Александр Ражев-старший
Гедеоновичи. Серия 1. Гедеон

1

Большая семья Курочкиных зажила счастливо, переехала из глубинки в Москву, а старший сын Валентин наконец нашёл своё призвание, после того как восьмого августа девятьсот девяносто девятого года на колхозном сеновале их отец и муж Вадим Чеславович покончил с собой. Через полгода наложить на себя руки уже мечтал сам Валентин, потому что его терзали жуткие видения, демоны, призраки грехопадений, в тысячу крат отвратительнее, чем самый ужасный сон. Видимо нет ему вожделенного прощения ни в прошлой, ни в этой жизни.

Недавно отец намекнул, что писательство может облегчить страдания, помочь приспособиться к этим кошмарам наяву. Когда ничего не помогает, любые средства хороши, лишь бы работало.

Такого отца не пожелаешь и врагу. Кажется, все девять детей не любили его, разве что малютки ещё не способны в полной мере выразить это чувство. Поразительно, до какой степени дети могут ненавидеть собственного родителя. Младшие его боялись, старшие боялись и презирали. Валентин же сильнее всех ненавидел отца и желал ему смерти, искренне полагая, что всем без него станет только лучше. Отец алкоголик – горе семье.

У Валентина неплохой психиатр. И психотерапевт – толковый профессионал. Всё же, не получается открыть перед ними сокровенное. Кажется, они не слышат его, а значит, понять в полной мере попросту не способны. Возможно, виной тому пресловутый «синдром бессмертного». С этим диагнозом немало мятежных душ сгинуло за желтым забором с колючей проволокой. Так что лучше не привлекать к себе внимание откровениями о навязчивых видениях.

Синдром бессмертного (лат. obsessio – «одержимость идеей» и лат. immortalis – «бессмертный»), психическое расстройство при котором пациент одержим идеей загробного проживания жизни, своей и других людей, ложными воспоминаниями о якобы прошлых жизнях, болезненными галлюцинациями в образе «демонов», монстров и других пугающих гипертрофированных видений. Обычно они крайне мучительны. Может иметь хронический или прогрессирующий характер. Следует отличать от иных психических заболеваний, имеющих галлюцинаторную и бредовую симптоматику. Прогноз терапии: негативный.

Большая Советская Энциклопедия, 968 г. издания.

Этим летом Валентин не поплыл в сплав по горному Памиру, не пошёл в поход на Байкал, и не поехал на долгожданный велопробег по Таймыру. Кому-то в семье нужно встать за плуг, раз отец пьёт. Как-то раз, за пару недель до описываемых событий, когда уборочная страда была в самом разгаре, Валентин, вместе с остальными колхозниками, возвратясь с поля, парился в бане. Последними помылись хлебороб-стахановец Ростислав Ермолаевич и председатель колхоза Борис Некрасович. Они сидели на лавке перед баней и, укутавшись в простыни, отдыхали. Через приоткрытую дверь Валентин невольно услышал этот разговор.

– Хельга с мальцами идёт, – улыбаясь широким лоснящимся лицом, сдобно произнёс председатель, растягивая имя как меха гармошки.

Мимо шла мама с шестимесячным Добрыней на руках и маленьким Миланом в сидячей коляске.

– А, Олька, – прищурился Ермолаич, – с молочной кухни возвращаются. Хороша баба, а председатель?

– Дурак. Говор у неё чудный, словно ручеёк прохладный течёт.

– Акцент-то? Это да. Слыхал, она дочка свейского конунга, – Ермолаич кряхтя вытирал лицо полотенцем.

– Так то ж в прошлой жизни. Сейчас ни конунгов, ни князей, одни товарищи.

«Кто бы мог подумать, что у председателя тоже «синдром бессмертного», никто до этого не слышал от него слов о прошлой жизни».

– И не говори, – поддакнул хлебороб. – Вон и три сестры бегут вприпрыжку за ней хвостом: Тиша, Вася и Светлана. Мелкие бесята!

– Светослава, – поправил председатель.

– А, точно, вечно путаю. Да, разве ж всех упомнишь. Сколько их у неё?

– Девять, – тяжело вздохнул председатель. – Ты как будто дальше своего плуга ничего не замечаешь. Третий год в колхозе, а толком ни с кем не знаком.

– Ты погляди, что творит! Ещё один цыплёнок Курочкина гнезда.

Мимо колесом прокатился десятилетний Истома.

– А что мне с ними якшаться, с успокойниками? – продолжил хлебороб. – Чурбаны чурбанами, они ж как куклы, все правильные, – он покрутил руками с растопыренными пальцами, – а наше дело маленькое, паши себе, да сей, да жарься на жатве. Я вкалывал при белых, и при чёрных, и при серых. Теперь при красных. Почитай тыщу лет как раб… А толку?

«В колхозе сплетничали, что у ссыльного Ермолаича «синдром бессмертного», потому как он частенько называл односельчан «успокойниками», то есть спасшимися, с тоской и завистью посматривал на них. Это психическое расстройство выкашивает направо и налево, бывает целыми деревнями, проявляться начинает обычно к годам двадцати».

Председатель снова тяжело вздохнул, провожая взглядом удаляющуюся маму с оравой детишек.

– Чой то ты всё вздыхаешь? Нам вздыхать никак не положено, – передовик толкнул председателя локтем в бок.

Борис Некрасович уронил на грудь буйную кудрявую голову.

– А вот и дурачок, – хлебороб кивнул тупым подбородком в Горыню. – Здоровенный телок, а всё за бабочками гоняется. И что Олька хотя бы на него инвалидность не получит? Давно бы ей третий разряд дали.

Высокий тринадцатилетний Горыня брёл мимо и ловил сачком кузнечиков. В белом кепи с длинным козырьком, с покрывалом на голове, в длинной белой косоворотке по колено, он походил на большую соляную глыбу.

– Не хочет она для него инвалидность, говорит, не дурачок он, а просто особенный, – объяснил председатель.

– Как же, особенный! В глаза не смотрит, слова повторяет, на велосипеде ездить не умеет, и тряпка эта вечно на голове.

Мимо шла Станислава.

– Красна девица, вся в мать, а, председатель? – снова толкнул его плечом Ермолаич. – В наше время к такой уже под подол лазили.

– Дурак.

– Эх, не везёт Ольке, давно бы третий разряд получила, если бы норму детей на мать-героиню каждый раз не двигали. Сначала пять было, потом семь, теперь вот десять. Ей бы ещё одного, и разряд в кармане, хотя бы пожрать по-человечески. Только у этого алкаша видать семя-то самогоном разбавилось, ни на что теперь не способен. Может, ты ей подсобишь? – хлебороб похабно подмигнул председателю.

– Да, дети без воспитания, и Хельга в печали, – кивнул косматый Борис Некрасович. – Уволю! На север сошлют, ёлки валить. Какой он к чертям агроном, с майских не просыхает. Да только Хельга следом за ним попрётся. Детишек жалко, рахитами вырастут.

– Уговорить бы её. Как? – задумчиво произнёс хлебороб. – Куклы они и есть куклы, одно слово спасюки. Как говорится, вольному воля, спасённому рай.

«Ермолаич с семьёй появился в нашем колхозе три года назад. Ходил слух, что его сослали, якобы за махинации с жильём. Прохвост он ещё тот, правда вкалывал крепче всех».

Валентин, стараясь не шуметь, отвернулся от окна. На стене висел плакат с чумазым рабочим и подписью пролетарским шрифтом: «Иди в баню после работы».

Курочкины проживали в колхозе Изобильный Соль-Илецкого района Оренбургской области Московской ССР. Отец Вадим Чеславович Курочкин работал агрономом. Вернее сказать, числился. Большую часть времени он беспробудно пил. Потому существовали они на стандартное довольствие в обычном сельском домишке на четыре комнаты без кухни, холодильника и прочих благ. Если бы в нашем обеспеченном мире существовало понятие «бедность», то можно сказать, что жили они бедно.

А ведь было время, когда проживали они не где-нибудь, а в Крыму – цветущем крае, жемчужине самого СССР. Вадим Курочкин трудился ведущим виноградарем. Ласковое солнце, тёплое море, спелые фрукты. Валентин этого практически не помнил, в памяти сохранились только смутные ощущения, нечёткие вспышки пёстрого ковра из сочных цветов, пряных запахов и сладких вкусов. Но когда Валентину исполнилось шесть, а Станиславе три, родился беленький Горыня, и отец запил, страшно и беспробудно. Курочкина скоренько сослали в Оренбургскую область, даже не мурыжили для порядка по комсомольским и партийным товарищеским судам.

«Не оттого мы бедствовали, что в нашей жизни недоставало свиной грудинки, какао или сгущённого молока. Пьянство отца пропитывало смрадом перегара всё детство Курочкиных ребятишек. Все они, и старшие, и младшие, росли в душной атмосфере уныния, грязной брани и безнадёги».

«Хорошо бы ему как-нибудь сдохнуть. Может здоровье его наконец повредится от бездны выпитого, или лошадь его так лягнёт копытом в голову, что он околеет, или зимой замёрзнет в сугробе». Об этом мечтал Валентин, лёжа в душной комнате, уставившись в обсиженный мухами, давно требующий побелки, потолок.

«Нехорошо так. Отец всё-таки. Бесчестно это», – упрекнул Валентина его любимец, школьный учитель словесности Крив Милорадович Пастухов, в тот несчастливый день, когда он решился открыть ему свою душевную рану.

Конечно, отец. Никто не спорит. Вот только отец отцу рознь. Да и что с того, что отец, родитель. Что же ему теперь до конца жизни пятки целовать? Тем более такому – пропойце. Сколько горя ребятишки с матерью от него хватили, сколько слёз, обиды, искорёженных судеб, почерневших детских сердец. Для примера достаточно привести один лишь эпизод. А таковых наберётся немерено.

Когда Горыне было девять лет, мама случайно застала его, когда он трогал себя, в спальне мальчиков, где в это время находились шестилетний Истома и подросток Валентин. Она попыталась мягко, насколько могла, объяснить ему, что для этого следует уединяться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.