Алина Ставицкая
Криптонит

Из чего ты сделана?

Когда я была маленькой, меня ничто на всём свете не могло испугать.

Я была ураганом остроугольных костей, растрепанной, жёсткой чёлки, спадающей на дикие глаза, и воплей – но мне казалось, что я страшнее тигра и от моего рёва многоэтажки обрушатся в пыль. Я перебегала дорогу прямо перед проезжающими машинами, а водители матерились мне вслед; я прыгала по деревьям, кидалась в мальчишек булыжниками и хохотала, когда они пугались, потому что я – я ничего не боялась кроме собственного испуга.

Мне хотелось пронести эту слабоумную смелость до самой своей старости, но уже лет в пятнадцать она начала трескаться, и я поняла, что она была сделана из пластика, а не из камня. Или льда (потому что он тут же растаял бы под его глазами).

В мои ураганные семнадцать от меня прошлой уже ничего не осталось – я надела жемчуг и встала под вспышками фотокамер, как под обстрел. Под этими камерами в моём взгляде больше не было дикости – только царственное величие и чуточку тоски, которую я украла у звёздных актрис чёрно-белого кино.

Но внутри – в пределах фотосессий, когда моё тело ощупывали профессиональным взглядом, цепко выхватывая недостатки, которые невозможно продать (но всё ещё меня не видели) – я была слепым котёнком. Неприспособленным, одомашненным, испуганным потомком хищников, забывшим, что у него есть когти. Или – ещё не отрастившим их.

Я забывала о своей необузданной дикости и покорно стояла под обстрелом, непонимающе щуря глаза, пока меня ловили в кадр, чтобы показать на Дискавери. Так я себя ощущала – живым экспонатом.

– Приготовься и…! Да, вот так… нет, нет, чуть поверни голову, нет… ну что такое… нам нужен перерыв! Встретимся через пять минут! Иди, попей водички, отдохни и возвращайся отдохнувшей и повеселевшей! – и тут же жёстко, но тихо, чтобы слышала только Ира: – Это никуда не годится, приведи её в работоспособное состояние, сей-час-же!

Вспоминая эти фотосессии, я могу привести только одно сравнение: безвкусный, пресный секс. Тебя мучают долгое время, и ни ты, ни фотограф не можете достичь оргазма. Ты для него бревно, а он для тебя насильник.

Ты спишь на ходу, а тебя трахают.

После того, как Миша, матернувшись себе под нос, недовольно швырнул фотоаппарат одному из своих ассистентов, я позволила себе взглянуть в огромное панорамное окно студии.

Панельные многоэтажки большого города (я там не жила, только ездила на эти фотосессии) сливались с серостью неба.

Мрачно, но вполне в духе туманного ноябрьского утра. Мы начали в семь вечера воскресенья. Уже понедельник – а значит: школа, математика, уроки…

Как далеко это сейчас, но вспоминается по-прежнему с ужасом. В семнадцать это и вовсе было личным апокалипсисом, который начинался каждое утро и повторялся в следующее, как день сурка.

Я протёрла рябившие от вспышек и бессонной ночи глаза, и тут же подбежавшая Ира испуганно отодрала мои руки от лица.

– Господи-боже, Юля, ты сотрёшь макияж!

И принялась оттирать с нижнего века пятна от туши. Я отводила взгляд, лишь бы не смотреть на её сосредоточенное, слегка зелёное лицо так близко, но выгнать её из своего пространства не могла, хотя меня выворачивало. Нет: я хотела откусить ей нос, но больше – спать. Я покорно стояла бы и дальше, если бы она не дёрнула меня за юбку и не шикнула, заставляя завалиться вперёд, как марионетку:

– Давай без своих выкрутасов! Миша от тебя вешается!

Таким тоном, будто я всё это время не старательно корчила из себя модель, а мазала собственным дерьмом стены. Будто я трёхлетняя. Будто она мне настоящая мать.

Я медленно перевела на неё взгляд, чувствуя, как болят глаза из-за лопнувших капилляров.

Раз.

Два…

И в один миг взорвалась, как звезда, дожившая свой век.

Я резко скинула с себя её руки. Мимо замелькали удивлённые лица, плакаты, смешиваясь в разноцветное пятно. Холодный воздух бил горевшее лицо, пока я шла так быстро, что почти бежала.

Я не заметила, как одубевшие ноги задели простыню, служившую декорациями, и всё упало к чертям; не услышала воплей Иры, летевших в спину. Я вообще ничего не слышала – в ушах у меня была вата, а грудь не могла сдержать желающее выбраться сердце.

Я тоже хотела выбраться.

Иногда она всё-таки во мне просыпалась – та десятилетняя вечно орущая дикарка, которая успокаивалась только со странными игрушками деда из старого металлолома. Они мигали зелёным и красным, из них торчали леска и проволока, но как же я их любила! А потом пришла Ира и выбросила весь этот «мусор».

Я помню ту гримёрку, в которой мы ютились чуть ли не на головах друг у друга, – вешалки с безразмерным тряпьём, которое напяливали на нас, худощавых (а мы порой прыгали из-за этого до потолка), камерное тёмное пространство, в котором вечно пахло потом и парфюмерией, маленькие туалетные столики со всем этим косметичным дерьмом. Я чуть не скинула его полностью, пока искала трясущимися руками средство для снятия макияжа. Не нашла. В процессе разнесла весь столик. Да и чёрт с ним. Возьму сухие салфетки и буду стирать ими наждачную матовую помаду – я её ненавидела. После себя она оставляла лёгкий проститучный флёр. Или кровавый – будто наелась стекла.

Я вспоминаю эти моменты – и мне хочется взять как можно таблеток с прикроватного столика, потому что мне становится трудно дышать. Потому что перед глазами всё расплывается, как тогда.

– Что это с ней? – недоумённо шушукались девочки, глядя на меня издалека, но ближе не подходя. В такие моменты всё во мне становилось визгливым и хрупким, будто ломающееся стекло:

– Вам заняться нечем?

В том маленьком душном помещении я никогда не могла полностью вдохнуть и не могла себя узнать – со стороны это наверняка выглядело по-идиотски, когда я металась и огрызалась на всех. Я будто загнанная дичь дёргалась в капкане.

Но они отставали и сразу замолкали – и это меня успокаивало.

– Ты ведёшь себя как ребёнок! – Ира меня подняла за плечи, как куклу – снова. Я отправила ей взгляд исподлобья и мысленно пожелала умереть, не заботясь о том, как по-детски это было. А так оно и было. Ну и что ты сейчас сделаешь? Возьмёшь карандаш для губ и вонзишь его в артерию? А потом пойдёшь плакать в уголочке?

Милая маленькая Юля. Какой глупой ты была.

– Не трогай меня! – тут же процедила я. Внутри у меня была целая истерика. Эту истерику в мои семнадцать могло спровоцировать что угодно – любой взмах бабочки на другом конце планеты. – Мне уже надо в школу!

«И ты мне не мать!»

Однажды я в детстве выкрикнула эту фразу ей в лицо, но потом она дала мне пощёчину. Я кричала это снова и снова, пока ей не надоело меня бить.

– В школу пойдёшь, когда мы сделаем нормальную фотосессию! – у меня дёргался глаз от этого слова, так что я опять переборола желание плюнуть ей в лицо. Она стояла в этом своём модном костюме и держала блондинистую голову ровно – ухоженная, твёрдая. Она смотрела на меня так, будто между нами была настоящая война, и ей во что бы то ни стало, надо было её выиграть. Но дело в том, что я тоже ненавидела проигрывать, особенно ей.

– А, так значит, «внеклассные кружки» важнее моей учёбы? – я разом выливала весь свой яд, сардонически ухмыляясь, сама чувствуя тошноту от этого яда на моих губах. Руки были сжаты в кулаки, а глаза безумно сверкали – я видела это в зеркале. Я была совсем на себя не похожа – металась, как птица в клетке.

– Кому ты такая, с таким характером, будешь нужна? Тебя больше ни одно агентство не возьмёт – Миша уже хочет нас выгнать!

– О боже, – я закатила глаза, повеселев. – Выгнать, значит? Скажи ему, что за это я подарю ему новый дом. Когда он выплатит мне гонорар, естественно.

Какое же несравнимое удовольствие мне доставляло видеть возраставшее бешенство на её излишне красивом, но постаревшем лице – я чувствовала власть над ней.

– Да ты посмотри на себя! Это называется «модель»?

И швырнула на столик распечатанные фотографии. Мой взгляд машинально упал на одну из них – и все мои многочисленные слова застряли в сжатой глотке.

Завитые светлые волосы. Красивые черты лица, не совсем правильные, но интересные, резкие – то, что хорошо продавалось, поэтому меня и взяли. Иногда я смотрела на свои фотографии и застывала, чувствуя нечто скользкое и противное внутри. Будто я забывала, кто я. Будто мне показывали не меня, а чудовище Франкенштейна, изуродованное чужими пальцами, чужими вырвиглазными нитками. Я смотрела на зажатую костлявую девчонку в короткой юбке и расстёгнутой белой рубашке, которая корчилась в сексуальных позах, и мне становилось тошно.

Я разъярилась, как и всегда, когда видела любое проявление своего несовершенства.

Мне сказали, что я буду лицом Гуччи, лицом Дольче и Габбана, а теперь превратили меня в полное убожество. К чёрту их.

Даже не застегнув блузку, я пошвыряла вещи в сумку. Ира, сжав губы, завертелась вокруг меня, начав истерично что-то кричать, но на моём лице уже была каменная маска, и я полностью оглохла. Родителей это всегда бесило – как я легко, по щелчку пальцев абстрагировалась от остального мира. Мне кажется, это крайность всех шумных в детстве людей. Когда тебя долго не слышат, в подростковом возрасте ты становишься ничем.

Или – не собой, надевая на себя сотни чужих масок. Но никогда не собой.

– Юля! Юля, чёрт тебя подери! И куда ты собралась! Сучка поганая, – вдруг прошипела она. – Водитель тебя не повезёт, будешь пешком добираться, слышишь?

– Мне плевать, – ответила я, отправив ей спокойный взгляд. – Я больше здесь не появлюсь.

Она что-то ещё выкрикнула мне вслед, но я послала ей средний палец, не оборачиваясь, и каждый шаг давался мне легче предыдущего, несмотря на ноющие от шпилек ноги.

Тогда я была так счастлива – у меня на лице играла улыбка (я чувствовала её болящими мышцами на лице). Я представляла, что мне больше никогда не придётся быть цирковой обезьяной.

Но что-то во мне безобразно корчилось и кряхтело, краснело, пыхтело, выворачивая меня наизнанку, когда в голову приходили те уродливые фотографии.

Я не могла этого вынести.

* * *

– Ого! – присвистнула Вера, окидывая меня насмешливым и восхищённым взглядом. – У вас сегодня, я так понимаю, нюдсы.

Я встретила её на широком подоконнике туалета – там, где она прогуливала физику, математику и добрую половину предметов. Мы сидели на нём, поставив ноги на батарею и хихикали над тем, какие наши одноклассники дебилы. Хихикали над всем. И дымили в окно в молчании.

Она обратила ко мне худое лицо – и зелёные глазищи вцепились в меня. Иногда они могли быть довольно пугающими, когда она сверлила ими в наших дебилоидных пацанов и посылала их в причинное место, но я видела их хитрыми – или наивными и огромными, стоило мне рассказать очередную байку со своей так называемой работы. «О боже, неужели…»

Сейчас в туалете тоже пахло табаком. Она была в своих потёртых джинсах, а на коленях у неё лежал неизменный блокнот с исписанными рифмованными строчками.

– Не спрашивай, – закатила я глаза и попросила пальцем у неё сигарету. У нас была своя система жестов – два раза махнуть указательным значило «дай покурить». Красные мальборо. Я закашлялась, потому что хотела скурить сигарету побыстрее – мне необходимо было попасть на физику.

– Выглядишь классно. Ильич сдохнет, пуская на тебя слюни, – хмыкнула она.

После таких фотосессий я слышать не могла о своей красоте. Мне хотелось убить кого-нибудь об стену.

– Заткнись, а, – слишком резко выпалила я, хотя хотела бросить это как шутку. Вера непонимающе и испуганно посмотрела на меня – птичка, которая и так боялась чирикать. Тогда у меня между рёбрами что-то кольнуло. Но я всегда выбирала это игнорировать.

Не глядя на неё, я вернула ей недокуренную сигарету и, скомкано попрощавшись, побежала на физику – чувствуя, что всё ещё задыхаюсь. Коридоры казались нескончаемыми. Наконец я нашла нужный кабинет.

И застыла на несколько секунд. В эту дверь я всегда боялась стучать.

Потом разозлившись на себя, я всё-таки дёргаю за ручку и вхожу. Десятки кислых лиц обращаются ко мне.

Такие моменты я помню отчётливо, будто я нахожусь там. Потому что в пределах этих дверей я становлюсь острой и колючей, проволокой, и пространство вокруг меня будто тоже обостряется, режет как нож.

Я с разбегу вмазываю в него свой взгляд. Сначала в чёрные татуировки на предплечьях, видимые из-за короткого рукава, затем в джинсы, потом в короткие тёмные волосы, и только потом промеж глаз. Не в них.

Он незаинтересованно смотрит на меня, но я уже жду почему-то грома и бури. Жду, с вызовом глядя на него, но трясясь внутри.

Гром и буря – вот из чего он был сделан. В свои семнадцать я постоянно думала об этом – о том, что у него внутри. Тогда мне казалось, он был создан, чтобы мне было страшно и неуютно.

– Извините за опоздание, Александр Ильич, проспала, – выпаливаю я, заставляя голос звучать громче.

– Я не слышал стука, – кинул он низким голосом в полной тишине. Когда он говорил, все подавленно молчали. На его уроках тоже молчали – только за пределами этих дверей позволяли себе много, много разных слов. Я задрожала от злости, которая приближалась ко мне неконтролируемыми всплесками. Но выплеснуть я их могла только своими громкими шагами и излишне громким стуком.

Тогда у меня была непереносимость Александра Ильича. Аллергия, поэтому тело реагировало порой странно и непредсказуемо.

– Извините, – с нажимом произнесла я, держа спину прямо. Я не могла позволить себе превратиться в жижу под его равнодушными серо-голубыми глазами, похожими на стоячую воду подо льдом.

– Проходите, Юдина. И застегните рубашку.

Когда непослушные после холода и ослабевшие пальцы неуклюже (боги, впервые я делала что-то неуклюже) застёгивают пуговицы, лицо медленно начинает покрываться краской. Я бросила на него беспомощный взгляд – это получилось совсем бесконтрольно, я не хотела.

В ответ натолкнулась лишь на холод, скрывающий на дне неприязнь, или даже нечто похожее на отвращение, будто он смотрел на червяка. И испуганно отвернулась. Он подумал, что я специально его соблазняю?..

Я спряталась за волосами.

Проверяли домашнее задание, которое я, конечно же, не успела сделать. И конечно же, он меня спросил. Тогда случалось много того, о чём я думала с ужасом – будто сама судьба макала меня дерьмом с головой. Сейчас многие говорят, что всё зависит от твоего настроя и программ в голове, но тогда я об этом не думала – мне казалось, всё вокруг хочет меня уничтожить.

– Юдина, вы готовы? – кинул он мне, приподняв подбородок, отчего казалось, что свысока. Он расслабленно сидел на стуле, крутя в пальцах ручку. Журнал открыт. Он всегда выглядел так, будто он тут невзначай с этими прозрачными глазами смотрит, но не видит – будто ему на всё плевать. И когда он появился здесь полгода назад, нас это обмануло. Ему действительно на всё насрать – но он был запрограммирован на то, чтобы вызывать у людей ненависть.

Я уткнулась ему взглядом куда-то в острую скулу, закусив щёку изнутри. Хотелось скулить. Что он, чёрт возьми, здесь делает? Мише бы он понравился. Идеальный типаж.

Он не подходил этому месту – но ровно до того момента, как не вставал у доски и не начинал объяснять закон относительности или ещё что-нибудь.

– Нет, – хрипло сказала я.

– Я думал, вам нужны хороший средний балл, разве нет? – приподнял он бровь, после того, как сделал пометку в журнале. И мимолётом посмотрел на меня, безмолвно припоминая один дурацкий момент, когда я подошла в прошлом году, пытаясь его уговорить поставить мне пять. Сейчас я понимаю, как дебильно это выглядело. Но тогда он точно также приподнял бровь.

«Пять по литературе? По математике? Извините, Юдина, это не ко мне».

Козёл.

– Д-да, – выцедила я.

– Отлично, – тут он встал с места, потеряв ко мне интерес. Написал на доске тему точными, печатными буквами. – Продолжаем предыдущую тему. Номер триста три. Кто хочет попробовать?

Так буднично. Так, будто ему скучно. Я помню, как меня бесил этот тон. Не то чтобы другие учителя устраивали на своих уроках концерты или радовали доброжелательностью, но… но.

Моя рука оказалась в воздухе первой. Обычно я не задумывалась, поднимая её, но тут мне требовалось серьёзное усилие.

Он прошёлся взглядом по классу. Потом натолкнулся на меня. Меня вводил в какое-то неистовство этот его взгляд – будто он не воспринимал меня всерьёз, как будто забавная собачка пытается что-то сказать. В его понимании я навсегда закрепилась как блондинка, которая хлопает глазками, убеждающая поставить пять. А теперь ещё и проституточная соблазнительница.

Это не было далеко – я всё-таки была блондинкой-моделью. Их обычно так и воспринимали.

– Хорошо, Юдина, попробуйте исправить положение, – и я встала с места, высоко поднимая голову. Подошла. Посмотрела в глаза с уже знакомым вызовом (который давался мне очень тяжело) и взяла из его ладони мел. Именно физика мне тогда воспринималась так, будто это моё личное поле боя. Будто никого не существовало кроме меня и его, которому нужно было доказать что-то, макнуть головой в его неправоту.

Я начала писать решение, буквально вдавливая мел в доску и чувствуя, как спину под его взглядом жжёт.

Всё-таки я не была цирковой обезьянкой. Я была сделана из стали.

О прозрачных глазах, панике под рёбрами и конференции

Я никогда не была поэтессой, как Вера, – я игнорировала существование чувств. Вера казалась мне соплежуйкой, а себя, сбегающую в мир атомов, чертежей и цифр, я считала человеком конкретики и фактов.

С утра до ночи я талдычила физику на чистой злости. У меня никогда не было гениальных мозгов, как у дедушки (или, если уж на то пошло, – вообще мозгов), было только моё упрямство, которое я использовала как топливо.

– Она девочка небесталанная, но ей нужно много стараться, чтобы чего-то достичь, – сказал как-то деда в моём детстве, когда я притащила ему первую попытку изобретательства – пародию на его гениальные механические штучки, которые он делал на скорую руку. В тот вечер они после конференции пили водку, а мне хотелось всех впечатлить, но танцы и представления ребёнка для них были неинтересны – это я уже понимала. – Она похожа на свою мать – та тоже слепит что-то из говна и палок, и думает, что ей за это положена Нобелевка. Стоит и бьёт ногой, ждёт, что я ей скажу, что она гениальна, а как укажешь ей на ошибки – убегает, обзывает дураком и плачет весь день. Но упрямая была, что сказать… Юлька ваша такая же.

И хохотал. А я навсегда запомнила это всепоглощающее ощущение стыда. Мама в моём детском мозгу навсегда закрепилась как глупышка, и вести себя как она – это просто ужас. Мне всё ещё хотелось обозвать деда дураком и топнуть ногой, сказав, что он ничего не понимает, что я не огранённый бриллиант, талант, который рождается раз в тысячелетие, но он, ректор технического университета, доктор физических наук, владелец стольких наград и грамот, явно понимал больше меня. А я терпеть не могла постоянные сравнения меня с глупышкой мамой. И с тех пор начала биться в стену лбом.

Ире это не нравилось, потому что она уже вытоптала для меня дорожку – которая, как она думала, была вся сделана из цветов. Мне же было по душе пробиваться сквозь тернии к звёздам.

Папа был по большей степени равнодушен к моим увлечениям – настолько, что порой мне хотелось стать настолько громкой, что не услышать меня было бы невозможно. Просто из любопытства: как он себя поведёт, когда увидит меня? Тогда я не понимала, почему на месте отца для меня стоял непробиваемый бетон.

Это была обида, а я любую свою эмоцию трансформировала в злость и ненависть. Мне казалось: это внутреннее состояние сильного человека, который способен оседлать весь мир и расстрелять несогласных. Поэтому я презирала отца.

У нас был огромный дом – дедушка с барской руки отдал его отцу после смерти мамы, чего папа так и не смог простить ему, поэтому с завидным постоянством пытался проиграть его в карты. Дед, называя его никчёмным нытиком, неспособным без его дочери и дня прожить, покрывал его долги. Потом появилась Ира, которая в отличие от отца, бизнес вести умела явно лучше – у неё была своя линия косметики, – и уже она стала платить за отца в бесконечных казино и разговаривать с мутными типами, придавливая их трусливые глотки шпильками. Я её ненавидела, но не понимала, зачем ей такой же трусливый отец.

Деда называл её «бездарной торгашкой, продавщицей на рынке», и я как верная собачка глотала его слова, чтобы потом с точностью до интонации бросать их в лицо Ире. Повторять его надменный тон в разговорах с Верой, скучающе вытягивая руки с длинными ногтями. Вера только отмалчивалась на эти оскорбления, что меня доводило до белого каления – она не имела права иметь отличное от моего мнение. Не имела права считать себя лучше меня.

Мне нравился наш дом. Белокаменные лестницы с крутыми поворотами, балкон со второго этажа, прямо как из фильмов про аристократов, просторный белый холл с настоящим камином. Но каждый раз, выходя за пределы своей комнаты в эти прохладные коридоры, где каждый шаг отскакивает от камня и эхом бежит вглубь, дальше, я ломала пальцы и запрещала себе смотреть на высокие потолки – чтобы не ощущать себя букашкой. Этот дом был воплощением деда в моей голове.

– Почему ты ещё не одета? Я пересылала тебе письмо от Миши с расписанием фотосессий на неделю, – я вздрогнула от громкого голоса Иры, оказавшейся в моей комнате. Даже не постучавшей. Меня мгновенно ввело в исступление то, как брезгливо она посмотрела на разбросанные кучи листков с формулами и книг. Тогда я этого не замечала, но сейчас, вспоминая это, я понимаю, как неуютно она себя чувствовала, когда врывалась ко мне – несмотря на костюмчики от Прада, она была очень напряжённой и боялась и шагу лишнего сделать. Лицо превращалось в каменную маску, а глаза смотрели прямо – только на меня, как будто я собака, которую надо контролировать взглядом. Как меня вымораживала её дрессировка – словами не передать. Я делала назло буквально всё. – Почему так сложно убраться, боже, неужели тебе приятно жить в этой грязи?

– Ты не поймёшь, что такое творческий хаос, – прищурившись, отвечала я. Я воинственно вздёргивала подбородком, наслаждаясь своим хамством. Тогда я казалась себе самой умной, а она – никчёмной и глупой «торгашкой», раз не отвечала мне и – о боги – не могла отличить кинетическую энергию от потенциальной. – И если ты не слышала, как я в тот раз сказала, то повторю ещё раз, для особо одарённых: я. Не. Пойду. Туда. Больше.

Она тоже начинала закипать – её бесило, когда я ей грубила. «Девчонка, малолетняя неблагодарная хамка, которая и жизни не хлебнула…» Ну да, я не начинала свою великую карьеру с того, чтобы драить полы в торговом центре, и не то что бы жалею об этом.

– Ты хоть раз можешь нормально ответить на замечание? – всплеснула она руками. Я так радовалась, когда выводила её на эмоции – это значило, что я победила. Со мной было очень тяжело – на дне её голубых глаз всегда была обречённая усталость. Но она не сдавалась. – Если ты по глупости хочешь расстроить свою карьеру, то подумай хотя бы ещё раз…

– Так вот именно, что ты не даёшь мне самой думать! – закричала я, бросая на пол подушку. Как была в розовой пижаме – так и стояла посреди комнаты, отчаянно защищая своё. – Я уже всё решила, отстань от меня с этим моделингом! Вечером я пойду с дедой на конференцию. И не говори, что он заморочил мне мозги!

Она только покачала головой, тяжело вздыхая и покорно опуская голову. Вести разговоры о дедушке было полностью бесполезным делом; это всегда скатывалось в поток нескончаемой ругани из моего рта.

Выходила я из комнаты уже при полном параде – агрессивно-красная помада на губах, белая рубашка и чёрная юбка, на десять сантиметров выше допустимой длины. Впротивовес своему страху этого дома, я специально громко цокала каблуками. Когда я пришла в кухню, вызывающе глянула мачехе в глаза и хрустнула яблоком, которое взяла с хрустальной менажницы. Помятый после вчерашней попойки отец читал газету, прихлёбывая кофе.

– И это весь твой завтрак? – приподняла бровь Ира. – Возьми хотя бы оладушек. Соня для кого пекла?

Я чувствовала себя победительницей в этой нелегкой войне – а она смела говорить о каких-то завтраках. В такие моменты я чувствовала себя неправильной, глупой, искривлённой – она вела себя как обычная мать, и значит, моя война не имела смысла. Значит, всё это не имело смысла.

Но так далеко думать в свои семнадцать я не умела.

– Для твоего мужа, который и посрать без твоей помощи не может, – фыркнула я, зная, что он меня даже не слышит. Это аморфное существо вызывало во мне только презрение.

– Следи за языком!

– В этом доме позавтракать спокойно можно, хоть раз без этой долбанной куриной ругани? – поморщившись, отец приложил руку к лысеющей голове. Дедушка в свои шестьдесят пять выглядит гораздо представительнее его – пусть и волосы у него с проседью, но они хотя бы полностью прикрывают темечко. Я проследила полным брезгливого отвращения взглядом, как Ира вскочила с места и начала кудахтать над ним, предлагая аспирин.

С Верой мы встретились на школьной парковке – её тоже привёз водитель. И тут же устремились друг к другу, обнимаясь на пути, и, захлёбываясь в громком хохоте, рассказывали друг другу последние новости.

Она послала средний палец своей мамаше, и мы заржали. Оказавшись вместе, мы чувствовали себя наконец полноценными и самыми всемогущими в этом мире. Никчёмные подростковые проблемки, которые до этого казались концом света, теперь были не более, чем поводом для смеха.

Двое против всего мира – так это называется?

– Она говорит, ты плохо на меня влияешь. Что из-за тебя я не делаю домашку, – доставая сигарету из спрятанной под нашим камнем пачки, говорит Вера.

– Очаровательно. Тётки без высшего образования так отчаянно хотят выставить меня дьяволом, мне это даже льстит, – хмыкнула я, прикуривая из пальцев Веры. Мы сидели на бордюре от клумбы, наблюдая за подъезжающими одноклассниками, чтобы надменно переглядываться. Нас не любил в классе буквально никто, и я их понимаю. Вдруг я приподняла брови. – Что это, чёрт возьми, такое?

– О боже, – засмеялась Вера, когда в поле нашего зрения появился задрипанный запорожец с развевающейся плёнкой вместо заднего стекла. Автомобиль лихо припарковался, и через секунду он невозмутимо хлопнул дверью, и все слова застряли у меня в глотке вместе с сигаретным дымом.

Почему я сразу становилась испуганным молчанием, дрожащим нутром, потряхивающимися от адреналина пальцами, одним невесомым стыдом, когда он смотрел на меня? Я давилась своими гадкими словами вместе с одуревшим сердцем под его прозрачным взглядом. Он выцвечивал меня как радиоактивный ренгтен, даже если этот взгляд останавливался на мне буквально на секунду. Я ненавидела эту секунду, перемалывающую мне кости.

Чтобы не смотреть на разворот широких, слегка ссутуленных плеч, на обтянутую чёрной курткой широкую спину, на острые скулы (я боялась туда смотреть, чтобы не обжечься), я смотрела с лживой брезгливостью на его машину и, не слыша своих слов, говорила Вере что-то злое. Не замечая, что она внимательно сканирует мой профиль.

Я смеялась, не слыша своего смеха.

И только стоило ему пропасть из моего пространства, я могла вдохнуть. Могла выпрямить спину и надеть на лицо издевательскую саркастичную усмешку.

Мир снова вращался правильно, пуская правильные импульсы ровного сердцебиения.

* * *

– О боже, ты видела этот потрясающий обмен слюнями? – хохотнула Вера в коридоре, когда мы уже вышли из класса. Урок литературы, на котором мы обсуждали «Ромео и Джульетту», и наши одноклассники решили продемонстрировать великую любовь поцелуями на задней парте, прошёл замечательно. Меня едва не вырвало.

– Мне кажется, Бог, создававший их, уже сам понимает, насколько убогой вышла его шутка, – сморщилась я. Вера, которую религиозная тема триггерила едва не сильнее, чем меня Ира (тоже что-то семейное), что-то пробурчала себе под нос. А я, хмурясь, продолжала размышлять. – Я не понимаю, что Маша в нём нашла – в нём же нет ни капельки мозга. Я не понимаю, как вообще можно встречаться с ровесниками. Они никчёмны.

– Не знаю, по-моему, Славка нормальный, – пожала Вера плечами, и я уставилась на неё. – Что для тебя значит «быть никчёмным» – не зарабатывать миллионы в наши семнадцать?

– Быть никчёмным – значит, и не стремиться их зарабатывать. Значит, что и через десять лет у них вряд ли получится. Потому что всё, что их интересует, – бухло и машины. Если бы я хотела найти себе мужчину, то искала бы того, кто выше меня по всем параметрам, а не того, с кем надо нянчиться, – резко выпалила я, сжав челюсти. В те годы существовало только моё мнение и неправильное.

– Хотел пригласить тебя на дэрэ – но услышал, что мы все никчёмны, и передумал, – на моё плечо легла чужая массивная рука, и я поморщилась от запаха дешёвого дезодоранта, смешанного с резким потом. Дементьев с бритой почти под ноль башкой насмешливо смотрел на меня, пока я отправила ему гневный взгляд. – Ну так что? Пояснишь за мою никчёмность, принцесса?

– Убери от меня свои вонючие руки! – прошипела я, пытаясь вырваться, но его рука только сильнее давила на мои плечи, сминала талию, прижимая к чужому боку. И внутри меня что-то тихо запищало от паники. Ему это шутка, но меня тошнило от него. И я была настолько испугана, что даже не заметила, как мои огромные глаза нашли Александра Ильича, скучающе наблюдающего за нами с диванчика. Он сидел там, ожидая ключи от кабинета.

– Дементьев, правда, отстань от неё… – Вера пыталась спасти меня, но он так зло зыркнул на неё, что она замолчала.

– Я, конечно, знал, что в тебе так много выебонов, но по-моему…

– По-моему, звонок сейчас прозвенит, а если хотите пообжиматься – то не в стенах школы, пожалуйста.

Я вздрогнула, услышав его низкий голос. Он посмотрел на меня всего раз – опять же, мимоходом, будто я сливаюсь со стеной. Будто ему неприятно смотреть на эту стену.

– Мы сами решим, где нам обжиматься, Алесандрильич, – оскалился Дементьев, пока я стояла ни жива ни мертва. Как он может так с ним разговаривать? Ему не… страшно? У него нет гудящей подобно рою пчёл в рёбрах паники?

Александр Ильич легко встаёт с места, подходит к нам. Он возвышается над Дементьевым на полторы головы, а я и вовсе упираюсь взглядом в его тёмную футболку. Он легко оттаскивает его за шкирку, откидывая как щенка. Так непринуждённо – а я с таким безумством в зрачках, застывших, будто под анестезией, ловлю его движения.

Я не успеваю проконтролировать свой мозг, который вычленяет запах его туалетной воды и которому он кажется вкусным. Ненормальный мозг.

– Гуляй-ка ты, Дементьев.

Моё сердце ещё долго не может прийти в норму, пока я прижимаю руки к груди, будто уговаривая его успокоиться. Держа в клетке как преступника в тюрьме.

Как мало ему надо было, оказывается, чтобы сойти с ума.

* * *

В тот день мы как обычно шатались с Верой по коридорам, когда я увидела это объявление на доске. Оно моментально приковало к себе моё внимание. Там было что-то про научные конференции – а это словосочетание действовало на меня как на колёса, и я слетала с катушек. Я ещё была полна надежд поразить деда и добиться хоть чего-то без его помощи (а о своей помощи он постоянно припоминал). Заслужить кость и лёгкое поглаживание по загривку.

Записаться можно было у завуча, в кабинет которой я сразу же и побежала.

– Юлечка, ты молодец, конечно, что решаешь заниматься внеклассной деятельностью, – заюлила сразу женщина, а я улыбнулась. – Проект по физике, я так понимаю? – переспросила она, занося мою фамилию в список. – Александр Ильич, вероятно, будет гордиться тобой. Он и будет твоим начруком. Зайди к нему после уроков, сообщи. Он не откажет в помощи.

Улыбка моя тут же стёрлась с лица.

С этого всё и началось.

О Насвае, помаде и доброте

– Пипец. Прям так и сказал? – спросила Вера, однако даже в её взгляде на тарелку с супом был больший интерес, чем в голосе. Я привыкла. Да и всё ещё отходила после похода в знаменитый кабинет физики – меня потряхивало, как кролика, который избежал ножа, сделавшего бы из него обед. Ошалевшие глаза в тарелку.

– Да, Вер, так и сказал! – ну давай же, скажи это. Одно простое «блять». Но нет, я лишь со злостью уставилась на Веру, просто отодвинувшуюся от меня. Она всегда так делала, когда был риск конфликта – просто делала вид, что её не существует. Очень взрослый подход. – Сказал, что у него нет времени, чтобы учить меня считать до десяти. До конференции мы дойдём только лет через пять, когда я выучу, что такое дроби. Если у меня получится, конечно же, – злобно передразнила его я.

Он был очень… прямолинеен. И если ему не хотелось возиться с чем-то, если он в этом просто не видел смысла, он делал всё, чтобы освободить себя от этой ноши. Но он ещё не знал, с кем связался – с девчонкой, которая не могла сказать слово «блять». Но кое в чём с ней никто не мог посоревноваться. В упрямстве.

– Вот додик, – послышался вдруг расслабленный голос откуда-то сбоку, и я, будучи на иголках, резко повернулась на этот голос. Чтобы пронзить его обладательницу презрительным взглядом. Это была та самая одноклассница с вечно сонными глазами и палёными волосами, крашеный в жёлтый блонд. Её называли Насваем. Встретить её можно было за школой с личностями, не помнящих своего имени и в каком классе они учились. Мы с Верой над такими смеялись, но без особого интереса, как и над Насваем. Как бы сейчас сказали – она для нас была «кринжом». Но были персонажи и покринжовее. – Это вы про Ильича же?

– Про него, – процедила я сквозь сжатые зубы. Мой взгляд на Веру якобы кричал о помощи – ведь для всех нас, нормальных «некринжовых» людей, Насвай воняла. На самом деле, нет, но одевалась она… странно. Формой там и не пахло – какие-то странные серые шаровары, фенечки и футболки с Хеллоу Китти. И что ещё более странно, про форму ей никто ничего не говорил, когда она появлялась в школе раз в год и получала свои заслуженные двойки. Мне казалась непозволительной такая любовь от Вселенной.

– Ну он пиздец, – Насвай громко втянула макаронину. Я точно не помню, как я себя ощущала, глядя на это, но, наверное, была на грани обморока. – Он мне по ошибке пять поставил, а потом заставил переписывать работу. Несколько раз. Чтоб точно на пять была. Почти орал – я думала, помрёт там от злости, – равнодушно говорила она, пока я смотрела на Веру так, будто у меня на глазах отобрали телефон и опорочили мою честную фамилию деда. Это можно вообще так, это как? В глазах у Веры, которыми она окидывала по очереди меня и Насвай, были смешинки.

Чтобы Александр Ильич «почти орал» – это что-то новенькое. Он никогда не повышал голос.

Как и никогда не ошибался. Видимо, необъяснимая магия Насвай, которую Вселенная просто обожала, подействовала и на него.

– Смотри, не блевани в тарелку, – только и сказала я, фыркнув и отвернувшись. Все мы знали, что своё прозвище она получила не просто так.

– Ладно, спасибо за заботу, – бархатным голосом протянула она, хмыкнув так, будто совсем не обиделась. Это меня так возмутило, что я закатила глаза.

– Но да, он просто кошмар, – пробурчала я.

– А может, все так взбудоражены им, потому что он симпатичный? – голос Веры так и сочился сарказмом. Она даже отложила вилку и с любопытствующей усмешкой глянула на меня. Я запомнила эту усмешку, потому что она резанула меня, выпуская кишки и показывая их всему миру.

Я думаю, меня можно было пытать этой фразой – такой ужас я испытала. Чисто физический ужас, чисто физическую тошноту и шум в ушах. И никого не смущала такая странная реакция, да, Юль?

Не смущала. Я затыкала рот той части себя, которая откликалась на эти слова, пробуждалась. И конечно же, мой взгляд на Веру был наступлением, агрессией. «Как ты посмела такое предположить, ты вообще тупая?». Хотя ощущала я себя забитым животным, испуганным существом, которого вот-вот застукают за чем-то страшным и непонятным. Неправильным.

Та Юля не умела поступать неправильно.

– Ты думаешь, я схожу с ума из-за его смазливой физиономии? Думаешь, гормоны вытеснили последние крупицы здравого смысла? – сладкий яд из моего заносчивого тона можно было сцеживать литрами – он бы отравил змею.

Там должно быть надменное добавление: «Это у меня-то гормоны?»

Ну вообще-то, да.

Но Вера предпочла не пытаться привести меня в чувство, хотя, конечно, всё понимала. Она, плюясь, прочитала столько любовных романов, что все их однотипные завязки выучила наизусть. А я читала только научные журналы, потому что дед называл всю художественную литературу, помимо классики, бульварщиной. Это объясняло мой абсолютно нулевой эмоциональный интеллект.

Но даже если бы она попыталась, вряд ли у неё бы вышло. Был бы хоть на крупицу её тон поучительным, я бы её придушила голыми руками.

Так что Вера просто имела хороший инстинкт самосохранения. Она чувствовала меня и подстраивалась под мои вечные штормы.

– Ну и забей ты на эту конференцию. Больше нервных клеток сохранишь. А то ходишь вся дёрганая с этой физикой, на людей нормальных срываешься…

– Я не срываюсь, это бред! Ты проецируешь! – воскликнула я. Вера не поменялась в лице. Я хмуро сложила руки в замок, чёрт с ней. Задумчиво произнесла в пустоту: – Может, пойти на конфу по астрономии? Тоже неплохо. Да и Алевтина Иванна нормальная вроде бы… не будет постоянно пытаться обвинить меня в умственной отсталости.

– О, конференция по астрономии? – оживилась вдруг Насвай. – Если честно, я не думаю, что это научно, но… я тоже пойду, пожалуй. Че ещё делать? Буду защищать честь рыб.

Боже, она что, перепутала астрономию и астрологию?

Я это поняла уже спустя время, и каждый раз это доводит меня до истерики – даже сейчас пишу это и смеюсь. Но тогда мне настолько её слова показались бредом, что я сидела буквально с кружочком загрузки на лбу. Вера начала ржать в локоть.

Ох, Насвай, ты сама из космоса…

– Ты хоть одну документалку смотрела? Хоть какие-то фильмы о космосе?

– Ну да, «Космос между нами».

Тут Вера просто умерла. Расщепилась на атомы.

Мне казалось неприличным смеяться – поэтому я просто презрительно дёрнула губой.

Скоро должен был прозвенеть звонок, так что мы с Верой уже начали собираться. Но как только я поднялась с места, схватившись за тарелку, чтобы отнести её, как моё плечо пригвоздили к месту. Сначала сердце подскочило, но потом я увидела довольную рожу Дементьева, который что-то кричал своим таким же дегроидным друзьям, и вместо испуга моё лицо исказилось от злости.

Я не могла простить ему ту выходку. И не могла простить себе, что испугалась настолько, что ему пришлось спасать меня.

И он не имел права прикасаться ко мне, но постоянно делал это и ржал с моей реакции. А я была не той, на кого такие игрища могли подействовать.

– Дементьев, я повторять два раза не буду, – голос буквально звенел от напряжения, а костяшки пальцев, вцепившиеся в тарелку, побелели. – Ещё раз твои руки окажутся рядом с моим телом, я…

– Чё ты сделаешь? – его наглая ухмылка заставляла мою кровь кипеть. – Я жду с нетерпением, бля, – он похлопал рукой по ширинке, заливаясь смехом. Я проследила это движение холодным взглядом, внутренне же скривилась. И вся сжалась. – Пойдёшь всё-таки со мной на хату? Ванёк тоже приглашает.

– Я уже сказала, нет, – от коллективного смеха их компании меня замутило. Я не хотела даже рядом стоять с такими людьми.

– Да забей, чё ты, будет прикольно…

Если бы я разок ударила его, а не играла в бэд бич, при этом боясь его как огня, ничего из того, что было дальше, не случилось бы. И не пришлось бы упоминать его. Не пришлось бы вообще это всё рассказывать и вспоминать.

Но Дементьев, его глаза, горящие неподдельным интересом, его загребущие руки – важный двигатель этой истории.

– Знаешь, что? – вспылила я, поджимая губы. – Если ты не понимаешь простого слова «нет», я повторю на доступном тебе языке, – неприятная усмешка коснулась моих губ. – Во-первых, от тебя пахнет дезодорантом из «Фикспрайса», во-вторых, на тебе одежда из «Садовода», которая выглядит так, будто ты её выблевал, а потом надел на себя, но самое главное, Петя, – на моменте, где он прищуривается от гнева, я чувствую одновременно и скачок радости, потому что это слышат его дружки и тут же начинают ржать, и страх, – самое главное, что тебе место в пятом классе по уровню айкью. С собаками говорить интереснее. И ты думаешь, что мне интересно провести с тобой время? Если я ещё раз услышу твой ржач, я повешусь.

– Блять, ты охуела? – он разозлился, но при этом как будто засмущался – постоянно кидал косые взгляды на своих смеющихся друзей.

– Что, мы уже не такие альфачи, да? – огрызнулась я, пытаясь вырвать руку, но он больно пригвоздил запястье к столу. Я снова чувствовала это. Страх. Вера и Насвай, замявшись, просто смотрели на это, не вмешиваясь. И я бы не вынесла, если бы они вмешались.

Страх и злость – лучшее топливо.

– Да я, блять, твою мать в десять лет ебал, – он приблизился, надеясь, меня запугать. И меня действительно пугал его агрессивный тон. Но я, сцепив зубы, заставляла себя смотреть в его лицо.

Меня бесило, что я боялась его – такого одноклеточного по сравнению со мной. И преодолевала себя.

– Что, прямо в её могиле? – спросила я, наблюдая за тем, как его лицо сменяют все цвета радуги по очереди.

Только тогда он меня отпустил, и я, покрасневшая, присоединилась к Вере. Почему-то с нами шла Насвай, но во мне было ещё слишком много адреналина, чтобы прогнать её. Пусть идёт.

– И чего пристал… – бормотала Вера.

– Обиделся в тот раз, решил поохотиться, не знаю, что ему надо, – нервно, слишком громко хохотнула я. Мы шли по пустому коридору, и я даже отбежала на несколько шагов – настолько мне некуда было девать этот адреналин.

– Ну ты даёшь, подруга, – восхищённо присвистнула Насвай. – Ты такая злая.

– Спасибо, – фыркнула я, смутившись.

– Пойдём на физику? Я там уже не была лет пять, но в принципе, плевать, – апатично дёрнула плечом Вера.

– Нет, – пробурчала я, тут же замкнувшись.

– А я вообще нигде не была. Надо пописать, что ли…

* * *

– У него ужасные татуировки. Разве в учителя пускают с такими? По-моему, какой-то бред, – бурчала я, водя пальцами по пластиковой поверхностности туалетного подоконника. – Он их даже не закрывает. Вот посмотрим, как он зимой в своих футболках ходить будет и мускулами светить.

– Мы можем о чём-то другом уже поговорить? – раздался замученный голос из туалетной кабинки. Вопросительный взгляд Веры был согласен с негодованием Насвай. Я вспыхнула.

– Тебя вообще никто не звал сюда, так что слушай, что есть, и не возникай!

– Как грубо, – заметила Вера. Мне было полностью плевать. Я чувствовала, как расстраиваются мои нервы, будто кто-то дёргает за струны, и они с каждым разом становятся всё фальшивее, пока полностью не порвутся. Фоново я постоянно жила с подступающей истерикой, становящейся всё ближе и ближе, как снежный ком. На всех фотках с тех времён у меня бешеные глаза.

– Возможно приедет бабушка, – вздохнула я.

– И почему это плохо?..

– Потому что она мама Иры. И как раз в это время приедет дед. Ира пыталась устроить всё так, чтобы они приехали в разное время, уговорить там, но куда ей, никто не хочет уступать, – хмыкнула я. – Начнётся битва титанов, и мне уже страшно.

– А моя бабушка называет меня именем племянницы, хоть имя меняй, – прыснула Насвай, выходя из кабинки и застёгивая штаны по пути. Я закрыла глаза рукой, хотя хотела пробить себе ею лоб.

– А как тебя зовут, кстати? – нахмурилась Вера. Мы действительно уже не помнили её имя. Учителя звали её по фамилии – Гречкина.

– Меня зовут…

– Короче, Вер, поехали со мной и дедом на конференцию в Сибирь? Это в декабре будет, – вдруг шибануло меня идеей, и я перевела искристый взгляд на Веру. – Будет классно. Только… – я снова нахмурилась. Достала красную помаду и начала красить губы, глядя на своё отражение в зеркале. – Только я хотела сказать ему, что я уже побывала на конфе по физике. А этот козлина мне всё… сломал.

Меня снова захлестнуло негодование. И, поддаваясь какому-то порыву, я вдруг написала помадой на зеркале: «Савельев А.И. – мудила-импотент».

– Ну прям девочка-пиздец, – покачала головой Насвай.

Я перевела весёлый взгляд на Веру и хихикнула.

Как хорошо нам тогда было.

* * *

Наступил следующий урок – литература. Насвай куда-то сбежала – к своим накуренным друзьям, и мне, честно признаться, даже грустно без неё стало. Но после того, как узналось, что химии не будет, а вместо неё физика, стало не до Насвай вообще.

У меня было чувство, что Вселенная схлопнулась вокруг меня, как капкан. И вокруг одна физика.

Мне нельзя было пропускать так много, поэтому я заставила себя пойти, но чувствовала я себя ягнёнком, который идёт на заклание.

Он прошёл мимо нас, стоящих возле закрытого кабинета, слегка задев меня взглядом. Выцепив сразу. А может, я фантазировала (крыша у меня знатно поехала), но в любом случае – он тут же отвёл взгляд и сосредоточился на том, чтобы открыть дверь.

Он был в обычных чёрных джинсах и чёрной футболке. Держал в руках журнал и стопку тетрадей и при этом ловко открывал замок. На руках выделялись мышцы – он точно занимался спортом.

– У меня что-то живот заболел, – прошептала я Вере, беспомощно вцепившись пальцами в воротник рубашки, точно пыталась дать себе больше воздуха, тщетно освободить сжатое спазмом горло.

– Снова здравствуйте, – не глядя на нас, вставших по струнке, бросил он тихим безразличным голосом – но в тишине он слышался очень отчётливо. А я не глядела на него, только в пол. – Продолжаем то, что начали на прошлом уроке. Но прежде мне нужно решить один вопрос, – у меня сжалось сердце, а потом упало к ногам. – Юдина, подойдите.

Ноги меня не слушались. Как же жалко я выглядела – наверняка очень жалко. Я нервно поправляла распущенные волосы, но когда удостоилась его взгляда, тут же опустила пальцы, будто ошпарившись. Я помню этот взгляд – он… бесцветный. Абсолютно равнодушный. Но при этом ты чувствуешь тупость всего, что делал в тот момент. Тупость твоего существования вообще.

Я подошла к его столу. Он без интереса окинул меня взглядом.

– В этот раз рубашка от Диор застёгнута? – хмыкнул он. Подколка, которая от обычных людей ощущалась бы лишь слегка, от него была острее. Впервые он посмотрел на меня прямо – и я почувствовала эту остроту из его глаз. Будто он хотел меня уязвить. У меня запылало лицо. Я что-то пролепетала – по-моему, что рубашка от Валентино. И резко заткнулась, когда его взгляд упал на мои губы. И тут он сказал то, что пришибло меня сразу: – Почему вы считаете, что я импотент? Вроде вы пока не удостоились чести проверить.

Приподнял бровь, даже будто с интересом ожидая моего ответа.

По-моему, я впервые матернулась в душе. Пиздец. Но скорее всего, я настолько запаниковала, что мыслить в тот момент вообще разучилась.

– Я… что… о чём вы… – как жалко звучал мой дрожащий голос.

Он показал мне фотографию, положив на стол телефон передо мной. Фотографию моей надписи помадой в туалете. Наверное, технички сфотографировали. Или какой-нибудь ученик. Чёрт его знает, откуда это взялось.

В туалете мне казалось, я могу сказать это в лицо ему – даже прокричать. Но оказавшись перед его лицом, мне хотелось только вернуться в прошлое и стереть это.

– Я… это не… – я чувствовала, что к глазам уже подступают слёзы. Дура. Сейчас он отправит тебя к директору, и… что? Уже не такая смелая? Уже не такая самоуверенная?

Я не знаю, что в тот момент он чувствовал. Наверное, ему было смешно.

Вдруг в кабинет вошла Насвай, оправдываясь какими-то своими очередными бабушками на дороге. Александр Ильич даже головы не повернул – только смотрел на меня, ожидая ответа с поражающей серьёзностью. Я не замечала, что он еле сдерживал усмешку – мне казалось, он ненавидел меня и только и ждал того, чтобы отправить к директору. А мне нельзя к директору. Это всё, что я знала.

– Так что, Юдина, скажете в своё оправдание?

Насвай, тихо пробираясь к своей последней парте, не смогла сдержать любопытства и заглянула в телефон. И не знаю, чем она руководствовалась – я не понимаю её даже сейчас – но она вдруг фыркнула:

– Блин, Сан Ильич, это не Юлька, это я… – она извиняющее сверкнула глазками, состроив жалобную мордочку. – Я это… ну пошутить хотела. Извините, ради Бога?

– Я атеист, Гречкина, – он пригвоздил её к месту тяжёлым взглядом. Я бы умерла под таким. Но я воскресала. А она шаркала берцем по линолеуму.

Я не верила. Переводила поражённый взгляд с Насвая на физика. У меня лопнули все нейроны в мозгу, и я только и могла что кивать. Пришлось быстро подстроиться под ситуацию и сделать правдивое лицо.

Вот только когда он нас отпускал, он кинул на меня такой взгляд, снова мимолётно спустившись к губам, что мне стало понятно: ничерта он не поверил.

В голове у меня были только две мысли. Первая: «Пиздец».

А вторая…

Он запомнил цвет моей помады с утра.

Когда мы сели с Насвай за парты, я посмотрела на неё новыми глазами, даже повернувшись к убогому месту на последней парте всем корпусом. Она неуклюже мне подмигнула, когда я прошептала одними губами слова благодарности. Бывают события, после которых невозможно не стать друзьями… так говорилось в первой части Гарри Поттера?

В общем, после этого мы и стали подругами.

* * *

– Юдина, останьтесь.

Что, опять? Да какого хрена?

Во время урока я успокоилась и незаметно стёрла помаду, но его голос, настигший меня возле его проклятого стола, снова спровоцировал нервозность внутри.

Когда его глаза опустились к губам, там уже не было никакой помады. И вот тут мне показалось, что он слегка усмехнулся. Слегка. Настолько, что действительно могло показаться.

– Насчёт конференции… – начал он, но тут я выпрямила спину. Я больше не собиралась выслушивать никакие оскорбления.

– Я выбрала писать научную работу по астрономии, – тихо сказала я, стоя к нему боком, но не опуская подбородка.

– Вот как? Я думал, вы собираетесь умолять меня ещё полгода, – я не смогла сдержаться от того, чтобы не отправить ему злой взгляд искоса. Усмешка в его голосе была слышна всё больше, и я была полностью сбита с толку. – Вы хоть пару документальных фильмов смотрели? Хоть какой-нибудь фильм о космосе?

– Да, «Космос между нами», – это было похоже на оборону – то, как я воинственно бросила это ему в лицо.

Это был какой-то сюр. Просто мир полетел кувырком. Потому что тут он фыркнул. То есть. Впервые проявил какую-то… эмоцию?

Я не могла в это поверить. Он смотрел на меня так, будто я была забавной. Я сжала пальцы в кулаки, сдерживая горячий шар внутри от взрыва. Лёд на коже, которым я окутала себя, потрескался и разлетелся на осколки.

– Вы хоть видели список тем для докладов школьников на этой конференции? Вот, мне прислали сегодня, – и он протянул мне листок.

– Но…? – мой рот открылся сам собой.

Я не могла поверить – опять. Он… соглашался курировать меня? Ещё утром он убеждал меня, что у него нет времени возиться со мной в этом абсолютно бесполезном занятии.

Позже я узнала, что на него надавила завуч, угрожая моим великим дедом и талантом, который он закопает в землю, но тогда я была совершенно сбита с толку.

– Но что? Вы передумали? – снова холодно приподнятая бровь. – С таким несерьёзным отношением к науке это обречено на провал. Если хотите покрасоваться перед кем бы то ни было своими оценками, то сразу нет. Это серьёзное мероприятие, и просто так за участие я пятерок ставить не собираюсь.

– Что? – совсем растерялась я. Что-то будто ускользало из рук, и я тут же принялась убеждать его: – Нет, я собираюсь очень серьёзно к этому отнестись! Я… очень хочу изучать физику и дальше. Просто хочу… изучать физику, – совсем глупо пролепетала я, робко глядя ему в глаза.

Он долго смотрел на меня, проверяя на прочность. Будто не веря. Спускаясь взглядом к рубашке, молчаливо припоминая тот глупый случай. Сомневаясь. Почему с ним было столько нелепых ситуаций? Почему с ним я была… такой?

– Ладно. Выбирайте тему, а потом будем говорить. Рекомендую выбрать…

Я скрестила пальцы за спиной. Это была победа.

Об усталости, кактусах, музыкальных пальцах, аллергии на дождь и солнце

Ноябрь был тёмным – как вечер перед самой холодной ночью. Ноябрь был ледяной крошкой горького от дыма воздуха – я помню, в нашем городке тогда постоянно сжигали кучи листьев, они горели и горели… Ноябрь был ярко-багряным, но не для меня.

Для меня ноябрь был ветром, что заставлял меня кутаться по утрам в шарф. Беспомощно прятаться в пальто и дрожать. Поднимать лицо к хмурому небу (вокруг одна серость, одна промозглость). Чувствовать на лице первую каплю дождя, который обещал пролить весь день, и – боже, это последняя капля! – бессильно пытаться отправить слёзы обратно. Поэтому не опускать головы.

Для меня ноябрь был месяцем, когда я теряла себя, ускользала из собственных рук и ничего не могла с этим поделать. Эта пустота на месте чего-то важного чувствовалась так остро, что мне хотелось обнять себя.

Я безбожно опаздывала. Снова к тому, к кому нельзя опаздывать. Но у меня не было сил даже ускорить шаг, я уныло шаркала по пустым асфальтным дорожкам и засыпала на ходу.

– Опоздание, Юдина. На пятнадцать минут.

Вот и всё, что он небрежно мне бросил тогда. Даже не оторвавшись от своих бумажек. Как всегда – одинокий и равнодушный за столом. Да и как ему быть не одиноким, когда до первого урока ещё час? Мы договорились встретиться по поводу научной работы до уроков, потому что у Александра Ильича не было другого времени.

Он не кинул мне ни одного взгляда. А если бы он повернул голову с идеальным беспорядком тёмных волос, он бы не вынес тоски в моих глазах. А я (жаждала), чтобы он не вынес и сдох в муках, отравившись концентрированной кислотой.

Я не двигалась. Он – тоже. Это молчание между нами буквально кричало о том, как ему это не надо, как он не сделает ни одного лишнего шага в том, чтобы мне помочь, как ему всё равно, как я должна делать все эти шаги сама. Оно было загустевшим от моей непонятно откуда взявшейся, глупой злости. Но даже этот лихорадочно горячий от электричества воздух не жалил его, совсем не жалил, разбиваясь на жалкие, беспомощные молекулы о его герметичную стеклянную броню.

Он и правда будто был покрыт стеклом – спокойные движения покрытых татуировками рук, изящные черты лица, нисколько не изменившиеся после того, как я демонстративно бросила сумку на пол. Лишь вопросительное поднятие брови в ответ на мой полный вызова взгляд.

– Пятнадцать минут – не так уж много, – огрызнулась я со всей злостью маленького ощетинившегося щенка. Но в этом было так много ярости маленькой девочки, в которую он меня превращал – я на полном серьёзе хотела топнуть ногой, закричать, разбить что-нибудь о его лицо. Чем больше было равнодушия – тем больше было во мне этого. Дурацкого «назло», наперекосяк, беспомощной дрожи перед первым всхлипом.

Я была настолько захвачена этим, что даже не пыталась понять, откуда оно взялось. Я просто ничего не понимала и барахталась в этом, как маленький котёнок в океане.

Капли дождя стучали по окну, в которое целилось старая липа сморщенными чёрными крючьями. Его кабинет был таким непривычным, совершенно пустым и тихим в полумраке, и мне так хотелось испортить эту тишину своими криками. Я уже вторгалась в этот его покой своим загнанным дыханием. Уж его-то я точно не могла сдерживать.

Его лицо хоть и не менялось, но на дне глаз рождалась невидимая, но ощутимая досада, когда он осматривал меня с ног до головы. И что он мог увидеть? Недоразумение в расстёгнутом пальто и хаотично завёрнутом в оранжевый дурацкий шарф и дурацкую шапку, полностью промокшее, с прилипшими к бледному ненакрашенному лицу локонами, блестящий режущий взгляд воспалённых глаз, дрожащие покрасневшие губы. Совсем не похоже на меня обычную, ту надменную чику, которой он считал меня. Поэтому и появилась эта досада, да, Александр Ильич?

Всё было не так. Всё было неправильно. И смотрел он слишком долго – и хотя он не делал ничего невпопад, ничего не изящно, не выверенно, в этом всё равно ощущалась нотка чего-то другого. Секунда ощущения несовпадения. Хоть он отвёл взгляд совершенно спокойно, я почувствовала, словно меня что-то царапнуло.

Его смятение.

– Если у тебя в приоритете поспать подольше, советую лучше заняться этим, а не физикой, потому что из этого ничего не выйдет, – сказал он только, но это тут же заставило мои губы дрожать. И это была странная реакция. Обычно я злилась, но сейчас вдруг сдулась. У меня не было сил.

Он тут же уткнулся в свои тетрадки снова, чтобы не видеть меня лишний раз, видимо. Чтобы точно не видеть реакции. Но если бы он не отвернулся, он бы увидел блеснувшие слёзы.

И я снова подняла голову к потолку.

– Извините, – только и прошелестела я.

Ничего он не знает. Совсем ничего. Глупый Александр Ильич.

Если бы я могла выбрать физику, я бы её выбрала.

Я была близка к черте, где я рыдаю навзрыд, как маленькая, когда разбиваю коленки. Но тогда мама, которая ещё была жива, дула на кожу, щиплющую от зелёнки, улыбалась, и я верила, что всё это такая ерунда, которую она может убрать одним лёгким движением. Она смеялась надо мной. Помню одну её фразу, только одну. Чикчирик, воробушек, опять упала? Она не была обычной мамой, как Ира, которая сразу начинала суетиться. Сначала она долго ржала и только потом успокаивала меня.

Я почти убедила себя, что мамы не существует. Она стала лишь призраком в нашей семье.

Но это тоже пустота на месте чего-то важного – эту пустоту хочется прижать к себе, обнять и расплакаться. Я так жалела, что у меня остался от неё только чикчирик. Обнять бы чикчирик.

Я не знаю, какой она была. По словам деда и отца, невыносимой и своенравной. Но я уверена, что она никогда бы не поступила как Ира вчера.

– Я всё-таки уговорила Мишу провести фотосессию. И нет, не кричи, послушай меня. Если ты сейчас откажешься, я деда и на порог не пущу. И тебя на конференцию. Тебе показать документы на опекунство? Я имею право указывать тебе, не кричи! Я твой опекун! Быстро оделась, мы едем через полчаса!

И снова – фотосессия до ночи и всего пара часов на сон. Миша был как всегда недоволен, но во мне кипела такая злость, что я брызгала ядом на каждом шагу и на каждое слово, строила дурацкие позы, лишь бы он меня выгнал. В итоге сама себе подложила свинью – Миша не отпускает, пока не получаются более-менее нормальные снимки. Я проплакала всю ночь от бессильной ярости, не сказала Ире ни слова и отказалась от водителя утром. Мне хотелось вычеркнуть их всех из своей орбиты.

Но сейчас злость куда-то испарилась; осталось лишь ноющая где-то под кожей обида.

И вот я здесь, чтобы он говорил мне, какая я безалаберная. Это ощущалось, как если бы он резанул меня по живому.

– Долго будешь упрямиться? – он снова кинул на меня взгляд, стоящей на пороге. Указал глазами куда-то вглубь кабинета. – Бери стул, садись.

Я покорно взяла стул и еле несла его до учительского стола непослушными трясущимися руками, пока он нечитаемым взглядом следил за этим. В итоге цокнул языком, встал из-за своего стола и выхватил у меня из рук стул. Он ничего не сказал – лишь мазнул по мне взглядом, за насмешливой небрежностью которого я выцепила: «Какая ты бесполезная».

Мне тогда казалось, что всё наше взаимодействие строится на взглядах, которые слишком невесомы для слов. Оно в них не умещается, слишком лёгкое и огромное, как воздух.

Покорно села за стул перед учителем. Это ощущалось слишком непривычно и близко – как будто я приобщена к тайному ордену тамплиеров.

Детальки будто не сходились, что-то шло наперекосяк. Ни я, ни он не знали вдруг куда себя деть. Я неловко положила руки на стол, он же просто скользнул по мне взглядом, который не казался обычным почему-то в таких условиях. Слишком небрежным и торопливым.

Его поза была расслабленной, как обычно, словно у ленивого кота. Словно он органично вливается в пространство. Я же выпадала из него.

– Не снимешь пальто?

– Мне холодно, – пробурчала я.

Он фыркнул. Этот одинокий насмешливый фырк тоже прозвучал не к месту.

Его взгляд снова избегал меня, словно я не заслуживаю даже внимания, но я чувствовала, чувствовала.

– Показывай, что сделала по статье, – наконец обратил на меня прозрачные глаза. На дне таилась насмешка.

Я развернула листочек с планом, который мы сделали в прошлый раз после уроков. Беспомощно посмотрела на него.

– Это что? – спросил он, подняв бровь, презрительно и резко дёрнув подбородком в сторону листочка. Он смотрел так, будто не верил, что я могу быть настолько безнадёжной.

– Всё.

Я ожидала взрыва. Но он похолодел так, что это было даже хуже.

– Ты статью собираешься за день до конференции писать? – я пристыженно молчала. Тяжёлый вздох досады – и он запускает пятерню в волосы, вороша их ещё больше. Я мечтала провалиться. Он как будто тоже мечтал о том же. – Доставай тетрадь, что сидишь?

На секунду мне показалось, что он добавит в конце «блять». Я тут же испуганно полезла в сумку, но тетради среди общего беспорядка как назло не было. Я ворошилась в сумке, и под его тяжёлым взглядом это ощущалось ещё неприятнее. Господи, да где же она? Я даже встала и уже собралась всё вытряхивать, как вдруг из сумки на пол полетели какие-то листочки. У меня обмерло сердце, как только я поняла, что это.

Когда он опустился к ним, я чуть не крикнула: «Нет, не надо!», но было уже поздно. Он поднял мои не совсем приличные фотографии с фотосессии. И замер.

Я видела, как приподнимаются его брови.

Не знаю, чего я ожидала в ту секунду. Что он тут же грохнется в обморок от моей красоты? Что он усмехнётся? Я совсем не знала, какой он человек, тогда, и ожидала чего угодно.

Он вернул их мне, скользнув по мне ещё более тяжёлым взглядом, будто проверяя, правда ли я. Насколько отличаюсь от фотографий.

И всё.

Тогда это чувствовалось позором. Концом света.

Он объяснял мне, какие книги лучше использовать в исследовании, какие моменты осветить, показывал что-то в своём учебнике физики. Я смотрела на его пальцы.

У него были они белые и тонкие, как у пианиста. Что-то во мне хрустнуло.

Подавив вздох, я меланхолично перевела взгляд в окно, почти отключаясь от его слов. Там откуда-то взялось солнце, и трава липовой аллеи, на которое выходило окно, казалась совсем жёлтой. Даже та липа больше не казалась хмурой и злой.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы солнце согрело мои веки и прожгло кости – тогда, быть может, я бы не была такой замёрзшей и одинокой.

На подоконнике стоял единственный горшочек с почти засохшим кактусом. Какая ирония.

– У вас есть кактус? – невпопад спросила я, перебив его на полуслове.

– Да, у меня есть кактус, – выдохнул он и замолчал, будто забыв о чём говорил. Всё. Механизм нашего взаимодействия снова сломан.

Я смотрела на этот кактус и понимала, что должна его спасти. Почему-то мне… захотелось, чтобы он жил. Александр Ильич совсем не поливает его – хоть я полью.

Когда настало время уходить, я схватилась за учебник в его руке. А он вдруг не отпустил, заставив посмотреть на него наконец.

Я помню его взгляд, когда оправдывалась за помаду – будто он впервые хотел меня порезать. На этот раз было такое чувство, что он вовсе не хотел смотреть, но ему пришлось. И почему-то – почему-то он задержался на мне, будто прилип. А он так хотел отлипнуть. Поэтому в нём было это невесомое отвращение.

– Если в следующий раз ты придёшь, чтобы попялиться на кактус и пропустить все мои слова мимо ушей, можешь не приходить. Надеюсь, доступно?

Он ждал ответа, поэтому я кивнула.

В тот момент я правда не хотела больше приходить. Это краткое взаимодействие высосало из меня все соки.

Он всё ещё смотрел так, будто не понимал – с неуловимым знаком вопроса. Я не дала ему ответа, опустив глаза.

Из класса я выходила спокойно, но во всё ещё пустом коридоре спустилась по стенке. А потом чуть ли не побежала в туалет, умывать слёзы.

Я была такой измождённой в зеркале. Слёзы никак не унимались, будто только и ждали момента, чтобы вырваться наружу вперемешку с рыданиями.

– Юлька? – вдруг послышался голос из глубины туалета. Я вздрогнула. Ополоснула лицо. И пошла к подоконнику, на котором уже сидела заспанная…

– Насвай? – я не поверила глазам. – Ты чего тут? – переполошенно спросила, надеясь отвести внимание от своих заплаканных глаз.

– Спала, – зевнула она и потянулась. Её непринуждённый вид вводил меня в ступор.

– Ночью? – с ужасом спросила я.

Она посмотрела на меня и заржала.

– Ты так смотришь, будто это самое худшее, что может быть. – Я решительно её не понимала. – А ты… – вдруг она внимательно посмотрела на меня, а потом взгляд её сделался сочувственным. – Ильич довёл, да? Паскуда, пусть под шконку идёт.

Поджав губы, я отвернулась.

– Было бы это твоим делом, я могла бы дать какой-то ответ, но это не твоё дело. Вот и молчи, – это прозвучало гнусаво и недостаточно зло.

Насвай спрыгнула с подоконника и жалостливо заглянула в глаза, похлопав по плечу. Человек совсем не понимает намёков. Даже не намёков – прямых фраз.

– Да ладно, Юль, давай ему в час нассым, а?

– Насвай!

* * *

Следующие дни были солнечными и тёплыми, а я как назло днём была заперта в школе, вечером на фотосессиях, а ночью в комнате кое-как заплывшим мозгом пытаясь читать учебники, которыми меня закидал в эсемесках Александр Ильич. За эту неделю мы встретились всего пару раз. Он дал мне свой номер специально за этим – чтобы не встречаться со мной, а кидать правки на почту.

Потому что каждый раз, когда мы пытались что-то делать, опять пазл не сходился. Мы не могли и слова друг другу сказать. О нет, мы говорили, но так тяжело – будто сквозь толщу воды прорывались.

А в его глазах я видела скрытые лезвия, каждый раз, когда он направлял на меня прозрачные глаза как дуло пистолета. А это было очень редко. Чаще он их прятал, не смотря на меня совсем. Игнорировал моё существование. Жил так, будто не было в этой вселенной Юдиной. Даже на уроках перестал прикапываться. Проходил мимо с такой же невозмутимостью, как и всегда, здоровался, но я чувствовала лишь пустоту, будто мы на разных измерениях.

Я пыталась поймать его взгляды как солнечных зайчиков, и как солнечные зайчики – они постоянно ускользали. Не давались в ладони.

Это было из-за тех фотографий, я знала. Не понимала, что с ним случилось, но что-то определённо случилось. Я чувствовала это в его редких острых фразах, кинутых мне будто нарочно, но я знала – специально. Чтобы я укололась.

«Юдина, долго подоконник в туалете протирать будете? Звонок не для вас придуман, не так ли?»

«Помада закончилась, да, Юдина?»

Да, закончилась, все туалеты в городе обрисовала ругательствами на тебя! – хотелось крикнуть мне в его лицо безэмоциональное пустое лицо.

Пятница – последний день, когда мы должны были встретиться в его кабинете на этой неделе. На этот раз после уроков. Статья была на четверть готова, вся исчёркнутая его вечными правками. Он докапывался до каждой запятой. После его сообщений мне хотелось разбить телефон, желательно об его голову.

– «Тут каждая запятая важна, да, для особо далёких поясняю», – передразнила его я полушёпотом, сидя на крыльце школы с рюкзаком под задницей и греясь на солнце подобно кошке. Сам бог уберёг меня в тот момент от курения, потому что навстречу шёл сам дьявол – Александр Ильич. Дьявол держал в руках стаканчик кофе – видимо, ходил в кофейню неподалёку.

Поравнявшись со мной, он остановился. Приподнял брови в излюбленной манере и остро усмехнулся.

– Разве у нас встреча не через пять минут, Юдина?

Его взгляд был холоден. И снова он опустился к моей груди – да что там такое?

Ну да. Расстёгнута верхняя пуговичка рубашки, чтобы солнце погрело, и что? Что в этом такого? Но я чувствовала его невидимое… неприятие. Он будто споткнулся глазами об эту пуговичку.

И меня снова прожгла беспомощность.

– Да.

– Так почему вы всё ещё здесь?

Мудак.

Я уныло пошла за ним, на ходу застёгивая пуговичку. Не могла иначе.

И когда мы заходили в кабинет, он снова туда посмотрел. Чуть дольше, чем обычно. Взгляд его потом отскочил в сторону, даже не поднимаясь к моему лицу.

– Я правки отправляю для того, чтобы просто потратить трафик? – спокойно спрашивает Александр Ильич, листая мою статью в ноутбуке. Я поджала губы.

– Некоторые из них показались мне неразумными.

– А здесь имеет значение то, что кажется вам?

– Ну, статья моя, ведь так? – спросила я, уже не сдерживая злость во взгляде.

– А у вас уже есть научная степень?

В тот момент я возненавидела его привычку говорить вечными пассивно-агрессивными вопросами.

С горящими щеками я назло ему уткнулась взглядом в окно, перестав слушать.

Он резко захлопнул ноутбук и встал с места. Я потерянно уставилась на него.

– Пора прекращать этот цирк. Свободна, Юдина.

С абсолютным непоколебимым спокойствием. Я же растерялась.

– Что?

– Ты слышала. Это просто трата моего времени. Я преподаю в университете, где студенты также под моим руководством пишут статьи и курсовые, не говоря ни слова в ответ на мои правки. Чтобы школьница, которая хочет непонятно чего вместо науки…

– Непонятно чего – это чего? – напряжённо перебила я, тоже вставая с места. Он обратил на меня взгляд, в котором видилась скрытая, но всё же злость. Так нетипичная для него. А я, кажется, начала понимать суть его намёка.

– Если у тебя в голове есть какие-то мысли относительно меня, Юдина, советую их выбросить.

Я не верила своим ушам. Краска бросилась мне в лицо, я сжала треморные пальцы в кулаки. Он думает, я пытаюсь его соблазнить, а статья – это просто предлог?

Не говоря ни слова, я побросала вещи в сумку.

– Юдина, мы не договорили. Юдина, куда ты? Юдина, – властно, с нажимом произнёс он, но у меня такая пелена стояла в глазах и ушах, что я даже не слышала. Всё моё тело тряслось.

И выбежала из кабинета.

На улице был дождь. Секунду назад – солнце. А теперь дождь. И плевать.

Я упрямо пошла по улице.

И только тогда у меня из глаз брызнули слёзы – дурацкий дождь!

Через несколько минут или секунд (я потеряла счёт времени) сзади меня послышался автомобильный гудок, и возле меня остановилась дурацкая машина Александра Ильича.

– Юдина, залезай, хватит, – я слышала по его голосу, что он сильно раздражён, как минимум, но всё это тоже скрывалось под спокойным льдом, который всё же треснул. Всё же – хрустнул. Но я не просила его следовать за мной.

Всё пошло не так – и с ним, и со мной.

– Уберите от меня свою развалюху! – выкрикнула я, уже не сдерживаясь. Мне было настолько плевать.

– Личный водитель сегодня не приедет? – насмешливо спросил он, и губы его изогнулись. Я поверить не могла, что он упрекает меня в этом. – Садись, подвезу. Иначе заболеешь.

Будто ему не всё равно.

Наверное, боялся судебных разбирательств, если я покончу с собой.

– Я с вами никуда не сяду! – всё же остановилась я и повернулась к нему, чувствуя, как дождь стекает по лицу. Он с любопытством смотрел на меня, как на диковинную зверушку. – Меня в жизни так не оскорбляли! Подвозите тех, кому это действительно надо!

Он сканировал меня. А потом вдруг улыбнулся, впервые. Его улыбка так подходила его лицу – она была слегка хмурой и злой, но всё же

всё же она сделала что-то с моим пульсом. Остановила его.

– Я понял. Садись.

И я села на задние сиденья – дрожа, неловко, постоянно шмыгая носом. И уставилась в одну точку, пока он закрывал окна, по которым тут же стал барабанить дождь.

Почему всё так выходило? Столько случайностей. Столько не складывается.

– Что у тебя с лицом? – вдруг спросил он, пристально глядя на меня в зеркало заднего вида. Это единственный способ, когда он мог смотреть на меня пристально.

Подозреваю, лицо у меня покрылось красными пятнами.

– Аллергия на дождь, – буркнула я.

И он расхохотался.

О законе сохранения тепла, разрушенной субординации и карамельном латте

– Убери булку. Ты достаточно съела.

Я остановила руку с булкой на пути ко рту, чтобы вперить в Иру злой взгляд. Она выглядела так, словно была готова заранее обороняться. И голос её звучал заранее жёстко и холодно – так она говорила со своими подчинёнными. Во мне же поднималась алая волна яростного бунта.

– Если хочешь булку, необязательно вырывать у меня её изо рта, – фыркнула я.

– Миша сказал, ты немного… поправилась.

– Его проблемы, – огрызнулась я.

– Ты же не хочешь, чтобы он дал контракт Сюзанне? Она в последнее время в хорошей форме.

Я замерла и поражённо посмотрела на неё, думая, как я должна отреагировать.

Сюзанне? Этой… парнокопытной с именем английской куртизанки? Ира знала, как вывести меня из себя и ввести в игру. Я терпеть не могла, когда кто-то оказывался лучше меня.

И сейчас мачеха смотрела на меня со смешинками в глазах, зная, какую бурю во мне устроила. Ненавижу её!

– Ну и замечательно! – психанула я, вспрыгивая с места и выкидывая эту несчастную булку в мусорку. – Замечательно!

Сжав руки в кулаки и поджав челюсти, я вылетела пулей из кухни. Голос мачехи летел мне в спину:

– В студию сегодня в семь!

– Пошёл этот Миша нахрен! – не выдержала я.

Но теперь я просто не могла не вернуться. Во мне зрела такая же ярость, как когда я не могла понять тему по физике или математике – тогда я комкала листы, швырялась тетрадками в стену, но, сцепив зубы, продолжала грызть этот кактус.

Также я теперь с утра до ночи возилась с этой статьёй. Я специально выбрала самую сложную для меня тему – из ядерного раздела, и теперь страдала от своей глупости. Дедушка говорил, что только вызовы делают нас сильнее и рождают открытия. Статья должна была содержать много расчётов и химических формул, и каждый раз, как назло, я допускала миллион ошибок, мизерных, глупых (да и как их было не допустить, когда я исписывала миллион листов, которые валялись в хаосе, терялись, рвались с моими бешеными рыками), заливала листы слезами, начинала всё заново и мне стало сниться, что я сплю, и я, кажется, совсем перестала различать сон и реальность.

Порой я испуганно смотрела в стену, вспоминая его слова и испытывающий взгляд. И выпадала из реальности, начиная страдать лихорадкой и мечтая только спрятаться.

Мысль, что я могла быть в него влюблённой, – не вмещалась в мой мозг, он сразу же отвергал её, как антитела боролись с вирусом. Я действительно не верила в это, и то, что он это озвучил, как будто… окунуло меня в ушат грязи. Я несчастно смотрела на свои пальцы, ставшие тонкими, как соломинки, хотела больше никогда не видеть его, потому что это отвратительно, отвратительно, неправильно.

А потом снова злобно хваталась за учебник – потому что нет, я её напишу, сделаю это лучше всех, он меня не сломит, не отберёт у меня это. Мудак. Мудакмудакмудак.

Я не умела балансировать на канате, по которому меня нёс ветер. Мой страх был со знаком минус – это были отрицание и гнев. Мысль о собственной хрупкости пугала меня.

Во дворе меня встретил мой личный водитель – дядь Гена. Он возил меня с тех пор, как я научилась ходить, а до того – катал на спине. Я дёргала его за волосы, и он всегда мне говорил со смехом, что это я сделала ему проплешины. Он был такой худой в этом своём костюмчике-тройке, который висел на костлявом дядь Гене, как на вешалке. Но тогда мы не знали, что его медленно сжирает рак, и смеялись над ним.

У него была такая добрая, мальчишеская улыбка, что я даже подумать не могла, что он тоже может умереть, как все. Ему было шестьдесят лет, но мне казалось, что он проживёт ещё столько же.

Это была детская уверенность – пока я хочу, никто не умрёт.

– Ира сказала, что ты, ЮльВалерьевна, стала раньше в школу ездить. С женихом встречаешься, пока все спят? – Гена лукаво прищурил васильковый глаз и выбросил сигарету. Он их курил каждые минут пятнадцать, кажется, и смех его всегда переходил в надрывный кашель.

– Что ты со своими женихами! У меня что, других дел не может быть? – грубо вскричала я, будучи на нервах после завтрака. Гена поднял руки вверх, не переставая улыбаться.

– Маленькая госпожа, не злитесь. Садитесь на трон.

Он раздражал меня, потому что никогда на меня не злился и не кричал, как другие. Я бесилась с того, что меня пасли, как маленькую козочку.

И даже подумать не могла, как буду скучать по этому – до рези в глазах.

– Буду злиться, – пробурчала я, а потом вспомнила насмешку Александра Ильича и нахмурилась. – Я сама дойду.

Гена в притворном ужасе схватился за сердце.

– Это что, Гену пора увольнять? Гена больше не нужен Юль-Валерьевне?

Я фыркнула, всё-таки садясь в машину и громко хлопая дверью. Там звучал привычный мне с детства шансон и пахло крепкими дешёвыми сигаретами. Я незаметно украла пару штучек из пачки «Космос» для себя и Веры, потому что у нас закончились Мальборо.

Он всё это видел, конечно же. Но никогда меня не сдавал.

Я угрюмо пялилась в окно под Виктора Круга.

– Залезь в бардак, Юль-Валерьевна, – весело сказал Гена и подмигнул. Я всё ещё пыталась делать вид, что я взрослая и устрашающая, но губы накрыла непрошеная улыбка. В детстве он прятал для меня там подарочки. Я достала огромный кекс в целлофановом пакетике и широко улыбнулась водителю. Я обожала эти кексы – их пекла его жена, которая любила подкармливать меня через дядь Гену. – На голодный желудок всегда хочется прирезать кого-нибудь, понимаю. Да и худая ты больно стала, Юль. Ирка тебя совсем замучила с папашей?

– Угу. Но она права, – я грустно отложила кекс. – Я пожирела. На два кг.

– Да у тебя только глазищи и видно! Не придумывай, ешь, бля! С собой хоть возьми.

Его глаза нашли меня как точечный выстрел снайпера – они выстрелили в меня смехом на парковке, когда я выходила из машины Гены, а он из своей. Они выстрелили издёвкой, и я втянула голову в плечи.

Дёрнула руками, чуть не уронив сумку.

Словно эта общая шутка была абсолютно недопустима. Непростительна. Это приводило меня в ужас.

– Это твой жених? – заговорщицки прошептал Гена из машины, и я тут же захлопнула дверь, в панике глянув на него.

– Юдина, – кивнул он мне, снова становясь роботом. – Возьми ключ от кабинета. Мне нужно зайти по делам.

– Хорошо, – прошелестела я, не глядя на него.

Без него в кабинете дышалось так… легко. И так неправильно. Я бросила пальто и сумку на первую парту, и взгляд мой тут же наткнулся на одинокий несчастный кактус.

Это было абсолютно бессовестно – заставлять бедное растение так страдать. Как он издевался над нами, надо мной, так и над ним.

Я подошла к подоконнику и уставилась на него. Что вообще нужно кактусам? Неуклюже повернула его к солнцу. Полила водой из своей бутылки, осторожно пройдясь пальцами по сухим иголкам. И как раз в этот момент открылась дверь.

– Что ты прицепилась к этому кактусу? – раздражённо спросил он с порога.

– Он выживет здесь в мороз? – задумчиво спросила я, даже не обратив внимания на его появление.

– Ну вроде несколько лет живёт нормально, – процедил он. – Мы начнём консультацию или нет?

Я подошла к столу. Но не смогла промолчать – оно царапало моё горло, как иголками кактуса.

Это и было похоже на выросший кактус в моей груди.

– Надеюсь, вы не возражаете против такого расстояния? – и зло посмотрела на него исподлобья. И тут же опустила взгляд. Вот и весь мой скверный характер, о котором так много говорила Ира. Мне будто выдрали все мои когти. Я терпеть не могла это бессилие.

– Мне вообще плевать, Юдина, где ты сядешь.

Ну конечно. Я высоко подняла подбородок, чувствуя на себе его взгляд, пытавшийся меня ужалить. Во мне было дикое непонимание, почему, откуда оно так жжётся, но я не собиралась сидеть и плакать, потому что он меня недолюбливает.

Пошёл он к чёрту. Надеюсь, ему колет глаза моя яркая помада.

Он не хотел иметь со мной ничего общего – я тоже не хотела его видеть.

Так мы и смотрели друг на друга – со скрытой враждебностью.

– Если ты ещё раз отвлечёшься, я…

И надо было именно в этот момент самолёту пролететь по нашему небу. Конечно, я повернула голову, и все его слова сжевал шум.

А когда я повернулась обратно, он уже смотрел на меня со злобой.

– Ты какое-то бедствие, Юдина, – это прозвучало как оскорбление. И во мне резко пропало желание противоречить – остался только уязвлённый взгляд несчастного забитого животного. Я вздрогнула, и он растерянно моргнул.

– Извините, не хотела.

Почему я так его раздражаю?

Я поправила прядь, выпавшую из пучка, и его взгляд спустился с волос к моей шее, когда он забирал у меня из рук распечатанные листки.

Он ничего не сказал. Зато высказал по поводу моего отвратительного почерка – но я чувствовала, дело почему-то не в этом.

* * *

Мне нужно было увидеть его сегодня ещё один раз. Ещё один мучительный раз – когда должна была быть контрольная. Без взглядов на него, только в листок с заданиями.

Я кинула на него лишь один неловкий взгляд, надеясь, что он на меня не смотрит, но он смотрел. С ожиданием. Кивнул на задания – делай, мол, не отвлекайся. Со знакомой издёвкой.

О боже. Проклятая школьная термодинамика, которой я совсем не уделяла времени. Устремлялась сразу к чему-то более сложному и страшному. Чем больше я на них смотрела, тем больше хотела расплакаться от своей тупости.

Одноклассники пытались списать, но он пресекал это, даже особо не следя за обстановкой в классе. Не убирая глаз с книги, он спокойным голосом говорил: «Красильникова, два, можешь даже не пытаться», или «Котелкин, телефон и работу на стол и на выход».

Я не пыталась. Я пыхтела, краснела и беспомощно смотрела в потолок.

И наткнулась на его взгляд. Он наблюдал за мной.

А потом встал с места и неторопливо направился ко мне, не контролируя, конечно же, свою грацию. Я зашевелилась, испугавшись, что забыла какие-то шпаргалки или оставила учебник открытым на парте.

Но он лишь склонился ко мне, глядя на задание и на моё решение. В животе у меня что-то зашевелилось. Не бабочки – крокодилы. Я чувствовала внутри себя лезвия и острые клыки. И его волосы, почти прикасавшиеся к моей щеке. Целые бесконечные несколько десятков секунд, раздробленные на дикие толчки моего сердца.

Глаза Веры, округлившиеся над её пустым листком, надо было видеть.

– Формулы ты совсем не учишь, да, Юдина? – хмыкнул он.

И отошёл также, как подошёл. Я была в шоке ещё несколько минут, прежде чем поняла, что это была… своеобразная помощь?

Он никогда такого не делал. Что-то невесомое, но сильное сжало моё сердце в кулак. Так и не разжало до конца урока.

Я вспомнила нужную формулу и кое-как решила задачи. И довольная, выпорхнула из класса, сопровождаемая его насмешливым взглядом.

Глаза Веры так и не вернулись в обычное состояние. Я боялась, как бы они не лопнули.

– О мой Шива, он сделал что? – спросила Насвай, которая почему-то до сих пор ходила с нами. – Вер, ты видела? Эти шаги от ненависти до любви.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.