Дмитрий Емец
Университетские встречи

Пропусти предисловие. Враг подзадорил автора.

Письмо 20-ое схиигумена Иоанна (Алексеева)

Медный змей

Профессор Щукин сказал:

– Помните, когда евреи переходили через пустыню, их стали жалить змеи и Моисей сделал медного змея? Пока ужаленные на него смотрели – живы были.

Я подумал, что для православного человека аналог медного змея – Евангелие. Понятно, что это и причастие, и Христос, но как якорь тут Евангелие. Одно время я читал его по одной-две главы в день. И было это много лет. Думаю, больше двадцати раз прочитал все четыре Евангелия. Почти наизусть знал. Потом больше года не читал, охладел, и вот что заметил.

Как только отрываешься от Евангелия и перестаешь прочитывать по главе, то как от медного змея отрываешься. Моментально теряется связь, моментально какая-то новая логика начинает проступать. Ни в один день, но очень быстро. И это при том, что в самом Евангелии никакого магизма нет – оно исключительно просто написано. И часто читаешь его вообще «холодным», т. е. без всякого сердечного движения.

А когда долго не читаешь, текст его понимается с трудом, первые дни вообще смысла не понимаешь, в ритм не можешь войти. Просто как физкультура. И лишь потом начинает проясняться.

Доцент Воздвиженский сказал:

– Я подумал, что у каждого человека, у каждой профессии есть свой ритм. У кого-то это 700 поступков/решений в день. У кого-то 7 решений в день. У кого-то один поступок/решение в месяц.

Условно говоря, одну женщину надо уговаривать выйти замуж полгода, а другую пятнадцать минут – если двадцать, то она будет уже скучать, если живет в быстром ритме. «Ну что за тормоз, – подумает, – пятнадцать минут из-за него потеряла! За это время я бы успела сбегать на двадцатый этаж пешком и выбросить на свалку старый холодильник!»

Люди разного ритма плохо понимают друг друга. Это надо изнутри чувствовать. Ритм может меняться. У каждого возраста ритм свой.

Если хочешь ускориться – надо дружить с людьми более быстрого ритма. Если хочешь замедлиться – более медленного.

Интересно другое, что нельзя предугадать поступки человека другого ритма, пока ты не ускорился до его ритма. С бегом то же самое. Обычно все сидят на одном ритме – каждый на своем. Всякий «толстый», многостраничный писатель – это всегда один ритм. Получается, темп жизни и ЧСС – это такой мотор, который всё и за всех решает.

Время для нытья

– Кажется, я знаю, как сделать счастливой любую женщину, – сказал профессор Щукин. – Надо купить пятиминутные песочные часы, переворачивать их, подзывать женщину к себе и говорить: «Ну давай, ной!» И при этом постукивать пальцем по часам. А когда песок весь вытечет, говорить: «Ну видишь, время нытья кончилось! Теперь давай в бой!»

Индийское кино

Доцент Воздвиженский сказал:

– Обожаю индийское кино. Оно безумно радостное и одновременно плодородное. Чувствуется, что у них каждую секунду десять человек рождается и восемь умирает. Какая-то такая бесконечная радость и щекотание нервов.

Сценарии кино примерно такие:

АНАНДА: Джагджит! Не походи ко мне!

ДЖАГДЖИТ: Я выбрал тебя, Ананда! Только тебя! И я тебя поцелую!

АНАНДА: Я ненавижу тебя! Ты не поцелуешь меня никогда!

ДЖАГДЖИТ: А я люблю тебя, Ананда! Ты будешь моей!

АНАНДА: У моего отца шестьсот телохранителей! Они убьют тебя! Сделай ко мне хоть шаг, чтобы поцеловать меня!

ДЖАГДЖИТ: Я сам их убью! Эй вы, подходите!

АНАНДА: Эй вы! Взять его!

ТЕЛОХРАНИТЕЛИ: Он пока шага не сделал ваще-то!

АНАНДА: Все равно!

Шестьсот телохранителей кидаются на Джагджита. Все они с автоматами, но почему-то бегут врукопашную. Джагджит устраивает побоище. Хватает мотоцикл и размахивает им как спичкой. Потом отшвыривает мотоцикл. Взрыв как от ракеты. Огонь. Уцелевшие телохранители танцуют. Джагджит подходит к Ананде. Ананда дрожит и танцует. Повсюду бегают, хлопают в ладоши и смеются дети.

АНАНДА: Ты негодяй! Ты… ты… ты… гад ползучий!

ДЖАГДЖИТ: Ты не уважаешь меня, Ананда!

АНАНДА: Почему, Джагджит?

ДЖАГДЖИТ: Ты послала только шестьсот человек убить меня! Но у твоего отца десять тысяч телохранителей! А ты послала только шестьсот! Это неуважение, я так считаю!

АНАНДА: Охрана! Убить его!

Десять тысяч телохранителей кидается на Дгагджита. Джагджит хватает бензовоз и, размахивая им, как дубинкой, крошит всех. Потом швыряет бензовоз и кидает сигару. Взрыв.

Ананда дрожит и танцует. Джагджит протягивает к Ананде руку и почти касается ее щеки.

АНАНДА: Негодяй! Не трогай меня!

ДЖАГДЖИТ: Я не буду целовать тебя, Ананда! У тебя холодное сердце! Ничего не может его растопить! Мне же нужна искренняя любовь! Прощай, Ананда, и будь счастлива! Я буду несчастен, но ты будь счастлива!

АНАНДА: Погоди!

ДЖАГДЖИТ: Зачем ты останавливаешь меня? Я хочу быть несчастен!

АНАНДА: Мерзкое чудовище! Не думала, что скажу тебе это!.. Я люблю тебя, Джагджит!

ДЖАГДЖИТ: Нет, я ухожу, Ананда! Выходи замуж за того, кто тебя достоин! Ты слишком прекрасна для меня и слишком холодна! Будь счастлива!

АНАНДА: (охране) Эй вы! Остановите его! Охрана, я убью вас, если вы его не остановите!

Джагджит оборачивается и топает ногой. Уцелевшая охрана начинает дрожать. Охрана рыдает. Аманда рыдает. Сзади танцуют служанки Ананды с детьми.

СЛУЖАНКИ: Какой мужчина! Какой мужчина!

ДЕТИ: Герой! Герой!

АНАНДА: Стой, Джаджит! Я буду тебе верной женой!

ДЖАГДЖИТ: Умоляй меня!

АНАНДА: Умоляю!

ДЖАГДЖИТ: Еще сильнее!

АНАНДА: Умоляю! Умоляю! Умоляю! Ну позязя!

ДЖАГДЖИТ: Ну ладушки! Договорились!.. Я согласен! Охрана, танцы!

Аманда танцует. Охрана танцует. Все танцуют. Дети бросают цветы.

Буржуазность

Маргарита Михайловна однажды тоже решила что-нибудь сказануть и сказала, размахивая огурчиком на вилке:

– Я заметила, что мужчины выбирают себе жен не по степени ума, а по степени буржуазности. Допустим, профессор Щукин. У него нет ни одного костюма, он ходит в военных шортах, спит на полу на коврике, питается изредка. Жену выбрал себе тоже по принципу: кто пробежит по лесу дальше меня с бревном на плече. Если завезти его жену далеко в лес, она, конечно, будет ругаться и даже, возможно, сильно, но потом спокойно построит шалаш и будет жить в шалаше. Но при этом, конечно, ворчать, что медведей много и надо их гонять. И что лучше бы уехать в горы. Там она сможет скидывать камни медведям на головы.

Доцент Воздвиженский выбирает всегда каких-то капризоидных женщин и потом начинает их понимать и вытирать им слезы. «Прости меня, о дорогая моя, что я поставил нашу собачку лапками на бетон! Я знаю, это доставило тебе невыносимые муки! Ведь эта овчарка, ей нельзя лапками на бетон!» Жена рыдает, он рыдает, и оба друг друга прощают.

Сомов выбрал себе жену на рынке. Увидел, как она четыре раза продала один помидор, деньги со всех получила, а помидором угостила Сомова. Сомов понял, что таких женщин мало и не прогадал. Тем более, что помидор-то в финале ему достался.

Вообще, получается, ничего не имеет значения, кроме темпа жизни и уровня буржуазности.

Тут Маргарита Михайловна перестала размахивать вилкой и схрумкала огурчик.

Курсы

Профессор Щукин сказал:

– Я сейчас по сценаристике читаю разные книги и смотрю курсы обучающие. Много нового для себя открываю. Новые грани освоения творческого пространства. Под этим углом я раньше не смотрел, а ведь оно и на книги проецируется. Смотришь на книжные сюжеты с точки зрения сценаристики и видишь кучу косяков.

Доцент Воздвиженский спросил:

– А по литературе ты когда-нибудь что-то читал обучающее?

– Неа, никогда, – ответил Щукин. – Пытался, но там 95 процентов – полный бред. Если это читать – никогда даже в три страницы рассказа не напишешь. Только перо собьешь. Короче, только практика.

– Я думаю, чем больше будешь чем-то заниматься – тем выше будет процент отсева, – сказал Воздвиженский. – Поначалу отсеваешь 5 процентов, а в финале и все 95. Поначалу, когда в новую область влезаешь – всегда интересно. Например, буду я сейчас изучать гусеводство. Я буду всему верить, все мне будет интересно. Если я так и останусь теоретиком-гусеведом, то отлично, и так сойдет. Если сам гусей заведу, то через год пойму, что то, чему меня учили, на 95 процентов полная чушь.

– Ага, кивнул Щукин. – Но это просто потому, что практика – тетка с мужским размером ноги – всегда побьет теорию – восторженную дамочку в шляпе. Даже авторитетом давить не будет – дамочка сама слиняет. И вот тогда уже станет ясна пословица: «Врет как специалист». Но поначалу обучение новому это всегда кайф.

Серый кардинал и красавица

Доцент Воздвиженский сказал:

– В магазинах и на творческих встречах заметил.

Есть тип заботливых молодых людей, которые определяют желания своих девушек в бессловесном режиме. Ну там девушка еще не успела посмотреть на какую-то вещь, а молодой человек такой: «Нам, пожалуйста, вот это! Нет, не это! Нам эта вещица не нравится! Нам такая нравится!»

И девушка стоит довольная – ей даже ничего говорить не надо, за нее все решили. Причем он не навязал ей, а действительно угадал.

Ну как мама угадывает желания двухлетнего ребенка в немом режиме. «Ты ведь булочку хочешь? Водички? А ты случайно не того?» И ребенку остается только согласно кряхтеть.

Думаю, примерно 10 процентов семей существуют по этому типу. То есть серый кардинал и красавица. Это хороший тип, со своими опасными моментами, но хороший.

Дом пионеров

Профессор Щукин сказал:

– В детстве я ходил в дом пионеров, и там работали совершенно чокнутые, но творческие люди. Ну там спившиеся поэты, бывшие геологи, которых бросила жена и которые жили в сарае, всякие внесистемные люди. Они часто ходили в трениках, иногда выпадали из графика и т. д. Но они заражали энтузиазмом, потому что талант – заразная штука. И рядом с ними возникала иногда талантливая поросль.

Сейчас педагогика стала очень такая офисная. Цирлих-манирлих. Приезжаешь в новый город, тебя приводят на станцию с кружками. Там куча компьютеров, роботы, все сотрудники одеты очень прилично и нет совершенно чокнутых людей. Их убрали, потому что они выпадают из педагогического расписания. Средней учительнице года двадцать два. Она такая правильная, прекрасно одетая, вежливая.

– Детки, сели на стульчики! Пишите цифру «1». Это что? Это число! Пишите цифру «2». А это что? А это другое число! Возьмите тетрадку номер три в папке номер четыре!

И как-то сразу представляется мужик в растянутых трениках и со сложной судьбой, который математику в доме пионеров вел. Какую бы он рожу скорчил.

Консервы радости

Профессор Щукин сказал:

– Книги – это консервы радости. Когда-то давно кто-то собрал много-много радости, бодрости, счастья, молодости, увлечения, света и вложил их в коробочку. Эту коробочку можно открывать раз за разом, и она никогда не иссякает.

– Но есть же и другие книги? – спросил Воздвиженский.

– Да. Можно в коробочку собрать тоску, грусть, уныние, безумие, и она тоже будет вечной. Но сложно поверить, что найдется какой-то очень счастливый человек, имеющий острую потребность, чтобы ему портили настроение. Хотя, конечно, расковыривание вавок – тоже человеческая потребность. Но я всё же ставлю на радость.

Лектор

Профессор Сомов читал в первом гуме лекции по борьбе с алкоголизмом. Это были очень хорошие лекции. Каждый день к нему приходили свежие румяные студенты и благодарили его, что вот, они выпивали по бутылке пива в день и были на опасном пути, но теперь, после лекций Сомова, пересмотрели свои взгляды и теперь ходят на автокурсы и ведут здоровый образ жизни. У них даже появилась девушка, но она сейчас не смогла придти, потому что у нее тренировка по кикбоксингу.

А вечером доцент Воздвиженский перешагивал через Сомова, который горько бодал лбом дверь и не мог найти выход с кафедры. Перешагивать через заведующего было невежливо, поэтому Воздвиженский всякий раз говорил «Извините!» Сомов поднимал голову и горько произносил:

– Никогда не делайтесь учителями! Ни-ког-да! Такое искушение! Всегда тебе по морде дадут, чтобы не возносился!

– Да, – сказал Воздвиженский. – Как только ты начинаешь чему-то учить, то сразу же получаешь лопатой по лбу именно в той области, где ты учишь. Я, например, стал учить поэзии. И теперь мне кажется, что я даже стишка бабушке на день рождения не смогу написать. Такие дела!

И Воздвиженский грустно шел к лифту, бубня на ходу:

– С днем рожденья поздравляю!.. Счастья-радости желаю!.. Нет, плохо, пошло! Гадость какая! Никогда не делайтесь учителями!

Дневник

Профессор Щукин сказал:

– Мне очень нравятся дневники Чуковского. Он каждые пять минут падал духом, но тотчас отряхивался и бежал дальше. Если упростить его дневники до предела и немного спародировать, то будет так:

10.00. Все кошмар. Жизни нет, завтра я умру. Не спал пять ночей.

12.00. Отряхнулся, побежал. Пробежал 40 км.

16.00 Упал духом. Завтра я умру, в боку у меня колет.

18.00 Пробежал 100 км. Ужасно смешная женщина грузила на лошадь мешки. А ведь бывшая графиня!

20.00. Нету сил. Завтра я помру.

4 утра. Как мне все надоели. Упал духом.

8 утра. Ну я побежал! Булка была ужасно вкусная, с изюмом! Всю ночь читал.

Фантастическая жизнь

Профессор Щукин сказал:

– Читаю Чуковского «Жизнь моя стала фантастическая». Точно понимаю теперь, что человек – это способность совершать определенное количество движений в день. Причем движений как творческих, так и физических. Это взаимосвязано. Как только это количество движений падает – падает и человек.

У Чуковского способность совершать много движений была развита лучше, чем у Блока, например. Поэтому он выжил в Питере в 1920-21 году, а Блок, например, нет. Просто физуха была лучше и жажда жизни сильнее развита. Чуковский бегал по жирным комиссарам, которых ненавидел всей душой, и клянчил у них то селедочку, то морковочку, то десять картофелин, и все тащил своим «птенцам». А Блок не то, чтобы гордый был, но очень медлительный, не жилец.

Условно говоря, есть известная схема выживания «Бей, или беги!» Чуковский всегда или бил, или бежал. Блок не бил и не бежал, и умер.

Есть еще схемы «Воруй, но делись!» и «Жалуйся, вопи!» Тогда ты всем надоешь и вовремя успеешься смыться. «Воруй, но делись!» – схема красных комиссаров эпохи преднэпа. «Жалуйся, вопи!» – схема Гиппиус и Мережковского. Она тоже рабочая.

Фольга от шоколадки

Во время новогоднего корпоратива профессор Сомов сидел на кафедре и жевал фольгу от шоколадки. Щукин подошел к нему и сел рядом.

– Вот смотри! – пожаловался Сомов. – Я же умный! Про всякого постороннего человека я сразу могу всё сказать! Например, вот той студентке могу сказать: «Ты всех пугаешь своими метаниями! Первых трех человек, которые тебя полюбят, ты бросишь! А потом тебя больше никто не полюбит, ты будешь ныть и всем надоедать! Успокойся! Не бегай, умоляю, и всё будет хорошо!» Но она не послушается, будет бегать и биться о стены.

Вот той могу сказать: «Не будь такой вялой! Не спи на ходу! Почему бы тебе немножко не поврезаться в стены? Чуть-чуть смелее надо быть». Вот тому парню могу сказать: «Ты думаешь, что ты самый хитрый, а все тупые? На самом деле, жизнь как-то так поворачивает, что у хитрых никогда не прокатывает…»

– Ну? – сказал Щукин.

– Что ну? Баранки гну! – огрызнулся Сомов. – А вот теперь спроси: почему если я умный, я ем фольгу от шоколадок?

– Ну и почему ты ее ешь?

– А вот не знаю! – вздохнул Сомов. – Видимо, есть столько разных градаций ума, что никто никогда не знает, кто реально окажется умнее и какая стратегия выигрышнее. Заметил в храме, что все хорошо бывает не у тех, кто умнее, а кто радостнее, доверчивее и проще. При этом они даже «Шакалат» могут писать через «а», это вообще ни на что не влияет, а даже, скорее, идет бонусом.

– Во! – сказал Щукин обрадованно. – Ты, наконец, ответил на мой вопрос!

– На какой? – напрягся Сомов.

– На вопрос студентов, какое образование является лучшим. Правильный ответ: любое, кроме высшего!

Замороченная Пафнутькина

Доценту Воздвиженскому нравилась преподавательница Пафнутькина. Но она была дико замороченная. Например, попросишь Пафнутькину: «Дай мне, пожалуйста, чашку!» Пафнутькина на три часа задумается, а потом начинает зудеть: «Если я дам тебе чашку, ты подумаешь, что… Но если я не дам тебе чашку, то ты подумаешь другое. Но в то же время какой-то поступок я должна совершить? Быть может, мне дать тебе чашку в общечеловеческом смысле? Но тут вопрос: почему ты попросил чашку, а не тарелку? Ведь нужна была тебе тарелка? Или все же чашка? Вот в чем вопрос!»

Доцент Воздвиженский начинал выть и бегать по потолку.

Такое бывает, – спрашивал он у Щукина, – что женщина тебе нравится, но при этом дико тебя бесит? Просто хочется ее на луну забросить. Но я одного не могу понять: Пафнутькина – тупая или дико умная? Видимо, это для меня главная загадка.

– Женщины – существа загадочные, – сказал Щукин. – Я тоже всю жизнь в таких вещах путаюсь. Но ведь за плечами у Пафнутькиной – два миллиона лет эволюции. Как-то же она не вымерла до сих пор?

Воздвиженский кивнул, и оба ученых призадумались.

Граница на замке

Профессор Щукин сказал:

– Почему не стоит читать ужастики, ходить на страшные фильмы, узнавать всякие пограничные вещи и т. д. Если совсем просто: «Человека нельзя ударить тем камнем, которого нет в его воображении».

Получается, злу надо первым делом заправить этот камень в наше воображение и пусть он там дожидается нужного момента. Сейчас он не работает – потом сработает.

Это я вычитал в «Добротолюбии». «Добролюбие» можно читать только пятитомное, оригинальное, начиная с Антония Великого. Никаких сборников. Читая «Добротолюбие», вы такие вещи там будете находить невероятные, до которых вообще нереально было додуматься в 4–5 веке.

Там где-то мысль есть, что если злу надо тебя ударить – оно вначале заправляет тебя лишним пограничным знанием, без которого ты прекрасно бы прожил, затем выжидает момент слабости психики, затем нашаривает в твоем воображении какой-то подходящий камень и бьет тебя этим камнем. Дико просто. Но если какого-то камня нет, то ударить тебя этим камнем нельзя.

Телевизор

Щукин пришел в гости к Воздвиженскому. На стене у Воздвиженского было белое пятно четырехугольной формы, отличавшееся по цвету от остальной стены.

– Картина висела? – спросил Щукин.

– Нет, – поспешно сказал Воздвиженский. – На этом месте у меня висел телевизор. Но я его ни разу не смотрел! Вообще не разу в жизни.

– Да я и не думаю, что ты его когда-нибудь смотрел! – сказал Щукин. – Да даже если и смотрел – какая мне разница?

Воздвиженский еще раз тревожно взглянул на него и успокоился.

– А вообще я однажды выиграл пиццу! – сказал Щукин. – Мы пошли с тремя друзьями в кафе, а нам на стене был огромный телевизор. Я знал, что у этих трех друзей нет дома телика, они его презирают, и я сказал: «Давайте так! Если кто-нибудь из вас посмотрит хоть одним глазом в телик – он покупает мне пиццу. Если никто не посмотрит – я плачу за всех!» Уже через десять минут они все втроем залипли в телик и так, что невозможно было оторвать. Общаться с ними нельзя было, они на слова не реагировали. И смотрели – не поверишь – какой-то сериал типа «Кухни» тысячную серию. Думаю, если у человека нет телика – он везде, где будет телик, не сможет от него оторваться. Что угодно будет смотреть, хоть сплошную рекламу. Просто у него исчез иммунитет. Вообще исчез. Если же телик есть, он просто воспринимается как фоновый шум.

– Да, – сказал Воздвиженский. – Я понял о чем ты. Я однажды поехал на конференцию. Иду ночью по гостинице и там в одном номере открыта дверь. Времени часа четыре утра. Заглядываю и вижу. На полу сидят три мужика самого дикого, самого грозного вида, пьяные в дымину, смотрят «Машу и медведь» и рыдают. В четыре утра! «Машу и медведь». Я это прямо на всю жизнь запомнил. Вот чистые души!

Мечтатель

Профессор Щукин встретил однокурсника, которого не видел больше двадцати лет. Однокурсник сидел в городском парке, грустно смотрел на наряженную елку и в руках у него была маленькая бутылочка. Щукину он не особо удивился.

– Привет! – сказал однокурсник. – А ты никогда не хотел переиграть жизнь заново? Ну или дать себе в прошлом какие-то советы?

Щукин смутился.

– Это грех, – сказал он. – Есть письма старца Никона Воробьева. Там у него духовный сын, немолодой уже человек. Умирает от туберкулеза в саду у сестры. Целый день лежит на солнышке и ничем давно не грешит. Только изредка думает, что вот… надо было в двадцать лет сделать то-то. Поступить не на геолога, а, допустим, на физика. А в тридцать лет жениться на той-то, а не на той-то… Самые невинные представления. И вдруг старец Никон набрасывается на этого человека и чуть ли не в порошок его стирает. Говорит, что в одних этих представлениях – ропот, неблагодарность, смерть и целый ад. Очень неожиданно набрасывается, потому ничего такого уж ужасного этот человек не делает. Только в гамаке лежит и все это представляет. В общем, я это запомнил на всякий случай.

Однокурсник вздохнул и отхлебнул из бутылочки.

– А я бы вот что сделал! – сказал он. – Ну если бы заново.

1. Женился бы на втором курсе на самой простой, самой народной женщине. Чтобы никаких усложнений мозга – просто обычный комплект женских недостатков. Чтобы она где-нибудь училась, но при этом в глубине души не понимала бы, зачем она это делает, если давно уже можно ходить с коляской.

2. Купил бы акции МММ и потом их продал через год. Много акций, но не позже, чем через год. И потом бы всю жизнь не работал.

3. Поскорее оглох бы, потому что любая женщина любит разговаривать много и в свободном режиме. Поэтому надо оглохнуть и быть счастливым… А если ее перебивать, то она уже счастлива не будет!

И он опять стал печально смотреть на елочку, а Щукин отправился дальше и встретил профессора Сомова.

Сомов стоял у турников и пытался сколько-нибудь раз подтянуться, чтобы скинуть новогодние салатики.

– А ты какие советы дал бы себе в прошлом? – спросил у него Щукин.

Сомов задумчиво покосился на Щукина, взвешивая, насколько можно быть откровенным.

– Поступил бы на строителя… Нет, не на прораба… Это слишком искусительно. Именно с простого строителя бы начал. Все ступени бы прошел. Штукатур, отделочник, бетонщик… И никаких вышек… Никаких, особенно гуманитарных! А то, понимаешь, всякие сложные процессы в башке шевелятся, а чего они там шевелятся, чего им надо, непонятно! – сказал Сомов.

Мшелоимство

Профессор Щукин сказал:

– Есть такой интересный грех – «мшелоимство». Обычно его путают с «лихоимством» и «сребролюбием». Загляните, например, в википедию. Там это любовь к деньгам, взяточничество, корыстолюбие и ничего больше.

На самом деле, если закопаться поглубже, мшелоимство – это приобретение ненужного. Допустим, у вас есть старая машина. Она еще будет лет десять бегать, вы реально знаете, что она еще ничего, но начинаете беспокойно думать о новой. Это мшелоимство. Или покупать новый свитер, зная, что и старый еще вполне греет. Или есть у вас телефон. Он еще не развалился, но хочется же новый? И это искушает, отвлекает мысль от чего-то важного, включает в суету. Это тоже мшелоимство.

– А как понять, что это именно мшелоимство? – спросил Воздвиженский.

– Есть фактик, – сказал Щукин. – Мшелоимство всегда сопровождается железной логикой. Ну типа дачная тележка нужна, чтобы раз в год привезти мешок цемента. Или телефон нужен, потому что у него будет больше памяти. И так далее. Короче, как только начинаешь сам себя в чем-то убеждать, но чувствуешь смущение – это всегда мшелоимство.

Ужасный муж

Маргарита Михайловна любила себя жалеть. Сядет с тортиком на подоконник, всех студентов в коридор прогонит и начинает жаловаться на своего мужа-автомеханика.

– Мой муж – тиран! Мой муж – деспот! Мой муж – биовампир! Он выпивает мою жизненную энергию! Прям сытый сидит, как упырь! Если бы вы знали, как я страдаю! Как он вчера на меня ногой топнул, у меня прям всё внутри оборвалось!

Преподаватели слушали Маргариту Михайловну и сочувственно кивали.

Муж Маргариты Михайловны, тиран, биовампир и деспот, высказывался о Маргарите Михайловне очень политично:

– Моя Маргошечка – просто золото. То есть с одной стороны сокровище, а с другой стороны – драгметалл.

Ищущая девушка

К профессору Щукину пришла девушка и стала спрашивать, поступать ли ей на филфак.

– Метанием копья занимаешься? – спросил Щукин.

– Нет.

– В походы ходишь без снаряжения?

– Нет.

Щукин задумался. Ему ужасно хотелось помочь девушке.

– Скорпионов разводишь? Ну, может, хоть змей? Пауков? Ахатину отличишь от архахатины? В лесу на голой земле спишь? Мечтаешь стать родоначальницей таежного народа?

– Нет. Хотя у меня был в детстве хомячок! – робко сказала студентка.

– Правда? – обрадовался Щукин. – А когда-нибудь ты отстригала себе косу садовыми ножницами в дачном сарае?

– Нет! Но я люблю читать всякие книжки. Пруста там, Джойса… Знаю, что такое герменевтика…

– Уф, – сказал Щукин. – Представь, мы тоже это когда-то знали, но давно забыли… Не, тебе точно не к нам! Тебе или на ромгерм надо, или вообще на философский.

Кошка Гоголя

Профессор Щукин спросил Воздвиженского:

– Смотри! Как тебе цитатка:

«Вы помните, что публика почти то же, что застенчивая и неопытная кошка, которая до тех пор, пока ее, взявши за уши, не натолчешь мордою в соус и покамест этот соус не вымазал ей и носа, и губ, она до тех пор не станет есть соуса, каких не читай ей наставлений.

Николай Гоголь»

– Не работает! – сказал Воздвиженский. – С моей кошкой бы не сработало, точно.

– А, мне кажется, сработает, – сказал Щукин. – Возьми те же гендерные перезагрузки и так далее. Главное, толкать мордой в соус в правильной последовательности.

– Но моя кошка бы точно есть не стала! – сказал Воздвиженский.

– Так то не кошка, то человек.

Женщина всегда права

Женщина по определению своему всегда права. Мужчина – даже тиран – где-то в глубине души хотя бы изредка, хотя бы иногда будет осознавать, что он не прав. Женщина же не может ощущать своей неправоты – она всегда и при любом раскладе будет правой. Даже царица Клеопатра, казнившая возлюбленных десятками, почти наверняка была права. Мы сейчас ее просто слышать не можем, а так бы она нам объяснила, почему она была права и согласились бы с ней.

Именно поэтому мужчины и влюбляются в эгоисток, потому что не могут понять, как это, когда из десяти рублей у тебя отнимают пять, потом три, потом еще два, а потом плачут, что ты нечестно поделился, потому что надо было напополам! Это настолько ошеломляет мужчину, что он долго сидит, сжимая ладонями виски и размышляя, дурачат его или нет, а потом влюбляется.

Замедленная битва

Профессор Щукин сказал:

– Литература похожа на очень замедленный боксерский матч. Писатель думает: «Вот я в январе такой удар читателю нанесу! Такую нетленку сваяю!.. Ну или в мае, если в редакции опять все подвинется. Надо же! Меня, оказывается, пнули критики! Ну ничего! Вот я через два года как дам им сдачи! Интересно, что они мне ответят года через четыре.

А лет через пятьдесят, когда помру, меня вдруг как оценят! Ну типа как Сервантеса!»

– Но есть же соцсети, – сказал Воздвиженский.

– Неа, – сказал Щукин. – Когда писатель переходит в этот формат, это, конечно, сильно ускоряет все процессы в плане щекотания нервов, трёпа и так далее, но, как правило, в этом дне всё и остается. Ты переключаешься в формат газеты, а газета по определению не имеет вечности.

Инициатива

Профессор Щукин сказал:

– Есть очень интересный момент, который только мужчины понимают обычно. Суть момента в том, что инициатива в мужском мире наказуема. Допустим, надо колодец выкопать, потому что все травятся гнилой водой. Но если ты это предложишь, то все отморозятся и колодец будешь копать только ты один. А все будут только хамить и спрашивать, есть ли разрешение на колодец, и что колодец не вариант, а надо к тучке скотчем трубу примотать. И ты такой: «Да травитесь вы своей водой, идите лесом! Я себе буду в магазе воду покупать, а вы таблетки от диареи пейте!»

И мужчина такие вещи очень быстро просчитывает.

И есть еще такие мужские слова: «А нам по барабану!» Типа: «Я не могу копать колодец ложкой!» – «А нам по барабану!»

То есть получается, что за все условно хорошие идеи, которые приходят тебе в голову, отвечаешь только ты один. На всех этапах. Никто не будет реально помогать, но это не повод, чтобы отказываться от дела. На том свете эта отмазка не прокатит.

– Да я не мог ложкой копать! Поэтому и не копал! Все страшно тупили!

– А нам по барабану! Идею про колодец мы тебе дали, а ты не копал! Поэтому вот тебе в наказание иди алмазную гору соломинкой высверливай.

Поисковый запрос

Профессор Щукин сказал:

– Любопытное свойство любой информации в инете состоит в том, что она всегда соответствует запросу. Например, я вбиваю в поисковик: «Ежи – милейшие существа». Выскакивает восхищенная девушка и рассказывает мне о чудесных ежиках, которых она целует в мордочки и зовет их человеческими именами. Если я продолжаю слушать про ежиков – вскоре вся моя лента только ежики и восхищенные девушки.

Финал: я завожу себе ежика и становлюсь ежеманом.

Или я вбиваю: «Ежи – вредные твари».

Появляется суровый гнусавый ученый, который объясняет мне, что ежи – гадкие твари, посредством других зверей передающие человеку свои заболевания, пассивным носителем которых является почти каждый еж. Бешенство, например, и т. д. Если я буду это слушать, вскоре вся мое лента будет состоять из гнусавых ученых с пылающим взглядом.

Я становлюсь ежефобом и бегаю за каждым ежом с воплями: «Сгинь! Это ты бешеный, а не я!»

Встают следующие вопросы:

1. Что меня заставляет изначально маркировать ежей как хороших или плохих?

2. существует ли абсолютная истина? То есть большое искушение допустить, что истины нет вообще. Искушение Понтия Пилата. Он был человек трезвый, циничный, опытный, знал римскую власть, знал фарисейские фокусы и не верил вообще в существование любой истины. Всюду видел только ложь. Ну и поплатился в финале, не узнав истину, когда она стояла перед ним.

3. Как понять, являются ли ежи хорошими или плохими, если я, действительно, хочу разобраться? В данном случае, истина, видимо, в том, что ежи – хорошие, но надо соблюдать определенную безопасность, условия содержания и т. д. Но это с ежами просто, а во внутренних вопросах сложно всегда. И человек либо верит вообще всему, либо не верит вообще ничему.

Поэтому главным, конечно, является, то самое первое. Что в моем сердце изначально заставило меня вбить в поисковик: «Еж – гнусная тварь» или «Ежики – миляги»? Где тот винтик, который управляет любой личностью изначально?

Собачки и младенцы

Доцент Воздвиженский сказал:

– Маленькие лупоглазые собачки и младенцы, мне кажется, совершенно одно и то же. Прокачиваются абсолютно одни и те же отделы головного мозга. На них ворчат, их тормошат, их целуют, их бесконечно лечат. Поэтому молодым женщинам лучше не дарить собачек: им будет казаться, что и дети уже не нужны. Или они надорвутся на собачках и у них потом не хватит любви на детей.

Рязанский праотец

Профессор Щукин сказал:

– Если б я был не рязанским мужиком, а ветхозаветным праотцом и имел бы 20 жен, 100 послушных сыновей и 100,000 овец, я бы сказал сыновьям: «Населяйте маленькие дальние города России и поселки! Прямо по карте смотрите! Увидите какой-нибудь посёлочек вдоль Енисея, Лены, Амура – сразу населяйте».

– Лучше мы населим Казахстан! – ехидно сказал студент Артемушкин.

– Тут вот какое дело. Когда ветхозаветные люди населяли какую-то местность, они знали, что там будут лежать их кости. Ну как одуванчик может только в одно место прилететь и если он там укоренится, то уже всё. Дальше смогут полететь только новые парашютики одуванчиков, а он сам там и останется, куда прилетел. То есть если ты уверен, что твои кости, кости твоих овец, жен и так далее, смогут лежать в Казахстане – значит, населяй Казахстан. Иначе не прокатит.

Застенчивость

Маргарита Михайловна вставала в четыре утра. Делала зарядку с гирями, потом шла к Москве-реке и проныривала от проруби к проруби двести метров, пугая по дороге всех водолазов. Потом шла в университет и начинала свой рабочий день. Она стояла у дверей кафедры и здоровалась со всеми подряд по пятнадцать раз в день, причем с каждым разом все приветливее и приветливее. Если человек переставал здороваться с Маргаритой Михайловной или здоровался недостаточно радостно, она закатывала его в бетон.

На соседней кафедре русского языка работала лаборантка Васильева. Она была застенчивая и смертельно боялась Маргариту Михайловну. Чтобы не здороваться с Маргаритой Михайловной, она не рисковала пользоваться лифтом, который был рядом с Маргаритой Михайловной, и в день примерно по пятнадцать раз ходила вверх-вниз с девятого этажа. Получался суммарно примерно 135 этаж.

– Ну почему? Почему? – жаловалась лаборантка Васильева доценту Воздвиженскому. – Разве она не может понять, какая мука человеку застенчивому постоянно общаться с такой вот Маргаритой Михайловной! Она же просто наказывает всех своим обществом!

– Да ну, не ерунди! Марго очень прикольная. Просто к ней надо правильно относиться. Воспринимай ее как таблетку от робости. Думай: мне Бог послал Маргариту Михайловну, чтобы я перестала бояться человечества и находила в нем отдельные забавные моменты… И опять же посмотри, какие у тебя стали сильные ноги! А выносливость? – говорил Воздвиженский.

Васильева вздыхала, взваливала на плечо свежекупленный для кафедры диван и шла по лестнице, потому что у лифта вполне могла оказаться Маргарита Михайловна.

Трехглавая гидра

Профессор Сомов читал лекцию по правильной организации производства на экономическом факультете. Предыдущий лектор ковырял в носу карандашом, нанес себе травму и попросил Сомова его заменить.

– Что я хочу сказать, товарищи экономисты! – сказал Сомов. – В экономике главное не экономить, а правильно распределять роли! Вот, например, семья моего приятеля – идеальная экономическая модель! Семья – теща, дочь, приятель – существуют как трехглавая гидра. Грызут друг друга почти непрерывно, но мгновенно объединяются при появлении добычи – например, при телефонном звонке клиента, который хочет мелким оптом купить у них косметику. Тут сразу включается распределение ролей. Теща – тяжелая артиллерия, она же менторско-увещевающее начало, дочь – визжит и накручивает, приятель же работает диспетчером. Т. е. размышляет, на кого из двоих переключить клиента – на тещу или на жену… Ну разве не гениально? Вот это я называю правильной организацией производства!

Пугливый мозг

Доцент Воздвиженский сказал:

– Заметил, что когда мой мозг сталкивается с какой-либо новой задачей, он сразу впадает в ужас. Например, я вчера пытался понять, что такое дифференциальное уравнение. У меня заболела голова, я умчался делать кофе, потом стал ссориться с родственниками, потом понял, что давно не менял воду у черепахи, потом понял, что я все это делаю, чтобы не узнавать, что такое дифференциальное уравнение. Потом стал ненавидеть дифференциальные уравнения, объяснил сам себе, что они никого еще не сделали счастливым. Потом мне, наконец, их объяснили, и я перестал их бояться, но до сих пор не понимаю, чего мне с этим дифференциалом делать. Ответ он или не ответ. Узнавать это я уже не хочу, потому что это опять вызовет у меня ужас.

То есть получается, что мой мозг всегда на новую задачу реагирует ужасом. Сразу прикидывает, что ему предпринять, чтобы эту задачу не решать? Может, прикинуться больным? Может, запустить в учительницу апельсином? Может, перевестись в другую школу?

– Да, – сказал Щукин. – Лев Толстой интересно очень интересно писал о мозговой усталости. Как только сталкиваешься с какой-то сложной задачей – сразу мозговая усталость. Помогает только принцип ста. То есть решить сто этих вонючих задач, начиная с простых. Тогда страх уходит.

Зато если мозг умеет что-то делать – он эти задачи начинает щелкать как орешки. Например, если мужик какой-то умеет радиоприемники собирать или прозванивать глюки сигнализации – он будет делать раз за разом, бесконечно.

Любой мужской успех, если разобраться, это и есть такое вот повторение.

Не понимал уравнения. Решил сто уравнений. Решил двести. Победил ужас. Вошел во вкус. Решил тысячу, решил сто тысяч. Придумал свой какой-то способ решать уравнения. Получил нобелевку. И все это только для того, чтобы не узнавать, что такое аффикс и не испытывать ужаса по этому поводу.

Рассказы о любви

Доцент Воздвиженский сказал:

– Как-то я работал месяц на рецензиях в одном журнале. Присылали рассказы, чаще почему-то про любовь. Я заметил, что рассказы про любовь можно условно разделить на две большие группы. Первая группа примерно такая:

«Ночь. Запах роз. Море. Глаза. Сердце бьется. В твоих глазах отражается расписание электричек. Разлука, ненависть. Я знаю, что буду несчастна».

Вторая группа рассказов такая:

«Анна Ивановна понравилась мне своим спокойным характером. Она была очень деловая, на хорошем счету у руководства, прекрасно готовила шарлотки. Кроме того, она сильно помогла мне с устройством кружка юных техников в нашем городе. Полюбил я ее после того, как она смогла убедить таксиста вернуть нам сдачу. Причем сделала это так мягко и красиво, что даже таксист, кажется, не слишком огорчился. Я подумал, неужели женщина, которая умеет так запугать таксиста, которого я сам страшно испугался, может стать моей».

Не разбираем качества рассказов. Они выдуманные. Важно, что у людей всегда в любви два основных сценария. Либо эмоции и чушь всякая, либо просто человек ищет человека под какую-то жизненную программу, находит его и вполне счастлив.

– Ну да. Это конечно. Но знаешь, что самое интересное? – спросил Щукин. – Что человек сам себя никогда не знает. Я тоже с рассказом работал. Самые безумные рассказы пишут всегда люди, которые выглядят так, что их можно поставить руководить отделом образования. То есть по факту рассказ про расписание электричек вполне могла написать Анна Ивановна.

Хлорофиллипт

Маргарита Михайловна очень любила заниматься самолечением. Например, съест десять чесночин и давай в прорубь нырять, чтобы температуру сбросить. Или случится у нее грипп – она шприцом наливает себе в нос хлорофиллипт.

Лицо у нее перекосится от омерзения, подпрыгнет к потолку, а потом радостно гаркает:

– Ну что? Видали! Я же говорила: поможет! Ни у кого нос больше не болит? У меня еще много хлорофиллипта осталось!

– Да ну, Марго! – возражал Сомов. – Просто твой бедный организм думает: если я срочно не выздоровлю, она меня совсем угробит! Тут он быстро просчитает все варианты и выздоравливает! – сказал Сомов.

Человек и деньги

Профессор Щукин сказал Воздвиженскому:

– Отличная тема для диссертации: человек и деньги. Основная мысль такая: русский человек спасается от скупости и забарахления тем, что в России нет устойчивых денег. Тебе как бы говорят все время: «Денег как ценности не существует». А человек все равно тупит и не понимает, как так. Ему на заборе пишут: «Денег, как ценности, нет. Ты понял, Вася? Ау!» А он все равно не понимает и буксует. Но постепенно что-то понимает и хоть как-то ментально сохраняется.

Европе же и особенно Америке кажется, что деньги – это постоянная ценность, поэтому они живут как бы вечно, вечно копят, вкладывают, и поэтому в какой-то момент оказывается огромная клетка с дохлым хомяком, заполненая законсервированным хлебом. И на мордочке хомяка – глубокое недоумение: как же так? Я же поступал правильно, по хомячьему алгоритму…

Для того, чтобы эту тему хорошо раскрыть, нужно опираться на дневники и письма. Лучше на такие, которые велись много лет, чтобы видна была динамика процесса. Дневник Чуковского, Некрасова, письма Чехова.

Понимаешь, что очень смешно, когда человек думает о деньгах или их собирает.

Например, Чуковский в 1903 году страдал, что не может жениться, потому что у него только 3 рубля 75 копеек, а, чтобы жениться, надо хотя бы пять рублей. Потом оказалось, что жениться прекрасно можно и с тремя рублями, что он и сделал. Кстати, он женился в 19 лет.

В 1910 году – у Чуковского счет денег на сотни рублей. Но тоже тяжко.

В 1919 году – на тысячи.

В 1920 году – на миллионы (при цене булочки в 150,000 рублей).

Все, кто копил в 1910 и скопил хоть что-то, в 1920 году реально не скопили даже на булочку. Тут шутки про экономных Репина и Немировича-Данченко. Но про Репина не надо. Он очень деятельный был, вечно строил всё.

В 1930 году – то же самое. Всегда безденежье, но отношение к деньгам легкое. Каждые пять лет все менялось настолько, что люди вообще не копили.

У Некрасова и Чехова нет такой бешеной инфляции, конечно, но все равно инфляция очень большая. То есть Чехов начинал с 9 рублей, а закончил примерно с 70 тысячами. И тоже, по факту, это было ни о чем. Т. е. никаких реальных изменений в его жизни деньги не произвели. Все, что не истрачено сразу, всегда гнило.

То есть бестолковее денег вообще ничего в мире нет, если сразу не переводить их в какие-то «чеховские» ценности. «Чеховские» ценности – это обычно что-то построенное самим Чеховым, посаженный сад и т. д. Чехов скупился на мелочах, но любил всякие полезные вещи покупать – инструмент, деревья, строить и т. д. И надо понимать, что «Чехов» это не один Чехов, а где-то шесть-семь его родственников, которые всегда были с ним и между собой регулярно ссорились. Но не во время строек – тут они все дружно делали. (См. Репин. Он как Чехов в плане строек).

То есть, действительно, Россия спасается именно тем, что тут все бурлит и меняется. А как только в стиралке перестает бурлить и вращаться – сразу плесень. Иной раз забуду там на сутки вещи – а там ужас! Задохнулось все. Приходится снова машинку включать, чтобы бурлило. А во многих странах уже лет шестьдесят машинки не открывались. Так что везде надо видеть хорошую сторону.

Ведро с хомяками

Профессор Щукин сказал, озирая полупустую аудиоторию.

– Читаю опять Чуковского. У него дневники примерно с 1902 года. Там ощущение дикого количества людей. Просто толпы. Ну это понятно. Среднее количество детей в царской России тогда было 4–5. И это среднее, учитывая, что были и бездетные. Большинство детей выживало, медицина стала уже приличная, много докторов и «акушорок» (слово Чуковского. Он потом всех женщин-революционерок называл «акушОрками»). И вот все эти молодые толпы бегают, хохочут, влюбляются, устраивают какие-то смуты. Хохот, смех, богоборчество. Любой человек 30 лет – уже для них глубоко древний матрас. В России всегда было внутреннее представление – и обоснованное – что количество людей у нас бесконечно. И поэтому когда нарком С-ко решил ухлопать свои 600 млн. детей, он это делал вполне безгрешно. Т. е. он просто не подумал, что это к чему-то плохому приведет. Опять же он и не формулировал для себя этих 600 млн. Там вообще числа не было. Он просто заботился, что вот больше народу – больше кислороду, а кислород – это всем полезно. А теперь – хлоп! – и нету никого. Интересно, что бы нарком С-ко сказал теперь? Ну сказал бы, что я типа не подумал, что так будет…

Даже в тридцатые годы людей было еще по инерции много. Подкосила всех индустриализация и убийство деревни. В любом городе всегда численность людей минусовая, т. е. умирает всегда больше, чем рождается. Это еще Маркс, кажется, посчитал. Т. е. чтобы люди умирали в городах, они должны рождаться где-то еще. А где? В деревнях! А мы деревни грохнем коллективизацией, колхозами и индустриализацией.

– Да, – сказал Воздвиженский. – У меня такое же с хомяками джунгарскими было. В одном огромном контейнере штук 90, наверное. Я этих хомяков ведрами раздавал. Натурально ведрами. Не разбирал, кто тут мать, кто дети, кто старый, кто юный. Сами разберутся. А потом раз – однажды – и нету хомяков. Совсем перевелись. Что такое? А я стою такой с ведром и ничего не понимаю. Так что я тоже нарком С-ко, в какой-то степени. Но мне все равно кажется, что Бог что-то придумает. Я, например, нашел где-то под опилками двух хомяков – и они мне перезагрузили популяцию. Так что тут, главное, сильно много не думать и умным себя не считать.

Эмигранты

Доцент Воздвиженский сказал:

– Интересная мысль про эмиграцию. Не моя, а, кажется, Довлатова. Любой эмигрант навеки застывает в той эпохе, в которой он покинул страну. Сознание вообще не меняется с этой даты. Эмигранты версии 60-х годов не могли общаться с эмигрантами 70-х. Тех в свою очередь тошнило от восьмидесятников. Потом приехали эмигранты девяностых годов и не смогли общаться с восьмидесятниками. Они все словно на разных языках говорили, хотя технически могли быть одного года рождения.

«Вы зачем приехали? Нас теснила партия». – «Да не напрягайся. Мы сами партия. Но сейчас мы за баблом».

А тут еще совершенно смешные эмигранты 1920-х с яйцами Фаберже, спрятанными в носок. Их дети и внуки. Но те совсем отдельно уже существовали. Говорили на ломаном русском и спрашивали, есть ли в Москве рысаки и медвежьи шубы.

– Да, – сказал Щукин. – Видимо, как только ветка отрывается от дерева, она навеки консервируется на той стадии, на которой она оторвалась, потому что нарушилась связь со стволом. Создается такой задыхающийся минимирок. Над Тургеневым часто смеялись народники. Он уехал к Виардо и штамповал Россию 1860-х, а Россия так быстро развивалась в ту эпоху, что даже пять лет – это было все равно, как если бы сейчас все заводы стали выпускать «Запорожец» или «Жигуль-копейку».

Статьи по педагогике

– Я много читаю статей по педагогике. Наверное, у меня их больше, чем в библиотеке, – сказал доцент Воздвиженский. – Но обычно только внутренне сержусь, потому что ощущаю, что ничего не могу в себе изменить! Я заточен сам в себя, в свои сложившиеся привычки, слабости, ошибки! Я мог бы сто диссертаций по педагогике защитить, но это же бред полный! И все системы бред… Ну если бы какая-то мама уставала вечером вусмерть, а я бы ей советовал заняться атлетической гимнастикой и жонглировать гирями. Или лысому рекомендовал бы шампунь. И все так серьезно, авторитетно! Да и сами великие педагоги! Возьмите любого великого педагога, умершего пусть даже сто лет назад! С вероятностью восемь к десяти он был очень непростым человеком со сложной судьбой и кучей собственных тараканов!

– Да! Но он всю жизнь давил-давил-давил этих тараканов! И для других людей, у которых не все так запущено, это стало опытом таракановедения… И вообще работают только две вещи. Настаивать на своем, не срываясь на агрессию. Если сорвался – проиграл и цель не достигнута. И вторая вещь – постоянство.

Схемы

Профессор Щукин заметил, что у каждого человека есть привычные ему психологические схемы, которые он постоянно повторяет, как любимую мелодию. Кому-то надо обидеться. Не скажу, что это ему уютно, но это ему привычно. Другому надо поссориться и накричать. Кому-то надо ощутить себя несчастным, чтобы потом преспокойно лечь спать. Кому-то надо как следует поржать и пробежать километров двести, чтобы потом сказать себе: «Блин! Что-то никаких сил нет! И ничего ведь не успела!»

Шкаф

Маргарита Михайловна собирала большой стеклянный шкаф на кафедру. Целый день собирала. С утра и до вечера. Никого к шкафу и близко не подпускала. Дышала на свой шкаф, смеялась от счастья.

– Марго, ты опору закрепила одним винтиком вместо трех! Сейчас рухнет! Давай вызовем специально обученного товарища! – мягко сказал ей Воздвиженский.

Маргарита Михайловна зарычала, что знает без сопливых и замахнулась на него молотком.

Воздвиженский обиженно замолчал.

Маргарита Михайловна закончила собирать шкаф и стала нагружать его книгами и конфетами. Полное собрание сочинения Толстого она положила на верхнюю полку, а нижние полки стала загружать легкими конфетами. Потом удовлетворенно уселась сверху и стала болтать ногами.

– Марго, – сказал Воздвиженский еще мягче. – Ты женщина крепкая. Полка не закреплена. Шкаф неправильно загружен. Сейчас вся эта конструкция… того!

– Отстань! – снова закричала Марго.

Воздвиженский мягко пожал плечами и вышел в коридор, очень осторожно, ладошкой прикрыв за собой дверь, чтобы не вызвать лишнего колебания воздуха. Почти сразу послышался страшный грохот и жалобные вопли Маргариты Михайловны. Она не особенно пострадала, что от шкафа остались только винты и Лев Толстой.

– Смотри, получается ты точно знал, что шкаф рухнет, – сказал Воздвиженскому Щукин.

– Ну… процентов на 95, – ответил Воздвиженский. – Но ты же знаешь Марго? Тут уже ничего было не сделать. Она неостановимая дура.

– Это понятно, – сказал Щукин. – Но ведь тебе было глобально плевать на кафедру, на шкаф, на результат? Не особо жалко Марго и даже отчасти хотелось ее наказать?

Воздвиженский сердито топнул ногой.

– Ну да. Возможно! – признал он. – А что я сделаю с неостановимой дурой? Ведь она даже на собственных ошибках ничему не научилась! Тебе хоть раз в жизни удалось отговорить или остановить хоть одну женщину, когда она собиралась сделать глупость? Мужчин – да, довольно часто, но женщину – никогда.

– Да плевать на теорию! – поморщился Щукин. – Давай разберемся с твоими побуждениями! Ведь получается, тебе действительно было на все наплевать? Может, кому-нибудь действительно был нужен этот шкаф? Ну не мне, конечно, но хоть кому-то на нашей кафедре?

– Слушай! Ты меня измучил! – сказал Воздвиженский. – Я вообще во всем этом ужасно путаюсь! Жизнь вообще сложная штука. Так вот помрешь, а потом на Страшном Суде окажется, что во всем был виноват. И тут напортачил, и тут… И, главное ведь, вину свою не будешь чувствовать! Ну что я, скажешь, мог сделать?.. О, звонок!

И, оставив Марго собирать стекла и рыдать над раздавленными конфетами, оба профессора ушли на лекцию по гуманизму русской литературы.

Путь

Если у человека есть Бог, то ему вообще ничего не нужно и ничего не страшно, ибо «и волосы на голове все сочтены». Ты понимаешь, что будешь существовать триллионы лет и ничего с собой сделать нельзя, если ты сам не предашь и не сдуешься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.