Михаил Сердюков
Антоша, вставай

Посвещается Валентине Трибурт.

1.

– Антоша! – старуха погладила меня по ноге. – Вставай.

Я так не хотел открывать глаза, что резко схватился за одеяло и, накрывшись им с головой, прижался к стене.

– Ну хватит дрыхнуть, вставай давай! Завтрак готов. – Мать отпустила мою ногу и ушла из спальни, оставив меня наедине с беспомощностью перед ленью.

Я еще сильней зажмурился и стал представлять себя на черном мотоцикле. Брутальный двухколесный зверь – "Триумф” 17-го года. В свете уличных фонарей он выглядел фантастически: большой округлый бензобак, кожаное двухместное седло и мощный, неудержимый мотор.

Мое стройное тело обтягивала черная футболка, на ногах хорошо сидели плотные джинсы, на руках красовались кожаные перчатки с пластмассовыми вставками на случай падения. Движок реагировал на каждое прикосновение руки, оглушая улицу выстрелами. От этих звуков мне стало так легко, что я снова провалился в сон.

Приятные волны разлились по телу. Я держал путь к своей возлюбленной. К той самой девчонке, по которой сох последний год. Она ходила в потертой косухе, обтягивающих велосипедках и больших белых кроссовках. Куртка подчеркивала талию, шорты притягивали взгляд.

Мой верный друг вез меня навстречу к избраннице. Из-за сильного порыва ветра мои длинные волосы, собранные в хвост, пытались вырваться на свободу, но у них ничего не выходило. Я спешил украсть ее и увезти к маяку.

– Ну что такое? Я же сказала, вставай, тебе через тридцать минут выходить на работу, – сквозь дерзкий звук мотора раздался писклявый голос матери.

"Эта Старая Карга обламывает весь кайф”. Я старался удержаться во сне. Мне нужно было всего несколько секунд, чтобы успеть пожать классные сиськи Кати и пощупать ее сочный зад.

Так далеко я еще не заходил: обычно она быстро сливалась, говоря, что забыла выгулять пса, или придумывала историю про невыключенный утюг.

"Только не сейчас”, – закрывая уши одеялом, думал я, ощущая спиной прикосновение любимой. Она крепко прижималась ко мне своим шикарным телом. Разрезая ночную мглу, мы мчались к маяку. Еще мгновение, и я раздену ее. Еще немного, и я смогу насладиться ее аппетитными формами. От этих мыслей у меня стало тесно в трусах.

– Тебя уволят с работы! Ну что за дела! – мать стала стягивать одеяло.

Только не это. От меня отрывали Катю. Крепкие объятия возлюбленной ослабевали. Я резко затормозил и, обернувшись, обнаружил отсутствие девушки. Мотоцикл тут же испарился, и остался только я – жирный мужик в семейных трусах. Стоя перед толпой покупателей в магазине, я чувствовал приступ боли и сжимался, как кусочек яблока под солнечными лучами. Я пытался убежать от зевак, тычущих в меня пальцем, но люди были повсюду. Они смеялись, указывая на трусы и мокрое пятно центре. Мне стало дурно и тошно. Остатки вчерашнего ужина подступили к горлу.

– Ты снова описался? – спросила старуха. – Матрас весь мокрый! Ну что ж такое! Ты уже взрослый мальчик! – Она угрюмо вздохнула. – Как такой большой мальчик все еще мочится в кровать? Таким бугаям, как ты, уже нехорошо ходить по-маленькому прямо в постель. – Мать свернула одеяло и, убрав его в шкаф, фыркнула: – Завтрак готов!

Я придвинулся к стене и обнял подушку. Пытаясь представить, что прижимаюсь к Кате, что она никуда не делась и мое лицо на ее груди. Она отвечает взаимностью и запускает руки в мои длинные русые волосы. Но это были не ее руки, это старуха резким движением стянула меня с кровати.

– Антон, сколько можно повторять? Вставай, чертов лентяй! Если тебя уволят с работы, о матери кто позаботится?

Я попытался ей возразить, кинуть что-то типа: "Сама за собой ухаживай, Старая Карга!”, но выдавил лишь нечленораздельный звук, похожий на пердеж.

Трусы и кровать действительно были мокрыми. В свои сорок два мне редко удавалось проснуться в сухой постели. В детстве матушка водила меня по врачам, мне выписывали таблетки и разговаривали со мной так, словно я даун. Сколько себя помню, я всегда оставлял "ночной след”.

Я посмотрел на телефон – девять сорок две. Это означало, что у меня восемнадцать минут на сборы и тридцать на дорогу. От станции "Тропарево” до станции "Чистые пруды” как раз тридцать минут, и нельзя терять ни секунды, чтобы не оказаться на помойке.

Еле-еле я заставил себя встать с кровати. Мать возилась на кухне. Она на такой громкости смотрела "Доброе утро, страна”, что шум от передачи стоял на всю хату.

– Сделай потише эту тарахтелку, – прогнусавил я.

– Что ты сказал? – мать выбежала в зал. – Завтрак готов, давай умывайся и за стол.

– Старая карга, не дала мне поспать, – процедил я.

– Что ты там говоришь?

Но вместо ответа я развернулся и пошел в сторону ванной.

Мы жили в двухкомнатной хрущевке площадью тридцать шесть квадратных метров. Старуха спала в гостиной, среди сервантов, забитых хрустальными вазами, а я – в спальне размером с крысиную клетку. В моей комнате зимой было холодно, а летом жарко, так что я вечно потел как мразь.

В свое время мать повесила в комнате персидские ковры, чтобы не дуло, но зимой они не помогали, летом же из-за них становилось только жарче. От этих ковров воняло мочой. Я сам не чувствовал, но Тамара Тимофеевна, наша соседка, не упускала возможности заявить об этом. Видимо, ей было скучно у себя в берлоге, вот она и приходила к нам через день с инспекцией запаха.

Белая обшарпанная дверь в ванную скрипела, как тормозные диски старой "шестерки”. Из крана капала вода, в толчке красовались ржавые потеки, а на зеркале – двухлетний слой пыли с засохшими каплями зубной пасты и пены для бритья.

На меня смотрело одутловатое лицо с редкими усиками под носом. Засаленные волосы свисали по сторонам. Набухшие мешки под глазами, казалось, давят на свисающие щеки. На скулах, ближе к маленьким ушам, россыпью застыли кровавые корки от выдавленных прыщей.

Из-за большого живота я забыл, как выглядит мое хозяйство. Я знал свое достоинство только на ощупь. Взяв потрепанную зубную щетку, намазал ее пастой "Новый жемчуг”, а после положил в рот и стал усердно работать рукой. Закрыв глаза, я попытался вернуться в сон. Мне захотелось вновь оказаться в обнимку с Катей.

– Антон, – раздался стук в дверь. – Быстрей выходи давай. Ты опоздаешь.

Старуха не давала мне покоя. Она следовала за мной как тень. У меня не было ни единой возможности побыть одному. Даже в ванной. Если я не отвечал ей дольше минуты, она устраивала концерт.

Я включил воду в ванной и решил быстренько передернуть. Мне это было нужно. Я хотел снять напряжение перед своей долбаной работой. Мне предстояло быть целый день на ногах, а я этого терпеть не мог. Стоять как оловянный солдатик и смотреть во все глаза, чтобы ничего не стырили. А в "Дикси” на Чистых прудах заходили исключительно орки, пьяные в стельку алкаши и азиаты, желающие с кем-нибудь поговорить или что-то свистнуть. Были и такие, кто хотел почесать свои кулаки: они старательно провоцировали работников магазина, чтобы затем начистить табло. Но становиться теркой для чьих-то рук мне не хотелось, поэтому я отмалчивался или старался спрятаться за стеллажами, если чувствовал неладное.

Вода журчала, пока я представлял Катю в велосипедках. Сжимая детородный орган большим и указательным пальцами, я стал водить рукой то вверх, то вниз. Вставать он не хотел. Да меня это несильно интересовало, главное было кончить. Я уже привык, что мой дружок лишь слегка твердеет за несколько секунд до того, как я спущу напряжение. Обычно мать слушала за дверью, чем я занят. Шестое чувство подсказывало, что она и сейчас исполняет этот трюк. Я дергал свой агрегат и ждал, когда он выплюнет комок долгожданного удовольствия.

Расслабление пришло быстро, я даже не успел ничего понять. Прозрачные капли остались на белом кафеле. Смыв их холодной водой, я натянул трусы и рывком открыл дверь. Старую Каргу подвела ее реакция, и она, по инерции пролетев мимо меня, чуть не кувыркнулась в ванну.

– Антоша, – хватаясь за стены, выдохнула она.

– Что там на завтрак?

– Яишенка с жареной колбаской. – Мать посмотрела в раковину, а затем в ванну.

Яичница подавалась не каждый день. Завтраку я обрадовался, и мне стало немного легче. Обида за то, что старуха не дала мне досмотреть сон, тут же улетучилась. Взяв вилку, я принялся орудовать ею так быстро, что умял еду за считаные минуты.

В Москву пришла осень. Желтые листья за окном опадали, укрывая дорогу во дворе и припаркованные машины. Мой гардероб состоял из двух свитеров, трех пар джинсов и спортивного костюма "Адидас”. Я надел белую майку с каплями кетчупа на груди, сверху серый свитер и потертые джинсы с пятном на бедре. Собрав волосы в хвост, натянул ботинки с квадратными носами и открыл входную дверь. Мать стояла в коридоре и смотрела на меня, словно щенок на хозяина. Ее крупные руки были прижаты к обвисшей груди. Она, как обычно, провожала меня жалостливым взглядом. Небось полагала, что я ухожу в армию и вернусь только через два года.

– Будь аккуратней, – Старая Карга потянулась ко мне и, взяв ладошками за лицо, поцеловала в лоб.

Меня передернуло. Я почувствовал, как во мне что-то сжалось. Объятия старухи подействовали, словно удары плетью. Мне захотелось вырваться из ее рук, оттолкнуть, а еще лучше ударить, но я стерпел. Снова.

– Пока, матушка, – сказал я и сам не поверил своим словам.

Она улыбнулась:

– Возвращайся скорей, тебя будут ждать пирожки с капустой и гречка с твоими любимыми котлетами.

Я захлопнул дверь, и меня накрыло странное чувство вины за то, что я хотел поднять руку на мать.

2.

В метро обитали исключительно гоблины и вурдалаки. Они толкали друг друга и куда-то бежали, словно их обожгли горячей кочергой. Время поджимало и меня, но я никогда никуда не торопился. В наушниках "Электроника ТДК-3” пел Кипелов о беспечном ангеле, и я понимал, что он говорит обо мне.

Суета вокруг вызывала во мне спокойствие. Я всегда оставался вне толпы и делал все назло тому, что происходило рядом. Мой буйный дух заставлял успокоиться, показать всему подземному зверинцу, что они живут неправильно. Я шел и повторял слова песни, чтобы все знали: я свободен, а они нет. Соловьев по Первому каналу говорил про них. Он не упускал возможности назвать их тупорылыми скотами, продавшимися западной идеологии. Жалкие уроды, что забыли про культуру и традиции великого русского народа. Мне хотелось смеяться им в лицо, но я был выше этого.

Вагон, набитый дураками и козлами, прорывался сквозь подземный туннель. Благодаря своему проворству и хитрости, я успел проскользнуть сквозь толпу и занять сидячее место. Кто-то пытался облокотиться на меня или толкнуть, но это совсем не мешало дремать.

Меня ждали тридцать минут дороги. Я поставил таймер на "Ксиоми”, который урвал с хорошей скидкой на Горбушке. Старая Карга тогда долго пытала и мучила вопросом: "Как не стыдно покупать такие дорогие вещи?” Я обманул ее, сказав, что телефон копеечный и стоит всего три тысячи. Но для нее даже три косаря – огромная сумма, с пенсией-то в пятнадцать тысяч рублей. Если бы она узнала, что смартфон обошелся мне больше чем в половину месячной зарплаты, она бы сожрала меня вприхлебку с говном. Двенадцати тысяч как не бывало, но он стоил своих денег. Шикарные цвета, приятный на ощупь корпус и самое главное – возможность расширить внутреннюю память. Я никогда не понимал тупиц, сливающих огромные бабки на айфон. Они просто не знают, что есть хорошие варианты куда дешевле.

Я установил таймер на двадцать пять минут, а это означало, что появилась возможность вернуться к Катюше в обтягивающих велосипедках.

Провалился в сон я быстро, будто по щелчку пальцев. За время поездок на работу приучил себя к этому. Достаточно было подумать о том, что мне очень нравится, и я оказывался на месте.

Из проезжающей мимо машины звучала песня "Арии” – "Потерянный рай”. "Триумф” гудел на максимальных оборотах, к спине прижималась упругая грудь Кати. Ветер обдувал меня, даруя ощущение свободы. Я не ехал по дороге, я парил, как воздушный змей. По телу гуляли сотни мурашек. Несмотря на раскаленный асфальт, ощущалась ночная свежесть. Я снова держал путь к маяку. Он находился на самой высокой точке острова. Возле него стояла такая тишина, что можно было различить звук морских волн, ударяющихся о скалы где-то далеко внизу. Это особенное место, романтичное, и я старался возвращаться сюда как можно чаще.

Я настроил зеркало заднего вида так, чтобы увидеть в нем себя. Острые скулы, волевой подбородок и высокий лоб. Мою внешность смело можно считать эталонной: смесь Бреда Питта и ДиКаприо с мышцами молодого Сталлоне. Я был хорош, поэтому ни одна девочка со всего острова не могла мне отказать, даже Катюша – местная королева красоты.

Она отличалась женской мудростью. Набивая себе цену, не сразу согласилась на свидание, но в конце концов сдалась. Мы познакомились в небольшом парке на юге острова. Она выгуливала своего песика, а я – мотоцикл. Увидев ее издалека, я припарковал байк, стремительно подошел и заявил о своих намерениях провести с ней вечер. Предпочитая немногословность, лишь смотрел с белоснежной улыбкой и говорил исключительно комплименты. Мои движения были плавными – я не двигался, я танцевал, – в них читалась уверенность и сила тигра. Катя скромно улыбалась, когда я говорил о ее неповторимой красоте и выразительных глазах. Она завороженно, с придыханием слушала мои речи, а после как-то подозрительно ответила электронным голосом:

– Охотный ряд!

– Что значит "Охотный ряд”? – недоумевая, поинтересовался я.

– Следующая остановка, – ответила Катя.

В моих штанах что-то завибрировало, а в воздухе раздалась громкая сирена, точно объявили воздушную тревогу.

– Как тебя зовут? – перекрикивая сирену, спросил я.

– Катя…

– А меня Антон.

– Ты еще вернешься? – спросила она, взяв на руки свою пушистую собачку. – Я бы хотела с тобой увидеться и прокатиться на мотоцикле! – Потом подняла голову, ища источник звука. – Это же легендарный "Триумф” 2017-го года?

– Он самый! Откуда ты знаешь?

– Лубянка.

Звук и вибрация в кармане усилились. Катя подошла ко мне и обняла за плечи. Между нами оказался ее пес. Он застонал, а после стал кусать меня за кисти.

– Молодой человек. Молодой человек!

Я открыл глаза. Вместо Катиного симпатичного личика на меня смотрела кривая рожа какой-то тетки. Она дергала меня за руки что было силы, желая поднять с места.

– С вами все хорошо? Вы в порядке? У вас телефон звонит на весь вагон.

– А, телефон… – пытаясь прийти в себя, пробормотал я. – Где Катя и моцик?

– Какая еще Катя? – удивилась тетка с разукрашенным лицом. – У вас телефон трезвонит. – Она кивнула на штаны.

Со второго раза получилось вырубить мерзкий писк таймера и с третьего глубокого вдоха прийти в себя. Меня снова разлучили с моей избранницей, и снова мы так и не доехали до маяка. Не вышло стянуть с девчонки обтягивающий топ и запустить руку в ее трусики.

Тело пробил озноб. Почувствовав, как капельки пота стекают с подмышек к талии, я попытался разобрать, какая следующая станция. Моя. Раскрашенная женщина в берете, которая еще секунду назад пыталась разбудить меня, потеряла всякий интерес. Эта тетка, как и другие пассажиры в вагоне, уткнулась в свой гаджет и сделала вид, что ничего не произошло.

– Чистые пруды, – сообщил мужской голос.

Я встал и почувствовал резкий шлейф кислятины за собой. Воняло так, точно под скамейкой валялась дохлая кошка. Я посмотрел по сторонам, пытаясь понять: унюхал кто-то из пассажиров этот запах или он померещился только мне?

– Да выходи уже. – Меня толкнул коленом какой-то мужик в светло-коричневом пальто.

Из вагона я вылетел, как пробка от шампанского. Сгорбился, словно вопросительный знак, пытаясь понять, что я такого сделал. Люди, выходившие вслед за мной, обтекали меня, как быстрый ручей камень. Выпрямившись, я уперся в своего обидчика железным взглядом, но он не обращал на меня никакого внимания, точно я пустое место. Невидимка. Двери захлопнулись, поезд двинулся дальше. Я проводил этого козла ненавидящим взглядом, а после меня пробрала тоска.

3.

– Ты воняешь как обосранный, – с жутким акцентом сказал Арбоб.

Меня никак не тронул выпад младшего кассира, а вот такие же слова управляющей "Дикси” произвели иное впечатление. Елизавета Михайловна спустила на меня всех овчарок. Она не объясняла, что я плохо выгляжу или жутко пахну, она беспрерывно тявкала на меня, словно на уличную дворнягу. Слюни вылетали изо рта директора магазина, как фейерверк на день города, а ее лицо было таким красным, что она могла вот-вот отбросить концы от высокого давления.

– Тобой что, сортир вытирали? – кричала Елизавета Михайловна. – Ты с бомжами спал?

Я молча смотрел на ее белые туфли-лодочки, как у невесты. Мне стало неуютно от такого напора, поэтому после гневной тирады я закрылся в туалете и вымыл холодной водой подмышки, шею и пах. Туалетную комнату в подсобном помещении проектировал гном, я кое-как смог там развернуться. Да и хозяйственное мыло пенилось неважно.

Когда очистительные работы закончились, я надел форму охранника с гербом, на котором изображался бык, таранивший стальной щит. Видимо, я был тем самым щитом, а животными были все те, кто заходил купить чекушку с плавленым сырком "Дружба”.

Мой рабочий день начался позже положенного, за что я получил выговор от Афшоны, старшей кассирши, и недобрый взгляд коллеги, передавшего службу с опозданием.

Сергей, мой боевой товарищ, был лучиком света в этом темном зверинце. Он единственный, кто не делал мне мозги и даже общался со мной, не переходя на крик. Невысокий седовласый мужчина лет пятидесяти носил скромные усы и выглядел таким худым, что в случае урагана его бы сдуло к ебене фене. Одежда висела на нем как на вешалке, но невзрачный вид не превращал его в клоуна или мальчика для битья.

Он воевал в Чечне, точнее, готовил еду солдатам. Этот бравый мужик видел мертвяков, и только один этот факт внушал уважение. Я смущенно извинился перед ним за задержку, и пришлось выслушать монолог о его нелегкой доле, о том, что он живет один с кошками и в свободное время заливает раны портвейном "Три топора”. Когда он закончил, я отпустил его восвояси, а сам занял пост и, зацепившись взглядом за кассиров, выпустил свои размышления на свободу.

Арбоб и Афшона приехали к нам из дружественного государства в качестве гуманитарной помощи. Мало кто здесь хотел выполнять простые задачи, но Арбоб и Афшона были не против таких условий труда. Эти ребята получали сорок тысяч рублей в месяц за обслуживание гоблинов и хоббитов, а хоббиты и гоблины взамен – превосходное обслуживание.

Мой рабочий день протекал медленно. Я то и дело смотрел на наручные часы "Монтана”, которые в подростковом возрасте выиграл у главного хулигана во дворе. Играли мы на фишки. Кидали их об асфальт и делали ставки, сколько из них перевернется лицевой стороной. Фишки несли на себе фотографии интимного характера, и, чтобы увидеть привлекательные женские места, нужно было потереть их мокрым пальцем. В тот день я выбил десять фишек за раз и получил часы "Монтана” с шестнадцатью мелодиями.

Минуты на дисплее стояли на месте. Магазин был под завязку забит разным отребьем. Люди шныряли туда-сюда, сметая с полок всякую второсортную фигню. Я следил за самыми подозрительными и в случае чего давил на тревожную кнопку, вызывая службу быстрого реагирования. Бравые парни походили на Рэмбо. Они носили классный прикид, имели отличное спортивное телосложение и уверенные лица, точно скручивать говнюков для них обычное дело. Вызывал я их минимум раз в месяц. Обычно старался не доводить дело до разборок, поэтому жал кнопку, как только пахло жареным.

– Антоша опять балуется? – говорили парни в форме ГБР, приезжая на вызов.

– Да он просто паникер! – отвечал с акцентом Арбоб. – Вчера еле остановил его. Старушка ему не понравилась, банку шпрот, не заплатив, в пакет положила, а он побежал кнопку нажимать. Хорошо я среагировал, а то бы вам пришлось бабулю скручивать.

– Вот ты ругаешь Антошу, а он магазин от недостачи спас, – заступился за меня один из парней.

– Бездельник ваш Антоша, – вмешалась Афшона, – и воняет, как протухшая рыба.

Они обсуждали меня, говоря всякое дурное, но меня это не трогало – ведь в магазин тогда зашла она. Катя. Необыкновенная девушка с точеной фигурой. Она жила неподалеку и считалась постоянным покупателем.

В нашем магазине Катя покупала воду в маленьких бутылках или жвачку на кассе. Я навел справки у своего худощавого сменщика. Он утверждал, что Катя содержанка, живет с богатым мужиком и все свободное время тратит лишь на уход за собой. Косметолог, йога и пластика – именно благодаря этому в свои тридцать пять она выглядела как подросток. Она носила исключительно сексуальную одежду: глубокое декольте, обтягивающие брючки, короткие юбки или открытые сарафаны. Иногда забегала в магазин в одной футболке, и тогда я мог различить очертания ее груди.

Катя походила на произведение искусства и дарила ощущение недосягаемости, как золотой слиток, спрятанный в сейфе.

От нее исходил нежный аромат, ее улыбка освещала весь магазин, и те полки, у которых Катя задерживалась, я был готов оцепить и охранять, как Святой Грааль.

Пока охранники трепались между собой, я следил за своей возлюбленной. Аккуратно выглядывая из-за стеллажей, рассматривал ее тонкие запястья, изгибы талии и очертания округлостей. Пытаясь запомнить все до мельчайших деталей, я буквально фотографировал ее взглядом, чтобы потом просматривать эти снимки в своей памяти.

Стройная девушка украла больше, чем пытались украсть вонючие орки из этого дрянного магазина, – она украла мое сердце и кинула его в морозилку. Катя приходила ко мне во сне, она встречалась со мной ночью. Я возил ее на своем любимом мотоцикле и целовал так же страстно, как целовались в фильме мистер и миссис Смит после кухонной перестрелки.

Я следил за ней из-за банок с зеленым горошком, пока она внезапно не повернулась ко мне и не поймала мой взгляд. Мне стало так неловко, что я сполз по стеллажу на задницу и зажмурился. У меня возникли рвотные порывы, словно я проглотил осьминога и он, цепляясь своими щупальцами, пытается вырваться наружу. Я горел от стыда, в ушах стоял тонкий писк, а тело покрылось мелкими каплями пота. Особенный очаг влажности ощущался под складкой живота. Я чувствовал себя загнанной крысой, ожидающей неминуемой смерти.

Перед моими глазами возникли кирзовые сапоги.

– Антох, ну еб твою мать, я что, бегать за тобой должен? – сквозь зубы процедил охранник.

Я поднял голову. На меня твердым взглядом смотрел огромный мордоворот в бронежилете с "Калашниковым” наперевес.

– Иди пиши объяснительную, зачем ты нас вызывал, – стальным голосом сказал он.

Я не торопился вставать, переживая, что Катя увидит, как меня отчитывает мужлан в военной форме. Она, ничего не сказав, прошла на кассу. Поняв, что опасность миновала, я под пристальным наблюдением мордоворота встал и пошел за ним.

– Антош, ну не твоя это работа, – сказал охранник.

Он выглядел старше меня от силы на пять лет, а говорил так, будто он мой батя.

Со своим отцом я не был знаком. Мать сказала, что он летчик-испытатель и разбился на таком же самолете, что и Гагарин. А эксперт по вонючим коврам, наша соседка Тамара Тимофеевна, заявила, что он сбежал в алкогольном угаре от Старой Карги, потому что та ему проходу не давала. Раскрыла она эту тайну в мои пятнадцать лет, на день рождения, пока мать работала. Так она посвятила меня во взрослую жизнь. Это было ее поздравительной речью.

– Хоть твой папа был одуван, ты одуваном не становись. С днем рождения! – И ушла восвояси, не забыв упомянуть, что в хате воняет мочой.

Я подошел к кассе вместе с мордоворотом. Там нас ждали его напарник, Арбоб и Афшона. Катя снова обратила на меня внимание и ухмыльнулась. Осьминог внутри затрепетал и опять стал давить щупальцами мне на гортань. Я отвел от девушки взгляд и увлекся сапогами охранников.

– Я, Антон Федько, вызвал службу быстрого реагирования в 12:05 по московскому времени, так как заподозрил гражданина Василия Смирнова в воровстве тушенки. По словам Василия Смирнова, тушенка была куплена им в соседнем магазине "Магнолия”, и он, гражданин Смирнов, мог показать чек на покупку, но я, Антон Федько, не поверил и вызвал службу быстрого реагирования для детального выяснения обстоятельств, – прочитал накаченный напарник мордоворота. – Все верно? – добавил он.

– Да, – угрюмо ответил я.

Это слышала Катя, и мне стало совсем не по себе. В грудь словно воткнули метровый лом и провернули по часовой стрелке.

– Тогда подписывай, – сказал Молодой – так звал его мордоворот.

Я взял ручку и нарисовал загогулину.

– Когда-нибудь Елизавета Михайловна выгонит тебя в шею, – злобно сказал Арбоб.

Я не знал, что такого сделал этому узбеку, и не понимал, почему он вечно пытается меня задеть, но терпеть его выходки у меня уже не хватало сил. Мало того что он сам спускал пар, говоря гадости, так вдобавок подстрекал Афшону с Елизаветой Михайловной, настраивая их против меня.

Когда с документами было покончено, я поднял голову, стараясь не смотреть в глаза моей возлюбленной, стоявшей на кассе. Молодой охранник аккуратно сложил бумаги в пластиковую папку и, подмигнув Кате, покинул со своим напарником магазин. Я разозлился на него и сжал кулаки. Мне стало так неприятно, будто меня уложили всем телом на кровать с гвоздями и плотно прижали к ним. Катя светилась, а я был раздражен. Она выглядела как самый счастливый человек в мире, и я хотел обнять ее, желал заразиться ее болезнью под названием счастье. Но, пока я думал об этом, она взяла свои покупки и ушла вслед за бравой охраной, оставив меня с чувством бесконечного одиночества.

4.

Часы "Монтана” показывали шестнадцать тридцать три. День был длинным, как жевательная резинка. Я истоптал весь магазин вдоль и поперек. Пытаясь посчитать плитку на полу, то и дело сбивался, не пройдя и третьей части площади. В супермаркете стояла суета. Алкаши, бомжи и прочая нечисть в едином рвении с офисными клерками пытались урвать что-нибудь съедобное и покинуть наше захолустье. В обеденное время покупателей бывало так много, что после нескольких часов работы магазин походил на разрушенный склад просроченных продуктов, в котором побывала стая обезьян.

Через двадцать семь минут меня ждал законный перекур, и я точно знал, чем заняться. В подсобке, между половых тряпок и пустых ведер, имелось укромное местечко. Там обычно я дремал. Я относился к сторонникам дневного сна, а вот Елизавета Михайловна – нет. Поэтому в подсобке я спал незаконно. Включив таймер на десять минут, садился на картонку от коробки "ФрутоНяня” и, закрывая глаза, возвращался на остров к мотоциклу, Кате и беззаботной жизни.

В тайном месте я старался как можно быстрее настроиться на нужный лад. В этом деле нужно уметь расслабиться за короткое время, хорошо представить, где я хочу оказаться, а после целиком и полностью отдаться сну. Ни в коем случае нельзя думать ни о чем другом, кроме того, что хочу видеть. А увидеть я хотел лишь свою возлюбленную.

Усевшись на картонку, я сложил руки на груди и, прижав подбородок к шее, закрыл глаза.

Раздался бешеный рев моего мотоцикла. Я крутил ручку газа, заливая движок топливом. По ночным улицам города "Триумф” вез меня к Кате. На дорогах не было людей, только я. Не сомневаясь, что Катя ждет меня и выглядывает в окно, я разрезал потоки встречного воздуха. Проезжая перекрестки на бешенной скорости, я представлял Катю в моей любимой косухе, с дерзкими стрелками на глазах и волосами, собранными в хвост. От нее исходил приятный лавандовый аромат с нотками цитруса. Нас ждал приятный вечер у маяка. Там, в небольшом тайнике, я уже спрятал шампанское и теплые пледы.

Когда я выруливал, в глаза мне бросился припаркованный желтый "Шевроле”, точь-в-точь как в "Трансформерах”. Эта тачка была очень уж подозрительной. Мое сердце затрепетало, как канарейка в клетке. Я остановился у Катиного дома и заглушил двигатель. В воздухе чувствовалось напряжение. Свет в ее комнате был выключен, горели свечи. Сквозь окно доносилась романтическая музыка. Я слез с байка. Следуя к входной двери, прочитал надпись на номере спорткара – "Большой Член”. Нажал на звонок, но вместо "дин-дон” стояла предательская тишина. Музыка в доме вдруг стихла, и в окнах погасли свечи. Я прислонил ухо к двери – из-за нее слышалось едва различимое мычание. Мои челюсти сжалась, а скулы заиграли от злости. Я несколько раз кулаком ударил в дверь, но никто не спешил открывать, лишь усилились глухие звуки. Я понял: что-то происходит неладное. Хрустнув шеей и убрав длинные волосы назад, разбежался и протаранил дверь. Она слетела с петель. Включился свет, и завернутая в одеяло Катя выбежала из комнаты, смотря на меня взглядом испуганного ребенка. Она, едва сдерживая слезы, спряталась за моей спиной, а вслед за ней, застегивая джинсы, нарисовался Молодой, сраный напарник Мордоворота. Охранник оголил зубы в ухмылке и громко засмеялся:

– Откуда ты тут взялся?

Мои инстинкты обострились, мышцы напряглись так сильно, что под кожанкой порвалась черная обтягивающая футболка. Я посмотрел на заплаканную Катю и, издав львиный рык, набросился на довольную гниду. Сжав огромный кулак размером с кувалду, я врезал дятлу в табло, так смачно, что он пролетел через весь дом и вылетел в окно напротив. На всю округу раздался звук битого стекла и тупой грохот.

Где-то вдалеке послышалась воздушная тревога. Катины глаза засияли. Она смотрела на меня как на Геракла, совершившего двенадцатый подвиг.

– Он домогался меня, – заплакала Катя, – всю облапал и стянул одежду. – Она обняла меня. – Хотел надругаться надо мной. Лишить невинности.

– Все хорошо, я рядом! – прижимая ее к груди, сказал я. – Все кончено, я тут.

– Он пробрался через черный ход! – хныкала Катя. – Связал меня, включил музыку и зажег свечи. Я кричала изо всех сил, но меня никто не услышал, а когда я выдохлась, запустил свои лапы мне между ног и уже хотел взять меня, но тут появился ты.

– Антон, еперный театр, Антон! – К воздушной тревоге добавились женские крики и какой-то шум. – Антон, открывай дверь!

– Я сразу узнала звук твоего мотора, я поняла, что ты рядом, и стала снова кричать, а он засунул мне вонючий носок в глотку.

– Выходи давай! – не успокаивался голос.

– Когда ты выбил дверь, он замешкался, и я смогла выбежать к тебе! – Она смотрела влюбленным взглядом. – Я так тебя люблю! Не уходи больше.

Я вздрогнул и резко открыл глаза. Меня пробирал озноб, голова гудела, и я никак не мог сообразить, где нахожусь. По двери часто барабанили, будто случился пожар. У моего лица стояла швабра с длинным ворсом, вокруг были ведра и какой-то хлам. Телефон истерически пищал. Я взял его в руки и понял, что проспал на восемь минут больше положенного и пропустил шесть сообщений от матушки. Мне нужно было вставать и идти в магазин, но не было сил. Хотелось остаться тут, среди тряпок, свернуться калачиком и плакать. Эта проклятая кладовка была единственным местом, где я мог уединиться, но даже здесь мне не давали покоя. Все, кого я знал, от меня чего-то хотели: мать – внимания, Елизавета Михайловна – безупречной работы, а Арбоб и Афшона – выставить шутом, чтобы их жизнь не казалась такой говенной. Меня дергали и требовали каждый свое, но никто не знал, чего хочу я сам. Меня никто не спросил о том, что надо мне! От этого становилось грустно и предательски больно. Острое сверло втыкалось в мои легкие и прокручивалось на высоких оборотах, разрывая плоть. Было сложно дышать, но Елизавета Михайловна плевать хотела на мои чувства, поэтому, когда я открыл дверь кладовой, кричала на меня, используя жуткие слова, о существовании которых я даже не подозревал.

Мне пришлось взять себя в руки. Я ничего не ответил управляющей, лишь кивнул ей и пошел дальше стоять в драном "Дикси”, отпугивая нечисть, желающую свистнуть чекушку.

5.

Последние часы работы я отстоял героически. Наблюдая за секундными точками на часах, уже полагал, что минуты застыли на месте и не планировали идти вперед. Когда я вышел на улицу, горели ночные фонари. Во влажной дымке по сумеречным тротуарам ходили безликие силуэты. Мое тело жалил холодный дождь, поэтому я рысью добежал до метро и через мгновение стоял на эскалаторе. Натянув раритетные наушники, включил самое жесткое дерьмо, что было закачено в моем телефоне – рок-группу "Гробовая доска” – и вместе с солистом начал кричать слова песни "Нож”, пытаясь изгнать своих демонов. Люди не обращали на меня внимания, поэтому я не стеснялся отбивать барабанные партии и демонстрировать гитарный рифф. На перроне я последний раз протянул: "Далеко не уползешь, если под лопаткой нож”, и у меня сел телефон.

Пауэрбанк, о котором я мечтал последнее время, стоил не так дорого, но если старуха найдет еще один гаджет в моей комнате, то учинит неприятный разговор. Она за милое дело рылась в моих вещах и вела учет того, что находится у меня в шкафу, под кроватью и в деревянном комоде, на который я даже пытался повесить замок. Старая Карга легко могла сказать, сколько снеговиков на моих любимых новогодних семейниках и денег в заначке с точностью до копейки. Если чуяла неладное, тут же проводила "воспитательную беседу”.

Мать редко кричала, предпочитая давить. Ее слова не били, они душили, как петля на шее. Ее спокойствие – хуже крика, потому что ее доводам сопротивляться было так же бессмысленно, как учить козу алфавиту. Она без труда выворачивала все таким образом, чтобы я чувствовал себя полным ничтожеством, потом извинялся и в соплях валялся у нее в ногах. Дома я старался не разговаривать много, чтобы ей не за что было зацепиться. Отвечал односложно: "да” и "нет”. Если из моих уст выскакивало чуть больше информации, пиши пропало.

В вагоне метро стояла давка. Я не смог дотянуться до поручней, поэтому попытался повиснуть на людях, чтобы расслабиться после трудового дня, но пассажиры отталкивали меня и воротили нос, как от прокисшей капусты.

Смотреть людям в глаза у меня выходило неважно. Я старался отвести взгляд, предпочитая пялиться на что-то неодушевленное. Если меня кто-то пристально разглядывал, я ощущал себя голым, будто дрянные зеваки видели мои складки на животе и обвисшую грудь с жировыми прослойками.

Обычно я смотрел на пол, изучая обувь людей вокруг. Мне нравились те, кто носил кроссовки "Найк Эйр Макс” или хорошо начищенные ботинки с острыми носами. Я даже вывел кое-какие закономерности: девушки, например, в лодочках или в невысоких сапожках были куда приветливее стерв в казаках. Больше всего меня пугали мужики в говнодавах или хозяева мокасин с голой щиколоткой – эти были самыми задиристыми. Они могли толкнуть плечом или специально дернуть за волосы. В таких случаях я ничего не отвечал, лишь вжимал еще глубже голову в плечи и старался уйти в другой конец вагона. Мать говорила, что я слабенький, в породу отца. По его линии все имели щупленькое телосложении ростом "два вершка от горшка”. А вот ее казачий род – другое дело, сильные и храбрые братцы, но от казаков мне достался кукиш с маслом и редкий клок волос между лопаток.

Старая Карга все время говорила, что без нее я бы пропал. Себя она тоже не сильно жаловала. Вертела головой, как старая курица, и стонала, что была полной дурой, раз вышла замуж за такого хлыща, как отец.

"Горе мне, горе, муж никудышный и его сын такой же”, – все время причитала она.

Говорила, что терпит меня от безысходности. Занимается мной только для того, чтобы совесть не мучила. Повторяла, что давно бы следовало оставить меня одного в квартире, а самой уехать в дом престарелых. Охала на всю хату: "Вот что соседи скажут? Оставила сына-дурака на произвол судьбы. Вырастила кабана, а воспитать нормально забыла, да тут еще бросила его на старости лет. Горе мне, горе. Что же делать – ума не приложу. Живу в заточении, никакой свободы. Все о сыне думаю, а он – дурак неблагодарный, даже воды матери не поднесет, только о себе думает”.

От таких речей становилось муторно, внутри все сжималось, словно кто-то выкручивал меня, как половую тряпку, не оставляя и капли сил.

Ноги отказывались нести меня домой. Как будто чужие, не слушались и стояли на месте, точно приросшие. Даже противному дождю я радовался больше, чем встрече с матерью. Не хотел слушать ее нотации и присказки про отца да про недуг свой. Бывало, у меня получалось тихо пробраться в дом. Разуться, забежать в ванную, передернуть и быстренько улечься в кровать, пока она "Пусть говорят” смотрит. А если зайдет ко мне, я уже сплю. Пыхтит тогда, но не будит. И на том спасибо. Только пронюхала гадюка мой замысел и стала ждать меня с выключенным телевизором ко времени, а если я опаздывал, то названивала упорно, пока телефон не сядет. А если она, не дай бог, дозвониться долго не могла, то разговор будет – мама не горюй. Все мозги съест чайной ложечкой. Спать не даст, нотаций три тома прочтет, но не успокоится.

6.

Я аккуратно вставил ключи в замочную скважину и открыл входную дверь. В доме было столько же звуков, сколько и на кладбище ночью. В воздухе чувствовалось такое напряжение, что, если зажечь спичку, квартиру разнесло бы в щепки. Это не к добру.

"Может, умерла?” – подумал я и тут же отругал себя за такие мысли.

– Пришел, – металлическим голосом сказала мать.

"Жива”, – подумал я и расстроился.

– Телефон отключен, еще и опаздывает.

Я разулся и зашел в комнату. Старая Карга стояла у окна спиной ко мне. Что-то высматривая, она подозрительно молчала. Я хотел было быстренько уединиться в ванной, как услышал ее хлесткое:

– Антон!

Если мать называла меня Антоном, дела плохи. Меня затрясло, и тут же вспыхнул единственный рефлекс – убежать, но я знал, что, если я поддамся ему, будет только хуже. Тишина, которую она сохраняла после каждого слова, била сильней мокрого полотенца, связанного в узел.

– Звонила Елизавета Михайловна, – не поворачиваясь, сообщила мать.

Я стоял как вкопанный. Боясь пошевелиться и издать хоть какой-то звук.

– И знаешь, что она поведала?

Я молчал и переминался на месте. Мне захотелось поднять руку ко рту, чтобы укусить ноготь, но Карга развернулась и впилась в меня таким взглядом, что я задержал дыхание. От кончиков пальцев ног до макушки пробежал холодок. Я почувствовал, как мой правый глаз заморгал, а шея стала бетонной, я не мог даже кивнуть в ответ.

– Она сказала, что ты спал на работе. – Хрычовка села на диван и закрыла лицо руками. – И что не собирается воспитывать взрослого мужика. Говорит, чтобы ты больше не приходил в магазин. Все выплаты придут на карту, а заявление оформят задним числом.

Мне стало сложно дышать.

– Я еле-еле тебя пристроила по знакомству, через Лизочку, а ты чудишь. Спишь на работе. Плевать ты хотел на все, что я для тебя делаю. Я к людям на коленях ползу, прошу за Антошу, а он вот что делает. Спит! – Она залилась слезами.

Меня точно засунули в огромной улей, где пчелы принялись жалить меня в грудь. Да так мерзко, что тело покрылось невидимыми волдырями, которые невыносимо зудели. Мать рыдала и, видя, что я стою как вкопанный, стала выть еще громче.

– Ну что ты стоишь? Неси скорей валерьянку матери и столовую ложку сразу давай.

Я засуетился. На полусогнутых побежал на кухню. Я открыл холодильник. Валерьянка стояла на двери среди других лекарств Старой Карги. Пила она, в основном, таблетки для сердца, говоря при этом, что сердце у нее больное из-за меня.

– Горе мне, горе. Вырастила бездельника на свою голову, – рыдая, приговаривала мать.

Я поднес столовую ложку к ее лицу и накапал успокоительного до самых краев.

– Ну ничего, Антоша, ничего, – проглотив одним махом валерьянку, сказала Карга. – Я договорилась с Валеркой, его сын тебя пристроит. Будешь курьером работать. Ничего. Справишься. Там тебе не дадут поспать. Будешь портфель на плечах таскать, заработаешь матери на лекарства.

– Да, мама, да! – то ли от радости, то ли от горести сказал я.

Мать глубоко дышала и держалась за грудь.

– Может, оно все и к лучшему? – качая головой, заметила старуха. – Валеркин сын говорит, что работа несложная, а зарабатывать будешь аж сорок тысяч. Говорит, нужно будет хорошо стараться, а то выкинет за шкирку. Ты же будешь стараться? – Она грозно посмотрела на меня. – Не оставишь мать на погибель?

– Не оставлю, матушка… – ответил я и полез к ней в объятия.

Старуха сперва не хотела меня принимать, но потом растаяла от моей нежности и прижала к сердцу, даже погладила по голове.

– Мать тебя не бросит, и ты мать никогда не забывай. Вот когда помру, похорони как следует, со всеми почестями, и чтоб венок был красивый, понял меня?

Я закивал и почему-то тоже расплакался.

– Ну все, Антош, все. Мамка рядом, а если мамка рядом – все будет хорошо, потому что кровь казачья течет в жилах, а казаки народ крепкий. – Она еще раз погладила меня по голове и оттолкнула. – Ну ладно, иди раздевайся, ужинать будем. Я котлеток твоих любимых нажарила. Завтра тебе на работу, нужно быть в форме, чтобы все как у казаков было. Понял, сынок?

Я снова энергично закивал.

– Давай купайся, только хорошенько, а то Лизочка сказала, что ты пахнешь, как старые носки. – Она засмеялась. – Ну ничего, я там мыло новое купила. Ты им сам искупайся и джинсы со свитером им же добренько потри, а то на новой работе что плохое про тебя подумают. Антоша, сорок тысяч на дороге не валяются, ты меня понял? Иди занимайся делами, а я пока котлетки твои любимые разогрею.

Сняв с себя одежду, я последовал в ванную. Пока текла вода, смотрел на себя в зеркало. Внутри меня бушевали смешанные чувства, от сильной любви к старухе до бесконечной ненависти. И это меня убивало.

В грязном зеркале отражались мои уставшие глаза. Лицо было морщинистым, кожа дряблой. Верхняя губа торчала как козырек, а второй подбородок висел почти до середины шеи. Давненько я себя не разглядывал, и то, что я видел в отражении, меня совсем не порадовало.

Был ли я живым и вообще, жил ли я? Может, это все сон? Вдруг на райском острове я не сплю, а засыпая там, оказываюсь здесь, со Старой Каргой и вонючей валерьянкой?

Я не хотел купаться, я не хотел жрать сраные котлеты, мне хотелось одного – уснуть, чтобы очутиться на острове и найти утешение в объятиях любимой девушки. Подумав о Кате, я захотел передернуть. У ржавой раковины с желтыми потеками закрыл глаза и вспомнил ее образ сегодня в магазине. Я так жадно старался удержать в памяти изгибы ее тела, что картинка тут же отчетливо предстала передо мной, будто все происходило наяву. Трогая себя внизу, я представлял, как с Кати слетает пальто, обтягивающая блузка, брюки и трусики. Я ярко видел, как она, абсолютно голая, смотрит на меня.

Старая Карга стояла за дверью. Я чувствовал ее присутствие, поэтому сделал напор воды посильней и ускорил движения рукой. На секунду открыв глаза, заметил свои желтые зубы и белый язык, касающийся верхней губы. Причмокивая ртом, я глубоко дышал и снова провалился в мир фантазий. Катя крутилась вокруг меня и целовала во всех возможных местах. Я представил, как ее бархатная грудь трется об мою. Стало влажно, настолько, что я забился в судорогах, спустил напряжение и выключил воду.

Лезть в наполненную ванну я не желал. Вместо этого закрыл крышку унитаза и плюхнулся на него, как на царский трон. Впервые за день я смог посидеть. Хотелось привести мысли в порядок, собрать их в кучу. Не видя просвета в своем дрянном существовании, я не желал оставаться здесь, в этом сером мире. Если бы только мне можно было остаться во сне, на своем идеальном острове, где я хоть что-то из себя представляю, что-то имею и кому-то нужен, кроме старой матери. Где я хорошо выгляжу, уверен в себе и бесстрашен. Но такое было невозможно.

Этот мир – та еще дыра, и, кажется, я на самом ее дне. Я сидел на толчке – огромный, беззащитный слюнтяй. Меня бесил собственный гнусавый голос, жирное тело и все вокруг. Никто не относился ко мне хоть с малейшим интересом. У меня никогда не было друзей и приятелей. Ни на одной работе я не задерживался больше двух месяцев и, кажется, поработал всем, кем только можно: от помощника плотника до продавца мороженого. Везде за меня договаривалась Старая Карга, а потом попрекала, что я неблагодарный сын. Ей было наплевать, что я живой человек и что-то чувствую, а чувствовал я только лишь агонию.

"Агония – огонь и я сливаемся в одно.

Фальшивая гармония все делает назло.

Жестокая ирония – теперь мне все равно.

Агония – огонь и я сливаемся в одно

С тобой…” – пропел я и, стиснув зубы, сжал руку в кулак.

Я намочил грудь и голову водой из ванны и выдернул пробку. Когда вышел из уборной, у дверей шоркалась старуха.

– Искупался?

– Да, – промычал я.

Она погладила меня по влажной голове и одобрительно кивнула.

– Котлетки готовы, Антоша, иди к столу.

7.

Соседский ребенок пытался что-то сыграть на пианино. Я лежал на жестких пружинах, которые впивались в спину. Кровать еще не высохла и дурно воняла мочой. Комнату освещал экран мобильника, который показывал короткие ролики в ТикТоке и девчонок в Тиндере. Сквозь звуки гаджета и игру соседского неумехи доносился шум телевизора и болтовня старухи:

– Ну ты же знаешь Антошу, что из него выйдет? Он ведь недалекий, как его папаша. Оставил нас, а вы крутитесь как хотите.

Я попытался не слушать ее треп, включив новый выпуск "Что было дальше”, но в паузах, когда зрители смеялись, слова все же доносились до меня.

– На трех работах работала, чтобы вырастить его, а он и ни капли не благодарен, молчит постоянно, а если что скажет, так только "бу-бу”. Гундосит сильно! Ага! Да! Ему аденоиды удалили. Проблемный ребенок. Намучилась с ним, и за какие только грехи мне эта ноша? Чем я перед Богом провинилась?

Я бы с удовольствием залег на боковую, но сна не было ни в одном глазу. Проклятый закон подлости: когда нельзя было спать, я спал за милую душу и в метро, и среди тряпок в кладовке, а сейчас, на своей собственной кровати – не до сна.

Вечером обычно спалось хуже, чем утром перед работой. Если проснуться по будильнику или по требованию Старой Карги, а потом выкроить десять минут и поспать еще – это время приносило больше всего радости. Самый сладкий сон – двадцать минут до работы или пятнадцать по дороге на нее, или пять во время. Чем ближе к работе, тем слаще сон.

Я посмотрел на время – двадцать один тридцать пять. Если проворочаться еще хотя бы полчаса, то шансы на то, что я не высплюсь, сильно возрастали. Мне этого совсем не хотелось. Воткнув шнур зарядки в телефон, положил его под подушку и, зажмурив силой глаза, попытался подумать о чем-то хорошем, настраиваясь на встречу с Катей и на добрую прогулку по морскому побережью своего собственного острова.

Как в лифте я спустился в мир сновидений, иногда останавливаясь на неприятных этажах своих воспоминаний. Разговоры со старухой, упреки и выговоры всех директоров, что отрывались на мне как только могли и которых я повидал больше, чем покупателей кассир Макдоналдса. Я не претендовал ни на какие награды, но простую истину все же уяснил: думать о чем-то хорошем приятней, чем думать о чем-то плохом, а о плохом думать куда легче, чем о хорошем. Я валялся в обосанной кровати, укрываясь колючим одеялом из верблюжьей шерсти. Матрас давил в бока, вокруг стоял шум. Однако я не замечал этих неудобств – меня грела мысль о том, что я скоро окажусь на острове, оседлаю железного приятеля и встречусь со своей любовью.

***

У дома Кати стояли тишина и спокойствие. Следов от разборок с Молодым как и не было. Никакого битого стекла и следов шин на асфальте. Пели птицы, в воздухе пахло летом, а солнце радовало не только меня, но и тропические растения, которые окружали уютное гнездышко моей девушки.

Из-за сильной влажности я снял с себя косуху и кинул ее на сиденье мотоцикла. Днем на острове властвовало пекло, солнечные лучи так разогревали асфальт и бетон, что казалось, будто я жарюсь на сковородке. Дома у Кати работал кондиционер и веяло благовониями с моим любимым сандаловым ароматом. Я хотел расслабиться и подумал о том, что было бы славно попросить Катю сделать мне массаж с кокосовым маслом. Я в мечтах представил, как она водит мягкими руками по моей могучей спине, словно у нее не руки вовсе, а подушечки, как у котят. И главное – она шепчет теплые слова о сильной любви ко мне. Моя фантазия вырвалась на волю, и я вдобавок представил, как мы включаем романтическую музыку и танцуем, утопая в нежности. Мне было это нужно. Я хотел именно этого. Постучал в дверь, но никто не ответил. В момент тучи затянули небо, и ударил гром. Для тропиков резкая смена погоды – нормальное явление, я успокаивал себя этим. Тишина в доме заставила меня нервничать; по спине пробежал холодок, а руки стали ватными и непослушными.

– Катя? – крикнул я в окно.

Никто не ответил. Лишь гром вторил неспокойному ритму моего сердца. Ливень шел стеной. За толщей падающей с неба воды не было видно даже мотоцикла, хотя он стоял в двух метрах. Я подумал о куртке и о том, сколько времени потребуется, чтобы ее высушить. Но взяв себя в руки и плюнув на все свои переживания, ударил локтем по стеклу на двери и, засунув руку внутрь, открыл ее. Дверь резко захлопнулась, когда я вошел. Даже не успев испугаться, я машинально сжал кулаки.

"Может, этот засранец вернулся и все же надругался над Катей? А может, случилось что-то еще пострашнее?” – подумал я.

Аккуратно шагая по коридору, выглядывал из-за углов, пытаясь найти хоть какие-то признаки жизни, но, кажется, никого тут не было. В воздухе повисло напряжение. За мной охотился дьявол или еще какая дрянь из потустороннего мира. Меня окутал страх. Где-то вдалеке, наверное, на улице, слышался женский голос, тоскливая игра пианино и треск работающего телевизора. Эти звуки пробивались сквозь гром, дождь, удары створок и зловещую тишину дома.

– Антоша… – раздалось откуда-то со второго этажа, – иди сюда. – Голос принадлежал взрослой женщине. На меня напала такая жуть, что не хватало воздуха. Я попытался открыть глаза, но ничего не получалось. Я точно знал, что сплю, но не мог проснуться, лишь, беззащитно моргая, видел себя со стороны в кроватке в старой комнате хрущевки. Толстое тело в порванных трусах, завернутое в шерстяное одеяло. В этом пограничном состоянии я не понимал, который кошмар хуже – в этом доме или в квартире со старухой.

– Пойди ко мне.

Я переместился на второй этаж, не двигая ногами. Как на горизонтальном эскалаторе, подъехал к комнате, где обычно спала Катя. Дверь распахнулась. Загорелся свет, и оттуда вырвался дым.

– Я тебя жду! – протянула женщина.

На меня будто накинули лассо и подтянули к себе. Я оказался среди жутких стен, которые пульсировали, точно вены на дряблых руках. Спиной к двери сидела женщина и смотрела, как за окном сверкают молнии.

– Катюшу ищешь? – раздался скрип кресла-качалки. – А ее тут нет, – заявила женщина и засмеялась так громко и мерзко, что в окне разбились стекла, и занавески, вылетевшие наружу, тут же превратились в мокрые тряпки. – Катя узнала, что ты жирное ничтожество. Узнала и ушла отсюда. Оставила тебя!

Страх хаотично кружился внутри меня, вспыхивая то горячим огнем, то ознобом, от щиколоток до шеи, сводя челюсти и разнося дрожь во все конечности. Женщина взяла небольшое зеркальце, которое держала в руке, и поднесла к себе так, что в нем отразился я. Вместо ее отражения на меня смотрела женщина – это была мать. Она выглядела так ужасно, будто умерла полгода назад и воскресла только для того, чтобы встретиться со мной. По ее лицу ползали черви, красная кожа покрылась волдырями и гноем, а на голове вместо волос – серая солома с редкими прядями.

– Посмотри на себя, какой ты же урод. Жирный, мерзкий уродец, – она снова залилась смехом. – И ты больше никого не проведешь, не обманешь, даже свою ненаглядную Катю. Она все знает, знает, что ты ничтожество!

За окном бушевал ураган. Двери в соседних комнатах бились и хлопали. Стены сужались и давили на меня. Я словно застрял внутри спичечного коробка и дышал ядовитым зловонием старухи. Она тыкала в меня зеркалом, указывая на складки и спрятанное под висящим животом миниатюрное добро между ног, смеялась над кривыми ногами и целлюлитной задницей в форме треугольника. Старуха не могла успокоиться, веселясь из-за моих висячих сисек и второго подбородка.

– Больше ты никого не проведешь. Никого!

Она щелкнула перед моим лицом пальцами, и все тут же остановилось. Дождь прекратился, гром успокоился, а комната вновь стала светлой и просторной.

– Съешь кусочек, сынок, и просыпайся! Только сперва задуй свечи. – Мать протянула мне торт из жуков и гусениц. На нем возвышались горящие свечи в форме цифры одиннадцать. "При чем тут одиннадцать?” – подумал я.

Мне вспомнился урок литературы, когда мне было одиннадцать. Учительница похвалила меня перед всем классом. Она сказала, что я единственный прочел все заданные книги зарубежных писателей: "Приключения Тома Сойера”, "Жизнь и приключения Робинзона Крузо” и мою любимую – "Дети капитана Гранта”. Тогда я светился как лампочка и чувствовал себя по-настоящему счастливым.

"И все же, почему одиннадцать?”

– Один кусочек, за маму, – она протянула мне торт и добавила: – Скажи аа-а-а-а!

Я зажмурил глаза и не понял, проглотил я проклятый кусок торта из живых насекомых или нет. Складывалось ощущение, что я превратился в рваную тряпку на флагштоке, так меня трясло и знобило.

Я все же смог открыть глаза и обнаружил под собой лужу мочи. Жуткая тишина в комнате заставила меня встать. Чтобы прийти в себя, требовалась разминка, и я решил походить кругами и немного встряхнуться. Дьявольщина из сна отняла последнее, что меня радовало. На душе скреблись кошки и грызли органы изнутри. Единственное, что могло снять напряжение – старое доброе рукоблудие. Мне было это нужно, иначе пипец. Зайдя в туалет я еле-еле смог привыкнуть к свету. Жмурясь, оторвал кусок туалетной бумаги "Тамбовский стандарт”, взял то, чем наградила природа, и принялся водить рукой так быстро, что через несколько секунд уже выпустил пар. Но это не помогло. Я все равно был словно раздавлен тяжелым прессом. Еще немного походив кругами, я все же улегся в кровать.

Часы на телефоне показывали время – без трех минут три. Я попытался подумать о чем-то хорошем, но ничего не выходило. Мне виделись мертвая мать и торт из живых насекомых. Теперь меня интересовало не только то, что означает цифра одиннадцать и почему исчезла Катя, но и как на ее место пришла старуха, ведь я же давно выгнал ее из своих снов.

Я смог расправиться с обидчиками и проучить выскочек, которые изредка врывались на райский остров с картинки журнала “Мир путешествий” за 1984 год. Но почему мать опять вернулась? Да еще в таком жутком виде. Это оставалось загадкой. На жестких пружинах старого матраса сон не шел. Мне не за что было зацепиться, в голову лезли неприятные мысли, а засыпать в плохом настроении я не хотел – ведь на остров могла явиться ведьма еще хуже Старой Карги. Страх захватил меня, и я почувствовал себя никому не нужным ребенком. Я искал утешения. Пустота в груди разрослась до таких масштабов, что невозможно было оставаться одному. Мне нужен был хоть кто-то рядом. Я встал и пошел в комнату матери.Не хотелось будить ее, потому что не желал слушать мораль или лекции о том, что я уже слишком взрослый, чтобы спать с ней. Мне нужен был хоть кто-то рядом. Я просто лег на край раскладного дивана, на котором спала мать, и только тогда успокоился и наконец-то уснул.

8.

Мне точно надели кастрюлю на голову и ударили половником, так она гудела. Я открыл глаза. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, где я нахожусь. Гостиная.

"Неужели я снова пришел спать к старухе?” – подумал я и вспомнил ночной кошмар. В висках чувствовалось сердцебиение, а подо мной – мокрый след. Кажется, я сходил по-маленькому на диван матери. Это к беде. Краем глаза я попытался посмотреть, лежит мать рядом или нет? На диване ее не было. Она сидела на табуретке и, не моргая, изучала меня осуждающим взглядом. Старая Карга походила на статую. Сверлила взором и молчала. Ее слова недовольства приносили меньше неудобств, чем издаваемая ею тишина. Она покачала головой и встала, чтобы скрыться на кухне. Мать перемещалась по квартире, противно шаркая тапками. Когда она удалилась из комнаты, я почувствовал дикую вину, и мне тут же захотелось побежать вслед за старухой, чтобы извиниться. Я захотел сбросить с себя это паршивое чувство. Вскочив с кровати, стал бить себя по лбу. Слезы потекли сами собой.

– Извини, извини меня. Мам, извини, – повторял я, топая по полу босыми ногами. Трусы прилипли к бедрам, отчего было еще противней.

– Мне приснился кошмар, мам, приснился кошмар!

– Хватит, Антон, – железным голосом сказала мать. – Иди купайся, ешь и ступай на работу.

– Ну, мам. Извини, что я помочился на твой диван. Извини, – я бил себя по лбу и выл, как сирена скорой помощи.

Мать молчала и ставила посуду с едой на стол так громко, что этот звон ругал меня сильней любых слов.

– Я сказала: купайся, ешь, уходи! – отчеканила старуха.

Я склонил голову и, волоча свое тело в ванную, продолжал бить себя по лбу. Слезы и сопли текли рекой. Я никак не мог успокоиться и сбросить то, что я чувствовал. Вина торчала длинным кинжалом в груди. В зеркале на меня смотрело сопливое ничтожество. Мешки под глазами набухли, лоб стал красным, а губы дрожали, будто я провел ночь в морозилке.

Хозяйственное мыло плохо мылилось и издавало дурной запах, но вариантов не было. Я натер им волосы, тело и застирал этим же мылом трусы.

Почистив зубы пастой "Новый жемчуг”, я почувствовал себя немного легче. Сегодня у дверей ванной мать меня не караулила. Всякий раз, когда я набедокурю, она сторонилась меня и молчала. Я тихо проскользнул в свою комнату. Надел трусы и спортивные штаны "Адидас” с вязаным свитером.

Если бы не новая работа, я бы постарался уйти тихо, не встречаясь со Старой Каргой – так было бы легче – но я не знал, куда мне ехать и что делать. Собрав волю в кулак, двинулся на кухню. За столом с опущенной головой сидела мать. Меня охватил приступ раскаяния?

– Мам, – присаживаясь на табуретку, сказал я, накрыв ее руку своей.

На крупное тело старухи был натянут засаленный халат. На открытых участках кожа уродливо висела и напоминала, что мать совсем не молода. Ее здоровая родинка на правой щеке с годами покрылась мелкими волосками, и от былой красоты остался кукиш с маслом. Хотя в девицах бабка выглядела хоть куда. Об этом мне рассказали ее фотографии. Большая грудь, тонкая талия и острые черты лица. Смотря на старуху сегодня, я с трудом верил, что молодая девушка на фото и мать – один и тот же человек.

Когда ее матушка умерла, царство ей небесное, отец запил и не уделял ей никакого внимания. Тогда юная Карга решила, что не может оставить его в беде, и из-за этого нянчилась с ним, пока тот не помер. Когда матери было двадцать шесть, деда не стало, тогда она занялась личной жизнью и встретила отца. В тридцать они расписались, а в тридцать один появился я. Старуха частенько вспоминала молодость, родителей, но размусоливать эту тему не желала.

– Извини меня, – мой голос имел ласковые нотки, которые открывали сердце матери.

– Ну что мне твои извинения? Как мне теперь спать на мокром диване?

Старуха размякла, ее стальной голос стал легче, в нем зазвучала мягкость. Меня отпустило.

– Хочешь, я вынесу диван на балкон? Он там быстро высохнет. Глянь, какое солнце сегодня, такая теплая погода, листья желтые, золотая осень. Мам, ты же любишь такую осень?

– Не заговаривай зубы, лучше ешь и слушай про свою новую работу.

На столе стояла холодная яичница, два бутерброда с маслом и сыром.

– Тебе налить чай? – я встал со стула и зажег газовую плиту.

– Вот хитрый лис, как подлизываешься, а? – пробурчала Карга. – Обычно не замечаешь мать, а стоит нашкодить, так сразу: "Мам, налить чай?” Если бы не твои проделки, так вообще про мать забыл бы…

Я ничего не ответил, пропустив мимо ушей нравоучения старухи. Дождался, когда закипит чайник. Налил кипяток в граненые стаканы. Поставил их в подстаканники, которые мать стырила в поезде Москва – Сочи. Чайный пакетик "Принцесса Нури” моментально раскрасил воду в бордовый цвет и, положив три ложки сахара матери и пять себе, я вернулся за обеденный стол.

– Будешь ты работать в какой-то там "Еде”, – громко отпив чая, сказала мать. – Валерка говорит, ничего сложного. Таскай портфель туда-сюда, и все. Ты вон какой бугай, тебе вообще легко будет. – Она смерила меня взглядом. – Так еще велосипед дадут, не работа, а загляденье! Говорит, телефон у тебя есть, им и будешь пользоваться, только надо какой-то поварбук. Знаешь такое?

– Пауэрбанк? Конечно знаю! – воскликнул я. – Я давно о таком мечтал!

Я так сильно обрадовался, что мне захотелось вскочить и расцеловать мать. Я вспомнил, как она принесла домой "Денди”. Сыну ее подруги подарили "Сегу” на день рождения, а она выпросила у него для меня "Денди”. Ума не приложу, как у нее это вышло, но от радости прыгал я до потолка. Хотя на дворе было лето, мне почудилось, что наступил Новый год, и я уверовал, что Дед Мороз существует и это его проделки, так я был счастлив. Карга редко разрешала мне играть в приставку, утверждая, что эта шарманка портит телевизор и мозги. Но после того, как заканчивал с уроками, она все же давала "добро” полчаса порубиться в Марио.

– Я же давно мечтал о нем!

– Мечтал, значит? – отпив еще немного чая, спросила старуха.

– Мечтал!

– Тебя с работы выперли, ты мне диван обоссал, а вместо того, чтобы поставить тебя в угол, мне нужно еще какой-то поварбук купить, о которым ты давно мечтал. Правильно? Ты, случаем, с Валеркой не сговорился там? Что это вы учудили? Сговор?

– Откуда я знаю твоего Валерку?

– Откуда-откуда? Он же заглядывал к нам, когда ты под стол еще ходил, с работы с моей водила. Че, забыл, хочешь сказать? Не созванивался с ним? Ничего не просил? Не уговаривал родную мать обмануть? Отвечай!

– Да не знаю я твоего Валерку. Если не хочешь – не покупай мне пауэрбанк, тогда и работать мне не нужно.

Мать навострила на меня свой взгляд и пристально посмотрела, не отведу ли я глаза. Не отвел.

– Так, хорошо, рассказывай, что за шарманка такая – поварбук?

– Это зарядка для телефона, чтобы заряда на больше времени хватало. Если я буду доставкой заниматься, то телефон мне нужен, чтобы маршруты прокладывать, вот зарядка к нему и нужна.

– Так, Эйнштейн, держи тыщу, – мать отставила стакан с чаем и запустила руку себе под бюстгальтер. – Валерка говорит – тыщи хватит на твой бук. – Она немного покопалось у себя около груди, отыскивая нужную бумажку. – Ох, что чудишь, а? Только попробуй мать подвести, я ж тебя удавлю! – и с этими словами бросила деньги на стол.

Я проглотил последний кусок холодной яичницы и отставил тарелку в сторону.

– А вот адрес, – Старая Карга достала из кармана фиолетового халата помятую бумажку, – и телефон сына Валерки. Позвони ему, как будешь на месте, – она еще раз пристально посмотрела на меня и кивнула на выход.

Я тут же встал с места и пошел в коридор мимо старых, но горячо любимых матерью сервантов с хрусталем. Каждому моему шагу вторил звук стекла и скрип деревянных половиц. Карга провожала меня взглядом.

– Ох, орел, – протянула она. – Здоровый жлоб, а у матери все деньги берет, а? Вот кто бы знал, на смех бы поднял.

Я хотел было ответить, что деньги мои, и это я ей их отдал. Но сдержался, потому что не хотел выслушивать лекцию о том, что она платит за жилье и покупает продукты.

"А на какие шиши?” – подумал я ее голосом.

9.

Новая работа располагалась недалеко. Чтобы добраться до нее, даже не нужно было спускаться в подземный зверинец. На улице гуляла осенняя хандра, и, кажется, я ее подцепил. Музыка в наушниках не выручала, да и мысли о сне не приносили былой радости. Я ощущал себя полным ничтожеством, у которого нет ни единого объяснения – для чего терпеть этот ад? Меня не привлекала идея оставаться официантом чужого счастья, а своего за всю жизнь я так и не почувствовал. Редкие светлые моменты не могли переплюнуть годы тоски.

Кинчев в ушах пел про веретено, а я думал о цифре одиннадцать из сна. Чутье подсказывало, что оно что-то значило и имело какой-то вес – только какой?

Навигатор на телефоне показывал – до пункта назначения осталось две минуты. Я снял наушники, и нескончаемый шум проезжающих мимо машин заменил песни группы "Алиса”. В Москве почти невозможно скрыться от невыносимого звука трения шин об асфальт и сирен скорой помощи с полицией на пару. Город был пропитан этим бесконечным гудением. В пять утра на Ленинском проспекте под моим окном движение было такое же, как и в семь вечера, когда все возвращались с работы. Я вырос в колыбели этого тарахтенья.

– Сергей Валерьевич? – после длинных гудков спросил я.

Я стоял по адресу, что нацарапала старуха на мятом клочке газетной бумаги.

– Да, – коротко ответил мужчина.

– Это Антон, от Валерия Дмитривича, мне…

– А, – перебил мужчина, – ты уже тут?

– Да, – я посмотрел на бумажку с адресом: проспект Вернадского, 127. Рядом была напечатана статья про Галкина и его детей.

– Обходи дом со двора, – сказал он и положил трубку.

Сергей Валерьевич стоял в окружении гастарбайтеров из Таджикистана в желтых плащах. У всех на плечах висели огромные рюкзаки с надписью "Яндекс.Еда”, лишь начальник сохранял вольный стиль в одежде, что делало его еще выше по званию. На вид он был моих лет. Невысокий мужчина с редкой седой бородой и лысиной до самого темечка. Волосы на его голове раздвинул Иисус, так же, как воду в священных писаниях. Он носил широкие джинсы и поверх вязаного свитера потертую кожанку. Недалеко от импровизированной сходки стояли прикованные велосипеды, на которых по всему городу разъезжают доставщики разных мастей. Я подошел к шефу и принялся изучать обувь присутствующих.

– Я не знаю, что там пообещала твоя матушка моему бате, но тот дал твердое наставление пристроить тебя, – отводя меня в сторону, сказал Сергей Валерьевич. – Херовая это затея, но против батьки не попрешь, лучше сразу застрелиться. Выкладывай, пауэрбанк купил?

– Не купил. Торопился.

– А что с голосом?

– Перегородку оперировали.

Сергей Валерьевич покачал головой, то ли от жалости, то ли из-за моего внешнего вида.

– Ты где костюм раздобыл? Я в школе девок в таком же щипал.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Телефоном пользоваться умеешь?

Я кивнул.

– Сейчас я принесу плащ, рюкзак и выдам велосипед под роспись, а ты пока скачай "Яндекс.Доставка” и зарегистрируйся. Медкнижка есть?

– Дома.

– Завтра чтоб принес, пока работаешь так. Что делать, знаешь?

– Возить еду.

– Чертов гений, – шеф ударил меня по плечу. – Рабочий день восемь часов, выполнять должен не меньше одного заказа в два часа, в день минимум четыре доставки. Больше – хорошо. Меньше – штраф. Понял?

Я кивнул.

– Оформишь самозанятого у себя в онлайн-банке, туда будут приходить деньги. Понял?

Я снова кивнул. Он подошел ко мне поближе и принюхался.

– Ты на рыбном рынке был?

– Нет.

– Воняешь хуже, чем протухший карась. В следующий раз унюхаю – штраф. Вопросы есть?

Мне стало как-то неловко, поэтому я предпочел вопросов не задавать, хотя они были и касались возможности вздремнуть днем.

– Ну вот и здорово, – он снова похлопал меня по плечу. – Уж не знаю, что твоя матушка наплела бате, но инструктаж ты получил как вип-клиент. У тебя, кстати, такие будут, улыбайся им как следует, получишь хорошие чаевые.

Я неуверенно натянул улыбку, но шеф лишь покачал головой.

– Хорошо, приятель, купи себе пауэрбанк, – он указал на "Связной” через дорогу, – а затем возвращайся в офис, выдам тебе инвентарь.

***

Продолговатый пауэрбанк фиолетового цвета стоил восемьсот сорок девять рублей. Сдачу с тысячи нужно было вернуть старухе, потому что она обязательно попросит чек. Меня это не раздражало. Я радовался новой игрушке, которую давно хотел. От радости я парил в облаках. От этого у меня румянились щеки и даже расправлялись плечи. Несмотря на то, что телефон еще не разрядился, я уже подключил его к переносному аккумулятору и взволнованно наблюдал, как бегает индикатор зарядки.

Вокруг меня ходили таджики с большими желтыми баулами за спиной. До меня доносилась какая-то незнакомая речь. Складывалось ощущение, что я оказался за границей нашей необъятной страны, хотя в других местах бывать не доводилось. Я представил себя в Таиланде, на своем острове, куда возвращался каждую ночь. В журнале этот остров назывался Пхи-Пхи. Автор статьи утверждал, что такое изысканное название появилось благодаря одной особенности – на острове совсем не было машин, и люди перемещались исключительно на мопедах, а чтобы предотвратить аварию, водители байков всем пешеходам или друг другу кричали "пи-пи”.

– Вы только посмотрите, кто у нас тут расселся… – раздался низкий голос, – ха, да это же Сопля.

Только человек из прошлой жизни мог называть меня Соплей, а свою прошлую жизнь я бы хотел забыть, поэтому меня передернуло и сжался в клубок.

– Антон Павлович Федько, ха, кто бы мог подумать.

Я изо всех сил старался не подавать виду, что слышу слова того, кто ко мне обращается. Я замер, боясь пошевелиться. Я считал, что если смогу просидеть не двигаясь хотя бы пять минут, то меня не заметят.

– Все еще танцуешь под мамкину дудку? – мужчина подсел рядом со мной и ткнул в бок. – Небось с ней живешь, а, приятель?

Я сжал челюсти так крепко, чтобы не проронить и звука. Мне даже пришла мысль задержать дыхание, чтобы незваный гость оставил меня в покое.

– Сто процентов с мамой живешь. Если бы жил с бабой, то не вонял бы так кислятиной, – его передернуло. – Или это у тебя был жаркий секс перед работой?

Я закрыл глаза. Мне стало не до радости; покупка долгожданного пауэрбанка, возможность почти беспрерывно смотреть ТикТок и листать Тиндер утонула в бездне моего негодования.

– Петя Князев, помнишь такого? А?

"Князь”, – сказал я про себя, сохраняя неподвижность.

– Держи форму и рюкзак, – вдалеке раздался голос Сергея Валерьевича.

– О, шеф, представляешь, это же Антоша – мой одноклассник. Мы с ним вместе школу заканчивали.

– А что он у тебя сжался, как черепаха?

– Шеф, да кто его знает, это же Антон Федько, он всегда был таким. Вот мать у него с яйцами, всех во дворе гоняла, а этот… – протянул Князь, – одним словом – Сопля.

– А че Сопля-то? – поинтересовался Сергей Валерьевич.

– Ему перегородку прооперировали в девятом классе, постоянно шмыгал на последней парте.

Возникла непродолжительная тишина.

– Ты зарегистрировался в "Доставке”?

Я кивнул, держа глаза зажмуренными.

– Ты что с ним сделал? Ну-ка отойди.

Кажется, Князь повиновался, потому что после команды шефа рядом со мной стала ощущаться пустота. Когда я понял, что этого выскочки рядом нет, открыл глаза. Я проморгался и увидел Сергея Валерьевича и Петю Князева перед собой. Последний здорово раскабанел и стал обладателем такой огромной морды, что она с минуты на минуту должна была треснуть. Красное лицо мужчины и его черные глаза, в которых читался лишь один вопрос "Че?” в один миг вернул меня в прошлое. Я вспомнил, как он бил меня ногами в раздевалке после физры, а потом заставлял пить из туалетного бачка. Но самое стремное случилось в старших классах, когда он стянул с меня трусы перед девчонками. Мне стало так стыдно, что я целую неделю просидел дома, обманывая мать, что у меня температура. Для правдоподобности держал лицо замотанным в полотенце над кипящим чайником. Мне приходилось просыпаться ни свет ни заря, чтобы провернуть этот трюк, но только так я мог спасти себя от насмешек этого дегенерата.

– На велосипеде ездил в детстве?

– Ездил, – ответил я.

– Петя, дуй работать, – сказал Валерьевич, а мне взглядом указал на выход.

Князь недовольно затопал на месте, покачивая головой.

– Ну, давай, Сопля, еще увидимся, – он подмигнул и пошел в сторону к кучке парней, которые о чем-то хлопотали на незнакомом языке.

– Не обращай на него внимания, обыкновенный выскочка, – тихо сказал Сергей Валерьевич, —ты же знаешь, такими людьми становятся не от хорошей жизни. Унизив других, они не чувствуют себя ущербными. Понял?

Я кивнул. Шеф вызывал во мне тепло. Рядом с ним становилось легко и появлялось ощущение безопасности. Он внушал уверенность.

Выйдя на улицу, Валерьевич провел мне инструктаж по езде на электрическом велосипеде. Ничего сложно. По его словам, ездить можно только по тротуарам, на светофорах притормаживать, на проезжую часть не выезжать. Он ввел меня в курс дела за считанные минуты, и все его слова вносили ясность в работу. Становилось понятно, что старуха и вправду впервые откопала годное занятие.

– Когда выскочит пуш-уведомление, просто прими заказ и езжай, куда покажет приложение. Понял?

Я кивнул.

– Ты как в школе учился? Тройки были?

– Были.

– Ты смотри, а головой киваешь, как круглый отличник.

Я улыбнулся. Мне снова стало так радостно на душе, как в детстве, когда учительница по литературе выделила мое сочинение про "Жука, который угодил в пылесос”, сказав, что это лучшее, что она читала из всего класса.

– Ну, не подводи мать, – он положил руку мне плечо, – она очень уж постаралась, чтобы ты оказался тут. Понял?

Моя голова уже автоматически отреагировала кивком.

– Посматривай на экран и ни в коем случае не пропусти уведомление. Дальше действуй по инструкции: взял заказ в одном месте, доставил в другое, улыбнулся.

Шеф пожал мне руку и вернулся в офис. Я остался около электрического велосипеда один. Солнечная погода подыгрывали моему настроению. Я чувствовал себя героем фильма, который преодолел все невзгоды. Я уже и позабыл, что умею чувствовать что-то подобное. И про себя, прославляя судьбу, насмехался над ее иронией – для того, чтобы оказаться здесь, меня должны были выпереть из "Дикси” за дневной сон. Вчерашняя брань Старой Карги стала проходным билетом в новую жизнь. Выслушав ее нотации, я заплатил сполна за свое право почувствовать себя хоть на йоту счастливее.

Я сидел на лавочке и пялился на включенный экран телефона. Мне хотелось как можно скорей получить заказ и дернуть на свой первый вызов. Я представлял себя майором Соловцом из "Улиц разбитых фонарей”, который должен во что бы то ни стало сделать свою работу чисто.

Телефон в руках предательски молчал. Меня так сильно распирало от ожидания, что я то вставал с лавочки, то садился на нее обратно. Впервые за последние дни я был так возбужден, что совсем не думал о сне. Не отрывая взгляда от экрана, никак не мог найти себе место. Даже велосипед осматривал одним глазом, а вторым смотрел на свой “Ксиоми”, чтобы не пропустить важное сообщение.

– Сопля, а Сопля.

"Только не это”, – подумал я.

– Получается, мы с тобой теперь коллеги, так, что ль? А, приятель?

Я не отводил глаз от телефона и делал вид, что ничего не слышу. Но Князя, кажется, это только раззадорило еще больше.

– Что молчишь, Сопля, думаешь, ты здесь важная птица и теперь можешь не замечать людей? А? – он подошел ближе и толкнул меня в плечо.

Я продолжал смотреть в экран, повторяя про себя слова из песни Кипелова:

Встань, страх преодолей, встань, в полный рост,

Встань, на земле своей и достань рукой до звезд.

– Что ты там бубнишь? Сопля, забыл как в школе я тебя снегом кормил? Сейчас снега нет, могу и землей угостить.

Он снова меня толкнул, да так сильно, что я пошатнулся, но все же смог устоять на ногах. Я продолжал делать вид, что его не существует. Важнее экрана телефона для меня ничего не было. Я ждал сообщения и молился о том, чтобы оно появилось как можно скорей.

На экране внезапно высветилось уведомление от ресторана "Теремок”. Мой заказ уже готовился. Пока повара орудовали на кухне, мне нужно было примчать к ним, а после преодолеть расстояние в два с половиной километра, чтобы отвезти его клиенту. На выполнение этого задания мне давалась двадцать одна минута. Меня уколола приятная дрожь, и холодное волнение растеклось до самых пяток. Не выключая экрана, я убрал телефон в карман и, оттолкнув Князя плечом, залез на велосипед. На лице громилы читалось недоумение. Я надавил на кнопку пуска и сорвался с места. На мгновение закрыл глаза и представил, что мчу по своему острову на шустром "Триумфе”. Впереди меня ждет Катя и ночное небо, созданное лишь для нас двоих.

10.

Я так легко управлял велосипедом, что складывалось представление, будто езжу на нем каждый день. Ветер обдувал лицо и гулял в распущенных волосах. Высунув язык, я улыбался широко, как собаки, выглядывая из открытых окон автомобиля. Я и не мог подозревать, что простая езда на электрическом велосипеде способна впечатлить. Восторг, смешанный с чувством бесконечной свободы, заставлял подпрыгивать на мягкой сидушке. Из велика я выжимал максимум. Он оказался шустрым, и от этого кружило голову.

К слову сказать, я сам удивился тому, что у меня хорошо получалось управлять этим зверем – своего у меня никогда не было. На чужом велике я ездил три-четыре раза в жизни. У соседа по этажу, Миши, на балконе стояла красная “Кама”. Он сделал ней сумасшедший апгрейд. Прикрепил к переднему колесу прутья от настольного хоккея, чтобы они торчали по бокам от колеса, как две антенны. Украсил мехом руль и обрезал заднее крыло, предварительно избавившись от старперского багажника. А еще он где-то нашел динамо-машину, которая включала фонари спереди и сзади. Миша выгонял на улицу свой велик очень редко, а когда катался по местным окрестностям, то все ребята со двора пялились на него с открытым ртом и мечтали о таком же.

Под одобрительные кивки моей и его матери, он, оскалив зубы и вжав голову в плечи как черепаха, уступал возможность покрутить педали и мне. Чтобы проехать три метра на его “Каме”, мне пришлось разбить коленку, локоть и фонарь на руле.

Спустя пару дней и несколько оплеух от Миши, под восторженные крики матушки я все же смог поймать равновесие и проехать несколько кругов у дома. Моему восторгу не было предела. Я не мог поверить, что способен ехать на двух колесах без посторонней помощи. Интенсивно крутя педали, я чувствовал себя скворцом, вырвавшимся из душной клетки. Велосипед сам вез меня вперед, а я лишь подруливал и давил на педали. Расставаться с "Камой” я не стремился. Меня опьянила соблазнительная мысль – уехать со двора и проехаться по гладкой дороге. Караван автомобилей проносился мимо, а я несся на "Каме” куда глаза глядят, позабыв обо всем: о матери, об уроках и проблемах в школе. Мне не было дела до обидных прозвищ, которыми меня дразнили: Фед, Жир, Сопля, Дитё-дебил, Корешок и самое обидное – Диги, от полной клички Дегенерат.

Я мчал на чужом велике не зная усталости. Крутил педали, веря, что мне не нужно возвращаться назад, что теперь я предоставлен только себе, что есть лишь я, скорость и окрыляющий ветер.

Несмотря на то, что я приехал раньше времени, в "Теремке” заказ уже стоял собранным. Блин "Илья Муромец”, блин "Карбонара”, сырники и медовый сбитень – все это я убрал в рюкзак и быстрым шагом вернулся к велосипеду. Непродолжительная разлука с ним разожгла радость новой встречи. Он назывался "Транк-18”, был способен развить скорость до тридцати пяти километров в час, а максимальный запас хода составлял аж пятьдесят километров. Выдерживал велосипед нагрузку до ста восьмидесяти килограммов. Прочитал я эти характеристики, пока стоял на долгом светофоре. Мне не терпелось ездить на моем новом друге снова и снова, и когда возникали заминки, я не знал, чем себя занять. Старался провести время с пользой.

Радость от первого выполненного задания меня воодушевила, и свой рабочий день я гонял по заказам как одержимый.

Когда на экране появилась надпись, что смена закончена и пора возвращаться в офис, я расстроился так же сильно, как утром, когда меня разбудила старуха. Будто это все был очередной сон и Карга не дала его досмотреть.

– Антон, ты поставил новый рекорд среди салаг, – ударив меня по плечу, заметил Сергей Валерьевич. – Мать будет гордиться тобой!

Я не слышал слов шефа; смотря мимо него, я думал о "Транке-18”. Велосипед стоял за крепким мужчиной и привлекал меня так же, как Катя, когда заглядывала в "Дикси”. Формы и стремительный характер “Транка” не отпускали моих мыслей. Я испытывал печаль из-за того, что мне нужно оставить его, а самому пойти домой в обоссанную комнату смотреть ТикТок.

– Твой взгляд похож на взгляд моего сына. Ему четырнадцать, и он так же, как ты сейчас, смотрит на игровую приставку, о которой мечтает второй год, – он убрал руку с моего плеча и повернулся к "Транку”. – Понравился велик, а?

Я по традиции кивнул. Удивительно, как Сергей Валерьевич все подмечал.

– Ну ничего, завтра придешь на работу и утрешь нос даже бывалым доставщикам. Антоша, мать тобой гордиться будет. Да?

Я кивнул.

– И велосипед тебя будет ждать со стопроцентным зарядом. Целый день будешь рассекать на нем и делать людей радостными!

Я улыбнулся, и шеф в ответ ударил меня несколько раз по плечу.

– Ну ступай, матери передавай привет.

Домой я не шел, а плыл по асфальтовым рекам. В животе поселились насекомые, которые щекотали меня своими лапками. Мое тело было воздушным, как сахарная вата. Несмотря на то, что на улице потемнело, я ощущал тепло невидимого солнца. От разговора с шефом мои щеки стали румяными. Проходящие мимо меня люди на удивление были приветливыми и дружелюбными. Мне не хотелось рассматривать их обувь, меня интересовали их лица и глаза. Наушники без дела висели на шее, и мне не хотелось ничего слышать, кроме звуков города.

В квартиру я впервые за последний год зашел без опаски. Я не переживал о том, что скажет мать, станет ли она меня пытать допросами или наградит холодной тишиной.

***

Мать смеялась и обсуждала что-то по телефону, пока Гузеева на всю квартиру кого-то женила. Я захлопнул входную дверь и разулся. Как только я оказался в зале, старуха тут же бросила трубку и выключила ящик. Она встала с дивана и пристально посмотрела на меня.

– Звонил Валерка… – она сделала долгую паузу. – Знаешь, что он сказал?

Мое хорошее настроение сменилось напряжением. Все жгло, будто я проглотил колючку. Прижав плечи к шее, отрицательно покачал головой. Мышца на правом глазу задергалась.

– Сын-то его тебя хвалил!

Я выдохнул, но не расслабился. Присутствие матери давило, как если бы на меня пялилась змея с расправленным капюшоном.

– Говорит, что ты ответственный парень, – произнесла мать отстраненным голосом, – хорошо работал. Старательно. Представляешь, и даже мне перепала похвала. Дмитриевич сказал, что я хорошая мать. Вот не ожидала такого, конечно. Только знаешь, о чем я подумала?

Климат в квартире изменился. Вместо хохота в словах старухи сквозило претензией, а вместо заводной музыки из "Давай поженимся” – невыносимой тяжестью тишины.

– Если ты такой талантливый и одаренный, как о тебе воркует сынок Валерки, то какого хрена ты все это время протирал штаны? – ее голос был холодней, чем воздух в моей комнате зимой. – Заставлял меня нервничать, думать о том, как же там мой сыночек, а сыночек-то вон оказывается каков – гений! – Она схватилась за сердце и упала на диван. – Что папаша твой лентяй, что ты. Сперва прикидывается валенком, а потом вон что вытворяет, лучший сотрудника года. Посмотрите. Вот сразу так нельзя? Всегда нужно вас гонять, чтоб хоть что-то добренькое случилось. Ой, горе мне!

Мать замолкла и быстро заводила рукой перед своим лицом.

– Не стой как истукан, неси, – она попыталась схватить воздух ртом, – неси валерьянку… и быстрей.

Я замешкался. Ноги приросли к полу, а тело парализовало. Я смотрел, как мать корчится от нехватки воздуха, и ничего делал. Тик под моим глазом успокоился, и вместо того, чтобы побежать к холодильнику, где мать хранит лекарства, я развернулся и пошел в ванную.

– Не смей отворачиваться от меня, – закричала старуха, – я твоя мать, мать, – протянула Карга, – я тебя вырастила, поставила на ноги, а ты вон как со мной. Ой, – заныла она, – люди добрые, что творится! Родной сын успокоительное принести не может, а у меня же с сердцем беда. Ой, помогите!

Я зашел в уборную и закрыл дверь на защелку. В грязном зеркале на меня смотрел леший. Я хотел врезать ему, но вместо этого тихо заплакал. У меня не было ни одного объяснения, почему текли слезы. Я просто стоял и смотрел, как в мутном зеркале рыдает леший. Мне не верилось, что на той стороне я. В отражении стояло тело, в котором я живу. Мне стало жалко себя.

Раздались твердые удары в дверь. Ощущение было такое, что ведьма била не кулаками, а табуреткой.

– Подай матери успокоительное! – кричала она. – Матери плохо, козел неблагодарный.

Слезы потекли еще сильней, так же внезапно, как грибной дождь превращается в ливень.

– Я тебе вырастила!

Глухой удар в дверь.

– Я тебя поставила на ноги.

Ещё один удар.

– Я не спала ночами из-за тебя. Выходи!

Удар и еще удар.

– Принеси! Матери! Лекарство!

Я зажал уши. Удары в дверь вместе с криками старухи стали где-то далеко. Я смотрел в зеркало и не мог поверить, что все это происходит со мной.

"Нет, это все проживает кто-то другой, не я, у меня все хорошо! Я живу в Таиланде на острове Пхи-Пхи, у меня симпатичная подруга и классный мотоцикл. Я хорошо выгляжу, у меня стройное тело и брутальный голос. В зеркале не могу быть я. Это невозможно. Этих криков безумной старухи не существует. Ха-ха. Я на острове, а не здесь. Это все сон. Это сон. Ха-ха”, – думал я.

– Это все не со мной, этого не существует, – закричал я и стал бить себя в лоб. – Это все происходит не со мной. – Стуки в дверь прекратились.

– Антоша?

– Антон? С тобой все хорошо? – тихо спросила Катя. – Ты в порядке?

Я открыл глаза. На меня смотрела блондинка с карими глазами. У нее была нежная кожа и приятные пухлые губы.

– Все хорошо? Ты так на меня смотришь, будто мы не знакомы.

– Катя?

– Конечно Катя, ты чего? – она полезла обниматься.

– А где старуха?

– Какая старуха? – спросила Катюша.

– Моя мать.

– Тебе кошмар, что ли, приснился?

Я попытался рассмотреть свою комнату. Неторопливо крутился деревянный вентилятор под белым потолком, плетеное кресло-качалка стояло рядом с большой кроватью. Мои ноги прятались под шелковым покрывалом. За панорамным окном высились горы. Пахло лавандой и чем-то цитрусовым, возможно, свежевыжатыми апельсинами.

– Это наш дом?

– Ты точно в порядке? – Катя вырвалась из моих объятий и закрыла собой потрясающий вид. Она выглядела куда лучше пейзажа за окном.

– Тебе нездоровится? Может, вызвать скорую? – голос Кати почему-то изменился и стал грубей. – Антоша?

– Антон?

Я открыл глаза. Надо мной нависала старуха. Ее морщинистая кожа и желтые зубы заставили меня отдернуться.

– Где я?

– Антоша, все хорошо.Все хорошо, дорогой.

Старуха прижала меня к груди. Я попытался прийти в чувство. Изувеченная дверь висела на одной петле, рядом валялась сломанная табуретка без одной ножки. Мать держала меня в объятиях. Ее халат вонял блевотиной.

– Извини меня, – плакала Карга. – Ты такой молодец, так хорошо поработал, потрудился на славу, сынок. Прости мать. Ты все делаешь для матери, стараешься, а я вон что учудила.

Мой синий спортивный костюм "Адидас” был в чем-то мерзком и вонючем, кажется, на правый рукав мастерки прилипли остатки вчерашних котлет.

– Ты молодец. Мой герой, – бубнила мать.

Я захотел вырваться из ее объятий и встать. Старуха, почувствовав, что я зашевелился, ослабила хватку и отодвинулась ближе к туалету. Мне стало легче дышать.

– Ну, все хорошо, да? Ты в порядке?

Я кивнул и, приподнявшись, указал матери на висящую дверь.

– Я думала все, помер ты, сынок, – она захныкала, а потом снова полезла обниматься.

11.

Сегодня мать не смотрела телевизор на всю громкость и почему-то не сплетничала с подругами на ночь глядя. Старуха лежала у себя на диване тише мыши. В этой непривычной обстановке я хорошо различал тяжелый стук своего сердца. Кто-то внутри под грудью бил резиновой кувалдой. Сон задерживался. Он где-то шлялся и совсем не торопился меня навещать.

Я ворочался по всей кровати, то и дело перекатываясь из угла в угол. Заворачиваться в одеяла как гусеница или накрывать голову подушкой не имело смысла. Меня захватили дурные мысли и не давали возможности подумать о чем-то хорошем, не позволяли настроиться на сон. Я пробовал представить Катю, мотоцикл и райский остров с высокими пальмами, но ничего не выходило.

3асыпай на руках у меня, засыпай,

Засыпай под пенье дождя,

Далеко, там где неба кончается край,

Ты найдёшь потерянный рай.

Так пел я себе под нос.

Память подкидывала образы: то я обблеваным лежал в засраном туалете, то обосанным на детской кроватке. Надо мной склонилась Старая Карга. Ее объятия душили, и я не был способен нормально пошевелиться. Я не имел никакой возможности вырваться из ее цепких лап.

"При чем тут одиннадцать?” – подумал я.

– Ты хочешь узнать, почему на торте из червей были свечи в форме цифры одиннадцать? – поинтересовалась Катя.

– Катя, ты здесь. Я так ждал этой встречи, – сказал я.

Мы стояли в обнимку в холле двухэтажного дома моей девушки. Она ластилась и прижималась щекой к моей крепкой груди.

– Твоя мать не хочет, чтобы мы виделись! – сказала Катя. – Вчера мы так и не встретились, потому что она заперла меня в кладовке моего собственного дома.

Из окна было видно, как солнце падало за горизонт. Золотые лучи освещали все вокруг. С океана дул приятный бриз, и не было слышно ничего, кроме шума волн.

– Она ревнует тебя. Твоя матушка хочет, чтобы ты принадлежал только ей! – Катя подняла на меня взгляд и прижалась еще сильней. – Я оставила тебе знак, украсив ее жуткий торт. Одиннадцать – это ключ, моя подсказка.

– Но я не понимаю, – ответил я. – Что значит эта подсказка?

– Дорогой, ты же у меня умный! Ты все поймешь. Ты сможешь сделать так, что мы будем вместе. Всегда. Мы будем там, откуда ты. А здесь я больше не появлюсь, – она расслабила руки. – Твоя мать не дает покоя, мне нужно уходить. Она ревнует тебя так сильно, что, когда ты уходишь, причиняет мне боль. Это немыслимые страдания. Она мучает меня, терзает душу.... – на моей шее стало мокро от слез Катиных слез.

– Что ты такое говоришь? – я не отпускал Катю из объятий. – Как у старухи получается проникнуть к нам? Это же только наш с тобой остров! Это место только для нас двоих.

– Ты забыл, что вчера днем здесь был Молодой, охранник на желтом "Шевроле”? Ты забыл, что он хотел сделать? Тут небезопасно. Все, кто попадают к тебе в сердце, – Катя ударила по моей груди, – оказываются и здесь. И кто сильней всех трогает тебя – тот чаще находится тут. Этому нужно положить конец. Я так больше не могу. Мне тяжело быть пленницей твоей любви. Я ухожу, уезжаю с острова. Больше не приходи сюда, найди меня в своем мире и сохрани нашу любовь.

– Это все так сложно и запутано, я ничего не понимаю.

– Ты очень умный, дорогой, у тебя все получится.

Она отпустила руки и попятилась в сторону открытой двери, которая пряталась за прозрачной занавеской. Катя не отводила взгляда от меня. Ее просторное платье и черные волосы развевалось на ветру. Я стоял как вкопанный и не знал, что делать. Ее слова еще звучали где-то далеко, как эхо в пустой пещере. Она покидала меня, а я чувствовал онемение и холод, будто мне вкололи слоновую дозу транквилизатора. Катин силуэт уходил в закат. На нее смотрел не только я, но и бордовое небо. Только после того, как я остался в огромном доме абсолютно один, я ощутил послевкусие ее слов. В самом центре солнечного сплетения разрасталась бездонная пропасть пустоты. Пустота заполнила все вокруг. Дом тотчас сжался до точки размером с пылинку, а потом резко увеличился до масштабов самой высокой горы в Гималаях.

Стены испарились, превратившись в дым, и вслед за ними исчезли мебель, пол и завораживающий пейзаж за окном. Я оказался в темноте. Мое тело болталось в невесомости, и я не замечал даже своих конечностей. Мои мысли спотыкались друг о друга и захлебывались в шипении неработающего телевизора. Давление матери, песни "Арии” вперемешку с "ДДТ” и вздохами Кати вызывали дрожь в моем теле. Мозг превратился в жвачку и угодил на грязный пол, собирая волосы и крошки еды. Моя голова стала мусорным баком, из которого вываливались вонючие отходы. Пульс участился, и я почувствовал, как стал мокрым, то ли от пота, то ли оттого, что снова сходил по-маленькому. Меня скручивало. Мир превратился в спираль, повторяющийся цикл страданий.

– Послушай, брат, – прозвучал мужской голос.

В кромешной тьме я не видел того, кто говорит, но понимал, что обращаются ко мне.

– Твоя девчонка никуда не денется. Если вам предначертано пройти свой путь вместе, так и будет. Не сдавайся и не опускай руки. Все, что происходит с тобой, это учение, это уроки Всевышнего, – голос менялся. Слова говорил то Сергей, мой сменщик из "Дикси”, то Сергей Валерьевич, то мой отец, то Кипелов, солист "Арии”.

– Ты свободен как птица. Ты независим как облака, и единственный твой помощник – ветер, – сказал незнакомый голос. – У тебя есть ключ, – добавила Катя. – И этот ключ тебе никогда не пригодится, – засмеялась старуха. – Ты мой! Антон, ты проживешь со мной вечность! Весь свой век сложишь к моим ногам. Ведь ты испортил мне жизнь. Забыл? Если бы не ты, мне бы не пришлось терять молодость у твоей люльки. Ты отнял у меня свободу, и теперь я отниму у тебя твою. Забудь все ту ересь, которую наговорила твоя потаскуха. Ты никому не нужен, ты ничтожество. Ты неудачник и вызываешь у всех вокруг лишь смех. Ты умрешь девствнником. Секс с раковиной – это последнее, что ты узнаешь из телесных утех, – смеясь, прокричала старуха.

Ее смех перебил звук работающего двигателя, и я вернулся в дом на берегу океана. Занавески все так же качались на ветру, в зале пахло Катей. Кто-то приехал на "Харлей Дэвидсоне” – я узнал этот мотоцикл по агрессивному выхлопу. Ноги отказывались двигаться. В дверь позвонили, а я не мог открыть. Меня точно прибили к полу. Я хотел крикнуть: "Иду!”, но рот склеился, и я только смог промычать что-то невнятное. Мои руки будто связали. Я упал на пол и увидел себя в своей кровати. В комнате стояла тишина, только редкие вдохи старухи нарушали ее. Я вроде не спал, но не мог пошевелиться. Кроме меня и матери в квартире был кто-то еще, и, пока он был в квартире, у меня не получалось сделать и малейшего движения телом. Я дергался, но со стороны казалось, что я лежу абсолютно неподвижно. Рот не выдавал никаких звуков, хотя я кричал во все горло. Меня глючило так, будто я оказался в аквариуме. За внешней неподвижностью прятались дикий страх и беспрерывная схватка за возврат контроля над своим телом. Я чувствовал себя тараканом, угодившим в горячую смолу. Сопения старухи издевались надо мной. Они давали мне понять, что я бодрствую, а тело застряло где-то между сном и реальностью. Кто-то смотрел на меня, изучал. Он не касался меня, а просто сканировал, как сканируют банан в супермаркете. Когда он исчез, я тут же взял себя в руки. Все закончилось. Я лежал в постели, в своей вонючей комнате вонючей квартиры. Старая Карга все так же сопела за стеной, только я больше не был связан невидимым гостем.

12.

Стоя на носочках, я помочился в раковину, а потом спустил воду на случай, если старуха подслушивает, чем я занимался. В кровать я вернулся с наковальней вместо головы. Голая спина неприятно прилипала к простыне. Я попробовал забыть, что мне только что приснилось, но события сна ясной картинкой стояли перед глазами. Ночью было особенно сложно удержать равновесие. Если я просыпался, то засыпал не сразу. Немногочисленные доспехи падали, обнажая раны, и те зудели, не давая покоя. Мысли по очереди залетали в мыслительный барабан, и я крутил его, пока на смену обсосанной идее не заявлялась следующая. В эти мгновении я чувствовал себя неважно.

Дурные мысли как укус крокодила. В программе "В мире животных” по ОРТ показывали: если здоровенный аллигатор схватил за лапу антилопу, то пиши пропало, он точно утащит ее на дно. Так и паршивые мысли тянули на дно, словно они крокодил, а я антилопа.

До утра я промучился в агонии. Мозг съедал сам себя, переваривая поток мыслей в разъедающей кислоте. Я провел ночь в атомном реакторе и чудом выжил. Когда мать проснулась и подала признаки жизни у себя в зале, часы "Монтана” показывали полседьмого. Я убрал их в сторону, и у меня получилось покемарить. Погрузившись в зыбучие пески бесформенной темноты, я смог урвать полтора часа сна. И это время пролетело как одна секунда.

– Антоша! – Старая Карга аккуратно гладила меня по ноге. – Вставай.

Я так не хотел открывать глаза, что резко схватился за одеяло и, накрывшись им с головой, прижался к стене.

– Ну хватит, вставай давай! Завтрак готов. – Мать отпустила мою ногу и ушла из спальни, оставив меня наедине с собственной беспомощностью перед ленью.

Я еще сильней зажмурился и стал представлять себя на черном мотоцикле. Темнота рассеивалась, и я вернулся на остров. Он выглядел так, как будто тут прошла Вьетнамская война. Обугленные стволы пальм тянулись к небу, трава превратилась в пепел, а мой дом в руины. Тут произошло что-то чудовищное, и сердце глухо забилось в груди, отдавая в голову. Кто-то испепелил последнее, что меня грело – мой райский уголок. Я стиснул зубы и сжал кулаки. У меня не оставалось никаких сомнений – это Старуха нашла какой-то способ прийти сюда и нагадить. Она знала, что остров Пхи-Пхи – единственное место, докуда не способна дотянуться. Мое личное пространство, неподвластное ее воле. Но она как-то смогла найти его. Найти и уничтожить.

– Антон! – меня оглушил голос матери, и я очнулся в квартире.

Надо мной нависла Карга. Ее лицо представлялось мне еще ужасней обычного. Глубокие морщины, кривая ухмылка и черные глаза, наполненные ненавистью и злобой.

– С тобой все в порядке?

– Отвали от меня, старая кошелка, – я толкнул мать ногой, и она улетела из комнаты. Упала на задницу и заорала так громко, что стекла ее любимых сервантов завибрировали. Кто-то из соседей тотчас затрезвонил в дверь. Я в панике вскочил с кровати в мокрых трусах, не зная, что делать: успокоить Старуху или открыть дверь? Внутри все сжалось, я, схватившись за голову, стал бегать вокруг Старой Карги, будто она новогодняя елка, а я нарядный зайчик с картонными ушами.

– Что там у вас случилось? – прозвучал глухой голос Тамары Тимофеевны.

– Томочка, – крикнула мать, – этот идиот задумал меня убить.

Звонок во входную дверь сменился ударами. Я застыл на месте, пытаясь сообразить, что делать дальше. Я был зажат между воем матери и глухими ударами, доносившимися из коридора. Карга жмурилась от боли и держась за бедро, пыталась приподняться.

На балконе висели постиранные джинсы и шерстяной свитер. Под дикие вопли я стянул одежду с сушилки и надел ее поверх мокрых трусов. Мне не хотелось и секундой дольше оставаться в этом сумасшедшем доме. Я желал выбежать на улицу и стряхнуть с себя все то дерьмо, которым был испачкан. Ненависть покусывала мои внутренности, и, чтобы избавиться от этого гнойного чувства, я должен был разнести весь дом. Руки чесались, но вместо того, чтобы дать им волю, я нашел в шкафу коричневую плащевку. В последний раз глянув на съежившуюся Старуху, которая покрывала меня матерными словами, я открыл дверь

Эксперт по запахам Тамара Тимофеевна чуть не ударила меня по лбу. Она вцепилась в меня взглядом и стала поносить похлеще матери. Ее крики сопровождались брызгами слюны изо рта. Говорила она не обо мне, и не о покалеченной Карге, а о том, что ей пришлось долго стучать в дверь. Пока я спускался по лестнице, проклятия соседки неслись мне вслед до первого этажа. Оставляя за спиной пролет за пролетом, я выслушал краткое содержание своей жизни и упоминание ужасного запаха в моей комнате.

Улицу накрыл плотный туман. Железная дверь закрылась за спиной, отгородив меня от того кошмара, что творился в подъезде.

***

– Все в порядке? – спросил Сергей Валерьевич. – Вид у тебя какой-то помятый, а?

Я смотрел на него, не зная, что ответить. Шеф вызывал у меня симпатию, и в какой-то момент к горлу даже подступил комок откровения. Мне захотелось рассказать про сны, Катю и последние события с матерью, но вместо этого я лишь ответил, что все хорошо.

– А выглядишь так, будто тебя отпинала футбольная команда.

Я промолчал. Перед глазами стояла картинка с покалеченной Старухой в центре зала и успокаивающей ее Тамарой Тимофеевной.

– С таким туманом стоит быть аккуратней на дорогах, что скажешь, приятель?

Кажется, ни на один вопрос Сергея Валерьевича невозможно было ответить отрицательно. Я по традиции кивнул головой.

– Держи, – он протянул мне мотоциклетный шлем, – нашел у себя в гараже. Раритет. Гонял в нем на мотоцикле "Минск”. Вот аппарат был, а… – он вздохнул. – Теперь он твой.

– Спасибо, – недоумевая, протянул я.

К Сергею Валерьевичу я испытывал только теплые чувства. Рядом с ним я становился уверенней, и хоть на вид мы с шефом были одного возраста, его твердость наводила на мысль, что передо мной мой батя.

– Так будет безопасней, а?

На моем лице появилась улыбка. Сергей Валерьевич похлопал меня по плечу и указал в сторону припаркованного велосипеда.

– Заряжен и готов к работе!

Я взял красный шлем из рук шефа. Проржавевшие болты на козырьке и выгоревшие резинки говорили о почтенном возрасте головного убора. Надев его, я заметил, что мои щеки выдаются вперед, а губы собраны в трубочку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.