Андрей Шопперт
И опять Пожарский 2

Глава 1

Событие первое

Пётр Дмитриевич Пожарский лежал на топчане и получал удовольствие от массажа. Делала его Айсу – одна из выкупленных у казаков турчанок. Когда девушки освоили более-менее русский язык, то смогли и имена свои перевести. Айсу – лунный свет. Берку – душистая. Марты – чайка. Весной, попав в терем к Пожарскому, девушки из всех умений обладали только одним – наряжаться. Ну, нет. Свои восточные танцы эти гейши танцевали от души и делали это не плохо. А ещё Марты умела делать помаду. Агафья, ключница Петра Дмитриевича и единственная служанка, пока её князь Пожарский с собой в Москву не забрал, научила девушек стряпать и варить пельмени, делать котлеты и варить борщ. Вот с таким багажом Пётр их и принял второго октября, когда вернулся из своего вояжа на Урал камень. Хорошо хоть уезжая, Агафья наказала Коровину, вершиловскому старосте, приставить к девчонкам бабку, чтобы она их готовить учила, и говорить по-русски. Бабка Матрена, попав в терем, порядок завела строгий, уборки еженедельные, помывка в бане и шитьё русской одежды (девкам на приданое). Разговаривали турчанки уже сносно. Из первого же разговора Пётр узнал, что он им теперь муж и хозяин. Вот не было печали.

Княжич научил их делать массаж. Лучше всего он получался у Айсу, руки у неё были покрепче. Сейчас Пётр Дмитриевич, после парилки и бассейна, лежал в массажном салоне банного комплекса и вспоминал последние три с небольшим месяца. Завтра Рождество. Уже 1620 год начался.

Все три месяца был аврал. Начался он с того, что с иностранцами просчитались. Уезжая, княжич поручил Вацлаву Крчмару построить четыре терема для ожидаемых знаменитостей. Пётр ждал четверых: Питера Рубенса, Иоганна Кеплера, Галилео Галилея и Симона Майра. На самом деле прибыло гораздо больше. Не приехал пока Галилей, ничего подождём. Зато были те, кого и не звали, но поговорив с господами, Пожарский обрадовался. Экие зубры привалили, как их в письме царь батюшка обозвал. Прибыл Симон Стивен, Пётр сразу озадачил товарища постройкой ветряных мельниц и проектированием водяных. Меха на десятках печей в ножную сжимать, так себе удовольствие. Ещё приехал известный доктор, ученик самого Амбруаза Паре. Доктором с точки зрения современной медицины он был никаким. Но ежедневные вечерние беседы с Петром и дневные занятия с вершиловскими травницами через означенные три месяца сделали из врача – вредителя, с его кровопусканиями, лучшего в современном мире доктора. Вернее не так. Вот лето пройдёт, освоит ван Бодль практическую фитотерапию, научится правильно заготавливать лекарственные растения, да ещё продолжит выпытывать у Петра полузабытые случайные знания по современной медицине, и тогда осенью он точно будет настолько выше своих сокурсников по университету в Падуе, который здесь считается лучшим, что они просто перестанут друг друга понимать.

Второй доктор, или ученик доктора, рижский немец Генрих Тамм, как ниточка за иголочкой ходил за ван Бодлем и учился тому же. Но голландец был ведь ещё и хирург, и стоматолог и акушер. Ничего, пусть учится, два доктора это гораздо больше, чем один.

С Рубенсом приехали два ученика. Ну, это, наверное, их так сам Рубенс по привычке называет. Генерал Афанасьев знал этих художников по картинам в Эрмитаже. Якоб Йорданс и Франс Снейдерс уступали Рубенсу в известности, но не в мастерстве.

Иоганн Кеплер тоже притащил с собой через всю Европу ученика и помощника Якова Барча. Афанасий Иванович про этого Барча помнил только одно, он должен будет жениться на старшей дочери Кеплера. Ну, поживём, увидим, на что этот господин способен.

Получалось, что теремов нужно девять, а имелось четыре. В них поселили Антуана ван Бодля, Иоганна Кеплера, Симона Майра и Симона Стивена. Рубенса, приехавшего на один день раньше Петра, староста Коровин поселил временно в терем Пожарского. Остальные пока разместились в обычных домах. Их тоже построили два десятка по приказу Петра перед отъездом.

Теперь срочно строилось шесть теремов. Один Пётр решил отдать пану Янеку Заброжскому. С построенными уже теремами для Лукаша Донича, Онисима Зотова, Вацлава Крчмара, Петера Шваба, Василия Полуярова и Трофима Шарутина получался целый коттеджный посёлок из шестнадцати теремов. Они стояли в небольшом отдалении от самого Вершилова, чуть западнее на опушке леса. Деревья при строительстве по максимуму сохранили и теперь терема в окружении заснеженных сосен смотрелись очень живописно. Две недели убили на авральную стройку шести теремов. Надо отдать иностранным специалистом должное, поворчав немного, особенно Рубенс, они с энтузиазмом включились в строительство собственного жилья и изрядно мешали профессионалам. Зато заняты были.

С домами было ещё хуже. Даже сосчитать необходимое количество и то с первого раза не получалось, всё время кого ни будь забывали. Приехало сорок стрельцов. Пётр их не ждал и не просил, но обрадовался. Он даже сделал больше. Как только в Вершилово приехал воевода Фёдор Фёдорович Пронин, он уговорил оставить на постоянно в Вершилово и те два десятка, что обучались у ляха в отсутствии княжича. Новоиспечённый князь добро помнил и на такую ерунду махнул рукой:

– Забирай, конечно, только я на выучку через месяцок ещё два десятка пришлю. По рукам?

Теперь в Вершилово была размещена настоящая стрелецкая сотня, и даже сотник уже был, причём вполне обстрелянный – Иван Малинин.

Итого, только на стрельцов понадобилось шестьдесят домов. Плюс десять домов на немецких наёмников, что притащил с собой Рубенс. У Петра были планы на небольшую войнушку в 1621 году и иностранцы ему там нужны были обязательно. Он заключил с наёмниками пятилетний контракт и чтобы товарищей покрепче привязать, построил им дома и начал искать среди нижегородских «немцев» у кого там дочки на выданье. Получалось уже семьдесят домов.

Рубенс привёз с собой семь учеников помоложе, им тоже дома строились и подыскивались красивые дочки местных крестьян, начнут как прислуга, а там, глядишь, дело молодое и детки пойдут. Кроме учеников было три подмастерья по приготовлению красок. Ещё три дома. Уже восемьдесят. У самого Рубенса было двое слуг. Ещё два дома, и слуга Кеплера Лухан Вайс. Ещё дом. Для трёх натурщиц, что голландский живописец привёз с собой, построили один дом, общежитие. Итого восемьдесят четыре. Один дом нужен купленному Пожарским ногайскому лучнику Бебезяку. Ему ещё и жену нужно будет найти. Вогульскую девчонку пока поселили с монашками, научить её языку и гигиене, да и с домашними животными обращаться. Девочка, в общем, была не глупая и к концу похода уже лопотала по-русски сносно. Правда вот, уже была на четвёртом месяце непонятно от кого. Ну, дело житейское. Вторую купленную вогулку венгр Бартос Каропа забрал с собой в Нижний, язык учить. Деньги ему княжич обещанные выплатил, но сказал, что если он за зиму не освоит язык предков, то в следующую поездку Пётр его не возьмёт. Дела в коммерции у венгра были совсем швах, и он просился на тех же условиях поучаствовать в походе на Урал камень и в следующий год.

Оставался ещё резчик по дереву Сидор Щегол из Казани. Восемьдесят шестой дом. Стоп, ещё ведь литейщики. Иван Самсонов, да два женатых сына – это три дома. И его бригада из пяти семейных мужиков, ещё пять домов. В итоге получается – девяноста четыре дома. По одному дому получали стрельцы, что сопровождали Шульгина в Тобольск. Иван Зайков, да Тимоха Вторых согласились переквалифицироваться из конвоиров бывшего воеводы Шульгина в охранников, управляющего городом Миасс Никиту Михайловича Шульгу. Ну и самому новому управляющему где-то жить до весны надо. Получалось девяносто семь домов. Пётр Дмитриевич округлил, и строители взялись за восемьдесят домов. Двадцать-то успели построить за лето. Вот до самого Рождества этот аврал и расхлёбывали. Днём и ночью топоры стучали. И ведь успели. Три дня назад последнее новоселье справили. Все устали и переехавшие, по углам скитаться и строители, опять нагнанные со всей губернии, и жители с вечным стуком топоров и руганью строителей на смеси всех европейских языков с Великим.

Событие второе

Антуан ван Бодль целый месяц путешествовал по Московии, прежде чем добрался, наконец, до Вершилова. Он проезжал грязные деревянные городки с кривыми улочками, он пробыл несколько дней в самой Москве с её такими же деревянными домишками ушедшими по крышу в землю и с теми же самыми кривыми улочками. Его обманули. Нет никакого Вершилова, думал голландский доктор. Нет этих самых «ворот рая». Есть ещё более отсталая страна, чем большая часть Европы. Есть дикая варварская Московия. Зачем он приехал сюда? Ну, попадись ему сейчас этот дерзкий мальчишка маркиз Пожарский. Он ему уши накрутит.

Изменения начались сразу после очередного городка с кривыми улочками – Нижнего Новгорода. Вдруг из обычной дороги с ямами и колеёй, из которой колесу просто не выбраться, они выехали на замечательную дорогу.

Дорога была широкой. Она была ровной, ни колеи, ни ям, ни ухабов. Она была засыпана мелким зеленоватым гравием и утрамбована. Они с Симоном Стивеном вышли из кареты, что им предоставили в Москве и прошлись по ней пешком несколько шагов. Да, ничего подобного в Европе не было. Там были, конечно, кое-где остатки римских дорог, но если честно, ехать в карете по брусчатке удовольствие, то ещё. Здесь же карета просто скользила по идеально ровной поверхности. Ямщик, видно из местных, видя удивление иноземцев, осклабился и что-то сказал по-русски, а потом пригласил господ назад в карету жестом и, взмахнув кнутом, погнал лошадей, рысью, запев весёлую, судя по тону, песню.

Через час они въехали в Вершилово. На входе не было обычных рогаток. Зато были два огромных оскаленных медведя, вставших в полный рост. Медведи были выполнены столь мастерски, что их впотьмах можно принять и за живых. Дальше вдоль широкой улицы, засыпанной тем же зеленоватым щебнем шли ровные ряды одинаковых домов под красивыми черепичными крышами. Это были ещё не городские дома того же Антверпена, но уже ближе к цивилизации. А может дальше. На улице не было лошадиного навоза, не было отбросов жизнедеятельности человека, не бегали куры и собаки, не воняло помоями и фекалиями. К ним не бросились за милостыней убогие и мальчишки. На них вообще не обратили внимания. Едут себе и пусть едут.

Так они добрались до большой квадратной площади. И опять, это не было площадью Гроте Марк Антверпена, но это тоже было красиво. Прямо впереди был храм, нет, конечно, ему было далеко до Собора Девы Марии его родного Антверпена, но … Храм был красив своей азиатской красотой. Стоящим по бокам площади двухэтажным домам было тоже далеко до Городской ратуши, но … Эти два кирпичных дома близнеца из цветного кирпича под черепичными крышами были зданиями, за которые цеплялся взгляд.

Они окликнули мальчишку, что с деловым видом проходил мимо них, и попытались спросить про маркиза Пожарского, важный недоросль вопроса понятно не понял, но указал рукой дальше по дороге. Они проехали ещё по одной улице с ровными домами и выехали на вторую площадь. И вот тут уже стало понятно, что здесь трудится мастер не хуже тех, что построили лучшие здания Антверпена. Дорога упиралась в огромный собор. Он был ещё не достроен. Только начали закрывать крышу, ещё не было русских луковок куполов, но здание впечатляло. Оно было из кирпича. И его не собирались штукатурить.

Кирпичи были сложены в странный узор, который и не просматривался с первого взгляда, да и со второго тоже. Просто чувствовалось, что порядок есть, только ты его не дорос ещё узреть. В нескольких местах прямо по наружной стене шла чудесная по красоте мозаика. На одной Иоанн Креститель крестил Иисуса. На другой была Богоматерь с младенцем Иисусом на руках. Над рядом верхних окон была ростовая мозаика Иисуса с летающими вокруг белыми голубями. Это был сильный ход, сделать мозаику не внутри, а снаружи собора. Отсталая варварская Европа ещё до такого приёма не доросла. Стоящий рядом с открытым ртом Симон, вытер рукавом набежавшие слёзы и тихо проговорил:

– Только ради этого стоило ехать.

По бокам площади опять строились два одинаковых здания. Их только начали, вывели несколько рядов кирпича. Здания были огромны, не меньше их Городской ратуши. С противоположной от храма стороны площади тоже начали строить большое кирпичное здание, но тоже успели выложить лишь первые ряды кирпича.

К ним подошёл человек и спросил что-то по-русски. Они не поняли и в ответ спросили по-немецки про маркиза Пожарского. Тогда человек перешёл на немецкий.

– Меня зовут Вацлав Крчмар, я управляющий Петра Дмитриевича по строительству. Что вам угодно, господа? – управляющий галантно поклонился.

Они представились и объяснили, зачем приехали в Вершилово.

– К сожалению, княжич ещё не вернулся с экспедиции на Урал камень. Давайте я отведу вас к местному старосте, а он покажет вам приготовленные для вас терема и подберёт прислугу. Хотя, придётся пока побыть при вас переводчиком, – ещё раз поклонился управляющий.

Староста быстро организовал их доставку в стоящую чуть поодаль часть Вершилова и поинтересовался через Вацлава, про семьи и прислугу. Пришлось объяснять, что они приехали одни, а жён вызовут письмами позже.

– А эти молодые люди тоже преподавать в школу приехали, – староста указал на Тамма и сбежавшую из дома девицу Тубе.

– Нет. Он хочет учиться медицине здесь в Вершилово, – пояснил за растерявшихся молодожёнов (из обвенчали в Москве в немецкой слободе) ван Бодль.

– Может, их тогда пока в обычный дом поселить, а как Пётр Дмитриевич вернётся, так он решит, куда этого ученика девать, – предложил Крчмар.

Их поселили с сыном в огромные дома в два этажа с десятком комнат и несколькими печами. Пришла девушка и звероватого вида мужик. Девушка подала ван Бодлю и его сыну хлеб с маслом и кувшин молока, и стала возиться у печи, что-то готовя. А её спутник принялся затапливать печи. Печи были совершенно незнакомой конструкции, и управляющему пришлось показывать, как ими пользоваться. Потом он подозрительно оглядел отца и сына и махнул рукой.

– Пока Олеська и Тит с вами поживут, а то вы или замёрзнете или угорите.

Вот именно в этот момент Антуан и понял, что он попал к «воротам рая». Он один из лучших медиков Европы был беспросветно неграмотен в обращении со сложными отопительными приборами. Он был варвар.

Как, оказывается, замечательно быть варваром.

Событие третье

Генрих Тамм был безмерно счастлив. Во-первых, он был с Изольдой. Они любили друг друга и уже только поэтому были счастливы, ведь они были вместе. Когда же Изольда подружилась с турчанками маркиза Пожарского и те научили её сначала готовить десятки вкуснейших блюд, про которые и не слыхивали в Риге, а потом и индийской науке «Камасутре», то жизнь Генриха превратилась в недосягаемую мечту любого европейца. Немного напрягало Генриха, что Изольда всё чаше вместе с турчанками пропадает в православном храме. У них там и хоровое пение, и кружок «кройки и шитья» и курсы «санитарок». Зачем ей учиться на «санитарку» если он сам доктор?

Какой он доктор, да и не только он, но и его гораздо более старший товарищ, герр ван Бодль, Генрих понял во время первого разговора с маркизом Пожарским. Случился он через неделю после возвращения Петра Дмитриевича с Урала.

– Господа, народу с вами приехало много и народ этот может оказаться больным. Ну, это полбеды. Беда если они и нас перезаражают. Я говорю не про чуму и оспу, а про венерические заболевания. Вам надлежит обследовать всех приехавших на предмет, не болеют ли они сифилисом или гонореей. Обе эти болезни передаются половым путём и обе вызваны теми самыми мелкими зверями, что увидел в «микроскоп» герр Майр. К сожалению лекарств пока не существует. Поэтому придётся отправить больных домой, если они обнаружатся. Гонорея – это не самопроизвольное истечение семени, а просто выделяется гной при попытке организма бороться с этими самыми зверями.

Они тогда обследовали всех прибывших с Рубенсом и наёмников и натурщиц и учеников и слуг. К счастью этих болезней ни у кого не оказалось.

Второй разговор касался мозга.

– Мозг, – начал Пожарский совсем не тот орган, как его представляют в отсталой Европе. Он не выделяет ядовитой жидкости, чтобы отравлять кости.

– Об этом есть у известного врача Гийома де Байю, он называет ревматизм следствием поражения всего организма, – вступился за Европу ван Бодль.

– Просто запомните, что все практически болезни вызваны зверями, ревматизм это воспаление, которое вызывается теми же зверями, что и при простуде. Он и есть следствие простуды. Но есть ещё и отложение солей в суставах. Это уже совсем другая болезнь и про неё поговорим позже. Теперь же давайте вернёмся к мозгу.

Пётр Дмитриевич оглядел докторов, сморщился и начал:

– Очень тяжело вам объяснять. Вы не знаете основных понятий. Ладно, начнём так. Вот летит утка, а на земле стоит охотник и целится в утку из лука. Что ему нужно учесть? Скорость, с которой передвигается утка, Тогда нужно стрелять не прямо по утке, а чуть впереди неё. Нужно ещё учесть направление ветра и сделать поправку на неё. Нужно учесть влажность воздуха, ведь от этого зависит натяжение тетивы. Нужно просчитать с какой силой потребуется натянуть лук, чтобы стрела долетела и поразила утку. И ещё десятки всяких нюансов. Вот этими всеми расчётами и занимается мозг, а потом отдаёт команду мышцам руки и спины. Это – работа мозга, а не выделение соплей. Сопли выделяет совсем другой орган. Кроме того мозг отвечает за память. То есть те знания, которые приобретает человек, хранятся в головном мозге. Например, опытному охотнику гораздо легче поразить ту же утку, чем новичку, потому, что он уже пробовал это делать и запомнил, как не надо поступать. Ещё мозг обрабатывает информацию, которую получает от глаз, носа, рта, пальцев, кожи вообще. Всю информацию обрабатывает и запоминает мозг. Нужную он хранит на ближайших полочках, не нужную тоже хранит, но подальше, а вдруг пригодится. Мозг не забывает ничего. Надо только уметь вытащить это воспоминание. Мозг заставляет биться сердце и дышать лёгкие, заставляет ноги ходить, а живущих в организме полезных зверей бороться с вредными пришельцами.

Пётр Дмитриевич говорил ещё долго. Они с ван Бодлем устали запоминать и удивляться. Потом маркиз отправил их по домам и сказал, чтобы они приходили каждый вечер, а он будет отвечать на их вопросы.

– Но откуда вы всё это знаете, господин маркиз? – поинтересовался голландский доктор, – И правда ли это?

– Я в детстве в Кремле в Москве нашёл книгу по медицине. Она называлась «Медицинская энциклопедия Атлантов». Я её прочитал и кое-что запомнил. К сожалению, я не смогу её вам показать она сгорела при пожаре, – развёл руками на невысказанный вопрос ван Бодля Пожарский.

– Атлантов? Но ведь атланты жили где-то в Средиземном море, по словам Платона? – усомнился старый доктор.

– Платон ошибался. Атланты жили в Сибири за Урал камнем. Там есть огромное как море озеро. Оно называется Байкал. Сейчас там казаки находят разные их вещицы, мне удалось купить у одного казака несколько монет. Вот посмотрите, – и княжич протянул им монеты.

Генрих Тамм не видел ничего похожего. Это были произведения искусства. Даже ювелир в Европе не способен сделать хотя бы одну такую. Монеты были разного достоинства. Надписи и цифры были на непонятном языке. Маркиз объяснил, что их с трудом, но можно прочесть по-русски. Золотая монета – это один атлант, а серебряные это 10, 5 и 1 пиксель. Золотая монеты была украшена изображением мужской головы с синим сапфиром вместо глаза. На монете в 10 пикселей была ветка рябины, и ягоды были сделаны из необычно огранённых рубинов. 5 пиксельная монета была чуть поменьше и на реверсе были колокольчики тоже с лепестками из чудесным образом огранённых синих сапфиров, чуть более светлого оттенка. Самая маленькая монета в один пиксель была с ромашкой на реверсе, и сердцевина ромашки была из жёлтого цитрина. Монеты были не новые. Видно было, что ими пользовались. Они были чуть затёрты, и даже несколько царапин было. Но от этого они смотрелись только дороже. Что же за цивилизация могла расплачиваться за покупки такими монетами? Если монета называется «атлант», то это и впрямь монеты легендарных атлантов. Но как они попали в Сибирь? Так далеко от средиземноморья.

– Русские пришли сюда откуда-то с востока, – пояснил маркиз Пожарский, – Может русские и есть потомки атлантов?

Какие же придурки эти русские, думал Генрих Тамм, не уберечь такую замечательную книгу. Хорошо хоть маркиз немного запомнил.

Все беседы с Пожарским проходили по вечерам у него дома, а днём доктора учились у травниц. Эти две пожилые крестьянки знали о лекарственных растениях гораздо больше, чем ван Бодль, и просто в тысячу раз больше чем Генрих.

А ведь ещё ему выпало счастье сидеть на уроках Кеплера и Майра в школе. Учиться рисовать у самого Рубенса и изучать математику и геометрию у Симона Стивена. Ну и что, что рядом сидят дети. Учиться с детьми не стыдно.

Стыдно не учиться!

Событие четвёртое

Лукаш Донич смотрел на рисунки, принесённые Петром Пожарским, и не понимал. Как? Как он придумывает всё это? На этот раз княжич принёс эскизы серёг. Их было пять разновидностей. Все пять были с камнями разного цвета. Но форма серёг была одна. В золотую розеточку вставлялся огранённый камень, потом шла петелька, к которой прикреплялся листочек чуть вогнутый внутрь и с загнутым острым кончиком. Листочек тоже был золотым, но с лицевой стороны был покрашен краской того же цвета, что и камень, а потом залакирован. Таких совершенных серёжек ювелиру видеть не доводилось. Но вид был не главным, главным был шарнирный замок, который не позволял серьгам выпасть и потеряться, но легко расстёгивался, если потянуть за скобку вниз (английский замок). Это был шедевр ювелирной мысли. Сейчас серьги просто вешались на изогнутую проволочку (дужку) и легко слетали, да ещё и мешались эти свисающие дужки.

– Эти замки могут принести целое состояние в Европе. Там так делать не умеют, – сообщил Лукаш Пожарскому, когда перестал восторгаться.

– Лукаш, а сколько сейчас у тебя человек работает? – улыбнулся княжич.

– Двадцать человек, но в основном это только ученики. Они только перья и умеют делать, – посетовал ювелир.

– Ну, ты не прибедняйся. У тебя самая большая мастерская в России, а может и во всём мире, – хлопнул его по плечу Пётр.

– Это так, но я всё равно не успеваю сделать все заказы.

– У тебя остались знакомые в Праге или других городах? Напиши им письма, пусть они приезжают. Опиши, как вы работаете, сколько у вас заказов. Про Рубенса напиши и вообще про Вершилово. Всем сразу дом построю, а если заслужит, то и терем. Там сейчас война и она будет идти ещё очень долго. А у нас здесь войны не будет больше никогда. Напиши.

– Я уже думал над этим, но мне-то от этого какая польза? – кивнул Лукаш.

– Давай так. Им, если это мастера, а не подмастерья, 50 процентов прибыли. Тебе 25 и мне 25. Думаю, это будет справедливо, – предложил Пожарский.

– Хорошо, я напишу письма в Прагу и переговорю с другими иноземцами, с тем же Рубенсом и Кеплером, может они кого подскажут, – обрадовался ювелир.

– Теперь, смотри дальше, Лукаш. Это я хочу послать в подарок жене князя Владимира Тимофеевича Долгорукова и его четырём дочерям. Но одной из дочерей, старшей, Марии надо в этом, же стиле сделать большой комплект. Нужно два кольца, на безымянный палец и на мизинец. Это будут зелёные комплекты, в цвет глаз. Ещё в комплект должны входить браслет в этом же стиле и цепочка с кулоном. Сможем? Нужна помощь Рубенса? – остановился княжич.

– Да, уж, не помешает, – покрутил в растерянности головой Донич.

– И самое главное, украшение на голову. Это индийское украшение. По пробору на голове идёт цепочка, а к ней прицеплен такой же кулончик, как и серёжка только немного побольше. Понятно?

– Сколько же будет стоить такой комплект. На него можно купить маленький город, – упал на стул ювелир сражённый невероятностью замысла.

– Лукаш. У нас с тобой столько денег, что двести рублей больше или двести рублей меньше не повод для паники, – засмеялся княжич, – Можешь такой же сделать и своей жене, – разрешил он.

– Потом к ней нужно будет приставлять десяток стрельцов, – пошутил Лукаш.

– Ну, смотри. Твоё дело. У тебя золото с камнями ещё остались? – спросил вдруг княжич.

– Почти всё ушло на ручки, – подтвердил опасение Пожарского ювелир.

– Ладно, я собираюсь в одно место. Заодно и золотом с камнями там разживусь. Но я пришёл не только из-за украшений. Умеет моя турчанка Марты (Марфушка) делать губную помаду. Я её немного усовершенствовал и теперь она выглядит вот так, – Пётр показал ювелиру ярко-красный заточенный вверху с одной стороны до половины цилиндрик, – его нужно вставить в вот такой футлярчик, – ещё один листок с эскизом лёг перед ювелиром.

Лукаш внимательно посмотрел. Сначала нужно было снять колпачок. А потом цилиндрик помады можно было вывернуть вверх, покрутив отдельную часть снизу. Соединялась верхняя и нижняя части с помощью своеобразного винта. Опять гениальное изобретение.

– Как сделаешь, вставь туда помаду и подари жене, – предложил княжич, – а мне нужны тысячи таких футлярчиков из разных металлов. Для богатых и для очень богатых.

Княжич ушёл. Лукаш Донич перебирал эскизы и соображал, сколько же нужно ювелиров пригласить из Европы. Сотню.

Событие пятое

Еврейские ювелиры опять пришли вместе. Якоб Буксбаум и Барак Бенцион появились на второй день после того, как княжич вернулся из вояжа за очередной захоронкой атамана Ивана Сокола в селе Мстера. В само село Пётр и уехавшие с ним Иван Пырьев и пан Янек не заглянули, зачем зря светиться. Выкопали одну из оставшихся захоронок, нагрузили две телеги и на полной скорости назад. За восемь дней обернулись. Вот на второй день после возвращения к Петру и явились два ювелира. Привезли они с собой почти двести тысяч рублей. Его долю от продажи ручек в Европе. Ещё два воза драгметаллов.

– Мы рады, что заключили с тобой договор господин маркиз, – начал Буксбаум, – Перьевая ручка – это золотое дно, прибыль не уменьшится ещё несколько лет.

– Рад слышать, – нейтрально отреагировал Пётр, он-то понимал, что сейчас начнётся на самом деле то, зачем эти господа явились.

– Господин маркиз, мы бы хотели поселиться в Вершилово, – вот оно.

– Сколько вас? – опять пока нейтрально спросил Пожарский.

– Шесть семей.

– Хорошо. Есть несколько условий. Первое. Все жители Вершилова отдают в общественный фонд десять процентов от прибыли.

– Десять процентов от четырёхсот тысяч, что мы заработали в этом году это огромные деньги. На это можно купить целый город, – ужаснулся Бенцион.

– Второе. Вы должны построить в Вершилово каменную синагогу и это должна быть самая большая и красивая синагога в мире, – не услышал их Пётр.

– Я не ослышался. Мы можем построить в Вершилово синагогу, – не поверил своим ушам Буксбаум.

– Ослышались вы, господа. Вы не «можете» построить, а «должны» построить. И это должна быть самая красивая в мире синагога. Лучшие архитекторы, итальянский белый мрамор, лучшие резчики по камню. Условие только одно, она должна быть немного ниже того храма, что я сейчас строю, поправил «бедняг» княжич.

– Но Государь запрещает и патриарх …, – начал было Буксбаум.

– Вам ведь будет не просто найти всех этих мастеров и материалы, но вы если захотите, то сделаете. Вот и я если захочу, то добуду у царя разрешение на строительство. Хоть мне будет и не легко, – перебил его Пожарский.

– Такое строительство будет стоить огромных денег и хотелось бы сначала увидеть разрешение, – улыбнулся печально Бенцион.

– Это принимается, – согласился княжич, – Ещё одно условие. Мне нужно, чтобы вы купили или достали другим путём несколько растений. Их семена. Все эти растения выходцы с Нового Света. Вот рисунки этих растений и их семян, – Пётр протянул давно уже заготовленные для передачи именно этим господам рисунки картошки, подсолнечника, помидоров, баклажанов, перца, фасоли, тыквы, кукурузы и топинамбура.

Ювелиры долго рассматривали рисунки. Княжич постарался, привлёк к рисованию и иконописцев и голландцев.

– Хорошо. Мы постараемся достать семена и клубни этих растений, думаю, нужно это искать в Испании и Португалии, – наконец отвлёкся от созерцания живописи Буксбаум.

– Ещё одно условие, – Пётр достал чернильницу непроливайку, – вот такие штуки нужно начать делать по всей Европе, особенно в Испании, Португалии, Франции, Нидерландах и Англии. Это чернильница непроливайка. Думаю, моряки за это дело ухватятся. Вот эскизы из разных металлов и различной стоимости, Пётр продемонстрировал, что чернила действительно не проливаются и отдал ошалевшим ювелирам листки с эскизами.

Евреи долго крутили и вертели чернильницу, совали туда пальцы, перемазались все в чернилах, но были довольны, как кот, добравшийся до ведра сметаны.

– Эта чернильница чудо. Не обвинят ли нас в колдовстве, – наконец закончил игры Бенцион.

– Продавайте через церковь, – предложил княжич.

Евреи синхронно улыбнулись.

– Условия те же. Мои сорок пять процентов, – поубавил их радость княжич.

– Конечно, господин маркиз, – это, несомненно, справедливо. А, можно тогда чтобы семей было больше шести?

– Если среди фамилий будет Ротшильд, то пусть будет двадцать семей.

– А какой именно Ротшильд вас интересует?

Про Ротшильдов, самых главных богатеев и врагов России, Пётр вспомнил только сейчас, и думал, что династия уже существует. Значит, ещё нет. Что он про них знает, что они откуда-то из Германии потом переберутся в Австрию. Пусть будет Германия.

– Немецкий, – наобум брякнул Пётр.

– Нет проблем, мы найдём Ротшильдов в немецких землях.

– Ещё мне нужна постоянная поставка кофе и какао бобов. Кофе из Турции и какао бобы из Нового Света. Здесь я буду из этого делать несколько вещей, а вы будете продавать это в Европе. Это принесёт денег не меньше ручек, – успокоил закативших глаза ювелиров Пётр.

– Да и последнее условие, дома должны быть точно такие же, как и у меня или у Рубенса, или у Кеплера. И строите их за свои деньги. Место вам завтра покажет Вацлав Крчмар.

Ювелиры ушли, соображая, кто кого облапошил. Но непроливайка-то лежала в кармане у Буксбаума.

Событие шестое

Пётр Дмитриевич Пожарский забрал у Лукаша Донича неделю назад заказанные приспособления и вызвал к себе старосту Коровина.

– Игнатий, мне нужна семья чтобы ещё одну «переделку» освоить. Семья должна быть многодетной и желательно, чтобы было несколько девочек от двенадцати до восемнадцати лет. Есть такие?

– Как же не быть, князь батюшка. Вот Матвейка Лыков, у него четыре девки и ни одного пацана. Девкам троим как раз столько, сколько тебе, кормилиц, и надо, – быстро отреагировал Коровин.

Княжич его давно оценил, может, как крестьянин, Игнатий был и не в первой десятке, зато организатор, таких поискать. Вон без Петра спокойно порядок в Вершилово поддерживал. На дорогах чистота, все собаки повыведены. Уборщики с дорог даже пылинки сдувают. Ни одного попрошайки или пьяного. Не Вершилово, а уголок коммунизма.

– Пойдём, сходим к ним. Дома он сейчас?

– Знамо дело дома, вечерняя дойка идёт, – обнадёжил староста.

Семья Лыковых была дома. Жена и старшая дочь, девица на выданье только что закончили дойку и Лыков собирался везти ведро молока Дуняше Фоминой. Похолодало, и та вовсю уже делала разные сорта масла.

– Здравствуйте хозяева, – поприветствовал взрослых и высыпавших из дома девок Пётр.

– Здрав будь, князь батюшка, многое тебе лета, – откликнулся Матвей, женский хор вторил ему.

– Как у вас с кормами на зиму, дотянете до лета, – начал издалека княжич.

– Так с помощью твоей косы, князь батюшка, столько сена накосили, что и на телёночка хватит, прикупить одного хотим, – обрадовался знакомой теме хозяин.

– А с хлебом как? – продолжил Пётр Дмитриевич.

– С озимыми не очень, – признался Лыков, – сам пять, зато с яровой ржи просто беда какой урожай, сам двадцать два набрали, даже не влезло всё в ригу, спаси тебя Христос от любой беды, кормилиц ты наш. Теперь и озимую рожь посеяли из полуяровки.

– Из чего? – не понял княжич.

– Это мы так про себя рожь теперь обзываем, – хмыкнул Матвей, – агроном твой Василий Полуяров нам семена выделил, вот мы её полуяровкой и обозвали.

– За полуяровкой яровой уже сейчас очередь до Нижнего выстроилась, вся губерния хочет на семена купить. Но я пока запретил, – добавил от себя Коровин.

– Ладно. Раз у тебя Матвей всё хорошо, то хочу я тебе «переработку» одну дать. Зови в дом.

Пётр поинтересовался, есть ли у хозяйки мука и яйца, всё нашлось. Соль и льняное масло Пётр на всякий случай принёс с собой.

– Хозяйка замешай тесто. Нужно три яйца, одна большая ложка масла и вот такая кринка муки, он указал на стоящую, на столе деревянную чашку.

Людмила Лыкова споро взялась за дело, и через пять минут тесто было готово.

– Теперь слепи шарик, обмажь маслом и положи в подпол, мышей, надеюсь, нет, мышеловками пользуетесь? – вспомнил Пётр.

– Появляются изредка, но мы снова тогда мышеловку строим, – успокоил Пожарского хозяин.

Пётр с первого дня в Вершилово устроил бой мышам, тараканам, клопам и вшам. Сейчас по истечении года и месяца всю эту нечисть практически удалось изжить. Пока разговаривали о косе и планах на урожай, прошло с полчаса.

– Так, теперь доставай хозяйка тесто и раскатывай, – Пётр вручил Людмиле специально заказанную у столяров скалку.

Когда тесто превратилось в блин, Пожарский взял изготовленные Лукашем ножи и стал вырубать из теста маленькие звёздочки. Потом взял второй нож и продолжил вырубать, только теперь крестики, третий нож вырубал маленькие кружочки. Эту «переделку» бывший генерал вспомнил из своей жизни, одно время в СССР появились такие макаронные изделия и они были нарасхват, почему не попробовать это сейчас.

Хозяйка меж тем уже вскипятила воду в казане и бросила туда принесённую Пожарским курицу. Когда курица закипела, в воду последовали звёздочки и другие макарошки.

– Как хозяйка думаешь, будут такую «переделку» покупать? – спросил княжич, когда все угостились куриным супчиком.

– Я князь батюшка ничего вкуснее в жизни не едала, – бухнулась на колени Людмила, а за ней и всё семейство.

– Всё вставайте. Вот вам пять рублей. Покупайте муку, да яйца, да масло и про соль не забудьте. И начинайте делать «макарошки». И вот ещё что, попробуйте добавлять в тесто свекольный сок или петрушку, или ещё чего, посоветуйтесь с травницами. Если будут получаться цветные, то делайте цветные. Потом мне покажите. Игнатий, а ты, как Лыковы наделают макарошек побольше, отвези в нашу лавку в Нижнем и пусть выставят на продажу, цену сильно не ломите, но и прибыль чтобы была.

– Век за тебя, кормилец, будем бога молить, – слышал уже в спину князь.

Ну, вот и ещё одна семья с бедностью должна распрощаться.

Событие седьмое

Виктор Шварцкопф командир десятка рейтар, что нанял Рубенс для своего сопровождения в Московию лежал в гамаке и размышлял.

Поразмышлять было над чем. Правильно ли он сделал, подписав пятилетний контракт с маркизом Пожарским? Условия, бесспорно, были очень хороши. Каждому рейтару в год полагалось по 10 дукатов золотом, плюс корм для коня и дом со всеми пристройками. Ему как командиру полагалось 15 дукатов. Кроме того, бесплатно выделялся порох и свинец для тренировочных стрельб. Таких щедрых предложений им ещё не поступало.

От них же требовалось «тренироваться», то есть совершенствовать своё воинское умение. Это разумное требование, согласился Виктор, когда подписывал договор. Ещё от них требовалось соблюдать порядки, установленные в Вершилово. Порядков было много и с первого взгляда многие были просто дурацкие, другие было очень не просто выполнять. Например, как объяснить его рейтарам, что здесь нет шлюх. Вообще нет. А трогать местных крестьянок нельзя. Хочешь иметь женщину – женись. Нельзя было напиваться и пить что-либо кроме местной браги, именуемой «медовуха». Нет, эта медовуха была приятным напитком, даже не хуже испанского или французского вина, но она была не крепче пива и напиться ею до свинского состояния нужно ещё умудриться. Пришлось подписать эти условия, уж больно хороши были деньги, да и дом.

Неприятности начались, через неделю после приезда маркиза. Он собрал рейтар и рассказал им, как они будут «тренироваться». Его бойцы возмутились. Они и без этих дурацких тренировок лучшие в Европе.

– Если двое из вас с боевыми мечами в пешем строю одолеют меня безоружного, то можете ничего не делать, просто пить и насиловать любых женщин в Вершилово. Вам ничего за это не будет. Если вы зарубите меня, то вам выплатят сто тысяч дукатов каждому и отпустят назад в Ригу. Но! Если я, обычный мальчишка, расправлюсь с двумя вашими лучшими воинами безоружный и при этом даже не поцарапаюсь, то вы поймёте, что вы не лучшие войны Европы, которыми себя считаете, а дети малые по сравнению с настоящими воинами и будете делать то, что вам скажут, чтобы стать на самом деле, нет, не лучшим, для этого вы уже слишком старые, но хотя бы, не самыми плохими. По рукам? – Пожарский протянул свою тонкую юношескую ручонку.

Его рейтары переглянулись. Усмехнулись. И выбрали Отто Кунца и Михеля Штанмайера для поединка. Весь поединок занял десять секунд, два его лучших бойца валялись на земле и скулили от боли, а маркиз отряхивал штаны от пыли. Он как-то крутнулся, кувыркнулся, ударил Отто в пах, а Михаля носком сапога в нос и стал отряхиваться, даже не сомневаясь, что продолжения не будет.

Вот с тех пор и начались тренировки. Они вместе со стрельцами, которые вернулись с маркизом из путешествия на Урал камень, пробегали две версты перед завтраком, затем отжимались и подтягивались. После этого их кормили кашей и давали час на отдых. Потом были стрелковые упражнения, они стреляли из пистолей и мушкетов по мишеням с разного расстояния. Щварцкопфу было стыдно смотреть на своих рейтар, а ведь он на самом деле собрал лучших. Стрельцы заряжали быстрее и попадали по мишеням точнее его воинов. Когда же ему продемонстрировали «конвейер», при котором стреляет один человек, а заряжают двое, Виктор окончательно убедился, что сразись его десяток в поле с десятком этих стрельцов и от его десятка останутся только лошади в виде заслуженных трофеев.

После обеда и сна (замечательная русская традиция) снова были тренировки. Их учили тем самым «казацким ухваткам», с помощью которых Пожарский и победил его бойцов. Потом был ужин и ещё одна тренировка, штурм «крепостной стены». Такой ритм был убийственный. Какие к дьяволу бабы и хмельное. Как бы доползти до постели и упасть на неё. Все мышцы болели. Его рейтары давно бы забили на эти «тренировки», но … Рядом с ними всё это проделывали стрельцы, и всё делали гораздо лучше рейтар. Настолько лучше, что было ясно, что один, от силы два, стрельца в рукопашном бою легко порежут на сардельки его бойцов. Виктор собрал в один из вечеров своих и, избив скулящего Ганса Рихтера, сказал, что будет бить каждого, кто ещё выскажет недовольство.

– Мы должны руки целовать этому маркизу. Нас за деньги учат быть хорошими воинами. Тому, чему учат здесь, нельзя научиться нигде. Пётр Дмитриевич, сказал, что тело привыкнет к нагрузкам и перестанет болеть через пару недель. Нужно вытерпеть, вы ведь рейтары, а не бабы.

Так и произошло. Через месяц мышцы перестали болеть и тренировки уже не вызывали паники. Обычная нагрузка. А тут ещё появился футбол! Маркиз предложил сформировать из них команду «Рыси», но так как народу требовалось больше десяти, то к ним добавился сын голландского врача Томас ван Бодль и немецкий ученик доктора Генрих Тамм. А ещё, посмотрев на игру и тренировки, попросились и трое учеников Рубенса. Эти пятеро поначалу только мешали команде, они были не тренированы и быстро уставали. Пришлось брать их на утреннюю пробежку. Пожарский выделил «Рысям» «тренера», который учил немецко-голландский коллектив играть в футбол и включил их команду в «чемпионат» Вершилова.

В этом «чемпионате» кроме «рысей» играли ещё две команды стрельцов из Вершилова: «зубры» и «медведи», а также команда из соседнего города Нижний Новгород, которая называлась «росомахи». Это такой огромный соболь, просто огромный, больше собаки. Игры проводились по субботам и воскресеньям. Одна игра в день. «Стадион», где проводились игры, был с одной стороны огорожен холмом, на котором были установлены лавки для «болельщиков». Всё Вершилово собиралось поболеть и мужчины и женщины и дети. И каждый «болел» за своих. Крик и гул стоял невообразимый.

Со стрельцами из Нижнего Новгорода приезжали их болельщики. А в последнее время, явно маркиза Пожарского происки, «поболеть» за рейтар приезжали «немцы» из немецкой слободы, причём всем семейством с очень аппетитными девицами на выданье. Некоторые из его людей уже свели знакомство с этими «болельщицами», в присутствии родителей, конечно. А что, пять лет ведь жить здесь, почему бы не завести семью. Рейтары теперь люди не бедные, да и домины им вон какие выстроены. И живут они, не где ни будь, а в Вершилово!

В футбол «рыси» пока проигрывали всем, но если раньше им забивали по десятку мячей, а они соперникам, ни одного, то сейчас уже часто «рыси» проигрывали всего один-два мяча. Ничего натренируются, подтянут форму голландцы и тогда посмотрим.

Размышлял Виктор Шварцкопф над тем, что и ему нужно жениться. Придётся завтра идти к Петеру Швабу, главному здешнему немцу (даже русское дворянство уже получил) и просить его поспособствовать в поисках невесты.

А в футбол они ещё всех обыграют, вон до «росомах» осталось совсем чуть-чуть.

Событие восьмое

Пётр Дмитриевич Пожарский бился над фарфором. Бился с переменным успехом почти с того дня, как вернулся с Урала. Позволил себе два дня отдыха и включился. Теорию он знал, не зря в ГДР на фарфоровом заводе год вкалывал. С практикой сложнее. Ладно. Начинать нужно с помола компонентов. Для начала нужно размолоть песок и полевой шпат, высушить каолиновую глину и тоже размолоть. Понятно, что таких мельниц ещё не существует, поэтому были заказаны кузнецам двадцать ступ и пестиков. По мере их изготовления пацаны от пятнадцати лет и до обзаведения собственным домом были посажены измельчать полевой шпат и самый белый песок, который нашёл Онисим Зотов.

Пока двадцать недорослей дробили компоненты, Пётр собрал гончаров и нарисовал им примерную чайную чашку. Чай на Руси был страшно дорог и до отдельных чайных чашек с блюдцами ещё время не дошло. Вот Пётр его и поторопил. Всем гончарам была дана команда, изготовить, что-то подобное рисунку, и чтобы как можно круглее и как можно тоньше стенки. Срок два дня, нужно два экземпляра. Получилось хреново. Нет, сами по себе чашки и блюдца были вполне, но до шедевров было далеко. Стенки разной толщины, а для фарфора это не годилось. Пришлось изобретать токарный станок, самый простенький деревянный и с ножным приводом.

Ушла неделя. Попробовали ободрать чашку, чтобы она была идеальным кругом в сечении. Ещё неделя ушла. Наконец, были получены две чашки разных размеров и форм с одинаковой толщиной стенки.

Теперь нужно было изготовить гипсовые формы для заливки шликером. Природный гипс Зотов заготовил ещё летом, благо, где месторождения знали. Теперь его обожгли, измельчили и, помучившись пару дней, получили два десятка форм для заливки шликером обеих чашечек.

К этому времени и пацаны «намололи» ингредиентов. Смешали в нужных пропорциях: 65 процентов каолиновой глины, 15 процентов молотого кварца и 20 процентов полевого шпата. Дали смеси набухнуть пару дней и залили в формы. Выстояли ещё день и разобрали одну. Понятно с непривычки сломали. Следующую доставали аккуратней, но тоже сломали. Тогда Пётр вспомнил, что формы нужно было смазать маслом. Всё-таки две штучки удалось достать. Формы высушили, смазали маслом и снова залили шликером. Опять подождали и стали доставать. Ну, вот, теперь достали все. Так же намучались и с ручками. Наконец всё соединили и засунули в печь.

Теперь нужно обжечь при температуре 900–950 градусов. Вот только беда, как эти градусы поймать. Пётр помнил, что чугун начинает краснеть при 800 градусах. Вот на это и ориентировались. Обожгли. Достали. Расписали под гжель, привезённым из-под Москвы оксидом кобальта, и окунули в приготовленную глазурь и снова в печь. Теперь нужно обжечь до температуры 1320–1400 градусов. Пришлось звать на помощь печников и кузнецов из Нижнего. Оказывается, есть способ определять температуру, при помощи бороды. На каком расстоянии волоски на бороде начинают от печи закручиваться. Пётр объяснил товарищам, что нужна температура чуть меньше, чем белое каление стали. Ну, как-то обожгли с помощью своей бороды. Достали, охладили, посмотрели. Часть чашек потекла. Значит, чуть перестарались. Повторили опыт. Вот теперь получилось. Третий обжиг для закрепления краски провели при температуре 800 градусов.

Чашки достали и стали проверять на просвет. Вроде, свет проходит немного. Постучали ногтём. Тоже, вроде, звенит. Получилось, что ли? Голубые цветы прямо горели на белоснежном фарфоре. Потрескалось при втором обжиге и последующем остывании треть чашек и два блюдца. Ничего, Пётр слышал, что в Китае, чтобы сделать одну вещь обжигают десять. У нас гораздо лучше.

Показали чашки с блюдцами Рубенсу, как самому главному живописцу. Рубенс ошалел.

– Это из Китая? – не поверил голландец.

– Да, нет же, – повторил Пётр, – Это мы только что закончили. Вот тёплые ещё.

– Вы умеете делать фарфор? – глотал воздух живописец.

– Теперь умеем, – улыбнулся Пётр, – У нас пока только один цвет. Потом попробуем ещё бледно-зелёный, коричневый и красный. Ну и чёрный с серым сможем. Следующую партию голубым цветом дадим расписать вам. Придумывайте сюжет.

Рубенс со всеми своими учениками и подмастерьями, урвав одну чашку, и одно блюдце усвистал творить. Работа понятно не простая, нарисовать с помощью одного цвета. И он справился. Чашки и блюдца следующего набора были расписаны голландцами в виде заснеженного русского пейзажа. Умеют, ведь, если захотят.

Ну, теперь на очереди костяной фарфор.

Событие девятое

Питер Пауль Рубенс не понимал куда он попал. Это точно была не Европа. Ничего общего. А вот хуже или лучше? Началось с того, что в дом их впустили только после того, как они помылись в «бане». Варварство. В этой же бане были «прожарены» все их вещи. Встретивший их «управляющий» маркиза Пожарского Вацлав Крчмар сообщил, что дома для них ещё не построены, просто столько народа не ждали, и поселил их пока в доме самого Пожарского. А все эти бани и прожарки одежды нужны, чтобы убить всех вшей, тараканов и клопов.

Баню потом Рубенсу пришлось принимать еженедельно. Сейчас по прошествии почти трёх месяцев Рубенс не только привык, но и полюбил баню. После неё, так хорошо себя чувствуешь. Просто словно родился заново.

В доме маркиза три очень красивые турчанки накормили семейство Рубенсов восхитительными, наверное, восточными блюдами. Особенно Питеру понравились пельмени.

Маркиз приехал на следующий день. Он поселился у священника и только на второй день собрал самых пожилых из приехавших в Вершилово: самого Рубенса, Симона Стивена, ван Бодля, Симона Майра и Иоганна Кеплера.

– Вы все пожилые люди, – начал странный мальчишка, – и я хочу, чтобы вы пожили подольше. Думаю, многие за этим сюда и приехали. Поэтому к каждому из вас будет приставлен стрелец, который будет с вами заниматься.

Звучало совсем не страшно. А вот в действительности. Первым делом их отвели к двум колдуньям. Те осмотрели каждого и расспросили через переводчика о болячках. Потом бабки пошушукались и сказали стрельцам, кто из «немцев» когда должен подходить для лечения. Чем и отчего поили остальных, Рубенс не знал. Ему же сказали, что с печенью у него проблемы, и нужно меньше есть мяса, а больше моркови и свёклы. Две ведьмы сообщили стрельцу, чтобы тот приводил Питера Паульса три раза в день за полчаса до еды. И началось. Он выпивал отвар и уходил на обед, что продолжали готовить турчанки, но вкусных пельменей Рубенсу больше не давали. Отвары были и горькие и кислые и безвкусные. И так уже почти три месяца. А ещё стрелец заставлял Рубенса по утрам бегать. Художник возмутился и пошёл к Пожарскому. Тот вздохнул и сказал, что нужно потерпеть всего несколько недель, а потом великий живописец сам будет поднимать стрельца на пробежку. Для компенсации неудобств маркиз выделил Рубенсу одну из турчанок для другого надругательства на пожилым человеком. Девица заставила Рубенса раздеться, уселась на него сверху и стала мять и щипать ему спину. После этого она обтёрла его ледяной водой и растёрла до жжения в коже жёстким полотенцем.

Рубенс хотел идти к Пожарскому и прекратить это раз и навсегда, но через полчаса впервые за много лет почувствовал себя молодым и здоровым. Теперь, по прошествии трёх месяцев, художник чувствовал, что все его муки были не зря. Он словно помолодел на двадцать лет. И у него ничего не болело. Даже больной зуб бабки заговорили.

Их новый дом с Изабеллой был, конечно, меньше дома в Антверпене, но он был чрезвычайно тёплым, по нему не гуляли сквозняки, не гадили мыши по углам, не бегали тараканы, не будили по утрам сверчки. В доме не было блох, вшей и клопов. Это было чудо. Он даже забыл, куда забросил свою чесалку. Изабелла тоже сходила к бабкам и теперь пить «отвары» они ходили вместе. Бабки пришли и посмотреть детей. И им достались отвары и морковка.

Клара Серена была записана в школу вместе с другими детьми. На следующий год обещали взять и Альберта. На удивление девочка быстро осваивала русскую речь. Когда же выпал снег, всем детям в школе выдали «лыжи» и стали учить на них кататься. Теперь дочь Рубенс видел только вечером, когда на улице становилось темно. Прямо на глазах бледная болезненная девочка превратилась в пышущую здоровьем непоседу.

Непонятны были и цели Пожарского по отношению к самому Рубенсу.

– Дорогой метр, – сказал тогда маркиз, – Пишите, что хотите, любую вашу картину я куплю, только иногда, когда я попрошу помочь, не отказывайте, пожалуйста.

Первый раз Пожарский за помощью обратился вместе с самым известным ювелиром мира. Ведь он изобрёл перьевую ручку. Лукаш Донич принёс плохо нарисованный эскиз серёжек и попросил его доработать, а так же в этом стиле разработать эскизы кулона, двух колец, браслета и тикки (это такая подвесочка на лоб). Рубенс хотел поворчать, но вспомнил своё обещание и принялся за работу. И тут их увидела Изабелла.

– Это мне! – завизжала жена от восторга и бросилась Рубенсу на шею, – Это самые красивые украшения, что я видела в жизни. Питер ты великий художник.

Рубенс ушёл в другую комнату и заплакал. Он великий художник не потому, какие картины написал, а потому, что доделал работу Донича или Пожарского. Хотя Изабелла была права. В Европе до такого никто не додумался. Как и до перьевой ручки, как и до чернильницы непроливайки, как и до восхитительного масла, что принесли им недавно в интересно расписанных горшках. В Европе ничего не умели из того, что делали в Вершилово. Здесь обычные крестьяне творили чудеса. Одни валенки чего стоят. Это шедевр обувной мысли, и тепло и красиво. Он сам забросил сапоги и ходил только в валенках. Пришлось быстро дорисовать эскизы и идти к ювелиру.

– Мне нужен такой комплект для жены, – Рубенс объяснил Лукашу ситуацию.

– Что ж, где два, там и три, – засмеялся Донич, – Моя жена тоже уже увидела наброски. Теперь не отвертеться. Какого цвета должны быть камни.

– У Изабеллы карие глаза, думаю, с вот этим жёлтым камнем подойдут лучше всего. Сколько это будет стоить? – поинтересовался художник предчувствуя огромные траты.

– По себестоимости двести рублей, цитрин довольно редкий камень, – чуть подумав, сообщил ювелир.

– По себестоимости, но вы ведь работать будете. Бесплатно, что ли? – удивился не привыкший к Вершиловским реалиям Рубенс.

– Дорогой Питер. Деньги у нас в Вершилово ничего не стоят. Здесь они не нужны. Тем более только на ручках я заработал двести тысяч золотых дукатов, – снисходительно улыбнулся Донич, – А вы подумайте на досуге, и может быть, придумаете в этом же стиле серьги и для дочери.

Рубенс ушёл выбитый из колеи в очередной раз. Как это не нужны деньги?

Второй раз маркиз потревожил художника вместе с местным иконописцем Иоакимом Прилукиным. Рубенс видел его иконы в храме и наброски к мозаике на строящемся храме. Этот художник писал совсем в другой манере. Но его Богоматерь была чудом. А эти непонятные зверушки, что писали его помощники. В Европе так рисовать животных тоже не умели. Они были очеловечены. Белочки улыбались или злились, даже птицы выражали эмоции. Рубенс долго разглядывал горшки с маслом, что принесли им (кстати, совершенно бесплатно) пытаясь постичь загадку этого мастера. Нет. Он так не может. Сейчас ему предложили расписать поднос волшебными цветами. Цветы должны быть похожи на цветы, но быть красивее, пышнее. И лепесток должен быть выполнен одним мазком кисти. Ему принесли образец и попросили сделать несколько разных и сделать лучше. Ведь он великий Рубенс.

Питер попробовал и не смог. Он пригласил всех учеников и подмастерий и две недели все бились с этими цветами. Решил проблему один из учеников, самый молодой, Якобс де Йонг. Его поднос на самом деле был не хуже принесённого. Теперь все учились у самого младшего. Через две недели Пожарский получил десять раскрашенных подносов. От каждого голландца по одному. Они убили две с лишним недели, но Рубенс не жалел этого времени. Он освоил новый способ письма. И этот способ впечатлял. Нужно будет попробовать так написать картину, например Клару Серену на лугу таких цветов.

И вот недавно его «потревожили» в третий раз. Этот раз он запомнил на всю жизнь и все его ученики тоже. Этот маркиз научился делать фарфор лучше китайского. Над этой загадкой бились в Европе все и ничего не смогли. А в Вершилово мальчишка не просто повторил, а на голову превзошёл китайцев. Фарфор был тоньше и звонче, а голубая роспись просто сводила с ума. Как это сделано. Ведь роспись была внутри фарфора, а не нарисована сверху, как у китайцев. Опять чудо.

Пожарский предложил голландцам подумать и нарисовать картинки на блюдцах и чашках в одном голубом цвете. Конечно, в первую очередь просились на фарфор цветы, как и на предоставленных образцах. Снейдерс предложил нарисовать зимний пейзаж. Конечно же, голубой снег, обрадовался Питер. И они предоставили через пару дней Пожарскому шедевры монохромной живописи. Кое-что и голландцы умеют.

Глава 2

Событие десятое

Воевода Казани князь Владимир Тимофеевич Долгоруков получил с царёвым гонцом царскую грамотку и небольшой сундучок. В царской грамоте было предписание боярину, по приезду нового воеводы Одоевского Ивана Никитича Меньшого в Казань, отбыть в Москву. Ну что ж, он добросовестно пробыл на воеводстве в Казани три года. Усмирил татар и черемисов, укрепил городскую стену, навёл порядок в самом городе. Есть чем гордиться. В Москве получит новое назначение, может во Владимир или Нижний Новгород, а то и в саму Москву. Чай не последний по родовитости.

Сундучок был от княжича Петра Дмитриевича Пожарского. Он был искусным мастером вырезан из дерева и сам по себе уже был подарком. Внутри было письмецо от княжича, в котором он поздравлял всё семейство Долгоруких с Рождеством Христовым и шесть коробочек, пять маленьких и одна побольше.

Пока Владимир Тимофеевич распаковывал сундучок, да читал поздравление от Пожарского, в горницу набились все его девки. Ишь любопытство их съедает, что же за подарки такие прислал «Петенька». Перекрестясь, князь достал одну коробочку. Это тоже был сундучок, только крохотный и весь покрытый тончайшей резьбой с райскими птицами и цветами. На крышке сундучка было вырезано слово «князь». Долгоруков открыл крышечку и ахнул. Там лежал, переливаясь большим гранёным рубином массивный золотой перстень.

– Ай, красота, какая, – пискнула младшая дочь Фетиньюшка, заглядывая князю через плечо, – Давай же доставай следующую.

– Цыц, – незлобно приструнил дочерей Владимир Тимофеевич и надел перстень на палец. И впрямь красота. Такой жуковицы и нет ни у кого. Явно заморская работа, наши-то ювелиры так с камнем работать не могут.

– Батюшка, ну доставай следующую шкатулочку, – это опять младшенькая, знает, что не будет ей за это ничего, балуют её родители.

Вздохнув, что отрывают его от любования собственным пальцем, князь достал следующую коробочку, «княгиня Марфа Васильевна» было вырезано на крышке. Князь хотел было открыть коробочку сам, но передумал, пусть ладушка сама откроет, порадуется. Княгиня приняла шкатулочку, перекрестилась и открыла крышку. Там лежали невиданной красоты серьги с такими же кровавыми рубинами, только поменьше. К розеточке, в которой был закреплён рубин (яхонт червлёный), был хитрым способом прикреплён золотой листочек, покрашенный с одной стороны такой же алой краской с более светлыми прожилками, и покрытый блестящим лаком. Вместо обычных дужек серьги закреплялись с помощью хитрого замочка, который удалось застегнуть только с помощью непоседы Фетиньюшки. Понятно, почему в серьгах были яхонты, такие же, как и камень в перстне у князя. В таких серьгах можно только с мужем в церковь ходить, да и то боязно. Немереной цены вещь.

– Ой, матушка, ты теперь самая красивая боярыня на Москве будешь, – всплеснула руками Елена.

– Батюшка, доставай следующий сундучок, – не терпелось младшенькой.

Князь осмотрел оставшиеся шкатулочки и вытянул ту, на которой было написано «княжна Фетинья».

– Держи, егоза! – протянул воевода последышу.

В сундучке были тоже серьги. Только камень был жёлтый, и листочки выкрашены в жёлтый же цвет. Визгов было. Еле утихомирили девочку.

– Батюшка, а мне есть? – теперь Елене не терпится.

Владимир Тимофеевич перебрал оставшиеся шкатулочки и вытащил с надписью «княжна Елена». Всё повторилось с точностью до одного визга, вся разница, что камни были яхонтами лазоревыми и листочки покрашены в голубой цвет. Красота.

Марфе достался сундучок с серёжками со светло-фиолетовыми камнями аметистами (варениками). Последнюю шкатулочку с надписью «княжна Мария Владимировна» князь доставал с опаской. Слишком она была большая. Это не могло быть случайностью. У Петра Дмитриевича всё было продумано. Там были не только серёжки. Этот сундучок воевода не передал как предыдущие, закрытым, дочери, а сам приоткрыл крышку и тут же захлопнул. Боярина прошиб пот.

– Марфа, Елена и ты Фетюньюшка, идите-ка на свою половину, – наконец отдышавшись, смог проговорить князь.

– Батюшка, а что же Марьюшке Петенька подарил? – опешила Елена.

– Сейчас вы проказницы уйдёте и посмотрим.

Надутые и обиженные младшие дочери вышли из горницы, батюшке перечить не посмели.

Когда дочери прикрыли за собой дверь, боярин встал, подошёл к двери проверил, не подслушивают ли за дверью. Девки там и оказались.

– Я вот вам, – свёл брови воевода.

Он посмотрел вслед убегающим дочерям, закрыл дверь поплотнее и прошёл к столу.

– Ну, открывай «княжна Мария Владимировна», – прочёл надпись на шкатулке Долгорукий и подвинул её дочери.

Крышечка отворилась, и три пары глаз уставились на содержимое. Только через пару минут Мария пришла в себя и стала доставать из шкатулки содержимое, раскладывая перед собой на столе. Сначала появились серьги, такие же, как и остальные только камень был зелёный изумруд (смарагд) и листочки соответственно зелёные. Потом рядом легло два кольца одно побольше, другое поменьше (на мизинчик) изготовленные мастером в том же стиле, что и серьги. Дальше был кулон на золотой цепочке. Потом браслет на руку. Все украшения были со смарагдами и зелёными листочками. И наконец, похожая на серёжку вещица, только на золотой тонкой цепочке. Князь заглянул в шкатулочку и достал небольшой листочек бумаги.

– Это тика, – прочитал он, – цепочка закрепляется в волосах на проборе, а сама тика висит на челе.

Долгоруков подвинул все украшения дочери и скомандовал:

– Надевай.

Это заняло приличное количество времени. Мария стояла бледная и просто сверкала вся изумрудами.

– Прямо ведь в цвет глаз угадал Петенька, – охнула княгиня, оглядывая полностью снаряжённую дочь.

– Петенька, – не понятно, зачем произнёс боярин и вздохнул.

– Почему же это он всем только серьги подарил, а мне вон всего столько? – прошептала Мария.

– А я думаю, это он такой способ нашёл, чтобы сказать, вы, мол, Марию-то не отдавайте ни за кого замуж, я сам на ней женюсь, – медленно проговорил боярин, глядя в упор на дочь.

– Так он отрок ещё, – залилась краской дочь.

– Пятнадцатый годок отроку идёт. Через год можно и сватов засылать, – усмехнулся князь.

– Так разве можно так, чтобы не батюшка, а сам сватался? – удивилась княгиня Марфа.

– Так он и не сватается, просто подарки прислал, с намёком. Подождите будущие родственники годочек.

– А если князь Дмитрий Михайлович, кого другого присмотрел за старшего сынка? – не обращая на дочь внимания, продолжала допрос мужа княгиня.

– Вот приедем в Москву и поговорим с князем Пожарским, да и с сынком поговорить не мешает. Завтра собираться начнём, а после крещенья и выедем. Нижний-то Новгород как раз по пути, – хлопнул ладонью по столу хозяин, – А ты, Марьюшка, пока кроме серёжек не надевай ничего, да и сестрицам не показывай. Матери оставь на сохранение.

Событие одиннадцатое

Иоганн Кеплер не понимал, зачем он нужен был маркизу Пожарскому. Тот вообще вёл себя странно. К тому же оказалось, что маркиз ещё отрок, ему всего четырнадцать лет. И пусть он смотрелся несколько старше и был довольно высок, но всё равно отрок. Странности начались через день после того как он вернулся с Урал камня. Это страшно далеко на востоке. Московия оказалась огромной страной. Настолько огромной, что её границ на востоке можно было достичь только через несколько лет, после выступления из Москвы.

Маркиз начал с того, что занялся их лечение. Он собрал всех приехавших, за исключение молодёжи и отвёл к знахаркам. И теперь вот уже три месяца Кеплер пьёт по три раза в день отвары из трав и ягод. А ещё эти целительницы пришли домой к Кеплеру и осмотрели его жену и мать.

Теперь пить отвары они ходят втроём. Утром, днём и вечером, каждый день при любой погоде. Иоганн спросил, нельзя ли сразу налить отвар в кувшин на целый день.

– Я тебя, милок, не учу, как звёзды считать, а ты не учи меня, как людей лечить, молод ты ещё, – отбрила его травница.

Мать Кеплера Катарина и жена Сусанна тоже поворчали, но исправно посещали бабулек. Катарина и сама травница высоко оценила знания вершиловских целительниц и в последнее время часто проводила с ними, изучая язык и обмениваясь знаниями. Самого же астронома ещё мучил приставленный к нему стрелец. В любую погоду он поднимал его не свет ни заря и выводил на пробежку. Сначала они бегали не долго, но сейчас, через три месяца уже пробегали по тропе, где ежедневно тренируются стрельцы. Приставленный к нему Сидор Синица, говорил, что бегают они теперь две версты. Этот же стрелец, раз в неделю водил Иоганна в баню и там бил веником. И что самое интересное, это начинало Кеплеру нравиться.

Дом, в который семейство Кеплеров поселил маркиз, был не меньше того, в котором астроном жил в Линце. И это был не каменный дом с вечными сквозняками, а тёплый деревянный двухэтажный терем с тремя печами и запахом свежего дерева. Четверо детей Кеплера двое от первого брака и двое от второго благополучно перенесли переезд и двое старших от первой жены Барбары уже ходят в школу. Его приёмная дочь Джемма уже прогуливается по вечерам с одним из учеников Рубенса и дело, кажется, идёт к свадьбе. Всё вроде на первый взгляд просто замечательно. Только вот зачем маркиз собрал их всех у себя? Учить детей астрономии? Так он знает эту астрономию лучше самого Иоганна. Непонятно. Детей астрономии Кеплер учил. Пока с помощью переводчика, но с ним самим занимались русским и успехи были.

Страдающий большую часть жизни близорукостью Иоганн как-то при Пожарском придвинул к себе листок с записями поближе.

– А почему вы не носите очки? – спросил маркиз.

– Но ведь очки помогают только дальнозорким, – пожал плечами Кеплер.

– Бред, ведь вы изобрели науку оптику, работаете с линзами полжизни. Нужны просто другие линзы. Они должны быть двояковогнутые. Бери в помощники Майра, Стивена и ван Бодля и делайте очки. Когда нарисуйте линзу, я её отолью. Зашлифовать поможет ювелир Лукаш Донич.

И они сделали это. Правда, без помощи маркиза всё равно не обошлось. Взглянув на их поделку, он фыркнул и нарисовал очки с дужками для крепления за ушами и приспособлением, чтоб они крепились на переносице. Линзы отлили, зашлифовали, вставили в оправу и теперь Кеплер всюду ходит в очках и впервые за многие годы видит не размытые тени, а людей и деревья и даже снежинки, летящие в воздухе.

Вот и спрашивается, если маркиз Пожарский «всё» знает сам, то зачем ему нищий придворный астроном.

Свои знания в астрономии и других науках Пожарский объяснял, что в детстве в Москве читал книги атлантов, но сейчас эти книги сгорели при пожаре. Так, что спрашивайте, если вспомню, объясню, если нет, значит, нет. Кеплер воспользовался этим предложением и каждый день почти, устраивал с Майром княжичу перекрёстный допрос. Эти атланты, если это правда, настолько дальше продвинулись в естественных науках, что просто жуть брала. Как хотелось бы Иоганну взглянуть на те книги. Вместо этого ему показали монеты этих древних полубогов. Что ж, монеты впечатляли, таких сейчас никто не сможет сделать. Неужели русские и, правда, потомки атлантов, ведь надписи на монетах написаны почти по-русски.

Как-то маркиз принёс стеклянную призму и показал, как из белого света тот разделяется на семь цветов. «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Прочитал маркиз считалочку, что почерпнул в книге атлантов. Это и есть цвета спектра. Но я показываю вам не это. Смотрите. – Князь поднёс к цветной полоске на стене большую лупу, – Между цветными полосками есть чёрные линии. Так вот каждый элемент, светясь, испускает свет строго определённого спектра и вот эти чёрные полоски у каждого элемента разные. Проводите опыты, сжигайте в спиртовке разные металлы и вещества, и анализируйте. У атлантов написано, что простых веществ около ста. Попробуйте начать их определять. Если что не будет получаться, то спрашивайте.

Эх, хоть глазком бы одним заглянуть в те сгоревшие книги.

А ведь он таким здоровым и бодрым не чувствовал себя никогда в жизни.

Событие двенадцатое

Царь и Великий Государь всея Руси Михаил Фёдорович Романов получил на Рождество подарок из Вершилова. Подарок явно был не маленький. Двое рынд еле занесли в тронный зал большой сундук. Сундук был заперт.

Михаил посмотрел на стоящего рядом дьяка Фёдора Борисова и тот протянул ему конверт. Письмо было от Петруши.

Здрав будь, Великий Государь! Поздравляю тебя с Рождеством Христовым и высылаю несколько подарков. Только ты, царь батюшка с подарками, что в большом сундучке будь поаккуратнее, ибо разбиться могут. Когда посмотришь подарки, Государь, возьми у дьяка второе письмо.

Заинтригованный Михаил вставил, нашедшийся в конверте, ключ в замочную скважину и повернул его. Замочек щёлкнул. Царь открыл крышку. Сверху лежали подносы. Сделаны они, судя по весу, были из железа. Михаил Фёдорович убрал обёртку из ткани с первого подноса и обомлел. Весь поднос был усеян невиданной красоты цветами. Таких цветов не бывает. Такие, растут только в раю. Кто же мог подсмотреть их там, а потом перенести на поднос. Весь поднос был покрыт чёрной краской, и цветы всеми красками просто горели на нём. И сверху всё это было покрыто лаком.

Михаил развернул второй поднос, третий. На всех подносах были эти волшебные цветы. Подносов было одиннадцать штук, и ни на одном узор не повторялся. Ничего красивее до этого Михаил не видел.

– Пресвятая Богородица, – перекрестился стоящий рядом дьяк, – Кто же мог такую красоту нарисовать? Где они эти цветы видели?

Михаил и сам задавал себе эти вопросы. Неужели это нарисовал тот художник Рубенс из Голландии?

– Вели матушку позвать, – бросил через плечо дьяку царь, повернуться не мог. Вдруг это исчезнет.

Дьяк Борисов вышел на минуту и снова вернулся, плотно закрыв дверь. Михаил переходил от одного подноса к другому и всё хотел выбрать лучший. Не получалось. Разве вон тот с цветами похожими на одуванчики. Или вон тот с синими колокольчиками по углам. Да нет. Все хороши. Отвлекло самодержца от созерцания появление старицы Марфы. Государыня Царица прошла вдоль разложенных на лавках подносов и истово перекрестилась.

– Дозволил Господь при жизни царствие небесное увидеть. Кущи райские. Кто же прислал тебе это чудо, Мишенька?

– Петруша Пожарский из своего Вершилова, – тоже перекрестясь с трудом превозмогая спазм в горле, ответил Михаил Фёдорович.

– Если просить будет чего, дай! – строго зыркнула на сына царица.

– Там в сундуке ещё один сундучок есть, – напомнил дьяк.

Вдвоём, чтобы никого не звать, дьяк с царём достали сундучок и установили на лавку. Он сам по себе был чудом. Михаилу приходилось видеть красивую резьбу по дереву, но такую мелкую и затейливую ещё нет. Он снова перекрестился и открыл крышку с вырезанными на ней жар-птицами. Там были какие-то предметы, завёрнутые в тряпицы. Михаил развернул одну и чуть не выронил. У него задрожали руки и колени. У него в руках было полупрозрачное фарфоровое блюдце с видом засыпанного сугробами маленького домишки на берегу, почти схватившейся речки, только узенькая полоска оставалась. И всё это было сделано только одним синим цветом, который не был нарисован красками поверх, рисунок был внутри блюдца, и он горел сквозь прозрачное покрытие. Михаил видел китайские вазы, их подарил ему посол персидский. Но насколько это блюдце было лучше. Оно было тоньше. Оно было красивей. Оно было белей. Михаил, вспомнив хвастовство посла о серебряном звоне, слегка ударил ногтём по блюдцу. Вот это серебряный звон, а не то, что восхвалял посол.

Осторожно поставив блюдце на лавку, Михаил достал следующую вещицу. Теперь это была чашка с таким же рисунком и она, казалось, ещё тоньше, через неё даже видны были подносы на лавке. Не решаясь держать это дальше в руке, царь поставил чашку на блюдце и посмотрел теперь на пару.

– Принеси-ка мне стулец, Фёдор, – сказал он Борисову, – Ноги не держат.

Дьяк принёс два стульца, усадил на них сначала старицу Марфу, а потом Государя.

– Доставай остальные, да не разбей. Колом не отделаешься.

Дьяк перекрестился и стал доставать остальные предметы. Всего чашек с блюдцами было одиннадцать. Десять с рисунками зимними, а одна пара с синими цветами небывалыми. Когда чудес слишком много, то устаёшь ахать. Так и тут, царица смахивала слезу и крестилась, а царь впал в какой-то транс, как при истовой молитве. Прошло не менее десяти минут, пока Михаил вспомнил, про второе письмо.

– Читай дьяк второе письмо от Петруши.

Государь! Сделали эти подносы и чайные пары мастера мои из Вершилово. Есть у меня две просьбицы, не откажи, – дьяк замер.

– Читай же! – прикрикнула на него старица.

Продай государь эти вещицы, но не просто, а устрой аукцион. Подожди гневаться. Это только первые изделия, а первый блин всегда комом, сейчас уже делаем новую партию, она будет в сто раз краше, это просто учились. Продай, Государь. Через пару недель получишь настоящие изделия из Пурецкой волости, а на этих я даже надпись делать постеснялся, чтобы потом не краснеть. Только продавай не просто так, а устрой аукцион. Удовольствие получишь больше чем от созерцания сих уродиц. Созови самых богатых купцов иноземных и наших гостей торговых, да бояр московских. Выставляй по одному предмету и говори, что цена рубль, а кто больше даст пусть руку поднимет. Потом, говори, что раз рук много, то цена десять рублей, ну и так пока один не останется. Потом тако же поступи с другими предметами. Денег сразу не требуй, пусть слово дадут, что соберут за пять дней. Поверь, царь батюшка, большего удовольствия ты ещё не испытывал. Только стрельцов пару десятков сразу крикни, а то и тебя не постесняются, друг другу бороды начнут рвать. Не бойся, что продашь, пока до тебя подарки дошли я уже новые диковинки сделал и сейчас они из Нижнего Новгорода выезжают. Это первая просьбица, – дьяк остановился.

Мать с сыном переглянулись. Потом синхронно посмотрели на красоту невиданную. Как же это можно продать?

– Дозволь, Государь, слово молвить, – прервал игру в гляделки дьяк Фёдор.

– Тоже будешь предлагать продать? – почти враждебно посмотрел на него Михаил.

– Ведь никогда ещё Пётр Дмитриевич не обманывал. Раз написал, что уже гораздо лучшие диковины в пути, то так и есть, – нейтрально ответил дьяк.

И вдруг на сторону Борисова встала царица.

– Не знаю, зачем Петеньке это надо, но раз просит, то сделай! – тяжело вздохнула старица.

– Так ведь красота? – робко возразил царь.

– А представь, как купцы и бояре передерутся, и какая слава по всему миру пойдёт, что Русь фарфор лучше китайского делает, да подносы эти с райскими цветами. Продай. Умница Петруша.

– Подумаю я, с батюшкой посоветуюсь, – почти согласился Михаил Фёдорович, – Дальше читай.

Вторая просьбица у меня царь батюшка о награде для мастеров, что сделали эти вещицы. Опять прошу, не гневайся сразу. Присвой четверым мастерам дворянский титул и дай по небольшой деревушке. Это не для обогащения. Вот Пётр Петрович Шваб, книгопечатник, в своей деревеньке, тобою, Великий Государь, дарованною, построил всем крестьянам дома большие с двумя печами, что по-белому топятся, да баню, да коровник, да конюшню. Купил им по две коровы и лошадь, да по две козы, да зерна семенного дал. И ничего пока с тех крестьян кроме, как один раз в день кринки молока, не требует. У него и так всё есть. Зато крестьяне, наконец, досыта детишек накормят. Детишки помирать с голодухи перестанут и вырастут сильными и здоровыми, как раз к тому моменту, что перемирие с ляхами кончится. Вот тогда, то и скажется вся твоя мудрость. Будет, кому накрутить панам хвосты. Мастера те: Онисим Петрович Зотов, он над гончарами главный, Вацлав Крчмар, что печи строил, Никита Михайлович Шульга, что помогал с Урал камня секретный компонент для фарфора добывать и художник голландский Питер Пауль Рубенс, что вместе с учениками и подмастерьями расписал те подносы и чайные пары.

Только ты, государь, отсюда из Вершилова вижу, не все подарки достал из сундука. Вели дьяку Фёдору книжицы, что Пётр Шваб новые напечатал достать. Эти не продавай. Только Государыне и батюшке твоему Патриарху по одной вручи. Печатать мы только начали. Это пробные экземпляры. Вдруг тебе не понравятся.

– И впрямь Петруша видит через четыреста вёрст, – засмеялась Государыня, когда дьяк достал из большого сундука тонкую пачку книг.

Борисов разобрал книги и протянул по две матери и сыну. Сам же посмотрел оставшиеся две. Одна книга называлась «Молитвенник». Как и все творения Шваба, она была бесподобно оформлена, но не это было главное, на верху всех листов были узоры из лепестков цветов, и было видно, что это не рисунок, а настоящие лепестки настоящих цветов. Царь тоже заметил это и попробовал краешкам ногтя. Нет, лепесток был как бы внутри бумаги.

– Вот и ещё одна диковина из Вершилова. Где только таких мастеров великих Петя находит, – недоумевала царица, тоже попробовав отодрать лепесток.

Вторая книга была: «Житие святого благоверного князя Александра Ярославича Невского». Иллюстрации были выполнены, как и в азбуке вручную, но манера была другая. Опять Рубенс. Каждый лист этой книги был шедевром. Её даже листать было наслаждение, не говоря уже о чтении. Иметь такую книгу было счастье. Почти час мать и сын рассматривали две новые книги.

– Дьяк Фёдор, вели завтра же одному из братьев Фофановых отправляться в Вершилово, учиться книги так делать, – наконец вышел из созерцательного состояния Государь, – Дальше читай.

Теперь уж совсем маленькая просьбица, Государь. Введи на Руси титул новый, как в Европе «барон» и титул тот присваивать дворянам за особые заслуги перед Отечеством, в бою отличился или вот книгу великую, которую века хранить будут в храмах наших, издал. И первым бароном сделай Петра Петровича Шваба. Про то, как деревенькой он распорядился я уже тебе писал. Дашь ещё деревеньку и ещё четыре или пять семей тебя будут день и ночь славить за мудрость твою.

Только опять, царь батюшка не все подарки достали. Есть там ещё маленькая шкатулочка для матери твоей.

– Дьяк, – рыкнула старица.

Фёдор Борисов выудил из сундука маленькую шкатулочку и подал царице. Та открыла её, там лежало два золотых цилиндрика.

– Что это? – повернулась к дьяку старица Марфа.

Дьяк посмотрел в недочитанное письмо.

Государыня Ксения Иоанновна, сними верхнюю половинку с цилиндрика, – прочитал дьяк.

Царица стянула крышку.

Теперь, Государыня, поверни нижнюю выступающую часть по солнцу.

Старица повернула, и из отверстия показался красный твёрдый цилиндрик со скошенным концом.

Это помада лечебная, чтобы на ветру губы не трескались и не сохли на жаре, попробуй Ксения Иоанновна.

Такое ощущение, подумал, царь, что и вправду Петруша видит всё за четыреста вёрст.

– Вели зеркальце принести, – обратилась царица к дьяку.

Когда полированное зеркало доставили, она осторожно коснулась кончиком помады губ и провела по ним. У помады был чудесный медовый вкус и цветочный аромат, и цилиндрик и в самом деле был довольно твёрдый. Марфа завернула помаду назад надела крышку и отложила цилиндр в сторону, взяла второй и повторила процедуру, эта помада была красно-оранжевого цвета, и запах от неё был немного другим.

– Мне старухе, только от мороза да солнца и спасаться, – довольная женщина улыбнулась, – А вот боярышням московским и царицам в Европе за большие деньги эти помады продавать можно. Так скоро все деньги с Европы в Вершилово окажутся. Есть ли ещё что в письме.

Есть государыня матушка.

Сделал сии диковины тот же ювелир, что и ручки перьевые и чернильницу непроливайку. Прошу Государь и его в дворяне произвести. Много он ещё Руси пользы принесёт, больше чем воеводы некоторые. Все будут считать Русь державой, где делают самые лучшие вещи. Зовут ювелира Лукаш Донич. Отчества у них не приняты, так ты государь его Михайловичем назови и будь ему крестным отцом.

Всё государыня матушка. Кончилось письмо.

– Миша! Ты просьбицы все Петрушины-то выполни и, правда, малость, а всем польза великая. Если эти немцы на Руси останутся, да художник этот, что подносы да, чашки, да книгу расписал тоже останется, да другим художникам напишет в Европу, что обласкан он Государем и уже во дворянство возведён, смотришь, и ещё великие мастера на Русь потянутся.

И, правда, Соломон новый наш Петруша.

Событие тринадцатое

20 января 1620 года царёв гонец доставил в Вершилово почту.

Вчера, как и положено, праздновали крещение Господне. Отстояли всенощную, и пошли на Волгу. Там ещё с вечера вырубили прорубь и приставили мальчишек сгонять образующуюся шугу. Пётр велел позвать всех иноземцев. В проруби установили деревянные лестницы и помост утопили, до уровня груди взрослого человека. Священник освятил воду, и княжич первый разделся до пояса и полез в прорубь. Крещение, в переводе с греческого, значит погружение. Как же тут не погрузиться. На берегу Пожарский велел растянуть несколько шатров и палаток и всё «погружённые» загонялись туда, обтирались полотенцем и переодевались в сухую одежду. Некоторые, кто постарше или больные, дополнительно растирались хлебным вином. Пётр вспомнил о водке в последний момент и записал себе в блокнотик, сразу после праздников поработать над самогонным аппаратом. Из «немцев» решился залезть в прорубь только Симон Стивен. Семидесятилетний немец вообще был живчиком. Пожарский за смелость тут же, при всех, вручил ему приз, полную головку мраморного сыра.

А вот на следующий день и прибыл царёв гонец. Пожарский прочитал письмо от Государя и удовлетворённо хмыкнул. Всё задуманное удалось. Пётр послал мальчишку предупредить всех мастеров и управляющих, чтобы назавтра с утра, как прозвонит колокол, все собрались в школе. Оказалось, что народу-то прибавилось и в класс все не влезли. Пришлось идти в старую церковь. Там, правда, не было скамеек. Ну да Пётр Дмитриевич их надолго задерживать и не собирался.

– Господа, – начал княжич, – Вот уже больше года, как мы с вами пытаемся сделать из нашей Руси великое государство. Я не оговорился, сказав из «нашей». Думаю, что никто пока уезжать в завшивленную, больную чумой, оспой и сифилисом, вечно воюющую Европу не собирается. Мы здесь хорошо устроились. У нас лучшие в мире доктора и художники. Лучшие математики и астрономы, единственный в мире агроном. И как я уже писал в письмах, приглашая некоторых из вас приехать в Вершилово, отсюда летом после дождя видны врата в рай, – Пётр усмехнулся, – Вон господина Кеплера сейчас скривило немного. Он-то знает, что это разложение спектра. Ошибается он. Это «врата».

Народ засмеялся. Задиристый астроном и правда чуть не бросился рассказывать про дифракцию и интерференцию.

– Я недавно отправил царю нашему Михаилу Фёдоровичу несколько наших общих поделок и сегодня получил от него грамотки. Зачитывать я все их не буду, потом каждый свою сам прочитает. Я и подьячего Балахнинского уезда Замятия Симанова позвал на наше собрание, чтобы он потом каждому его грамотку растолковал. Пока же скажу коротко по каждому, – Пётр оглядел замерших в ожидании людей.

Понятно, что без него они бы ничего не смогли сделать. Но они старались. И они теперь даже без него лучшие организаторы и специалисты на Руси, да и в мире, пожалуй.

– Царь за заслуги в производстве фарфора русского награждает Онисима Петровича Зотова дворянским званием и 40 четями земли с деревенькой в Жарской волости, – Пожарский протянул грамоту растерянному бывшему купцу.

– Так я же ничего не сделал такого, – начал было Онисим, но княжич перебил его.

– Онисим Петрович, царю батюшке чай виднее.

– Спаси и сохрани его Господь, – перекрестился новый дворянин.

– За строительство дорог и печей, Государь жалует дворянством и Вацлава Крчмара. Теперь будешь дворянин Василий Михайлович Крчмар. Почему Михайлович, позже объясню, держи грамоту.

Вацлав очень осторожно взял в руки свиток с печатью. Его можно было понять, ещё недавно он был пленный чех, пытающийся выжить и вот теперь богатый человек и дворянин.

– За помощь в освоении производства фарфора дарует царь батюшка дворянский титул и Никите Михайловичу Шульге, – Пожарский протянул грамоту опешившему ссыльному воеводе казанскому. Здесь о том, что это Шульгин, знали всего два стрельца, и они помалкивали после проведённой беседы с Пожарским, – Это тебе Никита Михайлович и за прошлые заслуги и аванс на будущее, – тихо, только для будущего мэра Миасса, проговорил княжич, передавая грамоту и троекратно облобызав нового дворянина.

– Ещё есть у нас один новый дворянин. Это Василий Петрович Полуяров. Его царь жалует дворянством за выведения новой ржи именуемой теперь на века «Полуяровкой». Все знают, что получили крестьяне урожай невиданный и теперь во всей губернии хотят люди сажать только полуяровку. Только пока все будут осваивать рожь, Василий Петрович и пшеничку выведет урожайную и ячмень и овёс и гречку. Скоро все досыта есть будут. Теперь у нового дворянина только одна задача, новым своим сортам названия придумывать. Я вот пшеницу предлагаю назвать «Васильевка». Как Василий Петрович, не против, – под общий смех выдал покрасневшему как девка купцу бывшему Пожарский грамоту.

Народ загалдел, поздравляя агронома и подсказывая ему названия новых сортов:

– Ты Василий Петрович озимую-то рожь «Полнояровкой» назови.

– Подождите, господа, – унял начавшееся веселие Пётр, – не все ещё грамотки от царя нашего батюшки я зачитал, есть ещё пара. За чудную роспись фарфора и подносов, а также за иллюстрацию книги о святом Александре Невском жалует Государь русским дворянством и художника Рубенса. Будет он теперь прозываться Пётр Павлович Рубенс. Дарует ему царь 100 четей землицы и деревеньку Рубцы из девяти дворов тоже в Жарской волости, от нас недалече. Держи Пётр Павлович! Заслужил! – Княжич обнял вставшего столбняком художника и вложил в его непослушные руки царёву грамоту.

Рубенс рисовал королей и принцев, даже императоров. Расписывал их дворцы, но никто из них даже не заикался о дворянстве для него. Для них он был просто мещанин умеющий рисовать. А здесь на Руси за неполных четыре месяца он узнал о живописи больше чем за последние двадцать лет, да ещё и дворянином стал. А ведь он не хотел ехать сюда.

– Ещё есть у меня грамота и для нашего ювелира Лукаша Донича. За ручки его перьевые, да за чернильницы непроливайки, да за помаду губную, жалует его государь 50 четями землицы и деревенькой, – Пётр крепко обнял ювелира.

– То ведь не мои придумки, – тихо на ухо княжичу шепнул Лукаш.

– Придумать и дурак может, главное всё придуманное в металле воплотить, а в этом тебе равных нет на Руси, – так же тихо ответил Пожарский.

– И последняя грамота у меня есть, – Пётр оглядел своих помощников, – Вводится на Руси новое дворянское звание «барон». Будут только самых достойных дворян в это звание возводить. Вот первым бароном на Руси и будет самый достойный – книгопечатник наш Пётр Петрович Шваб.

Народ радостно завопил, поздравляя нового барона. Его книги видели все. Иностранцы по его азбуке русский язык учили, а Кеплер, Майр и Стивен одолевали просьбами издать их книги на латыни.

– Теперь про отчества для новых дворян Донича и Крчмара. Так как в Европе отсталой не пользуются отчествами, то государь Михаил Фёдорович сам решил стать им крёстным отцом и потому отчества у них будут Михайлович. Есть, кто-нибудь против? – Пётр насмешливо оглядел собравшихся.

– Кто же от такого крестного отца откажется, – высказал общую мысль отец Матвей. – Придётся вас «Михайловичи» завтра крестить. В веру-то православную переходить пока не зову. До неё дорасти нужно, а окрестить – окрещу.

– В заключении, что хочу сказать. Тот, кто усердно работает и славу для Руси добывает у нас без награды не останется. Хочу вот предложить нескольким здесь присутствующим подумать над этим. Тебе, Иоганн Кеплер, хочу предложить я написать и издать на русском языке учебник «Оптика» переработай свой трёхтомник выкинь из него историю и споры с давно умершими людьми и сделай не книгу, а учебник. Чтобы дети в старших классах школы могли эту науку изучать. Думаю, этот учебник Государем будет отмечен по достоинству. Тебе, Симон Майр, хочу предложить издать учебник по астрономии, нужно тоже не спорить с Коперником или Аристотелем или даже с Галилеем. А взять у всех у них и у Кеплера с Майром лучшее и написать тоже не книгу, а учебник. Ну и тебе, Симон Стивен, тоже учебник по математике, с дробями и прочими премудростями. А тебе, господин ван Бодль, по траволечению, собери все знания наших травниц, да матери Кеплера, разложи по полочкам и издай. Обещаю всем, что книги эти книгопечатник наш сделает лучшими в мире. Сначала издадим на русском языке, а потом и на латыни для отсталой Европы. Совсем напоследок хочу предложить вам написать письма знакомым вашим. Если они мастера, то с радостью приму их в Вершилово. Нам все нужны и художники, и архитекторы, и скульпторы. Математики нужны, химики очень нужны. Государь просил особо, если у вас есть знакомые оружейники, пригласите их в Вершилово. Я бы с радостью принял и музыкантов, построим театр и будем по воскресеньям ходить туда семьями. Пригласите пастора, но не для того, чтобы он русских людей в свою веру переманивал, а чтобы свадьбы ваши узаконил и детей, что на Руси рождаться будут, крестил, ну и грехи вам отпускал. А то живёте у врат рая, а в рай не попадёте.

Ну, а теперь праздновать.

Событие четырнадцатое

Князь Владимир Тимофеевич Долгоруков прибыл в Нижний Новгород 25 января. Остановился он передохнуть после дальней дороги со всем семейством у нижегородского воеводы князя Фёдора Фёдоровича Пронина. Вернее, это был товарищ прежнего воеводы, князя Василия Матвеевича Бутурлина. Но сейчас князь уже уехал во Владимир воеводой, а замену ему ещё не прислали. Так что уже месяц целый Фёдор Фёдорович один управлял военным хозяйством Нижнего Новгорода. Долгоруков знал, что князем, бывший государев дьяк стал совсем недавно, но чиниться не стал и принял приглашение остановиться у него в Кремле со всем семейством и погостить несколько дней, отдохнуть после дальней дороги.

Вечером два князя сидели в горнице и, попивая стоялый мёд, закусывали его новомодным вершиловским сыром и разговаривали о маркизе Петре Дмитриевиче Пожарском.

– Я тебе так скажу, Владимир Тимофеевич, сейчас самый богатый человек на Руси это Пётр Дмитриевич. Я ведь дьяком был, и вся его торговля через меня шла. Так вот, не так давно ювелиры, за перьевые ручки, что продали в Европе, привезли ему два воза золота, они в казну заплатили пятину восемьдесят тысяч рублей. Так это только пятина. И это только ручки. А у маркиза Пожарского производств столько, что все и не упомнишь. Он, я думаю, если захочет, то такую страну, как Швеция или Дания просто купит.

– Как же это получилось, ведь он отрок ещё и приехал-то в Вершилово своё всего полтора года назад, – удивлялся Долгоруков, – а князь Пожарский, что же не забирает деньги-то?

– Как получилось, сказать могу, нашёл он людей знающих, да и организовал все свои производства, не с крестьян последние штаны снимал, а взял в помощники купцов, да немцев, дал им денег на начало дела и помогал во всём. Вот ты сыр ешь, вкусно ведь. Так это его крестьянин придумал, а он и денег дал и свёл с гончарами и с купцами, так теперь за этими сырами очередь из купцов до Владимира стоит. И так во всём. Всё время в делах и когда спит не понятно. Или вот пример, нашёл его управляющий Зотов в Арзамасе умирающего парнишку, что из глины свистульки делал. Вылечил Зотов того парнишку и теперь они придумали, как фарфор лучше китайского делать. Там за каждую чашку берут по весу золотом. На днях Государь грамотку прислал, о даровании бывшему купцу Зотову дворянства и землёй с крестьянами наделил. Представляешь, какие деньжищи теперь потекут Петру Дмитриевичу. Я тебе так скажу, Владимир Тимофеевич – талант у маркиза людей нужных находить. А что про батюшку? Приезжал сюда летом князь Пожарский забрал у сына денег немерено и диковин всяких и уехал. Сейчас, я слышал царь батюшка отправил его воеводой в Новгород Великий. Думаю для того, чтобы он Петру Дмитриевичу не мешал диковины выпускать. И «маркизом» государь его облагодетельствовал, чтобы независимость от отца подчеркнуть, – князь кивнул слуге и тот снова наполнил опустевшие чарки мёдом.

– Диковинные вещи ты рассказываешь, Фёдор Фёдорович. Проводишь ли меня завтра с семейством в Вершилово. Когда княжич проплывал мимо Казани с Урал камня, гостил у меня, теперь нужно ответный визит нанести, – Долгоруков опрокинул чарку и стал подниматься, – Однако поздно уже, пойду почивать.

– Покойной ночи тебе, Владимир Тимофеевич, а о визите не беспокойся завтра с утра и поедим. Футбольный матч ведь завтра, посмотришь игру интересную, что в Вершилово выдумали. Анисим проводи боярина, – позвал он слугу.

Утром из Нижнего в Вершилово потянулись десятки саней. Первыми ускакали стрельцы, не менее полусотни. Фёдор Фёдорович выделил семейству князя Долгорукого два крытых возка и сам с женой и двумя сыновьями поехал впереди. Владимир Тимофеевич отметил, что дорога широкая и ровная ни резких поворотов, ни ухабов. Занимаются, значит в Нижнем дорогами.

У въезда в Вершилово пришлось остановиться, егозе Фетиньюшке обязательно захотелось посмотреть медведей, что охраняли въезд в село. Вышли из возков, естественно и все остальные.

– Надо же придумать такое, вместо рогаток мишек поставить, – удивился князь.

– Это уже вторые мишки, – хохотнул нижегородский воевода, тоже вылезший из своего возка, – Двух первых князь Пожарский, когда летом приезжал, с собой в Москву забрал. Так Фома Андронов, мастер, что мишек вырезал, взял, да и новых сделал ещё выше и искуснее. Эти как бы ни на полсажени повыше будут.

– Понимаю я князя Дмитрия Михайловича, и себе бы таких захотел на двор, – поцокал языком Долгоруков.

Дальше начиналась улица с высокими деревянными домами под черепичными крышами. Самое удивительное, что из крыши торчало по две трубы, и из них, почти во всех домах, вверх поднимался дым. Погода стояла безветренная и ясная, и дым уносило прямиком в безоблачное небо. А потом они выехали на большую квадратную площадь. Дорога упиралась в большой храм о трёх куполах с черепичной крышей, как и все дома. Купола были обшиты листовой медью и горели на солнце. Красота. По бокам площади стояли два одинаковых кирпичных здания. Они были в два этажа и всё с теми же черепичными крышами. А рядом с въездом на площадь возвышался терем. На его пороге стоял Пётр Пожарский и призывно махал руками.

Семейство Долгоруких вылезло из возков и остановилось, крутя головами. Посмотреть было на что. Пожарский спустился с высокого крыльца и, улыбаясь, подошёл к боярину.

– Рад видеть вас в добром здравии Владимир Тимофеевич. Все ли по здорову? Как добрались?

– По здорову, Петруша. Как у тебя батюшка с матушкой, пишут ли? – князь обнял Пожарского и троекратно расцеловал его.

– Батюшка воеводой в Великий Новгород уехал, недавно письмецо прислал, слава богу, все здоровы. Прошу, гости дорогие поднимайтесь в терем, пока футбол не начался, успеем чайку китайского с пряниками откушать.

Князь Долгорукий долго себя упрашивать не стал, хотелось ему посмотреть, как выглядит терем внутри у этого непонятного маркиза. Вместе с Долгоруким Пожарский пригласил и князя Пронина с семьёй. Всего гостей набралось десять человек и потребовалось изрядно времени, чтобы все разделись и уместились за большим круглым столом.

Этот стол в первую очередь заинтересовал боярина Долгорукова. На Руси всегда вдоль стены стояли лавки и к ним подвигали при необходимости длинный стол, за которым сразу ясно кто родовитее. А здесь круглый стол и красивые стулья с резными спинками и ножками, практически как трон у Государя. А судя по резьбе, так и красивее будут. В красном углу висела не одна икона, а целый иконостас и одна другой краше. Особенно выделялась икона с Богоматерью. Князь истово перекрестился, оценивая красоту икон. Он таких и не видывал.

Между тем Пётр пригласил его сесть прямо под иконами, а рядом по правую руку поместил князя Фёдора Фёдоровича. Остальные гости усаживались, как хотели.

– Анька, заносите, – приказал княжич и сам уселся напротив двух князей.

Вот тут у Владимира Тимофеевича глаза на лоб и полезли. Вместо обычных сенных девок в комнату зашли три турчанки в национальных одеждах, все увешанные цепями и браслетами. Сколько же на них золота? Но взгляд почти сразу переключился с турчанок на подносы, которые они поставили на стол. Подносы были чёрного цвета и на них горели небывалой красоты цветы. Таких цветов не могло существовать, если только в далёких заморских странах. Цветы были как живые, казалось, стоит протянуть руку к подносу и можно взять один из цветов. На подносах стояли чашки с изящной гнутой ручкой на маленькой тарелочке. И чашки и блюдца были неимоверной белизны, и на них были синим цветом выписаны картинки природы. Зимние виды речушки или заснеженные ели. На всех одиннадцати чашках картины не повторялись.

Турчанки споро сняли с подносов эти великолепные диковины, поставили перед каждым гостем и уплыли вместе с подносами, а через минутку появились снова. Теперь у каждой на подносе стоял непонятный кувшинчик с трубкой носиком. Девушки взяли эти кувшинчики и стали разливать по чашкам жидкость цвета стоялого мёда. По горнице распространился цветочный аромат. Разлив чай турчанки снова уплыли. Как только они могут так ходить? В третий раз на подносах были такие же белые с синими узорами вазочки с мёдом внутри и пряники. Девушки составили всё это на стол и исчезли. Потом одна появилась, неся большое блюдо из того же фарфора, на котором был нарезанный на тонкие ломтики сыр.

– Угощайтесь, гости дорогие, этой китайский жасминовый чай. В вазочках мёд, в блюде сыр, – предложил хозяин.

Князь Долгоруков смотрел на стоящее, на столе и не мог себя заставить прикоснуться к чашкам. Он понимал, сколько это стоит. Если все его имения продать, то вряд ли и на половину денег наберётся. Разве можно из «этого» пить. Князь Пронин и обе княгини вели себя соответственно. Хорошо хоть дети разрядили обстановку, они о деньгах не думали, намёрзшись за поездку, они с радостью бухали в чашки мёд и, разболтав ложечками, принялись пить и закусывать пряниками и сыром. Сам Пожарский взял чашку и тоже спокойно попивал ароматный напиток. Пришлось и князьям взяться за тоненькие ручки чашек.

– Это твоя новая диковина? – спросил у Пожарского Фёдор Фёдорович, – Фарфор?

– Да, научились мы делать фарфор не хуже китайского. Царю батюшке я на Рождество и на Крещение такие сервизы послал, отцу с матушкой тоже. Теперь вот продавать начну. Думаю, гости заморские всё золото с Европы вонючей сюда свезут.

– Почему же он вонючая, – поинтересовался, отхлебнув первый глоток Долгоруков.

– Так им священники ихние мыться запрещают. Вот они и ходят годами грязнущие и потные. Дикие люди, – пояснил княжич.

– А твои-то как немцы? – не поверил князь.

– Приехали все во вшах и блохах, как барбоски, пришлось всех с одеждой в баню гнать и только потом в дома пускать. А потом ещё три месяца к бане приучать. Сейчас они уже и сами Европу вонючей называют.

– Чудно. Как же это не мыться годами? – всплеснула руками княгиня Долгорукова.

– Их священники говорят, что при крещении на них благодать сходит Господня, а если вымыться, то всю благодать смоешь, – усмехнулся Пётр.

Угощения были съедены и гости стали собираться на футбол. Опять набежали турчанки, помогая княгиням и княжнам одеться.

– Откуда у тебя Пётр Дмитриевич эти басурманки? – хмыкнул боярин.

– У казаков из рабства выкупил. Пожалел. Теперь и не знаю, что с ними делать, – махнул рукой княжич.

Футбол Владимиру Тимофеевичу понравился.

– Не знаю уж, куда меня Государь отправит воеводой, но я там такие, же игрища заведу. Ты Пётр Дмитриевич, напиши, как в этот футбол играть надо.

Княгиня Долгорукая всё это время посматривала на старшую дочь. Глянулся ли ей это юноша. И судя по тому, как краснела Марьюшка при встречи взглядами с Петрушей, поразил он девичье сердце. Может и даст господь за Петрушу Марьюшку пристроить. А то ведь уже двадцать годков девке, иные-то в её годы уже по три ребёночка имеют.

Событие пятнадцатое

Царь и Великий Государь Михаил Фёдорович Романов получил на следующий день после Крещения обещанные подарки из Вершилова. И как ни хотелось ему быстрее открыть сундук, но он сдержал себя и послал за матушкой и батюшкой. Отец был в Троицко – Сергиевой лавре и пришлось ждать целых четыре дня. Но в прошлый раз патриарх попенял сыну, что подарки без него разбирали. Поэтому Михаил выставил сундук на середину своей светёлки и наказал дьяку Фёдору письмеца от Петруши ему не давать, как бы не стращал муками земными и небесными.

Грели душу воспоминания о проведённом «аукционе». Зрелище и, правда, было незабываемое. Тут уж Петруша точно не обманул. Дьяк Борисов вызвал гонцами всех купцов из немецкой слободы и всех «гостей государевых» и купцов Гостиной сотни. Отдельно были приглашены думные бояре. Так как народу набиралось прилично, то всё действо вынесли на улицу и для бояр поставили лавки, купцов и гостей отделили от бояр цепочкой стрельцов.

Торговлю вёл дьяк приказа Большой казны Иннокентий Скоробогатов. Царь сам прочитал ему ту часть письма Петра Дмитриевича Пожарского, в которой объяснялся принцип аукциона, и велел подготовиться. Скоробогатов долго переходил от одного подноса к другому и качал головой. Когда же ему показали чайные пары, то он чуть на колени не упал перед ними.

– Великий Государь, разве же можно это продавать? Все эти вещи надо в Тайный приказ на хранение передать.

Михаил Фёдорович глубоко вздохнул и спросил дьяка, понял ли он свою задачу. Как же не хотелось расставаться со всеми этими богатствами.

Утро аукционного дня выдалось ясным и морозным. Желающих поучаствовать собралось почти две сотни человек. Бояре на лавках тихо перешёптывались, не решаясь при царе и патриархе выражать своё недовольство присутствием здесь купцов и иноземцев. Первым на торги вынесли поднос. На солнце цветы горели ещё жарче, они, казалось, не нарисованы на подносе, а лежат на нём. Рынды пронесли поднос по рядам под восхищённые вздохи и торговля началась.

– Великий Государь разрешил продать этот поднос за один рубль. Если есть желающие купить, пусть поднимут руку.

Желающие были все.

– Раз желающих много цена поднимается до пяти рублей. Кто хочет купить за пять рублей, поднимите руки.

Рук меньше не стало.

– Теперь цена поднимается до десяти рублей.

На этот раз рук осталось половина.

– Следующая цена пятнадцать рублей.

Многие представители гостевой сотни руки опустили. Но все двадцать гостей государевых и почти все иноземцы тянули руки. Бояре руки опустили. Дьяк предупредил их, что подносов будет одиннадцать и ушлые дядьки смекнули, что раньше, чем с третьего подноса вступать в торги глупо.

Первый поднос ушёл за тридцать рублей. Второй тоже за тридцать. Пока все покупатели были из «гостей». Склоки и крики начались, когда в торговлю включились бояре. Их уловка с «подожданием» не сработала и теперь за каждый поднос шла драка. Третий и четвёртый достался боярам. Пятый за тридцать пять рублей опять ушёл к «гостям». За восьмой сцепились боярин Морозов и Милославский с попытками вырвать друг у друга клок бороды. Ели стрельцы и соседи разняли. Одиннадцатый купил английский купец Яков Ли.

Михаил, патриарх и старица Марфа сидели на тронах сбоку на специально устроенном помосте и наслаждались зрелищем. Прав был Пожарский. Такое не забудешь. Когда все успокоились после продажи последнего подноса за сорок три рубля, вынесли первую чайную пару и пронесли по рядам, демонстрируя прозрачность и звон.

Здесь уже, разгорячённые предыдущими торгами, все собравшиеся развернулись во всю. Стрельцы не успевали разнимать дерущихся. У многих из носа шла кровь. Боярин Одоевский так огрел посохом купца из гостевой сотни, что того унесли в беспамятстве. Только через час закончился первый на Руси аукцион. Довольных было только трое: сам Государь и его родители. Весь следующий день к Михаилу Фёдоровичу шли просители допустить только их к торговле новыми вершиловскими диковинами. Англичане пришли целой делегацией во главе с самим Джоном Мерриком и требовали, именно не просили, а требовали предоставить им первоочередное право скупать вершиловский фарфор беспошлинно. А также нанять мастеров делающих фарфор на английские мануфактуры.

Михаилу так хотелось выгнать их с помощью стрельцов из Кремля, но понимая важность торговли с Англией и помня заслуги самого Джона Меррика при заключении Столбового мирного договора со шведами, пришлось выслушать купцов и пообещать снизить пошлину с пятины до одной шестой. Купцы ушли недовольные. А Михаил потирал руки. Фарфор – это не пенька и не зерно. Это огромные вливания в казну.

Наконец всё царское семейство собралось перед сундуком с подарками молодого Пожарского. Дьяк протянул Государю конверт с письмом от княжича. Михаил достал ключ и открыл заветный сундук. Как и в первый раз сверху были подносы. Они в красоте не уступали первой партии, но среди них было два подноса с рисунками вместо цветов. На одном подносе на смотревшего мчалась тройка. По бокам лошади были соловые, а в центре вороной конь закусил удила и оливковыми глазами прямо буравил того, кто на него смотрел в это время. Хотелось положить поднос и отойти, а то укусит ещё.

На втором подносе, на берегу реки женщина полоскала бельё. Только река была не наша и развалины какого-то древнего храма с колоннами позади женщины говорили, что это, скорее всего Италия. Вся картина была залита солнцем. Так и хотелось очутиться рядом с прачкой и зайти в эту прохладную речку.

После подносов был ещё железный лист, но без закруглённых краёв, а на нём был изображён в этой, же манере, Иисус, который вытянул вперёд правую руку с двумя перстами, как бы собираясь перекрестить того, кто стоит перед ним. На чёрном лаковом фоне железного листа Спаситель не выглядел живым, он и был живой.

Патриарх Филарет после того, как всё семейство дружно троекратно осенило себя крестным знаменьем, взял икону и, прокашлявшись, сказал:

– Мишенька, вели Петруше, чтобы его мастера тако же ещё и Матерь Господню изобразили. Хоть и немцы лик святой писали, а чувствую, что наша она православная.

– Хорошо бы мне в Вознесенкий монастырь такую-то красоту, – не удержалась и старица Марфа.

– Как же у Петруши получается, что чтобы не сделали по его указу, всегда выходит лучшая на Руси вещь. Да и не только на Руси. Вон купцы заморские по пятам ходят за мной, чтобы я им в Вершилово доступ открыл? – в который раз задал себе вопрос Михаил Фёдорович. На этот раз вслух.

– Ты не вздумай, Миша, немцев в Вершилово допускать, – цыкнул на него Патриарх, – И надо бы ещё стрельцов туда послать. Готовь сотню молодых у кого не больше одного ребятёнка. Пусть вместе с семьями выступают через седмицу. Петруша ведь опять летом, я слышал, на Урал камень собирается. Так хоть будет, кому мастеров вершиловских в случае чего защитить.

Михаил кивнул дьяку Борисову и продолжил доставать подарки. Дальше был опять резной сундучок с фарфором. Только теперь были не просто чайные пары, а как бы набор из шести предметов. Два блюдца, две чашки и кроме того длинный прямоугольный подносик, на который кроме чашек ставилась ещё и маленькая вазочка для мёда. Все предметы были сделаны с одним рисунком, и внизу каждого предмета теперь была надпись «Пурецкая волость».

– И тут не обманул Петенька, – любовно оглядывая набор, воскликнула старица, – Эти-то гораздо лучше тех, что продали.

Кроме шести наборов в сундучке ещё находилось три больших блюда. В отличие от чайных наборов блюда были не с синим рисунком, а трёхцветные. Синие и красные цветы были собраны в букет. Цветы были на бледно-зелёных ножках, и в букете были и просто зелёные веточки какой-то травы.

– Если чайные пары разобрали с мордобитием за сорок и пятьдесят рублей, то, сколько же такое блюдо стоит? Поди, все сто? – Михаил погладил цветы на блюде, – Красивши живых.

– Эти продавать не будем, – зыркнула на царя мать.

– Да я и не собираюсь, матушка. Я их и показывать «гостям» или иноземцам-то боюсь. Ещё войну устроят.

Теперь настала очередь письма от Петра Дмитриевича.

Великий Государь хочу попросить тебя, – писал после приветствий Пожарский, – Те деньги, что выручил от аукциона, потрать на строительство приюта для беспризорников, что по Москве бедуют. Найми несколько женщин, чтобы они им еду варили и обшивали да обстирывали. Кроме того найми несколько иноземцев, чтобы учили детишек иностранным языкам, английскому, немецкому, голландскому, да французскому. Наши дьяки или подьячие пусть счёту и письму выучат, а назначенные патриархом монаси, которые пограмотнее, слову божию. Ещё стрельцов поопытнее к ним приставь, чтобы воинскому делу учили. Детишек набери в возрасте семи – восьми годков и пусть их до пятнадцати лет обучают. Больше двух десятков не набирай. И будет у тебя, Государь, через семь лет готовые толмачи, которые и здесь на Руси переведут слова иноземцев и отправить их с посольством можно в земли любые. Самое же главное станет на двадцать душ тебе преданных больше и на двадцать татей или побирушек меньше.

Ещё, Государь, сообщи об этом деяние боярам, да князьям и объяви, что кто сделает так же, то ему патриарх знак особый пожалует. Знак этот назови медалью. Одна такая медаль лежит на дне сундучка в коробочке. Может и не дорос я ещё советы Государю, да патриарху давать, только говорят, что так турецкий султан поступает, и самые лучшие воины янычары из таких детишек и вырастают у него. А ведь он, почитай, уже половину мира заграбастал. За сим откланиваюсь. Не гневайся Государь на неразумного.

Медаль была в коробочке. К серебряной пластинке с заколкой на цепочке из трёх звеньях был прицеплен кружок из серебра и на нём выгравировано «за дела угодные господу». С другой стороны был крест с распятым Иисусом.

– Не гневайся, Государь, на неразумного, – повторил Филарет последнюю строчку письма. – Правду говорят, что Соломону впору у маркиза нашего учиться. Дай бог ему долгих лет. Строй приют, Миша. А с боярами я ужо поговорю. За такую «медаль» одного приюта на Москве мало, пусть второй в другом, каком городе открывают. Скажу потом, сколько медалей Петруше заказать.

Событие шестнадцатое

Колокол получился. Пётр Дмитриевич Пожарский стоял рядом с мастером колокольным Иваном Самсоновым и уже прикидывал, где брать огромное количество меди и олова. В фильме про Царь-колокол, стоящий в Москве в Кремле, как экспонат музея под открытым небом, говорилось, что главная причина того, что колокол лопнул при пожаре – это использование при литье бронзы от старых колоколов. Чтобы получить качественный колокол, нужно лить из свежих материалов и чтобы в олове и меди было меньше примесей. Процентное соотношение 80 на 20 Пётр запомнил. Он переговорил об этом с Самсоновым ещё при закладке барака, в котором мастера будут работать, не под открытым небом ведь зимой колокола лить. Решили попробовать сначала на меленьком 26 пудовом «колокольчике».

Пётр свёл Самсонова и иконописцем Иоакимом Прилукиным и резчиком по дереву Сидором Щеглом.

– С четырёх сторон колокола должны быть иконы, а по верхнему и по нижнему поясу надпись, слова из какой ни будь молитвы. Нарисуете, позовёте, – дал задание мастерам тогда княжич и переключился на фарфор.

Через несколько дней рисунки были готовы, княжич посмотрел их и утвердил.

– Теперь делайте модель из дерева.

– Мы же всегда по лекалу льём, – запротестовал Самсонов.

– А теперь будете по модели, – обрадовал мастера Пожарский.

Соседом по даче у бывшего генерала Афанасия Ивановича был литейщик, Точнее мастер литейного цеха. Иногда летом, когда дождь работать не давал они с Олегом Петровичем «пробовали» настоечку, которую делала жена соседа, и разговаривали на разные темы. В конце концов, темы всегда съезжали на литьё, в том числе и на литьё колоколов. Вот Пётр и решил применить все накопленные таким образом знания.

– Модель должна быть очень гладкая и покрашенная, а буквы и иконы крепиться к ней на деревянных шпеньках и легко сниматься, чтобы они остались, когда будут извлекать модель, в земле.

Пётр объяснил мастерам, что такое опоки, как их сделать из досок и как сделать модель, чтобы её формовать в двух опоках. Понятно, теория теорией, а практика – это практика. Приходилось постоянно изобретать велосипед, вспоминая, задушевные разговоры с соседом. Несколько раз Пожарскому хотелось плюнуть на это и сказать Самсонову, чтобы делал, как привык. Но теперь уже Иоаким Прилукин загорелся. Пришлось напрячь все извилины и княжичу. Модель сделали с пятой попытки. Она получилась небольшая. Если на метры переводить, то чуть меньше полуметра в диаметре и метр в высоту. Сделали опоки, установили модель на плац, засыпали формовочной землёй и утрамбовали. Попробовали расшатать модель и снять опоки. Верхняя снялась легко, было всего два срыва на буквах. Подняли на верёвках нижнюю опоку с половиной модели и тут приличный кусок земли выпал вместе с моделью. Пётр вспомнил, про непонятное слово «шпросы», любимое ругательство соседа. Планки это такие, не дающие земле выпасть и сам дошёл до обратного уклона опоки.

Заформовали повторно. Опять выпал кусок. На этот раз причина оказалось в слишком тугом креплении икон к модели, ослабили шпеньки и заформовали снова. Мастера ругались над дурацкой придумкой ничего в литье не смыслящего боярича. Но теперь уже Петра вело упрямство. С десятого раза или с одиннадцатого, но форма получилось. Изготовили стержень, на этот раз по лекалу. Но Пётр приказал модель тоже делать. Собрали опоки в форму. Генерал опять вспомнил, как сосед рассказывал про «закрытую ледниковую систему», чтобы воздух не попал в отливку и заставил Самсонова это попробовать. Расплавили олово и стали добавлять медь до 80 процентов. Заливали глубокой ночью. Пока металл расплавился. Да ещё Пожарский вспомнил, про «дразнение». Этот смешной термин тоже запомнился из рассказов соседа. Это когда в бронзу берёзовую палку суют. Бронза при этом булькает недовольная тем, что её «дразнят». При этом окисляется оловянная кислота и выгоняется из металла кислород.

Колоколу дали остыть до температуры помещения и вот через два дня после заливки аккуратно вытряхнули из остатков полусгоревших опок и спёкшейся земли.

Самсонов обошёл колокол и низко поклонился княжичу.

– Прости, Пётр Дмитриевич, неразумного. Не верил я в твои придумки. Даже когда заливал, не верил. Теперь ведь, что, получается? Нет этому колоколу равных на Руси. Все гладкие льют. А тут красота такая. Заказов можно на годы вперёд набрать.

– Это мы с маленьким колоколом справились. В игрушки, можно сказать, играли. Теперь нужно пятидесятипудовый отливать, – остудил мастера Пожарский.

– Что ж, завтра и начнём, – перекрестился Самсонов.

– Так иконы и буквицы вдвое больше будут? – спросил Сидор Щегол, любовно оглаживая одну из икон, – Не думал я, что моя забава с резьбой птичек вот в такую красоту выльется.

– Великое дело вы мастера совершили, – троекратно перекрестил всех отец Матвей, пришедший посмотреть на рождение нового колокола, – Господь ведь с небес красоту эту увидит и не забудет о тех, кто сотворил сие. Молебен сегодня отслужу о здравии вашем и благословляю на дальнейшие свершения.

Событие семнадцатое

Никанор Михайлович Шульгин, а теперь дворянин Никита Михайлович Шульга ехал из своей новой вотчины в глубокой задумчивости. Получалось, что жил он все свои немалые уже годы неправильно. Происходил он из рядовых детей боярских Луховского уезда Костромской губернии. И дослужившись до первого дьяка в Казани, считал, что достиг потолка своих возможностей. В смутное время ему удалось даже и воеводой стать. Только вот поставил не на того. Нужно было держаться вновь избранного царя Михаила Романова. Только цари и избранные и самозваные менялись с такой скоростью, что, поди, разберись. Кто ж знал, что Михаил Фёдорович усидит на троне.

Теперь сыновья в ссылке, а он непонятно где. Нет, село называлось Вершилово, и было оно всего в полутора десятках верстах от Нижнего Новгорода. Только всё в Вершилове было настолько непривычное, что Шульгин иногда не верил в реальность происходящего. Как будто в сон попал и всё проснуться не может. Главная странность была в людях. Они все спешили. Куда? Нет, они не бегали бегом. Хотя, и бегом бегали. Но спешили они сделать побольше, а не куда-то конкретно.

Стрельцы весь день тренировались – спешили стать хорошими воинами. Никанор Михайлович вспоминал своё войско из казанских стрельцов и служилых татар. По сравнению с этими стрельцами это были безногие слепые калеки. Но калеки те мнили себя войском, а эти, в сотни раз превосходящие их по воинским навыкам, всё тренировались и тренировались. Царь прислал новых стрельцов и теперь обученные стрельцы взяли себе десятки и тренируют их, но опять не сидят и покрикивают, а пример показывают. Эта сотня стрельцов остановит и тысячу того сброда, что все кроме вершиловцев считают войском.

Даже немецкие рейтары заразились этой болезнью. А местные пацаны, которым сейчас от пятнадцать до двадцати. Эти отрываются от хозяйства и бегают и тренируются в стрельбе хотя бы по паре часов. Сначала бывший воевода не мог без улыбки смотреть на утренние пробежки пожилых немцев и голландцев, затянутых в общую круговерть. И вдруг оказалось, что и ему надо бегать по утрам и ходить пить лекарственные отвары к травницам. И ведь это работает. Он сейчас чувствует себя не на свои сорок пять, а как бы и не вдвое моложе.

А управляющие и мастера Вершилова, эти как с самого утра впрягаются в работу, так дотемна с двухчасовым дневным перерывом и крутятся. Они словно присутствуют сразу в нескольких местах. То слышен голос Крчмара от строящегося храма, а вот уже он мелькает среди печей на берегу Волги, а ещё через пару минут он ругается со строителями, что возводят дома для евреев. Тоже загадка, зачем они княжичу Пожарскому.

Само Вершилово, словно город из сказки. Чистота порядок, нет татей, ходи себе всю ночь по улицам, никто тебя и пальцем не тронет, наоборот, поинтересуются, не случилось ли чего, может, помощь нужна. Нужна помощь, объясните, куда он попал! Дом, что выделили бывшему дьяку государеву, был не большой. Но в нём было две печки, топящиеся по белому. Только хозяйки и не хватает. Сначала Шульгин присматривался к местным девушкам в церкви, но сложилось иначе.

Княжич попросил его заниматься с купленной вогулкой русским языком, а у неё учиться вогульскому. Никанор Михайлович проникся, на самом деле, как управлять отрезанным от Руси городом среди вогулов и не знать их языка, хотя бы немного. Во время занятий он привязался к этой простой девчонке. Она была красива своей азиатской красотой и главное она была похожа на него. Девушка тоже всему удивлялась в Вершилово. Они могли бы на пару ходить по улице с раскрытым ртом.

Девушку звали Нены. Местные монашки, что взяли над ней шефство переименовали вогулку в Надю. Надя оказалась беременна, скорее всего, от одного из стрельцов, что оставался на перекатах, при разведке на Урал камне.

Никанора Михайловича, полюбившего девушку, это не остановило, и, окрестив её в православную веру, он в этот же день женился на ней.

Сейчас в конце января, получив дворянство и вотчину из шести дворов, Никита Михайлович Шульга стал задумываться, что он ведь ничего толком не умеет из того, что потребуется, чтобы создать город на новом месте. Он стал всё свободное время проводить с Крчмаром или с Зотовым. Раз в неделю обязательно встречался с Полуяровым и расспрашивал того о выведении новых сортов злаков. Крестьянам нового дворянина не стали строить дома по образу Вершиловских, Шульга уговорил их перебраться с ним в Миасс, там сразу всё и построят. Осталось потерпеть четыре месяца, даже поменьше. Как лёд вскроется, так и отплываем.

Никита Михайлович пришпорил коня, надо спешить. Сегодня ещё с печами по производству извести разбираться. Он заболел общей болезнью. Бывший государев дьяк теперь ничего не успевал.

Событие восемнадцать

Семён Силин, гончар из Арзамаса, что рассказал о белой глине и синей краске с берегов реки Гжелки, всё не мог понять, зачем с ним так носятся. Ему год назад выделили большой тёплый дом с двумя печками, привели на двор двух коров и лошадь. Потом чуть погодя ещё привели двух коз. Снабдили кормами животных, а им выдали несколько мешков муки и различных круп. Прямо какая-то сказка получается. Только через месяц к нему в дом заглянул княжич Пожарский и спросил Семёна, грамотный ли он. Семён грамоты не знал. Пётр Дмитриевич, посмотрел на свистульки, которые лепил гончар, покачал головой и велел Силину ходить по вечерам в школу для взрослых.

К весне Семён обжился в Вершилово, завёл знакомых и осилил грамоту. Работы с него по-прежнему никто не спрашивал. Семён продолжал лепить свистульки и обжигать их в печи для обжига кирпича, на берегу Волги. С мастерами по кирпичу свёл Семёна его благодетель, управляющий княжича, Онисим Петрович Зотов.

Следующий раз Пётр Дмитриевич Пожарский посетил Силина в марте. На этот раз с ним был местная достопримечательность, резчик по дереву Фома Андронов, больше известный как – Фома Безухий. Княжич сказал, что бы Семён до осени учился у Фомы делать фигурки и вообще владеть резцом. Семён и сам пытался делать фигурки из дерева, но возиться с глиной ему нравилось больше. Тем не менее, он с того дня прилип к Фоме и перенимал у того все тонкости мастерства. Он даже помог ему сделать вторую пару медведей, взамен вывезенной князем Пожарским.

Когда начали делать фарфор, Семёна приставили к гончарам, и он вместе со всеми проводил опыты по выделке первых фарфоровых блюдец и чашечек. И вот вчера, наконец, Силин был вместе с Фомой и ещё одним резчиком Сидором Щеглом приглашён к княжичу в терем. Там уже были голландский художник Рубенс и иконописец Иоаким Прилукин.

– Хочу я кроме чашек и блюдец из фарфора фигурки разные делать, – начал княжич, оглядев собравшихся.

– Так, а мы-то тут зачем, князь батюшка? – не понял Андронов.

– Сейчас всё расскажу. Нужно чтобы художники, – он посмотрел на Рубенса и Прилукина, – Нарисовали фигурки девушек. Скажем, царицу русскую и не просто, чтобы она стояла, а пусть она, скажем, в зеркальце смотрится. Потом боярышню. Эта пусть вышивает. Купчиху ещё. Эта девица, пусть со щенком играет. Ну и крестьянку. Эта девушка пусть сидит на травке и венок плетёт. Понятно ли? – княжич обратился к Прилукину.

– Попытаемся, – неуверенно ответил иконописец.

– Резчики из дерева должны этих девиц вырезать одинаковой высоты, скажем, вершок. А Семёну потом с их помощью нужно залить всё гипсом и сделать формы для отливки из фарфора. Тут главное, чтобы формы разнялись. Для этого острых краёв не должно быть на фигурках и сильно выступающих частей, Теперь понятно?

– Сделаем, князь батюшку, не сумлевайся – теперь более уверенно кивнули резчики. Щегол про формовочные уклоны уже наслушался, он и икону для колоколов резал.

– Ну, а уважаемый Пётр Павлович Рубенс пусть сделает те же персонажи только европейские. Принцессу заморскую нарисует, только не с зеркальцем, а с розой, например. Дочь графа. Дочь аптекаря. Прачку молодую с бельём. Ну и крестьянку с серпом. Всё это в национальных голландских или немецких костюмах. Сможешь Пётр Павлович?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.