, однако все-таки озвучил, хотя и неуверенно, то, что поведал ему Серхи о детстве Нурии. Но агентша покачала головой.

– Отец действительно водил меня туда в детстве, – произнесла она. – Но это важно для меня, а для тебя – необязательно. Не можешь сообразить, почему я хотела, чтобы ты поднялся на Тибидабо? Вдруг тебе поможет тот факт, что мои авторы – те, кто любит меня, называют меня Большая Мама, а издатели, всегда меня ненавидевшие, говорят, что я – сущий дьявол. И, как ты сам понимаешь, последнее мне больше по душе.

К Мертону явилось озарение из давних времен: страница из иллюстрированной Библии для детей, на которую он глядел в детстве. Там был изображен Иисус на вершине горы и ужасный, весь скрюченный старик, державший его за плечо и указывавший на город далеко внизу.

– Тиби-дабо, – произнес он, внезапно опознав латинскую формулу, которая всегда была перед ним. – Все это дам тебе: царства и славу этого мира.

Нурия Монклус рассмеялась, радуясь, как ребенок, тому, что Мертон наконец разгадал загадку.

– Вот именно, однако не слишком возносись, столько я не смогу тебе дать. Знай, я очень высоко ценю работу, которую ты должен выполнить, и снимаю какие угодно шляпы перед твоим талантом. Ведь он, что ни говори, уникален. Писателей встретишь под каждым кустом, да и критиков с тайно лелеемым романом под мышкой – тоже. Но такой, как ты, судящий беспристрастно, никому не подставляющий зад, – другая песня. Хочешь верь, хочешь не верь, однако в нашем мирке честность суждения превратилась в самый редкий и драгоценный товар. – Нурия Монклус еще теснее прильнула к Мертону и понизила голос, словно собираясь доверить самое важное. – Видишь ли, я безумно люблю твоего соотечественника А. и всегда чувствовала себя перед ним в долгу. Я уже давно поняла, что все писатели хотят либо престижа, либо денег. Так вот, А. явился ко мне за престижем, а я до сей поры сумела обеспечить его только деньгами. Много лет он писал роман, который ты прочитаешь первым, даже раньше, чем я. А. сказал мне, что на сей раз получилось «яснее, чем когда-либо». Он считает, что его творчество «недопонимают». – Агентша сделала рукой неопределенный жест, выражающий недоверие, словно вынуждена была опуститься до того, чтобы обсуждать, существуют ли на свете привидения.

– Да, его супруга тоже писала об этом, – подтвердил Мертон. – Но что он может иметь в виду? Он что-то еще говорил по этому поводу?

– Он говорил про иронию судьбы. А. считает, что как раз из-за этого недопонимания у него столько читателей по всему миру. Но он не хочет умереть, не дождавшись, чтобы хоть кто-нибудь распознал то, что, по его мнению, лежит под верхним слоем. Однажды он назвал это «водяным знаком». Вообще-то, все писатели вечно жалуются и кокетничают, ты, как критик, знаешь это не хуже меня. Полагают, будто никто не читает их с таким вниманием, какого они заслуживают; никто не способен оценить по достоинству тайный смысл; никто не умеет читать между строк. В первый раз, когда А. со мной об этом заговорил, я сказала: пусть оставит всякую надежду, поскольку любое чтение, самым фатальным образом, и есть недопонимание – ведь каждый находит в книге то, что ищет. А он твердил, что нет, мол, это касается только самых пошлых читателей, которые подминают книги под себя, вычитывают из них свои собственные, уже сформировавшиеся мысли; но проницательный читатель, если подберет подходящий ключ, мгновенно догадается в чем дело. Сам знаешь, он – аргентинец, как и ты, и у него разные завиральные версии. Но, в конце концов, со временем, я даже пришла к мысли, что он, вероятно, прав. А. действительно очень нездоров, и я тоже боюсь, что это – последний раз, последняя возможность все прояснить. Теперь представь, ты читаешь роман и открываешь в нем то, что нужно открыть… – Нурия Монклус сделала паузу, с видом заклинательницы змей, немного откинулась назад, сцепила руки, мечтательно, будто уже видя перед собой сказочную перспективу, поднесла их к губам, а потом воскликнула в безудержном порыве восторга. – Это будет, дружок, благословение свыше! Какую дивную статью ты напишешь! Все обозрения будут рвать ее у тебя из рук. Ты вернешься в критику в полном объеме, вознесешься на высоту, погрузишься в глубину. И я позабочусь, чтобы ты явился во всей славе, через парадную дверь, в ту самую газету, из которой тебя так подло выставили, даже, если хочешь, как главный редактор приложения, вместо того писаки. Что ты на это скажешь?

Мертон невольно рассмеялся. Он прекрасно помнил каждое оскорбление из тех, какими его осыпали, однако заверил Нурию Монклус, что никоим образом не желает становиться редактором чего бы то ни было, и, если он сможет публиковаться в соперничающей газете, или в любой другой, этого достаточно. Она посмотрела так, словно перед ней находится незаурядный образец человеческой фауны, и потребуются усилия, чтобы оценить его.

– Вижу, ты не склонен к мести. Это свидетельствует в твою пользу. Если поможешь мне встать, я тебе кое-что покажу.

Мертон поднялся, протянул ей руку и вытащил ее, не без труда, из глубокого кресла. Они медленно двигались к концу огромного зала, и в полутемном коридоре, который вел в другие помещения, агентша показала ему крохотную картину. Мертон с удивлением разглядел, что это – вставленный в рамку чек.

– Можешь разобрать цифры?

Он озвучил сумму в несколько миллионов песет.

– Сейчас это было бы свыше ста тысяч долларов, – заметила агентша. – Чек мне вручили издатели, чьи имена я не хочу вспоминать, как компенсацию за то, что я изменила себе. Как видишь, я его не обналичила. Все и всегда за моей спиной осыпали меня самой позорной бранью: обзывали материалисткой, упертой ослицей, тираном, губительницей литературы, а главное – крохоборкой. Но не знаю, у кого из них в доме висит такая картинка, так и не полученные сто тысяч долларов. Я тебя понимаю, прекрасно понимаю. Ты – гордый, такой же, как я. Деньги значат многое, но не все. Однако же, если они – не все, то ведь и не пустячок, правда? В общем, проводи меня к тому столу, я хочу выписать тебе два чека.

Они под руку направились к письменному столу из резного дерева. Нурия Монклус села, слегка запыхавшись, и вытащила из ящика стола очки в круглой оправе, чековую книжку и вечное перо.

– Эту ручку, – произнесла она, – мне подарил А., когда еще был юнцом, как ты сейчас. Сам видишь, целая жизнь прошла, но я рада, что смогу употребить ее во благо дарителю. Не знаю, улавливаешь ли ты, как было бы великолепно для него, для меня, если бы ты разглядел в романе то, что следует разглядеть. Это стало бы последним подарком, самым замечательным, какой я только могу ему преподнести. Когда опубликуют статью, которую ты напишешь… это будет именно то, что ему нужно. Как говорят во Франции, – она изобразила большими и указательными пальцами два кружка и выпятила губы – succes d’estime[6]. А потом, если только он проживет достаточно долго, мы осыплем его всеми премиями, увешаем всеми медалями. У меня грандиозные планы, даже великие. – Нурия Монклус будто снова погрузилась в мечты, но вдруг, словно ее отрезвило выражение, появившееся на лице Мертона, спросила с некоторым вызовом: – Что ты думаешь о людях, строящих планы, вырабатывающих стратегию? Что они – расчетливые макиавеллисты? Есть ли у тебя план собственной жизни? Или ты такой же, как вся нынешняя молодежь: carpe diem[7] и one-night stand[8]? Не отвечай пока, – велела она до того, как Мертон, который много размышлял по этому поводу, мог вымолвить слово, – лучше расскажи, что ты увидел в музее автоматов.

У Мертона уже был заготовлен ответ, причем он полагал, что верно определил любимую витрину Нурии Монклус. Когда Мертон развернул, будто цветистый комплимент, образ истинной силы, которая поддерживает руку, выводящую слова, мощного дыхательного аппарата, каким является ее агентство для всегда неровного дыхания авторов, она улыбнулась, польщенная и восхищенная.

– Вот черт! Как ты это красиво сказал, мой мальчик, я бы никогда не додумалась. Но, в любом случае, поскольку эта рука в витрине постоянно пишет одно и то же слово, я склонна полагать, что она ставит подпись, а это – наивысший, самый счастливый момент в моем ремесле: когда издатель подписывает составленные мною договоры. Но, видишь ли, музей автоматов – урок, который мне преподал отец и за который я ему до сих пор благодарна. «Смотри хорошенько и мотай на ус, Нурия, – повторял он, – хочешь верь, хочешь нет, а взрослые почти все такие же, как эти куклы: все время ходят по одним и тем же дорожкам, и водят их за нос по кругу привычки, работа, семья. Усвоив это и зная, чего ты сама хочешь, всегда можно опередить их на шаг». Я всегда знала, чего хочу, и, как могла, строила планы. Некоторые, конечно, не срабатывают, но я строю другие. Вот и сейчас передо мной возник один, колоссальный… но ладно, сначала первоочередное. – Она надела очки и решительным жестом взяла авторучку. – Я тебе выпишу кругленькую сумму. Взгляни, как тебе это? – Нурия повернула чек, чтобы Мертон увидел цифру, которая ему показалась сказочной. Он быстро посчитал, что целый год сможет сам себе выплачивать грант на работу над книгой о диалектической критике. – Это только за то, что ты приехал и будешь читать роман, независимо от того, справишься ты с поставленной задачей или нет. Если же у тебя получится обнаружить то, что А., как ему кажется, впихнул в свои книги, вот еще один чек на ту же сумму за то, что ты напишешь статью. – Она вырвала сразу оба чека и протянула Мертону. – Как думаешь, не выпить ли нам за это? – Повернувшись к двери, Нурия крикнула, чтобы принесли два бокала шампанского.

Прислуга, которая, похоже, находилась неподалеку, явилась почти мгновенно с двумя бокалами на подносе. Нурия Монклус снова встала.

– А теперь, красавчик, за работу! Не позволяй Моргане часто отвлекать тебя. – Она подняла бокал. – За великую радость, которую мы доставим моему любимому А. За планы на будущее.

Мертон тоже поднял бокал:

– И за автоматы!

– Да, – рассмеялась Нурия Монклус. – За автоматы!

Пять

Под скрежещущим полуденным зноем автомобиль продвигался вверх по крутому белому склону. Дорогу обрамляли бесстрастные стены и фортифицированные ворота, что едва позволяло разглядеть черепичные крыши особняков. Они остановились на углу, перед окруженным стеной из розового камня участком, который занимал, похоже, добрую долю той и другой улицы. Выйдя из машины, Мертон увидел головокружительно высокие деревья, поднимающиеся над оградой и окружающие вход. Настоящий лес в частном владении. Серхи вытащил из багажника его маленький чемодан и протянул ему руку.

– Мне уже нужно ехать, сеньора Нурия будет рвать и метать. Позвони привратнику, тебя ждут. И передавай привет Моргане.

Когда Мертон приблизился ко входу, послышался лай, и широкие железные ворота автоматически разъехались, словно кто-то увидел его в камеру изнутри. Бордер-колли с черно-белой мордой бросилась обнюхивать Мертона, собака виляла хвостом, робко изгибалась и гортанно поскуливала, напрашиваясь на ласку.

– Саша! Простите, не смогла удержать.

Когда Моргана добралась до него по песчаной дорожке, Мертон уже сидел на корточках, трепал псину по голове и по холке, а та в знак благодарности норовила лизнуть его в лицо. Он встал, их глаза на мгновение блеснули, встретившись, и Моргана положила обнаженные руки ему на плечи. Мертон почувствовал при объятии аромат ее духов и ранящее прикосновение тела.

– Добро пожаловать, – произнесла она, когда лицо ее было еще совсем близко, а он старался уклониться от ликующих собачьих прыжков. – Смотри-ка, ты ее уже покорил, не потворствуй, иначе она тебе проходу не даст. Это весь твой багаж? Идем, идем сюда! – Обвив горячей рукой, Моргана повела Мертона через рощу, окружавшую главное здание.

Мертон спрашивал себя, нужно ли сделать какие-то выводы из того, как твердо обнимает его эта рука, как доверительно прижимается к нему женщина, как искренне ему улыбается, какая насмешка таится в ее взгляде, словно они давние знакомые, и ей тоже хочется оценить, насколько изменился он за время разлуки. Или она принимает так любого гостя, немного кокетничая и вводя в соблазн, как это делают многие замужние дамы, походя и без всяких последствий. В общем, Мертон покорился, был изумлен, счастлив, что приехал, и невольно поглядывал на полную и высокую грудь, едва прикрытую хлопчатобумажной футболкой, и на загорелые ноги, все еще по-юношески стройные. За деревьями открывалась обширная лужайка, она располагалась и за домом, прерываемая лишь прямоугольным бассейном, сверкавшим на солнце. Гораздо дальше, там, где заканчивалась лужайка, Мертон разглядел нечто, похожее на бетонное покрытие теннисной площадки, хотя сеток не было.

– Он играл в теннис? – с интересом спросил он.

– Немного, – ответила Моргана, – но площадку мы устроили для Мави, нашей дочери, она заняла второе место среди юниоров Испании. Вот только сейчас у нее переходный возраст, и кошмарная девчонка все забросила. Неужели и ты играешь?

– Тоже немного.

– Чудесно: я велю поставить сетку, вдруг получится вытащить Мави из ее комнаты. А если нет, поиграешь со мной. Ракеток тут полно.

Мертон, конечно, был в полном восторге и поздравил себя с тем, что сунул в чемодан, чуть ли не машинально, теннисные туфли, шорты и прочее.

– Вот мы и пришли, – объявила Моргана, показывая на белый домик, наиболее отдаленный от главного здания, с большим окном, выходящим в парк. – Там находился его кабинет, даже, сказала бы я, убежище, пока у него были силы добраться.

И тон ее, и взгляд как-то затуманились, словно на мгновение перед ней промелькнуло видение прежней жизни, уже такой далекой. Моргана снова улыбнулась через силу и открыла дверь, не позволив собаке проникнуть следом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Герой романа Торнтона Уайлдера, который тоже работал инструктором по теннису.

Вернуться

2

Редкая птица (лат.). – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

3

Марсело Чирибога – вымышленный эквадорский писатель, которого вставляли в свои романы Хосе Доносо и Карлос Фуэнтес; «Вымышленная черта» – его фиктивная биография, написанная Хавьером Искьердо.

Вернуться

4

Честная игра (англ.).

Вернуться

5

Толпа, стая (фр.).

Вернуться

6

Заслуженный успех (фр.).

Вернуться

7

Лови момент (лат.).

Вернуться

8

Роман на одну ночь (англ.).

Вернуться