Александр Гарцев
Заводской район

Обед

В обеденный перерыв территория завода преображалась.

Пустынная и строгая накануне, она, начиная где-то с половины одиннадцатого и практически до двух часов, дня наполнялась сначала рабочими и работницами из первого, шестого и одиннадцатого цехов, образующих то причудливые черно-серые обрывки колонн, то с перекатывающимися прибаутками, шутками небольшие по три-четыре человека компании.

Все спешили в заводскую столовую – кирпичное синее двухэтажное задание, стоящее между девятым цехом и длинным бараком конструкторское технологического бюро.

В нем-то я и работал уже несколько дней.

Два года за границей, в Военно-воздушных силах СССР, пролетели быстро. И вот буквально три недельки назад в мае 1973 года я и демобилизовался.

А дома сидеть на шее мамы после армии? Ну ладно, недельку-другую можно. Но не месяц же! Работать надо! А куда идти, даже вопроса не было. Ясно, на завод, где работала мама и моя многочисленная родня.

Так у нас в городе велось ещё с самой Великой отечественной войны, что на трех предприятиях (это потом им дали определение градообразующих) трудилось все население нашего небольшого городка. А так как заводы возникли здесь лет тридцать назад, в годы войны, то и заводских и комбинатовских династий здесь было полно.

И у нас с мамой тоже будет такая маленькая заводская династия.

Поэтому и проблемы такой, куда идти работать после армии ни у меня, ни у моей мамы не было.

Так наш завод и стал мне родным.

Сергей Константинович, главный инженером СКБ, выйдя за проходную и посмотрев мой техникумовский диплом, сразу взял меня в группу электриков, электромонтёром-монтажником третьего разряда.

Такие тогда строгие порядки были, что даже с дипломом техника-электрика по производству авиационного электрооборудования, брали в рабочие с самым низким разрядом.

Но я, ни тогда, ни сейчас, никогда не обижался. Таков был порядок, завод большой, третий так третий разряд, главное работа интересная – собирать электросхемы автоматических и полуавтоматических станков и линий на разные технологические операции производства деталей из металла, контрольных операций.

Дух захватывало от перспективы интересной работы. Где-то около полутора десятков рацпредложений было оформлено мной за небольшой период работы в нашем бюро. До сих пор благодарности остались в трудовой книжке. А на разряды, вплоть до самого высокого, шестого, я потом успешно сдал все заводские экзамены.

Но была одна особенность заводской жизни: резкое отличие строгого трудового рабочего времени и времени обеденного, которое строгим совсем не было.

И это мне нравилось больше всего.

Ближе к часу, во втором часу публика в районе столовой уже менялась.

Выходили степенные нарядные тёти, красиво одетые девушки из заводоуправления, солидные дядечки из техотдела, яркие девушки из финансового, молоденькие, смешливые с отдела кадров и машбюро.

А техническая молодёжь из отдела главного технолога, главного метролога и других после обеда в обязательном порядке собирались в команды и резались по – настоящему в волейбол.

По всем спортивным правилам. Строго.

Судья со свистком, как и положено ему, сидел практически над сеткой. Сварили для него специальное место.

Отличался Иван Иванович самый высокий из волейболистов. Старался и Серёга Трофимов, хотя мяч после его ударов частенько улетал в кусты к самой столовой, почти к высокому бетонному забору с колючей проволокой.

– Бей Ваня! – азартно кричали зрители, и высоченный и худосочный Иван Иванович Лукьянов с большим удовольствием всаживал очередной никак не берущийся «кол» в самую середину площадки противника.

Отскочивший мяч, высоко подпрыгивая, отлетел к забору. Я быстренько сбегал. И верхней подачей отпасовал подающему.

– Молодец, парень! – похвалил судья. – Играем дальше. Подача слева.

Ближе к двум довольные, вспотевшие, раскрасневшиеся спортсмены расходились к своим мольбертам, к чертежам, к столам.

Отдышаться. Отдохнуть от такого жаркого обеда.

Да и поработать бы немножко надо.

Я на заводе ещё новичок и в эти обеденные инженерные игры, конечно, меня никто не пустит. Да я и не напрашиваюсь.

Всего два месяца, как я после демобы (так у нас в ЮГВ называют увольнение на гражданку) и никак пока не могу к этой гражданской жизни привыкнуть.

И полигон снится, и казарма, и быстрый, нетерпеливый Немлат, конь, подаренный нашей части венгерскими друзьями из соседнего колхоза, и модели снятся, построенных нами натовских танков, американских, хоков, и самолётов, которые были целями для наших лётчиков. Мы их делаем из досок и фанеры, красим в цвет армий НАТО, в защитный цвет.

Снятся ещё не расколошмаченные пулемётами и учебным бомбометанием наших лётчиков. Удачные в натуральную величину мишени, как две капли воды, похожую на НАТОвский прототип.

И даже жалко их иногда, когда одни щепки остаются после нескольких занятий. Хорошо работают наши лётчики.

Снятся красивые венгерские города, широкие поля, прямые, как в учебнике геометрии, каналы.

Но это уже в прошлом.

Я иду к себе в лабораторию, где мы, четыре электрика конструкторского бюро, паяем блоки, схемы для станков, которые для производственных нужд делаются здесь же, на нашем заводе.

Электрики

Нас в комнате четыре электромонтёра.

Сидим, паяем. И когда мы работаем, у нас дым коромыслом. От канифоли. Раз паяльник макнул в канифоль и сразу клуб дыма к потолку. Нос отвернёшь, глаз прищуришь, и вроде нет дыма. Быстрей паяльник подносишь к контакту, приложишь – секунда и капелька олова обволокла медные провода, превратив их в один серебряно-белый блестящий монолит.

Все. Спаял.

И дуешь, чтобы олово тут же схватилось и дым от канифоли над твоей головой медленно поплыл к Славке.

Я дую на Славку. Славка дует на меня. Женька на Вовку.

На самом деле мы не хамим, и никто никого не подставляет, никто ни на кого не дует, и в мыслях этого нет, ведь мы друзья, а просто сдуваем в центр комнаты и эти облака канифоли от себя разгоняем.

Ведь кроме нашего дувания никакой вентиляции в нашей комнатке, которая громко называется мастерской электриков, нет.

Мы привыкли к этому канифольному запаху и без него уже свою жизнь не представляем. Уже и подружиться успели.

Все парни после армии. Только в разное время дембельнулись.

А Женька, так он вообще и жениться уже успел. И жена у него не кто-нибудь, а дочка самого начальника финансового отдела. Женька у нас хоть и связан родственными узами с большим с начальством, но парень простой, из народа, не заносится, обедает в рабочей столовой вместе с нами, круто играет в волейбол, бегает на лыжах. Молодец.

У нас столы рядом. Женька слева, а напротив него, у входной двери, Вовка, наш вожак комсомольский и заводила. Напротив меня тёзка мой, Славка. Гитарист и вообще, кампанейский парень.

Четыре электрика – четыре паяльника. Представляете, какой дым, когда четыре паяльника работают?

И это в то время, когда из всей вентиляции у нас, как уже отметил, одна открытая форточка.

Но мы уже привыкли.

Сидим, работаем, паяем.

У каждого своя схема, своё устройство, своя работа. Кто к станку реле времени делает, кто пускатель монтирует, кто радиосхему к станку с ЧПУ мастерит и к роботу.

Робот Петя. Это мы его так называем. На самом деле не робот, а всего-то это рука такая, механическая которая детальки подаёт в станок.

Там всего-то, в роботе, четыре релюшки, три конечника, да два воздушных цилиндра, штоки из которых и двигают детальки захваченные магнитом электрическим.

Магнитик включается, деталька прилипает, магнитик отключается, деталька падает. Механизм подачи деталек простенький, но все мы гордо зовём это простенькое устройство робот Петя.

Наши инженеры говорят, что за ними, за таким Петями, будущее, за роботами.

Но когда эти времена наступят?

В общем, работы хватает, что нам конструктора -электрики нарисуют, то и монтируем на плату.

И паяем, паяем, паяем.

Все вручную.

Как я уже отмечал, это руки у нас работают, схемы принципиальные и монтажные глазки рассматривают, а головы свободны.

Поэтому, молча, мы не работаем. Всегда у нас какие-то разговоры, коллективные дискуссии, обмен мнениями, шуточки.

То инженера зайдут, новости заводские пообсуждать, покурить, с молодёжью пообщаться, то начальство зайдёт, просто так посидеть, проверить, как мы тут работаем. Чем дышим.

Чем мы дышим-то, понятно. Так ведь они ещё не просто так заходят, а покурить им надо обязательно, отдохнуть от своих кульманов. С молодёжью пообщаться.

Тут вот Владик на днях заглянул. Анекдот про Брежнева рассказал.

– Приезжает Брежнев к Картеру с официальным визитом. Картер водит Брежнева по Белому Дому, показывает ему разные достопримечательности и в конце заводит в небольшой кабинет. В этом кабинете на стене приделана небольшая панелька, а на ней две кнопочки – белая и черная. Картер говорит Брежневу:

– Вот, посмотрите, Леонид Ильич: у меня есть две кнопочки. Если я нажму на белую, то на СССР упадёт атомная бомба, а если я нажму на черную, то на СССР упадёт водородная бомба…

Сказал и смотрит, какое впечатление его слова произведут. Брежнев подумал и говорит:

– Вы знаете, мистер президент, во время войны у меня в Польше была одна знакомая пани. У неё в доме было два унитаза – один голубой, а другой розовый… Но, когда в Варшаву вошли советские танки, она обо*ралась прямо на лестнице!

Все уржались.

Придумает же народ. Вовка, наш комсорг, тоже усмеялся и, вытирая слезы, сказал:

–Вы мужики осторожнее, раньше за политические анекдоты два года давали.

–Ты, что Вовка, – подначиваю я его, – цифры – то переставь, семьдесят третий год на дворе, а не тридцать седьмой.

Смеёмся.

Владик, рассказав ещё парочку анекдотов, взялся за выполнение своих общественных обязанностей. Он у нас за спортивно-массовую работу отвечает в профсоюзах. Записывает на лыжные соревнования заводские закрытие зимнего сезона. Вот и сейчас уговаривает всех.

Все отказываются.

– Записывайтесь, записывайтесь, – ворчит Вовка, – а то в «Комсомольском прожекторе» пропечатаем.

Снова все смеются. Женька – спортсмен, он записался.

Остальных и «Комсомольский прожектор» не запугал.

Непуганые времена пошли.

Хорошие.

Вообще-то руки работают, а голова свободна. Вот мы и спорим на разные темы. В общем, шум и гам целый день.

А мне это нравится.

Пришёл Санька:

– Ну что Вовка, пойдёшь на дежурство сегодня?

– Не знаю, – мнётся тот

Сегодня у них в милиции секретное задание. Надо ходить по улицам высматривать пацанов, какие-то парни сбежали из детского дома. И если увидишь, то сразу доложить.

Вот об этом-то и «доложить» мы и заспорили.

– Нет, – говорит Славка, – это не для меня. Пацаны решили на свободе побыть, отдохнуть от своей подростковой тюрьмы. Там же настоящая тюрьма в детском доме-то. Знаешь их как там строго держат. А я их возвращать буду? Нет закладывать и доносить не буду. Это не по мне. Пусть парни погуляют на свободе. Жрать захотят, все равно вернутся.

Вовка тоже как-то в сторону сразу:

– Нет, ребята, я лучше на танцы пойду.

Сашка нас давай уговаривать, что мол парни это не шпиками вас приглашают поработать и не доносительством заниматься, а помочь, не хватает людей в милиции.

Женька вроде согласился. Ну это его дело. А если потом там с ним в милиции побеседуют, и он потом что-то и о нас будет там все рассказывать.

Нравственно ли это, про друзей своих доносить. Морально ли это?

Сашка пошёл. Я взглянул на его сутулую спину и представил себе, как интересно будет, если ему незаметно на неё повесить табличку с восклицательным знаком. «Шпик».

А вот на дежурство в комсомольский оперативный отряд на танцы в клуб "Труд" я записался.

Охранять порядок, это совсем другое дело.

Пошёл покурить. Стою один. Затягиваюсь, смотрю в зеркало, думаю.

Вот коснулись политики сегодня. А для нас это обычная тема. Люди молодые, думающие. Почему бы о жизни не поразмышлять, о проблемах своих производственных. О плановом хозяйстве нашем. О производительности труда в социалистическом обществе, стимулах отсутствующих, когда все наше и в то же время все не наше, а ничье.

Лес вот пропадает, гниёт, а веточку нельзя колхозникам, что в деревне рядом с лесом живут, взять нельзя, сразу штраф. Вот какие порядки.

Почему такие-то? Почему для людей нельзя порядки установить, а не для бумажек ненужных.

И о чем только за день не переговоришь. О вчерашних соревнованиях по лыжам. О ресторанных после волейбола похождениях. «Съели 80 анекдотов и 22 бутылки пива».

С Женькой пообсуждали роман Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Дали недавно мне почитать роман Александра Солженицына, писателя, запрещённого у нас в Союзе. Это журнал "Роман-газета" номер один за 1963 год. Так, давайте разберёмся. Во-первых, опубликовал его официальный советский литературный журнал. Значит, не предатель автор?

Во-первых, если вы, утверждаете, что Солженицын подонок, предатель и клеветник, то дайте нам, читателям, нам гражданам, нам, думающим людям, самим разобраться в этом. Если кто-то не прав, покажите его неправоту. Опубликуйте его. И все увидят, что он не прав. Опубликуйте и покажите, какой это подонок и мразь антисоветская и клеветническая!

Но ведь не публикуете его книги! А вместо этого запрещаете. Значит, боитесь. Значит, правду матку мужик режет и пишет абсолютную правду о том, что пережил сам, о том, что было с нами, о том, что было со страной.

Правду пишет, значит. А от правды, никуда от неё не уйдёшь.

А если его замалчивают, запрещают, боятся, значит он прав. Когда-то власти высылали и Герцена, а сегодня памятники ставят.

Так кто же он, Александр Солженицын? К сожалению, я не знаю. Надо почитать его, его книги. А их нет.

Неужели один человек так страшен для идеологических устоев целого государства? Если это так, то, на чем же тогда стоят эти устои, если сокрушить их может один человек?

Похоже, нам, народу, не доверяют, от нас скрывают, не верят нам. Конечно, ведь мы масса, челядь, и где уж нам понять, где белое, где черное.

Чего же боится партия? Разве она не значит, что в дистиллированной и дисциплинированной атмосфере раскисают мозги?

В случае с Солженицыным она увильнула и сбежала от честного диалога. Значит, партия не доверяет народу? Но почему? Почему от нас скрывают правду? Разве мы, народ, такой тупой, что не сможем оценить сочинения Солженицына сами?

На том и порешили. Что надо ещё что-то у этого писателя поискать. Может, в самиздате где-то ходит? Но у нас на заводе таких людей, кто бы читал самиздат, нет. Не Москва это.

Юрий Павлович пришёл, пожаловался на здоровье, и медицинские темы обсудили. Анатолий Максимович, начальник наш, зашёл посидел, покурил.

Весь день по приёмнику поёт Дин Рид. Когда мы слушаем песни, мы, как правило, не разговариваем.

А песню эту Дин Рида я уже где-то слышал. Ага. Вспомнил. Это было недавно. До армии. Точно. Семидесятый год.

Вспомнил Юркину соседку Маринку, её глаза, и Юркины слова, мы на заводской практике сидели в лаборатории напротив: «Один человек в тебя влюбился».

– Маринка? – спрашиваю.

Молчит.

А я припоминаю. Мы как-то зашли к Юркиному соседу, но его не было дома. А дома была сестра. Она дала нам кипу журналов почитать, интересных с картинками. Сестра мне сразу понравилась, и я о чем-то долго и весело с ней болтал. Она много смеялась.

Приятно, когда девочки на твои шутки смеются. У неё над диваном были наклеены большие яркие глянцевые картинки артистов и ансамблей. Рядом сидел Сашка Юркин друг, все было просто весело пел мой любимый Дин Рид.

И не было человека счастливее меня.

А счастливых всегда любят.

И немудрено, что сестра Юркиного соседа тогда в меня влюбилась.

Танцы, манцы, обжиманцы

А недавно Серега приехал. Друг. И не просто друг, а сослуживец. Служили вместе. В ЮГВ. Отслужил уже, хотя, салажонок, на полгода позже к нам часть пришёл. Но земляк. Из одного города. А земляк на службе – это всё!

А тут и суббота. Сразу на танцы и пошли.

Мы с друзьями шли по дороге. Было очень холодно. Людка только повизгивала, когда мы с Вовкой подхватив ее с двух сторон, бегом понесли к переезду. Славка с Витькой как обычно шли впереди. Нинка с Галинкой обсуждали всех, как Борька не похож на Витьку, хотя он его двойняшка и почему так бывает. Родился только на пять минут позже. Витька, черные волосы, а Борька белые. Надо же как бывает.

Впереди весёлый вечер, впереди танцы.

Славка с Витькой шли не спеша и всё рассказывали друг другу о службе.

Я шёл сзади и удивлялся, какая хорошая погода, какая хорошая кампания у меня друзей и девчат, какой интересный предстоит вечер, и, если Серега приехал с армии, с ЮГВ, надо собрать их всех, с кем мы вместе служили в Венгрии, и Сашку Здорина, и Кольку Вураева, и познакомить их с моими сегодняшними послеармейскими друзьями, которые тоже, только весной, как и я, вернулись с десантуры, и с Витькой, и с Борькой и со Славкой.

Хорошие они все парни. Подружились бы.

Мы шли на танцы, хрустел под ногами только что выпавший свежий и чистый снег, смеялись над шутками, над друг другом

Это было позавчера.

И вчера, как обычно, с парнями после волейбола пошли в ресторан «Огонёк». Была уже половина третьего. Там посидели часиков семь. Угощали Валеру. Пригласили и девчонок. Смеялись. Пили. Говорили. Пили. Потом угостили ту девушку, которой уже было очень много лет. Она посидела. Угостилась. Потом ушла за стол к своим старикам. Нам сказала, что там ее мужик.

Потом были танцы в клубе «Труд». Это рядом с моим домом. Поэтому до танцев мы зашли ко мне домой. Мать с отчимом и по воскресеньям у себя в деревне, у меня квартира свободна.

Парни и рады, никто не мешает.

Слушали Джеймса Брауна. Витька со Славкой убежали в «Ласточку» и принесли ещё водки одну бутылку. Это немного. Нас пять человек было. Посидели послушали музыку, половили «немецкую волну из Кёльна» и «Радио Свобода» и побежали на танцы.

Нас там пропустили. Уже знали, что мы сегодня дежурим, смотрим за порядком. Вовка нас всю кампанию записал в комсомольский оперативный отряд и сегодня по графику наше дежурство.

Народу было мало. Ансамбль только разыгрывался. Сходили в туалет. Покурили. Распределили обязанности, кому, где за порядком смотреть. Мне с Юркой досталось дежурство в туалете. Витька не промах. Он будет дежурить у буфета. А Вовка со Славиком на входе.

Это наше первое дежурство. И мы сначала ходили все такие гордые, на всех строго посматривали, не забывая, конечно, улыбаться, смеяться, шутить и здороваться со знакомыми парнями и девчонками.

И балдели от музыки громкой и от значимости миссии своей.

Сначала мы не плясали. Потом искали в перерыве, где бы выпить бутылку. Из малого зала нас прогнали, пришлось идти на улицу. Юрка дал конфет.

Нас распирал почему-то смех, что мы, оперативники, а пьём за углом как последние хипари. А нам в окно из клуба смотрели, стучали по стеклу и смеялись над нами какие-то девчонки

– Эй, парни, оставьте нам!

Ещё чего!

Потом вернулись. И плясали вместе со всеми. Плясали шейк, да так, что Галина Леонидовна, дежурившая сегодня вместо грозной директрисы клуба Анастасии Петровны, вынуждена подойти ко мне и остановить, чтоб я не изгибался так сильно назад.

Потом танцевал с Аленой. Провожал ее до дома. Сидели в коридоре, потом на кухне. Рассказал про Витьку. Посмеялись. И целовались. Целовались. Целовались.

А утром только пил воду и болела голова.

И вообще, девушки – любовь – морковь, наваждение какое-то. Сколько носов разбито, сколько сердец изранено, сколько слез ночных в подушки выплакано.

Не мной, конечно. Девушками. Смотрю, я на них, наблюдаю все это и наудивляться никак не могу.

Мы не пьяницы. Не подумайте. Ходим в библиотеку. Любим читать. Ая увлекался до армии Бальзаком, Жан Жаком Руссо, пытался читать Вольтера.

И вообще, во французскую литературу был влюблён. Сейчас, правда, совсем нет времени для чтения.

Замечательное время было в детстве. А вот взрослеешь и видишь, что в жизни все меньше и меньше романтики, все меньше и меньше радужного, чего-то красивого.

Совсем другой мир в жизни.

Не тот. Не такой красивый и философский, как в прочитанных мной книгах делового и энергичного Бальзака, романтичного Жан Жака Руссо, циничного старика Вольтера.

Мало всего этого в окружающей меня жизни.

– И почему так бывает? – думал я, когда с парнями ходили на встречу с Василием Лановым.

Еле их ещё уговорил. Полчаса, наверно, уговаривал.

Было очень много народа, некуда сесть. Актёр интересно рассказывал весёлые случаи из своей жизни, в основном о работе, о съёмках. Да. Мне бы в артисты. Но я подал документы на конкурс в кукольный театр, там нужен актёр, мужчина. Через две недели собеседование.

Компания у нас хорошая. Весёлая. Мы все парни только с армии, и гражданке никак нарадоваться не жжём. Вот уже год не можем. Всё радуемся. Весёлые ребята.

Любовь

А сегодня Пал Палыч, наш конструктор, дал потихонечку, чтоб никто не видел, почитать самиздатовскую на ксероксе сильно потрёпанную книжку про йогу.

Популярная среди нашей интеллигенции заводской тема.

Такие горизонты самопознания, познания тайн мира открываются. Дух захватывает.

С удовольствием прочитал. Вот они тайные древние знания. Надо заняться подробнее.

А пока взял себе и зарисовал несколько упражнений для дыхания, самопознания, медитации. А некоторые из них, такие как сиршасана, сарвангасана, ипащимогасага буду делать каждый день.

У Валеры тайно собираются любители йоги. Ну как тайно. Просто никому ничего не говорят и чужих не зовут. Все свои.

А если что, так мы ведь не йогой занимаемся, которая у нас пока запрещена, а „дыхательной гимнастикой“, „статическими упражнениям „аутогенной тренировкой.

Вот аутогенную тренировку я очень люблю. Иногда так перед сном нарасслабляюсь, что сразу засыпаю. Глубоко и даже снов не вижу.

Вчера вот тоже, так глубоко науспокаивался, что чуть на работу не опоздал.

Еле успел вбежать в проходную. Точно без минуты восемь. Тётки строго и кровожадно на меня посмотрели. Вот уж кукиш им. Записать меня в опоздавшие не получится. Я с восьми работаю. Хорошо, что барак наш деревянный сразу рядом с проходной. Так что я и мимо кабинета начальника, так не спеша, достойно прошёл ровно в восемь, когда по радио только начали пикать сигналы точного времени.

Но в комнате конструкторов, конечно, ускорился и с последним шестым сигналом точного времени, не раздеваясь, плюхнулся на свой стул и, как будто я давно работаю, сразу включил паяльник. Он у меня мощный, и задымил остатками вчерашней канифоли.

Все норм. Вполне рабочая обстановка. Заходи, любой начальник.

Парни, похоже, уже обсудили все новости, обменялись вчерашними впечатлениями от похождений на танцах и, почему-то не обращая на меня внимания, сгрудились у стола Славика.

А тот читал письмо. Вернее дочитывал. Рядом лежал распечатанный почтовый конверт.

На нем распластал крылья большой самолёт Ил-26, ну точно такой же, какой лежал у нас на полигоне. Только наш зелено-серый и без окон, весь в дырках от учебных стрельб и бомбометаний (бомбардировщик), а этот с окнами, красивый (пассажирский).

Славик дочитывает:

– Пока, обнимаю, целую. – и, печально вздыхая, сворачивает тетрадный листок.

– Ничего, ничего, Славик, – ободряюще хлопает его по плечу Вовка, – найдём тебе, даже лучше и красивее, смотри, сколько этого добра у нас на заводе.

Женька ему возражает:

– Балерину не найдёшь.

Садимся по местам, приступаем к работе.

Молчим.

Тут слова не нужны.

Я знаю эту историю. Славик всем ее рассказывает, стоит ему только выпить стопочку в компании. Рассказывает и очень гордится собой. Таких романтических историй уж точно у нас на заводе ни у кого, кроме него нет.

Он два года назад что-то приболел. То ли ревматизм, то ли ещё что, на рыбалку все ездил, даже осенью, может и застудил, где ноги, не знаю, но осложнение произошло. На сердце. Лечили его тут, но потом руками развели и посоветовали в Ленинграде полечиться.

Папа у Славика деловой, со связями, подсуетился и в Ленинград его отправил в какую-то известную клинику. Славик там и застрял месяца на два.

Вот и познакомился там с девчонкой, с Наташкой. Такая дружба у них. Слов нет. Влюбился парень по уши. А Наташка не простой девушкой оказалась, а балериной, будущей, из театрального училища.

Она и контрмарки доставала, и иногда тайно сбегали они вдвоём то на один, то на другой концерт, в театр., на балет.

Лучшие дни в жизни у Славки были. Лучшие на всю жизнь.

Наташку выписали на два дня пораньше, а потом и Славика. Прощались они море слез и клятв в любви до гроба.

Уехал Славик к себе, в наш городишко вятский, провинциальный, доучился в техникуме, а потом и в армию. Но все это время только одной Наташкой и жил.

Переписывались они. Но потом ответы Наташкины стали приходить все реже и реже. И вот вчера получил Славик последнее Наташкино послание.

Сообщает, что едет на гастроли в Париж, что после гастролей у неё свадьба, и что жених ее тоже театральный деятель, пусть и разведённый, но очень умный и талантливый, а со Славиком они останутся вечными друзьями, точно также, как в юности клялись любить друг друга до конца жизни, так до конца жизни друзьями и останутся.

Славику, конечно, не работалось в тот день, и он попросил отгул.

Молча ему пожали руку.

К чему слова.

Итак, все ясно.

– А что он хотел? – пожимал плечами Женька, нарезая виниловую трубку, – чтобы тебя не бросили, надо рядом быть. Вот мы с моей Маринкой, через улицу жили. Всегда рядом. Поухаживал я за ней месяцев пять, мои родители ее знали, ее родители – меня. Все, через полгода свадьбу сыграли. Живём.

Женька – парень расчётливый. Все у него рассчитано наперёд. Вот и женился-то он не абы на ком, а на дочке самого начальника финансового отдела. А это, по нашим, по заводским меркам, очень большой начальник.

Молодец, парень. Деловой.

Вообще-то, как-то так само собой получается, мы частенько разговоры всякие про девчонок заводим.

А что? Коллектив мужской, пацанский.

А вот я про своё знакомство со своей недавней подружкой ещё никому не рассказывал.

Не люблю я эту болтовню.

Вот одному, если что вспомнить, поразмышлять молча, это можно. Если чувства непонятные душу переполняют, почему бы не порассуждать?

С Алкой мы познакомились в лесу. Не поверите. Натурально в лесу. Натурально ночью. Натурально в Новый год.

У нас на заводе есть далеко за городом пионерский лагерь. Это летом он пионерский, а зимой – просто туристическая база.

По графику по разным поводам туда выезжают цеха на денёк, иногда на два.

Вадик, культмассовый сектор в нашем отделе, парень шубутной, шустрый. Вот он и договорился на 31 число. Не знаю, как ему удалось, все отделы опередить, но факт – наш отдел оказался в графике именно на этот день.

Желающие встретить Новый год на природе нашлись. Конечно, в основном молодёжь. Скинулись. Профсоюз денег выделил. Из фонда начальника тоже кое – каких премиальных подкинули, так что на продукты и прочее хватило.

А посудой, стаканами и рюмками пионерлагерь нас обеспечил.

Весёлый вечер был, застолье, музыка, танцы.

А мы с Витькой после того, как убедились, что за столом никто наши песни дворовые про первую любовь, про голубей, про шута и королеву петь не собирается, взяли гитару и пошли в лес.

Тут недалеко у маленькой речки есть купальня летняя, вот на ее перилах, замёрзших, и пристроились.

Звезды отражаются в зеркале льда, ночь ясная, как день. И мы и гитара…

– Тише, люди, ради бога, тише!

Голуби целуются на крыше".

Витька брал самые сложные баррэ и аккорды, а я от всей души кричал на весь лес:

– Заплутали мишки, заплутали!

Заблудились в паутинке улиц!

И вдруг слышим, кто-то нам подпевает, да так звонко и протяжно, что прямо за сердце берет:

– И к большой медведице как к маме

В брюхо звёздное уткнулись.

Да так здорово, что Витка сразу перестал играть. Оглянулись. Ба. Да мы здесь не одни.

Две девчонки сидели на другой стороне купальни. Красивые. И подпевали нам.

Мы сразу, конечно, на луну петь перестали.

Побежали знакомиться. Пригласили их в свою компанию, потом они нас в свою.

Алка и Светка, так звали наших новых знакомых. Витька сразу шепнул, что Светка его. А я и не спорил. Мне Алка больше понравилась.

Светка – инженер на соседнем комбинате, а Алка – медсестра в инфекционной больнице, что на краю города.

Весело встретили Новый год.

Вот так я с Алкой и подружился. Но никогда не рассказывал о ней парням на работе.

Любовь это не для рассказа, не для болтовни.

А то, что в Алку влюбился, я и не сомневался.

Ведь я ее частенько ( а наверное, чуть каждый день) с работы встречал, Она сутки на двое работала.

В выходные гуляли. Ездили в областной центра в парк. Ходили в кино. А когда я соскучусь и, если в мои выходные она работала, ездил к ней на работу.

Они с напарницей Людкой, которая жила рядом с больницей, в деревне, Луговые, иногда выходили ко мне вместе, и мы или сидели у железной дороги, глядя сверху на проезжающие поезда, или шли на берег Вятки, сидели на высоком берегу и смотрели вдаль.

Девчонки курили. А я не курил, Я любовался Алкой.

Какая красивая девчонка у меня и очень смешливая.

У неё чуть ли не четверо братьев или больше, я не уточнял. Только у нас на заводе двое работают.

Как-то Лешка, ее старший брат из отдела главного технолога, встретил нас случайно в автобусе. Мы ехали в областной центр гулять, добродушно улыбаясь пошутил:

– Опять гулять? Ремня, дети, на вас нет.

Мы рассмеялись только.

А потом я иногда вспоминал его слова. Причём здесь дети? Ведь я уже полгода как из армии. И ремень здесь причём?

Я вернулся с перекура, но здесь разговор о девчонках продолжался.

Конечно, о чем парням поговорить, если уж зацепила такая несчастная Славкина любовь.

Славика с его балериной все пожалели. И он вроде даже и успокоился.

Печальную историю теперь рассказывал Вовка.

– Ведь два месяца мы с Иринкой дружили. (Иринка – это копировщица из нашего отдела. Хохотушка) Такая у нас дружба была. В кино ее водил, в заводской клуб, мороженое покупал, в походы ходили. У костра песни пели. Она всегда со мной рядом была.

– И что?

Женька даже паяльник выключил, чтобы дослушать, судя по выражению Вовки вторую печальную историю безответной любви.

– Что дальше-то? Было что?

– Конечно!

Вовка даже покраснел.

– Конечно, она даже мне грудь один раз показала слегка.

Все заржали.

– Ну это, конечно, "было".

– Я в отпуске был. С ребятами сходил на Чусовую, на байдарках. 380 км спустились от до города Чусовой. – продолжал Вовка, – И что? Приезжаю, а она уже с Лёнькой из инструментального ходит. Он ее в кино водит, в заводской клуб на танцы, за реку в поход ходят, песни у костра поют, мороженое ей покупает. В общем, ушла она от меня.

Вовка у нас – ярко-рыжий. Конопатый.

– Но это, конечно, не повод бросать хорошего человека. – завершил он свой рассказ и рассмеялся.

На том и порешили. Рыжий – не повод.

Это хорошо, когда у человека есть чувство юмора. По жизни пригодится.

Тем более Вовке, ведь Вовка, бригадир нашей бригады электриков и по совместительству комсомольский вожак всей лаборатории, дал нам комсомольское поручение.

Наш отдел будет шефствовать над десятым классом второй школы. Поручили вести это направление мне. Надо подумать, какие мероприятия мы с ребятами из подшефной школы можем провести.

Первое, наверное, надо познакомиться. Сходить с нашим активом, инженерами конструкторами и рабочими в класс, рассказать о заводе, о наших профессиях.

Соревнования может какие спортивные, волейбол, например, наш любимый, на лыжах может сходить на стадион «Заря».

Вот что я, пожалуй, спланирую: собрание комсомольцев по теме: «Ленин и современная молодёжь», собрание «Твоя будущая профессия», совместный выезд в театр юного зрителя и обсуждение спектакля, встречу с секретарём райкома комсомола по теме идеологическая борьба.

Был я недавно на активе. Мне понравилось. Фильм нам там показали, рассказали, как капитализм борется за сердца и умы нашей советской молодёжи.

Эстетику поведения бы обсудить, литературный вечер хорошо бы сделать и диспут бы "Искусство в моей жизни".

Ребят надо учить думать, самостоятельно мыслить. А вот, если о диспутах говорить, то вот хорошо бы диспут организовать по следующим вопросам:

– Какой ты вкладываешь смысл в понятие специалист, в профессиональное признание?

– Что для тебя важнее «Кем быть» или «Каким быть»?

– Правильно ли деление профессий на "мужские" и "женские"? И могут ли девушки работать в «мужских» профессиях?

– Что значит выражение «выбиться в люди»? Как нужно расценивать это выражение в наши дни?

– Выбрал ли ты профессию? Кем ты хочешь быть? Что собираешься делать после школы? Работать или учиться?

Это я неделю назад мечтал и напланировал это, когда мне только поручение это дали, а уже сегодня провели мы совместный актив со школой.

Наша подшефная. У нас 10в класс. Учебный сектор класса рассказал нам об итогах первого полугодия. Актив нашего отдела обсудил и заслушал неуспевающих учеников, рассказал о своих личных социалистических обязательствах. Наметили совместное собрание. И тему определили: «Ударным трудом и отличной учёбой встретим определяющий год пятилетки». Наметили также экскурсию на завод. Им интересно будет.

Интересная мне школьница запомнилась. Такая шустрая два руку поднимала и задавала вопрос:

– А как вы, товарищи комсомольцы из завода, считаете, есть или нет вечная любовь и может или нет быть дружба между мальчиком и девочкой?

Судя по осуждающему взгляду классного руководителя Анны Ивановны, вопрос не был с ней согласован.

А мы, большие уже парни, что – то растерялись, покраснели даже, что-то промямлили.

Хорошо, выручила нас классный руководитель. Что-то стала рассказывать из литературы, из истории. В общем, спасла нас.

Нам бы что-то попроще: про технику, про станки, про металлы, про завод, про соцсоревнование, а тут такие вопросы.

Неплохо бы с Анной Ивановной посоветоваться и провести бы с ними диспут на тему дружбы и любви. Это им, видимо интереснее, чем про соцсоревнование и достижение нашего токаря комсомольца Петра Иванова.

Вот это тема старшеклассникам будет интересна.

Да не только старшеклассникам, этим, салагам, да и мне самому, пожалуй.

Запомнилась мне эта девчонка.

Новая работа

А вот и случай мне представился уйти от рассуждений о дружбе, о любви, о том, любит меня Алла или не любит.

На заводе создают новый отдел. Вернее, новый сектор в отделе снабжения. И новый заместитель начальника, который подбирает себе кадры, зашёл как-то к нам, и мы вместе с ним уходили с работы.

Он знал меня по волейболу. Рост у него небольшой, но прыгучий, зараза. И я такой "длинный ляма", как меня шутливо называла тётя Клава, иногда даже не мог пробить его блок.

Да что я. Даже у нашего знаменитого Иван Иваныча, у которого вообще не было соперников, да и тут частенько мяч, как заколдованный, сразу от блока Толиного под ноги к Ивану и падает, и спасти, взять его из-под уже сетки никто не может.

За это Анатолия уважаю.

А он все продолжал рассказывать о своей снабженческой работе. Как это здорово, ездить по стране, на поездах, летать на самолётах.

Быстрый громкий, деловой, спортивный, он как никто другой из моих новых знакомых подходил для этой снабженческой работы.

– Да, Славик, поездил я немало.

– А что, Анатолий Иванович, надоедает в командировках?

– Нет. Спокойнее.

Этот честный и откровенный ответ не был для меня неожиданностью.

– Давай, Славик, переходи-ка к нам. Наша работа для деловых людей. Ты парень динамичный, начальство о тебе хорошо отзывается. В волейбол неплохо играешь опять-таки. А в нашей работе нервной, закалка спортивная ой как пригодится. Так что, я думаю, сработаемся.

Погода была чудесная. Из заводоуправления вышла симпатичная девушка. Я поймал себя на мысли, о том, что не слишком ли внимательно разглядываю я ее, совсем почти не слушая своего возможного будущего начальника.

– Ну до свидания, Анатолий Иванович, подумаю.

Девушка профлиртовала мимо. Я невольно оглянулся. Хороша. Красива. Стройна.

– Думай. Не тяни только – отвечает Анатолий Иванович.

Подаю ему руку. Обещаю подумать. Прощаемся.

Так как мы работаем в одной комнатке, то у нас все на виду. И вот никак не могу принять такую мелкую услужливость Вовки, когда за 10 рублей он, раскланиваясь, говорит одному конструктору:

– Все сделаем, как скажете.

Речь идёт о шабашке. Мужику надо зарядное устройство для автомобильного аккумулятора в гараж.

– Все – все сделаем. И конденсатор у нас есть, и трансформатор, диоды мощные поставим, не волнуйтесь

Хороший бы приказчик получился из него.

А я гордый. Я вот так не смог бы унижаться. И ради чего? Ради 10 рублей? Нет, я так пресмыкаться не мог бы. Хотя, парню может нужны деньги. Пусть подзаработает.

А ещё мы ходим с Вовкой в Школу рабочих корреспондентов при газете «Областная правда». Валерий Голубев, наш преподаватель, меня спрашивает:

– Вы диалогами увлекаетесь?

Смущённо киваю. Он анализирует мои зарисовки. Учит. Я молча слушаю. Где надо киваю, где надо улыбаюсь одобрительно. А сам думаю: «Не и диалогами увлекаюсь, а жизнь изучаю, литературу люблю, а жизнь, дорогой Валерий, сплошь состоит из диалогов. Как ими не «увлекаться», дорогой Валерий Леонидович.

И очень приятно услышать его скупое и сдержанное:

– Пишите, Александр, у вас получится.

Вот как-то мы (Куда только нас не заносит в рабочее время!) о социализме заспорили.

У нас социализм. Вот исследовать бы тему бедности, нищеты при социализме. Социальной несправедливости, когда одни богатые, другие не менее умные и образованные, а – бедные и нищие.

Как же это так? Что же это за общество такое справедливое социалистическое, если есть такая ужасная несправедливость, если есть бедные и нищие, которым и кушать нечего и одеть доноски все и старое.

Что это за социализм? Нищета убивает в человеке человечность и доброту или наоборот порождает безысходность, всепрощенчество, приспособленчество и ломает человеку его хребет, лишает всякого достоинства или наоборот обозляет ожесточает его душу?

Поразмышлять бы.

Вчера с Алкой ходили в ресторан. Если все описать, все будет немножко смешно. Какие-то пьяные рожи за соседним столом все время ржали и обсуждали свои семейные отношение. До меня донеслось:

– Жена не профессия.

Их нетрезвые рассуждения о семейной жизни иногда доносились до нас.

Но мы не обращали внимания. Играла музыка. Все было романтично и хорошо. Она заказала шампанское, я ликёр. Были зразы с жареной картошкой.

Сидели долго. Мне запомнились ее поцелуи. Ее слова:

– Я пьянею от твоих поцелуев.

Я молчу.

– Слышишь? – повторяет она, – Гордись.

Я так и не ответил, и заговорил о чем-то другом.

Постеснялся эту тему развивать.

И вчера же она сделала тонкий намёк, что я сухарь. Отчего это? Может, конечно, от того, что я с ней немного зажатый? Так я девочек с детства стесняюсь. Или от того, что я до сих пор в чем-то не признался ей? И от того, от этой неопределённости и есть в наших отношениях какая-то недосказанность, лёгкая напряжённость? А разве обязательно на словах что-то девушке говорить? Разве она не видит и не знает, что я ее сильно люблю? Ведь не станешь же ты ходить и целовать девушку, в которую по уши не влюблён?

А то, что есть какая-то скованность в наших отношениях, я чувствую. И она, наверное, права. Почему-то нет лёгкости и простоты между нами? Она медсестра, я рабочий. Может кроме моей любви к ней между нами ещё что-то общее должно быть? Профессия что ли? Или увлечения? Я люблю литературу, политику, «Комсомольскую правду», а она и книг не читает.

Неужели для тех отношений, о которых она мечтает, мало одной моей любви и моего хорошего и влюблённого отношения к ней?

Наверно, Алла права. Есть во мне какая-то сухость и скованность.

Это я виноват.

Но я не знаю, как вести себя с девушкой так, чтобы ей все и всегда нравилось?

И бывает ли такое?

Одиночество даже приятно бывает иногда. Это возможность поразмышлять, подумать, вспомнить. Я все думаю, над словами ее, что я сухарь.

Что это значит? У меня что трудный характер что ли? А разве не видит она моей любви к ней? Что ещё ей от меня надо?

Сухарь. Сухо. Значит ей надо от меня какой-то радости? Но если встречи со мной ей не приносят «радости», может это просто означает, что она ко мне не испытывает никаких сильных и положительных чувств?

А как же тогда ее слова о том, что она пьянеет от моих поцелуев?

Ничего не могу понять! Почему я сухарь-то?

Какая морока с этими девчонками, скажут, что-нибудь этакое потом неделями голову ломаешь, почему она так сказала и что имела в виду.

Подарил ей билет «Спортлото» шестой тираж, будет разыгрываться 28 февраля. У нас на работе ажиотаж. Все играют. Все хотят выиграть. Все хотят денег на халяву. Но никто ещё не выиграл. Может Алке повезёт. Вот ее цифры. Вместе выбирали. 7 10 21 31 44 46. Посмотрим 28 числа. Счастливая ли она. А раз вместе заполняли, то и я?

Вчера весь вечер валялся на диване. Хотел поспать, не спалось. Включил маг, слушал музыку. И все вспоминаю ее злые слова:

– Давай не будем встречаться так часто. Хотя бы месяц.

Я действительно, хожу к ней каждый день и каждые выходные. Если нет дома, еду на работу. Мне надо с ней общаться, смотреть на неё, быть рядом, слушать ее шутки, что-нибудь рассказывать ей про ребят а работе, моих новых друзей, про учёбу в техникуме, про службу в армии.

– Давай не будем встречаться так часто.

Подожди, а какое слово здесь главное. «не встречаться» или «нечасто»?

И зачем это ей? Я бы не так мучился, если бы мне понять ее.

Я ведь знаю, что она меня любит.

Меня вообще невозможно не любить.

Но есть у меня один эпизод, о котором я ей пока не рассказал. Это встреча и короткий роман с Таней Манской. О, это было чудо!

Она на вечере читала стихи. Ей все хлопали. Все пили вино. Всем было смешно и весело. И я пошёл ее провожать. Родителей дома не было. Мы зашли ко мне. Да так там и остались. Утром Анна ушла на работу. Как-то быстро собралась. Стыдливо. Без слов прощания. Молча. Я проводил ее до двери.

Но этот случай, это увлечение, а может и любовь, у меня была ещё до знакомства с Алкой.

Так что совесть у меня чистая. И я могу вообще не рассказывать об этом увлечении. Но Анна обворожительна. Какие она стихи читала. И Цветаеву, и Есенина. Я до неё не слыхал, как девушки читают стихи.

Это божественно. Чтобы читать стихи, их понимать надо, любить, чувствовать. В них жить надо. Это надо душу поэтическую иметь.

Это вам не уколы делать в инфекционной больнице.

Весь вечер лежал. Все думал об Алке. Почему она называет меня сухарём. Интересно, а Анна, если бы мы продолжали встречаться, называла бы меня так?

Вот парадокс. Если расскажу Алке об Анне, она меня разлюбит или нет? Тогда к сухарю, что ещё и ненависть добавиться или ревность?

Весь вечер вот-таки и провалялся на диване.

Вот какая морока с этими девушками.

Валерий Леонидович, руководитель Школы рабкоров при «Областной правде», прав. Диалоги очень характеризуют человека, лучше всяких слов автора и описаний. Высказывание героя всегда концентрированно отражает суть его души, ее состояние, его настроение.

И когда я списываю с жизни ситуации и истории, я не должен искажать речь, жаргонность, ритм и особенности речи своих героев.

Надо как-то описать свои сны. Они такие интересные бывают. А ещё попробовать раздвинуть бы деликатные моральные рамки и написать то, что снилось реально, без стыда?

В конце концов ведь в человеке все прекрасно, в том числе и это.

Ходил, курил и все думал о себе, своём характере, о вчерашней своей грубости, о своей чёрствости. На рабочем столе лежит книга, которую недавно взял в библиотеке, «Культура чувств».

Читаю с откровенным удовольствием, вот, потому что столько вопросов накопилось в этой сфере у меня в душе, что без беседы с умными знающим и культурным человеком никак не обойтись.

С парнями не поговоришь на эту тему. У них сплошные шабашки на уме. Пашут работают. Не до мелочей.

С мамой? Так у неё ни времени на меня нет, ни возможностей. И у них разборки с отчимом частенькие. Впору им самим помогать, что я, собственно говоря, все это время их совместной жизни и делаю. Мирю, объясняю, успокаиваю.

Ещё и ещё раз курю и думаю о своих нежных чувствах к Алке. Это мои чувства. Неужели она их не видит, неужели не видит, как я ее люблю? Понимает ли она меня? Ведь я до сих пор ей не признался.

Интересное место. Так, стоп. Давай-ка ещё раз затянемся. Так. Стоп. Не признался, говоришь? А что помешало? Или я действительно сухарь? Но у меня до неё не было опыта таких признаваний. Как это делается? Когда это делается? Зачем и почему это делается?

Мне с ней хорошо. Ей со мной хорошо. Нам вместе быть хорошо, ходить в кино, театр, гулять, за речку ходить, по полям шляться, цветочки собирать.

Хорошо обоим. Зачем ещё признаваться? Неужели ей не ясно?

А так как у меня не было опыта отношений с девчонками, то и признаваться я не спешу? В чем признаваться если и так все ясно? Или я правда сухарь? И поэтому слишком сдержан?

И всегда ли я внимателен к ее чувствам?

Если чувства дают главное наслаждение жизни, так может и жить человек должен одними чувствами? Говорил же Достоевский: «Надо любить жизнь, больше, чем смысл ее».

Хорошо Чехов сказал про ружье на стене. Это надо учесть.

Я думаю, всегда лучше пройти через заблуждение или сделать ошибку, чем не допускать этой ошибки.

А вечером с Алкой пошли в музей. На выставку картин местных художников. Понравилось только несколько вещей И.Широких. Одна из них названа – «Групповой портрет».

На старом диване полусидит – полулежит, выставив колено, с папиросой в руке старый седой уже человек и, прищурив глаза, пристально смотрит на вас.

Чуть впереди его мальчик, подросток с большими синими чистыми глазами. Н, знающий ещё всех пакостей жизни, спокойно смотрит на вас с лёгким оттенком то ли презрения, то ли равнодушия.

А рядом, в ногах у старика, такой же синеглазый, но уже мрачный юноша. Угловатый широкой кости смотрит на вас подозрительно, недоверчиво. В руках его книга. Но, похоже, не интересная ему.

Три персонажа. Три характера. Три разных взгляда на жизнь.

Да, жизнь она такая штука сложная. Постоянно какие-то новые проблемы и все время не покидает ощущение, что все, что вокруг, все, что происходит, все это что-то не то, не то, о чем мечталось, не то, о чем так красиво написано в книгах. Как-то все примитивно, просто, некрасиво.

Почему меня не покидает это ощущение неудовлетворённости собой, окружающим миром, почему постоянно хочется чего-то лучшего, чего-то большего?

Снова весело играли в волейбол. Гоготали. Я тоже, особенно когда удачно принимал мяч, или неудачно делал подачу, смеялся вместе со всеми.

А в перерывах все думал. А правильно ли я поступаю, что так часто встречаюсь с Алкой? Езжу к ней на работу. Встречаю с работы. Уже все подружки ее знают обо мне. И почему я до сих пор ничего не сказал ей, что я ее люблю?

Не пойму только, зачем говорить об этом?

А раз я хожу к ней, мы гуляем, ходим в кино и мне с ней хорошо и просто, разве этого мало, и она не видит, что я влюблён.

Зачем говорить об этом? Я не понимаю. Ну и что из того, что я не сказал ей ни слова о том, что я ее люблю?

Я всегда успею сказать об этом. Нам же хорошо просто быть рядом. Ну мне, по крайней мере.

Признаться всегда успею!

Опять удар пропустил. Ну погоди, Славик! Витек, мне короткий пас дай, короткий! Никакой блок не поможет. Я ему сейчас кол в самый угол площадки! Пас. дай пас! Дай пас, придурок!

Сегодня во сне пел песню «Звёздочка моя ясная». Да так пел. Лучше самоцветов. «Облако тебя трогает, хочет от меня увести. Чистая моя, строгая, как же я хочу рядом быть». Так здорово пел. Сам себя не узнавал. С чувством. Красиво. Точно лучше «Самоцветов»! Такой у меня голос во сне чистый, красивый баритон был.

А вот все вспоминаю и вспомнить никак не могу: «О ком же и для кого я так красиво пел»?

Танцев вчера не было. Около 9 часов вечера я вышел из дома. На улице пусто. И уже, что нам полюбившим летнее солнце, ещё непривычно. Этот первый знак осени. В 9 темнеет. Иду один. У переезда догоняет парень, которого я знаю, по заводу, по-моему, работает в техлаборатории, по танцах все знакомые, видались, здоровались, а как зовут не знаю. Да, какая разница. Поравнялись.

– Привет.

– Привет.

– На танцы?

– Ага.

Когда я задал этот вопрос, понял, что он лишний. Тут дорога одна в Дом культуры. Но надо же о чем-то говорить.

– А сколько у тебя на часах? -спрашивает.

Смотрю.

– 9 -25.

– А у меня 9=12.

Смеёмся. Пока он заводит свои отставшие час, подходим к старинному зданию водокачки, или электростанции. Его приуженные по бокам белые брюки, внизу клёш моднецки колыхались. И ботиночки белые в чёрную полоску. Шикарно одет. Дембеляга.

Пока шли от Красной горы поговорили об институте, куда он поступает на вечернее, об армии, которую никак на гражданке забыть не можем, о том, где кто служил. Я, конечно, заграницей похвастался, Венгрией, любимой своей Южной группой войск, Он радист, в степях, где-то в Союзе пахал. О Витьке, который первый же экзамен в институт провалил, о Серёге, который ходит с нами на танцы и пьёт как лошадь зачем-то, о недавнем комсомольском туристическом слёте, куда он ездил на своём новом гоночном велосипеде.

Прощай, любовь

Вот я веду всякие дневники, люблю записи разные в блокнотиках черкать. Вот этот блокнот носит название «Антошка». Так я шутливо называл иногда свою бывшую девчонку Алку за ее шустрость, энергию, неиссякаемый оптимизм и почти детскую самоуверенность.

"Антошка, Антошка, пойдём копать картошку!"

Ей нравились почему-то такие мои прозвища.

Где она сейчас? Может, она до сих пор вспоминает меня, может, ей снятся наши свидания и встречи, может она снова мечтает о моей любви и с трепетом ждёт случайной встречи со мной.

А может, она махнула на все рукой и решила бросить бессмысленное занятие и не искать больше парня или жениха с квартирой и, как она мне мечтательно как-то призналась даже, как о самом сокровенном, с мотоциклом!

Во как! С мотоциклом ей парень нужен! Какие глупые у девчонок мечты.

С мотоциклом. Ни умный, ни высокий, ни красивый, ни надёжный, ни воспитанный, ни образованный, ни добрый, ни понимающий, а именно с мотоциклом. И все. Надо же какие мечты у девчонок бывают. Вот забьют себе в голову, что парень им нужен с квартирой или с мотоциклом, и все. И ждут.

Ну и ждите.

У меня нет ни того, ни другого.

А я Алку любил. И сейчас, как-то, неравнодушен, наверно где-то там глубоко в душе. Я встречал ее с работы и днём и ночью почти каждый день. Мы ездили в областной центр, наш самый большой город, гулять, ходили во все кино подряд, ходили в театр.

Я всегда старался быть с ней рядом.

И достарался.

Так видимо ей моя ребячья настырность быть рядом и всегда улыбаться всем ее выходкам достала, что в одно прекрасное утро, когда ни свет ни заря в одну из суббот я, радостный и воодушевлённый, привёрся к ней домой, абсолютно не подумав о том, что она с суточного дежурства, хотя и медицинская сестра, но все-таки сутки не спать.

А я радостный, суббота, солнце, получка в кармане, лечу к своей девчонке, чтобы прокатить ее, как всегда по выходным, в областной центр, погулять по парку, сводить в кино и классно провести субботу, взял, да и без спроса и предупреждения завалился к ней в дом.

Когда бабушка (Все время путаю. Это ее мама. Просто она старая. Алка последняя, пятый или шестой ребёнок в семье, а может и седьмой.) Бабушка, то есть мама ее (ко мне в доме уже все привыкли) и крикнула:

– Алл, Сашка пришёл.

Радостный я стоял на крыльце и щурился от счастливейшего субботнего солнышка, предвкушая все радости бытия простого рядом с любимой девушкой. Просто быть рядом. Что ещё надо влюблённому юноше?

Вдруг слышу:

– Пошёл он на х.…!

Слова эти не мне предназначались, а ее маме, старенькой уже старушке. Как я говорил, Алка шестой или пятый ребёнок в семье, а младшие позволяют иногда себе неуважительное отношение к мамам.

Но так судьба распорядилась.

Их услышал я.

И все.

Такое послание меня просто ошарашило. И все в душе моей ребячьей и не оперившейся оборвалось. Оборвалось раз и навсегда.

Я ушёл. Деньги в кармане были. И я весь день пил. Куролесил. И снова пил. И снова куролесил. И напился. После обеда попал под дождь. Побегал по городу. Так хотелось с кем-то подраться. В общем, напился, отвёл душу.

Брата ее старшего случайно встретил, когда мокрый, весь промокший и то ли в слезах, то ли просто пьянущий, еле выговаривая слова, попросил:

– Алке привет, передавай. Не увидит меня больше.

Это был последний мой привет. А может, это и не брат был, а просто мужик, похожий на брата. Не знаю. Не помню. Помню только, что слова эти я ему передал, грозно помахивая пальцем перед носом.

Я так устроен. Если у хожу, я ухожу навсегда.

И тут предложение Анатолия Ивановича, как нельзя кстати. Пригодилось. Уже в понедельник я сходил к нему, он подписал заявление, я сбегал в отдел кадров.

И все. Я сменил работу. Ушёл работать в снабжение. Товароведом. С большим удовольствием езжу в далёкие и дальние командировки. И ни о какой больше любви не думаю.

Да на такой работе просто и некогда.

Одна работа. Одна работа. Это даже здорово, когда одна работа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.