Наталья Новгородская
Ольга и Алексей

Часть 1

Глава 1

Тот, кто считает, что жизнь в деревне однообразна и малопримечательна, конечно, будет прав. Из-за ограниченного круга общения, медленного течения времени и отсутствия грандиозных событий в жизни, деревенское общество невосприимчиво к нововведениям, а любые кардинальные изменения вокруг считает неподобающими и всеми силами старается сохранить многовековой патриархальный уклад жизни. Если какой-либо человек проезжает в карете или добротной коляске мимо деревни, то глядя на сгорбившихся крестьян в полях или видя чумазых босоногих детей, сморщит нос и поспешит отвести взгляд, молясь, чтобы поездка по пыльной ухабистой дороге скорее закончилась. Но если кому-то придётся остановиться на постоялом дворе или приехать в гости к двоюродной тётушке на месяц, а то и другой, то он, вот уже, глядишь, вольно дышит свежим воздухом, стоя на крыльце небольшого дома, слушает пение птиц и произносит: “Как в деревне хорошо-то!”

А ежели приходится остаться в какой-нибудь деревеньке на более долгое время, на полгода или даже год, то тут уж ему открываются с другой стороны все незамысловатые события, он становится восприимчив к малейшему колебанию размеренности в своём новом быте и жизни, а также становятся заметны все менее важные происшествия, а уж дело, из ряда вон выходящее, и вовсе влияет на жизнь каждого в провинции, подтачивая любопытство и давая пищу для всевозможных фантазий и домыслов.

Подобное случалось и в деревне Ручьи, что находится неблизко к Петербургу и далеко от Москвы. Приезжему ненадолго незнакомцу всё там казалось таким размеренным и даже где-то унылым, а люди – скучными и непритязательными, что он спешил уехать восвояси или двинуться дальше по своему делу. Большие поместья местных предводителей дворянства Вересовых и Рубцовых ничем не были достойны внимания – хозяева не устраивали балов и званых обедов, не собирали многочисленных гостей на псовую охоту и не разбивали парки перед усадьбами. Но за этими тихими и молчаливыми фасадами крылась трагедия, которая в своё время взбудоражила деревеньку, да и не только её. Она повлияла на многие судьбы, перевернула всё вверх дном, и понадобилось много времени, чтобы здешняя жизнь вошла в прежнее русло, хотя для этих двух семей данное стало почти невозможным. Но обо всём по порядку.

В 1640 годах в глухую деревеньку Ручьи приехали два брата Иван и Егор. Московский князь за хорошую службу даровал им дворянство и земли, правда, в ста верстах от столицы, но зато молодые люди могли себя чувствовать там вольготно и не от кого не зависели. Они огляделись и радостно потёрли руки – на новой земле было полно лесов, а в них дичи, полноводная река с именем Ручей (когда-то это был всего лишь ручеёк, со временем превратившийся в реку глубиной до трёх метров, а название так и осталось), а весной, во время полноводья, когда со всех окрестных холмов сбегали мелкие и большие ручейки, она разливалась так, что затопляла все окрестные луга и пастбища, рыбу можно было ловить просто руками, она часто заплывала на луга и потом болталась там в траве. Местные только такую рыбалку и знали.

Иван построил свою усадьбу на левом берегу Ручья и назвал её “Быстрый ручей”, с его стороны было больше холмов и заливных лугов, а Егор обосновался на правом берегу, и его усадьба стала называться “Буйный ручей”, потому что на его стороне был только один ручеёк, но в половодье очень шумный, “говорливый”, он имел даже своё имя “Певун”. Так образовались две деревеньки, очень похожие поначалу, был построен добротный мост из брёвен через реку, по которому то и дело сновали мальчишки – посыльные, доставляя послания то одному, то второму брату. Так как названия были похожи, то деревни часто путали, письма для Егора адресовали Ивану, и наоборот. Всех эта путаница ужасно раздражала, но местные ничего поделать не могли, а Егор предложил брату переименовать свою усадьбу, но тот, конечно, отказался, и предложил ему то же самое.

Братья занимались сплавом леса по реке, пушниной, разведением лошадей; затем вокруг местных земель стали оседать другие помещики, строился Петербург, развивались дороги. В общем, местность менялась, семьи Ивана и Егора то богатели, то разорялись, но потомки всё же сумели сохранить свои имения почти такими же, какими они были при их предках, а их влияние в этой местности оставалось огромным.

В 1823 году имением Быстрый ручей заправлял Вересов Николай Ильич, высокий, с густой светлой бородой, ему было уже около шестидесяти лет, но он ещё не утратил блеск в глазах и весёлый нрав. После войны с Наполеном он чуть не разорился, удумав отпустить половину своих мужиков в ополчение, откуда многие не вернулись. Не все хотели отдавать долг Родине, а воспользовавшись возможностью и почуяв сладкий вкус к свободе, просто сбежали от своего барина, кто куда. Но у Вересова ни времени, ни сил подавать на них в розыск уже не было, требовалось скорее восстановить хозяйство и наладить мирную жизнь. Двухэтажный деревянный дом восемнадцатого века старались поддерживать в хорошем состоянии, недавно его покрасили краской голубого мягкого цвета, обновили небольшую террасу, а также четыре колонны, поддерживающие треугольный портик над крыльцом.

Пелагея Ивановна Вересова была уже полновата и не снимала кружевного чепца, читала только с лорнетом и не любила вставать с кресла по пустякам. Она могла провести в своём любимом кресле с ужасной цветочной обивкой всё время до обеда, ей подавали туда чай, и она даже писала так письма, ведь ей специально приносили к креслу письменный стол. После обеда она возвращалась в своё кресло и уже до вечера не покидала его. Но так было не всегда. В молодости она была подвижной и активной, её любили за живой характер, но замужество внесло свои коррективы, хлопоты о хозяйстве расстраивали её нервы, а долгое ожидание первого ребёнка принесло волнения и печали. После войны она, словно желая принести в дом спокойствие и стабильность, водрузила себя в кресло и оттуда вела свои домашние дела.

Только через пять лет после замужества она родила дочь – Юлию, которую ласково называла на французский манер Жюли. Отец сначала сетовал, что первенец – не сын, но затем, посчитав, что они ещё способны нарожать много детей, тем более, что у его соседа – родственника Павла Петровича Рубцова ещё не было наследников, быстро оттаял и стал проявлять несвойственную отцам заботу о дочери. Девочке оказывали повышенное внимание, умилялись даже самым пустячным её успехам, которые возводили в ранг невиданных и неординарных. Её поголовно считали самой красивой девочкой в Ручьях, не потому что она была таковою, а потому лишь только, что её мать внушила всем и себе подобную мысль. Дочь была очень похожа на мать – светлые волосы, островатое личико и нос с небольшой горбинкой, который портил бы всё впечатление о ней, если бы не живые блестящие глаза и звонкий смех. Мать Пелагеи Ивановны никогда не любила по-настоящему свою дочь, считала её некрасивой и выставляла примером всегда её сестёр, видимо, поэтому она так ратовала за то, чтобы её Жюли признали красавицей.

Через три года у Вересовых родилась вторая дочь Ольга, но внимания ей уделялось меньше, чем старшей, потому что и ту ещё почитали очень маленькой и уязвимой. А вот Ольга и была настоящей красавицей, и пока она росла, все шептались об её изящности, густых волосах и идеальных пропорциях лица, не смея вслух и громко высказывать своё мнение. Мать, конечно, любила её тоже, но никогда не превозносила её таланты и успехи, считая, что она и так займёт достойное место в жизни без каких-либо усилий.

Шло время, а жена Николая Ильича не спешила подарить ему сына, и вообще, не намеревалась больше рожать, почитая своё здоровье слишком слабым для этого тяжёлого бремени. Он поначалу пытался настоять, что семье требуется наследник, ведь у Рубцова к этому времени был уже сын Алексей, а затем появилась и дочь Елена, но Пелагею Ивановну было уже ничем не переубедить, и супруги даже долго не разговаривали из-за разногласий в этом вопросе.

Как-то жена сказала мужу:

– Посмотрите на Жюли, Николай Ильич. Зачем вам сын? Она так умна, так начитанна, что заменит вам десятерых сыновей!

Он смотрел на стройный силуэт Юлии, читающей у окна, потом переводил взгляд на Ольгу, этого кудрявого маленького ангела, которая возилась с куклами на диване, и понимал, что не променял бы своих дочек ни на какого сына, тем более что многие из них становились шалопаями и бестолково распоряжались наследством родителей.

Она, бывало, повторяла:

– Так, что же, Николай Ильич, если Бог не даровал нам сына? Мы так обеспечим наших дочек, что все соседи обзавидуются! Приданое Юлии будет таким большим, что все языки проглотят! К тому же, она первая выйдет замуж, ведь она старше Елены Рубцовой на шесть лет.

Её муж обыкновенно молчал, не желая доверять ей свои сомнения в том, что приданое его дочек может когда-то стать таким, каким пожелает их мать. Он вообще старался не обсуждать с ней денежные вопросы, оставляя её в неведении относительно их положения, ведь если бы она узнала… Она стала бы требовать немедленного разрешения их финансовых проблем, которое он не мог осуществить. “Вы понимаете, что мы это должны сделать ради Жюли? Только для Жюли я стараюсь, мне самой уже ничего не нужно…”, – так она часто говорила, когда намеревалась требовать от отца семейства увеличить расходы на содержание старшей дочери или купить для её бального платья очень дорогой шёлк или батист.

Кстати, родственники соперничали не только по поводу детей, но и насчёт всего остального: если у Николая Ильича, который был беднее своего соседа, появлялась новая лошадь, то и Рубцову требовалось то же самое, если у дочки Рубцовых замечали новую шляпку или платье из дорогой ткани, то Пелагея Ивановна требовала от мужа того же для своих дочек, но чаще всего для Юлии.

Мать заставляла Юлию много читать, у неё были прекрасные учителя, и если она чего-то желала, то всё исполнялось. Но она во многом завидовала младшей сестре: та бегала наперегонки с дворовыми девчонками, ходила, куда хотела и дружила, с кем хотела. Ей же запрещали много смеяться, неустанно занимались её образованием, считая, что она должна быть примером для других, и запрещали общаться с менее родовитыми соседками. Она много времени проводила в отцовской библиотеке, кроме художественной литературы, там были и старинные серьёзные издания, хорошо сохранившиеся ещё с давних времён, она погружалась в философские и религиозные размышления, отвлекаясь от домашних забот и неустанного надзора матери. Пока душу Юлии всячески совершенствовали, на Ольгу почти не обращали внимания, здоровье у неё было крепкое, характер живой, за её образованием не следили так пристально, и она до определённого возраста оставалась легкомысленной и ветренной. Юлию она почитала идеалом, как её наставляла мать, и во всём старалась ей подражать, пока не поняла, что спокойствие ей совсем чуждо, а чтение – очень скучное занятие. Благо, на неё никто не обращал внимания, и она могла целыми днями находиться на улице.

В усадьбе Рубцовых было всё по-другому: они не нуждались в деньгах, во время войны хозяин как-то даже сумел нажиться, и родители баловали детей. Дом Рубцовых можно было назвать образцом искусного архитектора, а его хозяев счастливцами. Двухэтажное здание, покрытое жёлтым облицовочным камнем, выделялось на фоне зелёных деревьев и представляло в купе с ними очень живописную картину. Невысокое крыльцо вело к парадному входу, крышу которого поддерживали четыре круглые колонны. На этой же крыше был невысокий бортик и дверь, образовывался такого рода балкон, где можно было наслаждаться видом в хорошую погоду, или пить чай. Выше была устроена мансарда с двумя маленькими окнами, а всего по фасаду разместилось шесть окон, по три с каждой стороны от парадного входа, во всём этом архитектурном творении виднелась гармония и вкус. Своих соседей Рубцовы почитали транжирами и тайно посмеивались над ними, что, дескать, Вересовы стараются во всём им подражать.

Жена Павла Петровича Марья Ефимовна, дородная и черноволосая, часто говорила:

– Надо же, они опять сшили Юлии новое платье к лету. Виданое ли дело, так тратиться, когда у самих нет приличного выезда¹?

Она цокала языком, но в глазах её плескался злорадный огонёк. Она любила перебраться в коляске по мосту через реку и прокатиться мимо окон усадьбы Вересовых, чем вызывала зависть и неистовое волнение у супруги хозяина.

– Вот посмотрите! Посмотрите! – призывала она мужа к окну, а сама даже привставала с кресла. – Опять она здесь! Да разве можно столько кататься в открытой коляске! Она уже и немолода, а всё туда же! Вот если бы у нас была такая хорошая коляска, мы бы тоже с девочками непременно прокатились бы возле Буйного! (так кратко называли соседскую усадьбу)

После этих слов она грозно глядела на мужа, а он только вздыхал, утыкаясь в газету, и не желая поднимать болезненную тему.

Юлия обыкновенно равнодушно относилась к этому происшествию:

– Должно быть, она хотела продемонстрировать свою новую шляпу. Я слышала, что сейчас это последняя мода в Петербурге…

Её мать чуть не задохнулась от возмущения, но затем нашла в себе силы сказать, что это безрассудство и лишняя трата денег – в её-то возрасте так гоняться за модой!

У Рубцовой было прекрасное зрение, и она разглядела недовольное лицо своей соседки через открытое окно, и, пряча на лице улыбку, а в душе удовлетворение от досады Вересовой, отправлялась домой. Там её ждал любимый сын Алексей, высокий, светловолосый и голубоглазый, он обещал в будущем стать красавцем и любимцем общества. Хоть он и не походил на свою мать, она обожала его. Она была жгучей брюнеткой с черными глазами и смоляными бровями, в ней присутствовала восточная кровь, а сын удался в породу своего отца – западных славян. Павел Петрович был ярким представителем своего рода – светлая борода, длиннее и пышнее, чем у Вересова, глаза – умные и хитрые, высокий лоб обрамляли густые, почти не подёрнутые сединой, волосы. Он был похож на старца из сказок или легенд, которые рассказывала бабушка маленькому Алёше. Видимо, от неё-то он и научился судить обо всём, только сообразуясь с собственными чувствами и не умея разделить с родителями презрения к Вересовым.

Мать Павла Петровича была набожной, доброй и кроткой женщиной, и пыталась призвать родных примириться с соседями, но на неё только махали рукой. Она говорила, что так кичиться богатством – грех, надобно им избавиться от гордыни и спеси, предрекала всевозможные наказания на их головы за тщеславие и жадность, но её никто не слушал, кроме внука. Он прятался у неё в комнате от материнского обожания, ведь бабушка любила его просто так, а не за то, что “он такой красивый и станет в будущем кем-то очень важным”. Она говорила “мой Алёшенька”, гладила его по голове, и он часто засыпал у неё в кровати, слушая разные красивые и поучительные истории.

– В тебе, Алёшенька, соединилось всё хорошее, что было в нашем роду. Лучшего хозяина поместья и не сыскать будет. Только ты учись хорошо и впитывай полезные знания, а не худые и ядовитые, – часто говорила она мальчику.

Она также любила и внучку и пыталась её приучить к чему-то хорошему, но Елена росла высокомерной, горделивой и избалованной, предпочитая проводить время с матерью, которая с удовольствием выбирала ей новые наряды и причёски. Мать говорила, что она обязательно выйдет замуж только за графа, и девочка уже в детстве представляла себе большую карету с шестёркой лошадей, которая везёт её по Петербургу в собственный дворец.

Когда бабушка скончалась, Алёше было десять лет, и он очень тосковал, но в семье не обращали внимания на его горе, пытаясь развлечь его всякими увеселениями. Как-то, через пару недель после похорон, отец застал его плачущим в углу комнаты и недовольно поморщился.

– Встань, Алексей, и утри слёзы, – мальчик послушно поднялся. – Ты уже слишком большой, чтобы слёзы лить, твоё горе не стоит этого, мы все когда-нибудь уйдём на небеса. Отставь эти сантименты, сейчас тебе следует больше времени уделять учёбе, а не сидеть в одиночестве в комнате. Только прилежно учась, ты сможешь стать образованным и достойным представителем нашей фамилии, тебе откроются такие высоты, о которых другие и мечтать не смеют. Даже Елена не проронила ни слезинки и уже вовсю занимается рисованием, а ты, мужчина, всё ещё роняешь слёзы!

Он грозно глядел на сына, а тот стоял с опущенной головой, боясь увидеть презрение в глазах отца. Так Алексей научился скрывать от родных свои настоящие эмоции, спрятал на замок своё сердце и уж никому не позволял заглянуть в него, он стал сфинксом, загадкой, которую многие пытались разгадать и не смогли.

Глава 2

Однажды весной, когда уже сошёл снег, Марья Ефимовна вдруг сказала мужу за чаем:

– Интересно получается, у Вересовых земли больше, чем у нас а доходов меньше. То ли они скрывают своё истинное положение и прибедняются, то ли не по уму используют свои земли. Вот если бы у нас было столько десятины, мы бы так развернулись!

Тут и пришла в голову Павлу Петровичу мысль, о которой он раньше и не думал, но при этом разговоре всплыло в него в памяти одно обстоятельство. Ещё давно отец говорил ему, что на том берегу реки когда-то их семья пасла коров, а потом почему-то эта земля перешла к их соседям. Молодой Павел тогда не заинтересовался этим вопросом, а теперь вот ходил по кабинету и чесал бороду, обдумывая этот вопрос. Петров луг, названный в честь церкви Святого Петра, когда-то стоявшей там, а потом сгоревшей, изобиловал разнотравьем и был лакомым куском для любого помещика, а уж Рубцову, который видел выгоду всегда и во всём, и вовсе теперь был интересен как никогда. Поэтому он собрался и поехал к соседу.

– Помилуйте, Павел Петрович! Из покон веков наши земли находятся на левом берегу, а ваши на правом. Так было, и так есть! Я никогда не слышал, что ваша семья когда-то пасла коров на наших лугах!

Вересов так искренне удивлялся, так наивно блестели его глаза, что Рубцов только задумчиво покусал губы и почесал бороду, да и отбыл восвояси.

– Он не слышал! Старый дурак! – возмущалась дома Марья Ефимовна. – А вы спросили у него про бумаги? Спросили? Я уверена, что нет у него никаких бумаг на эту землю!

Её муж принял её слова к сведению и на следующий день снова отправился к родственнику. Тот уже был настроен менее любезно и старался скрывать раздражение.

– Да какие бумаги! Мы всегда владели этими землями! Да что я вам говорю, вы сами всё знаете. Прошу вас, больше не досаждать мне этими глупостями, – и указал на дверь своему дражайшему родственнику, отчего тот возмущенно схватил шляпу и чеканным шагом вышел из дому.

Николай Ильич имел неосторожность задеть небезызвестную гордость Рубцова, и, придя домой, тот уже всерьёз взялся за дело, тем более что рядом была жена – добрая советчица и подстрекательница. Неделю он перебирал бумаги в кабинете, пытаясь найти хоть какие-то свидетельства о том, что когда-то их коровы паслись на Петровом лугу, но в душе знал, что это бесполезное занятие, ибо все бумаги были давно уже в полном порядке. Он принялся за чердак, но и в старых сундуках не нашёл ничего интересного.

Вскоре он снова приехал к Вересову, настаивал, уговаривал его поискать бумаги на эту собственность, и в итоге тот согласился, более для того, чтобы избавиться от этой докуки, нежели оттого, что испугался Рубцова. Николай Ильич был уверен, что эти бумаги где-то есть, искал их сначала небрежно, потом всё более тщательно, с каждым днём с горечью убеждаясь, что надежда их найти постепенно исчезает. А когда и вовсе понял, что таковых нет, устало уселся в кресло в своём кабинете и прикрыл глаза. Как теперь доказать этому Рубцову свою правоту? Привязался, как репейник!

Вскоре означенный персонаж не заставил себя ждать и явился за подтверждением. Николай Ильич принялся снова заверять его, что Петров луг принадлежит ему, что у Рубцова нет оснований претендовать на эту землю. А бумаги… Ну, потерялись где-то во время войны. Смутное было время… До бумаг ли всяких было, когда требовалось хозяйство поднимать?

– Стало быть, Николай Ильич, Петров луг ничей? – Рубцов хитро прищурился. – Так и что же вы чужую землю занимаете? Уж довольно пользовались ею, дайте теперь и другим волю употребить её по своему усмотрению.

Его собеседник рассмеялся:

– Позвольте, но как? Это моя земля, вы к ней никаким боком! У вас своей земли достаточно, сдалась вам ещё и эта!

– Позвольте, но не вам решать, достаточно у меня земли, или нет! – возмутился Рубцов, и его лицо покраснело. – Может, как раз этой и не хватает! Вы – неумелый хозяин, мне бы ваши земли, я бы так поднял хозяйство, что любой бы позавидовал! А вы пользуетесь только половиной…

Тут вскипел и всегда спокойный Вересов, пытаясь отбить атаки своего противника, который продолжал настаивать на своём. Они ругались очень долго, приводя аргументы в свою пользу, каждый из них, вероятно, был в чём-то прав, но никто, конечно, не хотел уступать.

Для Вересова этот луг был очень важен, он там пас лошадей, которых осенью собирался продать, чтобы увеличить приданое Юлии. Её собирались выдать замуж за Александра Липьева из Васильевки, соседней деревни. Его семья была вдове богаче Вересовых и даже Рубцовых, такой брак был бы большой удачей для семьи, а уж как радовалась мать семейства и не передать словами! Юлия тоже не осталась в накладе. Молодые любили друг друга, они год ждали этой свадьбы, ведь родители жениха сначала не хотели брать в невестки дочь почти разорившегося дворянина, но познакомившись с Вересовыми и узнав, что Юлия умна и образована, а её характер как нельзя лучше подходит их сыну, они согласились на брак с единственным условием – увеличить вдвое приданое. Николай Ильич старался, как мог, и вот к осени он уже планировал собрать необходимую сумму и выдать-таки любимую дочь замуж. Нет, отдать Петров луг он точно не мог, пусть Рубцов занимается своими землями!

В итоге, Павел Петрович, красный, с надутыми венами на шее, выскочил из усадьбы, сел в коляску и когда приехал к себе, вскоре слёг с сердечным приступом.

– Ах, он негодяй! Он у меня ещё споёт! – шептала со злостью Марья Ефимовна, натирая виски уксусом своему мужу. – Вот и открылась сущность этой семейки – жадность и высокомерие правят ими!

Её чёрные глаза зло блестели, а изо рта сыпались различные проклятия и ругательства в сторону своих соседей.

Вересов тоже слёг, у него участился пульс, дыхание было затруднено, и его жена даже поднялась с кресла, чтобы ухаживать за ним.

– Как же так, Полюшка? – тихо вопрошал он свою жену. – За что? Мы же родственники, почему же они такие жадные?

Он морщился и отворачивался к стене, а жена только вздыхала, гладя его по спине.

Когда этот ураган миновал Ручьи, все будто бы успокоились, хотя молва теперь разносила по округе, что Рубцовы и Вересовы вовсе перестали общаться и вести хоть какие-то дела. Когда встречаются на дороге, то не кланяются друг другу, а стараются разминуться побыстрей, говорят теперь друг о друге только с презрением “эти люди”, и даже крестьянам запрещено теперь ходить на праздники из Буйного в Быстрый.

Наступило лето, и молодёжь стала собираться на пикники и дальние прогулки верхом, пешком и на лодке по реке. В Ручьях обозначилось молодое общество, и Юлия с Александром стали заводилами и предводителями всех юных страждущих развлечений и увеселений. Когда девушке исполнилось девятнадцать лет, она могла спокойно гулять, сколько вздумается, мать больше не настаивала на её обучении и нахождении дома, ведь она уже невеста! Они с Сашей были красивой парой, он на три года старше её, на них все смотрели с восхищением и предрекали им счастливую жизнь и красивых детей.

С ними всегда ещё было несколько юношей и девушек из окрестных деревень, или приехавших из города на отдых, среди них и восемнадцатилетний Алексей Рубцов, который только что окончил Петербургский университет и приехал домой после экзаменов. Не смотря на вражду их семей, его всегда с радостью принимали в компанию, ибо он никогда не выказывал презрения Вересовым, всегда кланялся родителям и здоровался с дочерями. Его ценили за ум, начитанность, он мог наизусть декламировать стихи, немного сочинял сам, был спокойным и рассудительным. Он отлично ездил верхом, и они с Липьевым любили соревноваться в скачках или в гребле на лодках.

В этой же компании теперь всегда была и Ольга Вересова, ей исполнилось шестнадцать, и она из бойкого подростка превратилась в приятную девушку. Возраст позволял ей уже сопровождать старшую сестру, участвовать в танцах и выходить в свет. Хоть она и приобрела некоторые манеры, воспитание её улучшилось, она осталась малообразованной, любила активные игры, много смеялась и была открытой и щедрой. Как-то так случилось, что Алексей обратил на неё своё внимание, и она из милой маленькой собеседницы, готовой говорить обо всём на свете и слушать его с огромным рвением, превратилась в прекрасную нимфу, о которой он стал часто грезить во сне, и при виде которой его сердце начинало биться сильнее. Он видел все её недостатки, но и поражало его многое: её открытое сердце, в которое она пускала всех, каждого любила по-своему и каждый был её другом, ей было всё равно на положение в обществе, если человек ей нравился и интересовал её, она уже ни за что не могла отказаться от него, с ней легко можно было сойтись и трудно отдалиться от неё.

Он советовал ей книги, которые считал необходимыми для прочтения, обсуждал с ней прочитанное, и о чудо! ей стало нравиться чтение! Он так красиво, громким поставленным голосом читал стихи, что она загорелась прочитать всю поэзию в библиотеке отца, хотя, конечно, этого не исполнила. Но всё же её познания в литературе теперь стали намного обширнее, чем полгода назад, она чувствовала, что обучаться – это удовольствие, если у тебя приятный наставник с голубыми глазами. Она ничего не знала о любви, и если рядом кто-то произносил это слово, то Ольга считала, что оно может относиться только к её сестре, а к себе она не применяла такого понятия. Она не задумывалась о том, важно ли для неё это чувство, или нет. Ей, несомненно, нравился Алексей, она только его слушалась беспрекословно, и если бы он велел ей вдруг остричь волосы или пройтись босиком, она бы тут же это исполнила! Так она и сказала сестре, не тая никакой подоплёки в своих словах, та же только улыбнулась, давно уж заметив, что Рубцов с нежностью и лаской поглядывает на её сестру. Ольга, конечно, ни о чём не догадывалась, порхая бабочкой над полями и ручьями и почитая себя самым счастливым человеком на этой земле. Она была легкомысленна, а мысли её воздушны, она не задумывалась о будущем, прошлое её не интересовало, а только настоящий момент, где она – Оля Вересова была окружена друзьями и любовью родных, ей был важен. Алексей видел в ней нечто большее, чем беззаботную особу, при правильном воспитании и взрослении она обещала стать очень интересной девушкой, с живыми глазами и острым подбородком.

Как – то, когда они прогуливались вчетвером по берёзовой рощице, и пора была уже девушкам возвращаться домой, Юлия с Александром ушли вперёд, о чём-то тихо беседуя, и Алексей, поняв, что они бы хотели остаться наедине, замедлил шаг, чем удивил свою спутницу.

– Давайте пойдём по этой тропинке, там растут чудесные цветы, – сказал он Ольге и попытался утянуть её в другую сторону. Она покорилась, не понимая своей невинной душою, почему они не могут пойти с теми двумя, они раньше ходили все вместе, что же изменилось сейчас?

Но она быстро оставила мысли о сестре, ведь её спутник спрашивал у неё, что она прочитала, и что ей понравилось. Она с живостью стала рассказывать ему о Жуковском, её глаза необыкновенно блестели, щёки слегка зарумянились, а волосы выбились из-под шляпки. Он залюбовался ею, почти не слушая её быструю речь, и она смутилась, заметив его взгляд. Кажется, они впервые остались наедине. В её голове закрутились мысли о том, что же положено сказать в этой ситуации. Она покраснела ещё больше, не найдя в глубинах памяти правила этикета на этот случай. Её сердце замерло, когда он наклонился и поцеловал её.

Она с ужасом посмотрела на него:

– Что это вы сделали? Зачем?

– Простите… Я не должен был… Я не подумал…

Теперь уже он был красным, как рак, и прятал глаза, но вскинул голову, когда она, подхватив подол платья, побежала по полю напрямик к дому. Через несколько минут она была уже у крыльца и птицей метнулась по ступеням, столкнувшись у дверей с сестрой, которая как раз вышла, чтобы узнать о ней.

Учащённое дыхание и волнение Ольги удивило её, она усадила её на стул на открытой веранде, где обыкновенно в хорошую погоду вся семья любила пить чай. Ольга уже успокоилась, поняла, что случилось и, посчитав себя достаточно взрослой, сказала сестре:

– Я теперь знаю, что делают юноша и девушка наедине.

– И что же? – спросила Юлия, чувствуя, как загораются её щеки.

– Целуются! – засмеялась Ольга, вскочила и побежала в дом, чем немало удивила свою сестру.

Ольга кружилась по комнате, не понимая, да и не задаваясь вопросом, что с ней происходит. Она чувствовала себя окрылённой и поняла, что случившееся с ней, было очень замечательно.

Но на следующий день, увидев Алексея издалека, Ольга так смутилась, что решила повернуть обратно и объявила сестре, что на пикник не пойдёт! Она так и сделала, и быстро пошла по направлению к дому, оставив Юлию объяснять её внезапное бегство. Алексей выглядел, как ни в чём не бывало, был спокоен и ни чем не выдавал своего волнения. Юлия внимательно следила за ним, она уже поняла, что было вчера между ними, но ничего пока не хотела предпринимать, доверяя его порядочности, а вот свою сестру хотела взять под своё наблюдение. Надо будет с ней серьёзно поговорить!

Ольга ещё несколько дней избегала Алексея, пока, наконец, ей не надоело одиночество, и она встретилась со всей компанией, и, поборов смущение и стыд, взглянула в его глаза. И больше уже ничего не видела. С этого момента они стали единым целым, и все негласно считали их парой, но вслух об этом говорить не спешили, ибо боялись разгневать их родителей. Юлия не знала, как реагировать на их союз, нужно ли сказать отцу, и решила пока обождать, ведь они ничего предосудительного не делали, к тому же, Алексей должен был осенью уехать в Петербург и поступить на службу, вероятно, после этого их симпатия друг к другу и закончится.

Но всё вышло иначе, и конец этой любви местных Ромео и Джульетты положила большая трагедия. В сентябре, когда начался сезон охоты, Николай Ильич пригласил Павла Петровича пострелять с ним дичь, в душе желая уладить их конфликт и произошедшее недоразумение. Тот, подумав, согласился, надеясь снова обсудить с ним больной вопрос о Петровом луге и склонить в свою сторону.

Рано утром, когда ещё не сошёл туман, они, снарядив ружья, потому что оба были большими любителями пострелять, отправились за несколько вёрст к лесному озеру. Егерь предупреждал, что в ближайших лесах завёлся медведь, который уже и людей в деревне перепугал, но бравым охотникам всё было ни по чём, и они, как старые приятели с шутками, словно и не было никогда их размолвки, шли вместе к назначенному месту через поля и ухабы.

Когда все заняли свои позиции, в лесу воцарилась тишина, что даже птиц не было слышно. Прошло, вероятно, около получаса, уток не было видно, а Егорка, молодой слуга Вересова, стал приплясывать на месте и вскоре отпросился у барина в кусты. Вчера, дескать, поел грибочков, а вот сегодня какая оказия приключилась! Вересов отпустил парнишку и стал всматриваться через слабеющий туман в гладь озера. Тут он услышал за спиной хруст ветки и тяжелое дыхание. Его сердце замерло. Снова шаг. Когда ты в лесу один, твоё сердце уходит в пятки при каждом шорохе. Снова какой-то звук. Вересов развернулся, и, приняв с перепугу большую тень за медведя, не задумываясь, выстрелил в упор. Через секунду он лицезрел на зелёном мху истекающего кровью Рубцова. Зачем он нарушил главное правило охоты – не покидать своего назначенного места, что его сподвигло на это, неизвестно. Он скончался от потери крови через час после вышеупомянутых событий. Пока собирали слуг, пока несли его через лес и поле на носилках… Суеты было много, а толку мало. Его не успели донести до дому, и даже врач его не осмотрел. Он ничего не сказал, сколько его не спрашивали, и ушёл тихо, не проклиная никого и не призывая ни к чему.

С этого дня семья Рубцовых погрузилась в траур, из которого Марья Ефимовна так никогда и не вышла, а в семье Вересовых установились беспокойные и тягостные дни. Радость в этот дом не собиралась возвращаться никогда.

Глава 3

Николай Ильич корил себя на все лады, дёргал себя за волосы и хватался за голову от безысходности и невозможности что-либо исправить. Если бы он помедлил всего секунду, то Рубцов остался бы жив! Эта мысль съедала его и подтачивала изнутри. Он клялся, что выстрели случайно, что не было злого умысла, но злые языки уже разнесли весть о том, что между родственниками весной состоялась крупная ссора из-за Петрова луга, да и все знали, что они враждуют. Не задумал ли Вересов так злостно и хладнокровно избавиться от человека, посягнувшего на его имущество? Не задумал ли намеренно для этого эту охоту?

– Ведь они даже не говорили друг с другом… И с чего это Николай Ильич вдруг решил пригласить своего врага на охоту? А? откуда вдруг такое дружеское участие? – задавали подобные вопросы жители обоих Ручьёв себе и своим знакомым.

Эта тема сделалась самой горячей и любимой для обсуждений, и обстоятельства гибели Рубцова обрастали новыми подробностями и свидетелями.

– Да я всего-то и отошёл в кусты на минутку…– ныл, оправдываясь Егорка, вытирая сопли. – Ну, задержался… Дело такое… Услышал выстрел и сразу вскочил! Прибежал чуть не без штанов! А там уже всё и решено… И барин в крови… Но мой барин не виноват! Нет! Он подслеповат уже стал, и видать, медведь ему и привиделся!

На него все махали рукой, не желая слушать, как он защищает своего барина. Дак, а какой слуга пойдёт против своего хозяина? Нет таких, стало быть, словам Егорки веры нет! И сплетники ходили по деревне, собирая по крупицам новые подробности данного дела.

– Ох, не оставит, Марья Ефимовна, этого дела! Ох, не оставит! – вздыхал кто-то, особо симпатизирующий Вересовым.

И она не оставила. Она облачилась в чёрное платье и чепец, её глаза, кажется, стали ещё черней и глубже, чем раньше, с лица теперь не сходило хмурое выражение, а при упоминании Вересовых и вовсе искажалось гримасой ненависти и злобы.

Через несколько дней после смерти Рубцова, к ней пришёл с повинной сам Вересов, оправившись от потрясения и взяв себя в руки, желая броситься к ней в ноги и объяснить, что не было у него злого умысла, и всё произошедшее – ужасная ошибка. Но она не дала ему возможности покаяться пред ней, потому как вовсе не пожелала его видеть и не вышла к нему.

Он стоял в гостиной с опущенной головой, несчастный и неприкаянный, теребя шляпу и не зная, как быть. К нему вышел Алексей, высокий и бледный, он пришёл так тихо, что Вересов его и не сразу заметил. Он поднял глаза, и только теперь ему удалось хорошо рассмотреть сына своего врага. Он помнил, что молодой человек всегда был вежлив с ним, в отличие от его отца, он вроде бы хорошо обращался с его дочкой и даже, кажется, давал ей книжки. Мужчина надеялся, что хотя бы Алексей выслушает его, и он сможет облегчить свою душу.

Молодой человек молча глядел на Вересова, он был печален, но в его взгляде не было ни ненависти, ни злобы.

– Алексей Павлович, мне нет прощения, и я никогда себя прощу… Но скажите ей, прошу вас, что я не по умыслу… Я хотел примириться, чтобы мы снова стали одной большой семьёй… А он… Не знаю, как он оказался рядом! Я старый дурак, поспешил, каюсь, мне бы помедлить хоть на секунду… Но рука сама… Ой, горе мне!

Он закрыл лицо рукой, не в силах больше продолжать.

– Я прошу вас больше не приходить в наш дом, – сказал Алексей бесцветным голосом, – это ни к чему не приведёт. Моя мать сейчас страдает, как никто, и видеть вас ей просто невыносимо.

Вересов поднял красное лицо, из его глаз катились слёзы и оседали в светлой бороде. Он так походил на отца и так был не похож на него! Его глаза светились искренностью, кажется, он говорил правду, но сердце Алексея сейчас было полно скорби и горечи, не мог он прислушиваться к голосу разума и спокойно указал ему на дверь.

Вересов, сгорбившийся и поникший, выходя из дома Рубцовых, разительно отличался от того весёлого и жизнерадостного великана, каким был ещё неделю назад. У него были большие планы, но лошади остались непроданными, а помолвка Юлии сорвана. Никакие уговоры не могли повлиять на Липьевых, они категорически отказались женить Александра, и ему пришлось подчиниться, потому что он полностью зависел от родителей. Юлия впала в уныние, почти не разговаривала, находя отклик своих переживаний в книгах, Ольга часто сидела с нею, обнимая её за талию, пока та читала. Она уже не бегала по полям и не встречалась с Алексеем, влюблённость была забыта, она училась становиться серьёзной и обдумывать каждый свой шаг и каждое слово.

Как-то она спросила у сестры то, что не давало ей покоя уже давно:

– Почему ты не плачешь, Юлечка? Я знаю, тебе тяжело, и если бы ты поплакала, то тебе стало бы легче. Мне слёзы всегда облегчают душу, – она погладила сестру по руке, и та подняла взгляд от книги. Юлия казалась невозмутимой.

– Оля, оглянись вокруг, и ты увидишь, что другим людям сейчас намного тяжелей приходится, чем мне. Наш отец почти не выходит из дому, он боится смотреть в глаза людям, потому что никто не верит в его невиновность, наша мать также переживает за него, и её здоровье только ухудшается. А Рубцовы? Каково теперь живётся им? Я и представить не могу, что творится в душах у обитателей Буйного ручья. Так что же моя боль по сравнению с их болью? Стоят ли слёз и горечи мои страдания?

Её губы лишь единожды дрогнули, выдавая её внутренне состояние, но она сумела скрыть это, считая себя обязанной быть сильной ради отца и во всём поддерживать его. В силу слабости своей матери ей пришлось взять на себя обязанности старшей в семье, и эта ответственность давала ей возможность на какое-то время забыть о своей разорванной помолвке.

– Я бы не смогла, как ты… Я бы плакала дни напролёт, – тихо сказала Ольга, и в её голубых глазах читалась гордость за сестру и осознание того, что пока та рядом – жизнь в доме вскоре вернётся в привычное русло.

– Только наша вера может помочь нам укрепит свой дух, – произнесла Юлия и снова уткнулась в книгу.

Пелагея Ивановна почти не вылезала из своего кресла, часто вздыхала, бросая шитьё, и смотрела в окно, но никто уже не проезжал мимо её дома и не будоражил её воображение. Теперь в усадьбе установилась такая странная тишина, что приходилось прислушиваться, не слышался девичий смех, ей некого было поучать, и как долго продлится это затишье, она не знала.

В Буйном ручье, наоборот, затишье заканчивалось, Марья Ефимовна вернула себе способность ясно мыслить и строить планы. Она задалась себе целью отомстить за смерть мужа, но как это сделать, пока не знала.

Как-то за обедом она обратилась к сыну:

– Не считаешь ли ты, что виновник нашей разрушенной жизни должен быть наказан? Я думаю обратиться кое-куда…

Алексей удивлённо посмотрел на мать. Она хочет наказать Вересова? Прошло две недели с момента трагедии, но он ни разу не думал об этом.

– Вы думаете, действительно стоит это сделать? Я видел его, он уже наказал себя. Несчастный, конченный человек, он до конца жизни будет винить себя и не обретёт покой.

Она поморщилась:

– Ты слишком добросердечный, как и твоя бабка. Пойми, пройдёт месяц или два, или полгода, и он оправится, и будет жить, как раньше. Его дочки выйдут замуж, он поднимется, уверяю тебя! А мы? Мы останемся с этой раной в сердце на всю жизнь!

Она пристально смотрела на него, и он не отводил взгляда, пытаясь переварить её слова. Она видела, что он колеблется; то, что он думал сам шло в противовес с её словами, и этот внутренний конфликт разрастался в нём. Он опустил голову над тарелкой, не чувствуя в себе сил что-либо сказать и принять какое-то решение.

– Я поняла… – протянула она. – Эта белобрысая девчонка не даёт тебе покоя. Не думай, я знаю всё о вас. Мне смешно видеть её растрёпанные волосы и заляпанное платье, уж такая с возрастом будет становиться только глупее!

Она ухмыльнулась, а он почувствовал острый укол в сердце от её слов. Зачем она приплела сюда Ольгу? Она совсем её не знает, так почему осуждает её?

– Не думай, что я позволю вам быть вместе после всего случившегося! Я покончу с собой, если ты приведёшь её в дом!

Он резко поднялся со стула и бросил на стол салфетку:

– Как вы могли подумать такое? Ну, как же я и она… Пусть раньше… Но теперь! Не думайте обо мне слишком плохо! И прошу вас, не говорите больше о смерти, это ранит меня.

На его глаза набежали слёзы, и он, не привыкший показывать свои чувства, быстро вышел вон. Его мать была довольна, о девчонке Вересовых теперь можно забыть и заняться делом, не требующим отлагательств.

Алексей пришёл в свою комнату, закрыл дверь и взглянул в зеркало. Он увидел, что по его щекам текут слёзы и быстро вытер их рукою. Он снова чувствовал себя слабым, он не справляется с тяжестью, навалившейся на его семью, и понял, что ошибался – он ещё не взрослый, он лишь высокий подросток, возомнивший себя подобием своего отца.

– Хватит лить слёзы, берись за дело, в доме полно работы, которую требуется сделать, – строго сказал он своему отражению.

А что же Елена? Она так испугалась прихода Вересова, что решила оставаться в своей комнате. Она не знала, с чем он приходил к ним в дом и чего хотел, но сам факт насторожил её, и теперь она считала, что стоит только ей выйти за ворота, как он и её убьёт. Тем более, что мать во всеуслышание обвиняла его в преступлении и так оскорбляла, что у девочки не оставалось сомнений, что их сосед – самый ужасный человек в округе. Марью Ефимовну особо не волновали чувства дочки, она была в комнате и не мешала ей разрабатывать свой план, к тому же ей действительно не хотелось, чтобы дочь принималась жалеть их врага, пусть в её голове сформируется его образ, как отъявленного негодяя. Только через месяц Елена перестала со страхом выходить за порог, и одна всё же никогда не выходила из дома, хоть её брат и пытался внушить ей, что опасаться ничего не стоит, но она не верила.

Однажды за обедом она спросила у матери:

– Матушка, скажите, если отца теперь нет с нами, то я никогда не выйду замуж за графа?

В её синих глазах стояли слёзы и готовы были уже скатиться по щекам, вопрос о замужестве волновал двенадцатилетнюю девочку, и она страшилась за свою судьбу.

Мать улыбнулась и погладила её по головке:

– Что ты, милая! Я всё сделаю, чтобы ты вышла только за графа! Потому что ты достойна только самого лучшего. Когда ты подрастёшь, мы поедем в Петербург, и я отыщу тебе самого лучшего мужа!

Девочка засияла, кинулась к матери и поцеловала её в щёку.

– Скажи, Елена, тебе совсем не жаль нашего отца? – спросил Алексей, видя, что сестра не особенно переживала кончину Павла Петровича, пусть и неблизкого ей, ведь её воспитанием занималась мать, но всё же родного человека.

– Батюшка сейчас в раю, и он ни о чём не тревожится и не страдает, так говорила бабушка об умерших, – она посмотрела на брата чистыми невинными глазами и продолжила, – так зачем же переживать о тех, кого нет с нами? Я права, матушка?

– Конечно, права, дитя моё! Ваш батюшка был чистым ангелом и теперь живёт на небесах, в раю. Его душа, наконец-то, спокойна.

Алексею уже давно не нравилось, как мать воспитывает сестру, она растёт избалованной и бессердечной, не проявляя к другим ни сочувствия, ни участия. Она училась поучать слуг, отдавать приказы и даже копировала тон и голос матери. Он пытался приучить её к чтению, но она сбегала и жаловалась матери, что брат заставляет её целый час сидеть на одном месте.

– У меня всё болит! И глаза уже ничего не видят от этих книг! – плакала она, хватаясь за подол платья Марьи Ефимовны.

Та больше всего не любила истерики и слёзы, и поэтому разрешала дочери пойти прогуляться вместо чтения поэмы или рассказа. Она не считала, что девочка должна быть особенно грамотной, чтобы выйти замуж. Вот если у девушки нет ни ума, ни красоты, ни обаяния, то ей стоит заниматься учёбой, чтобы компенсировать свои недостатки, а ежели она с хорошим приданым и обладает приятными чертами лица, то образование не всегда необходимо, а даже вредно, ведь сидя над книгами, она теряет способность флиртовать и нравиться мужчинам.

Алексей не оставлял попытки сделать из ветряной сестрицы более приземлённую особу, но без поддержки матери у него мало что получалось, все его стремления разбивались о материнское потакание порокам и капризам. У них с сестрой оказались разные темпераменты по одной простой причине – брат большую часть жизни находился в не дома. Сначала учился в лицее, потом в университете, а сестра всегда была дома, при матери, которая для неё являлась авторитетом во всём.

У Рубцовой было более важное дело, чем образование дочери. Она написала письмо в Петербург своему брату Осипу Ефимычу, к которому на службу и должны были отправить Алексея. Она не умаляла, а требовала от него обращения к самому их губернатору города Н., чтобы он лично занялся этим делом.

“Злонамеренное и спланированное деяние этого опустившегося человека должно быть наказано, преступника, совершившего чудовищный проступок против чести и достоинства нужно покарать! И я прошу справедливости ни сколько ради себя, сколько ради Бога – именно во имя Его мы все, верующие и праведные, обязаны исполнять свой долг…”

Так она писала брату, используя высокопарные слова, прикрывая ими свою ненависть и злобу к Вересову. Она надеялась, что губернатор разберётся в этом деле так, как нужно ей, и она уже заготовила речь для него, в которой намеревалась обличить Вересова, чтобы добиться судебного разбирательства.

Брат написал, что получил ответ от губернатора, что он готов приехать в Ручьи и оказать любую поддержку бедной вдове с детьми. Он сам должен в скором времени связаться с Рубцовой.

Марья Ефимовна была довольна, Гаврила Василич Нехлюбов был известным взяточником, подлизой и умел любое дело вывернуть так, как выгодно было ему или заказчику дела. Вероятно, почуяв хорошую прибыль, которую сможет получить, он согласился сам приехать в Ручьи за тридцать вёрст от уездного города Н.

В конце октября Рубцова получила от него письмо, где он заверял её, что приедет в Ручьи уже через семь дней и обещает разобраться в этом деле тщательно и со всей ответственностью.

Марья Ефимовна довольно улыбнулась.

Глава 4

Любимым грехом Гаврилы Василича Нехлюбова было не сребролюбие или тщеславие, а чревоугодие. За бутылку хорошего вина он подписывал документы не глядя, а за сто граммов хорошего кофе мог продать душу кому угодно.

Он сидел перед Алексеем и его матерью и вытирал пышные усы салфеткой. Плотно пообедав, он обыкновенно предпочитал прикорнуть на часок, но решил на время изменить своей привычке в угоду делу. Он был тучен, и его огромное пузо выдавалось вперёд, одышка мешала ему говорить, красный цвет лица выдавал проблемы с сосудами, но ничего его не смущало и не могло отвратить от вкушения пищи. И в Ручьях ему предоставили шикарный стол: красное вино, утку в яблоках, холодец, рыбу жареную из местной реки, пироги с капустой и рыбой, и сладкие с вареньем, отчего он был очень доволен и был в хорошем настроении, хотя долгая дорога принесла ему немало хлопот.

Хозяйка терпеливо ждала, когда гость закончит трапезу, а её сын поначалу недоумевал, как можно столько съесть и с удивлением разглядывал Гаврилу Василича, но через час ему стало скучно, и он уже то и дело посматривал в окно и пару раз вздохнул. По правую руку от губернатора сидел прокурор – сухонький невзрачный человек неопределённого возраста, который, кажется, ничего и не съел, а по левую руку – стряпчий, молодой и неопытный, он ел много с дороги, нахваливая угощение и улыбаясь хозяевам.

Наконец, когда трапеза была окончена, стряпчий достал бумагу и перо и приготовился записывать показания Марьи Ефимовны. Прокурор казался равнодушным к этому делу, его глаза были прикрыты, и Алексею даже показалось, что он заснул.

– Что же, Марья Ефимовна, скажу вам так. Дело это сложное, потому как обе семьи глубоко уважаемые и родовитые, тут спешить не нужно. Главное – всё правильно оформить по бумагам и собрать больше сведений от местных – свидетелей вражды между вашим мужем и Вересовым.

– Позвольте, как это не спешить? Уже два месяца прошло, а воз и ныне там! И этот убивец ходит по деревне, как ни в чём не бывало! – она была искренне возмущена.

– Пока нет оснований утверждать, что Вересов умышленно выстрелил в вашего мужа, прокурор не может предъявить серьёзного обвинения. Вот если бы нашлись свидетели…

– Я свидетель! Моих слов разве недостаточно для обвинения в злонамерении? Я утверждаю, что Вересов ненавидел Павла Петровича, всегда завидовал ему, пытался подражать и, в конце концов, убил из зависти! Он с намерением пригласил моего бедного мужа на охоту, чтобы там расправиться с ним. Вот из этого вы и должны исходить, уважаемый, Гаврила Василич, – уже ласково запкончила она, и губернатор разгладил свои пышные усы.

Алексей, молча, но с удивлением слушал тираду матери. “Она требует справедливости, но сама несправедлива к Вересову. Она обманывает этих людей в угоду своей мести.“

– Может, вам решить это дело по-родственному? – вставил слово стряпчий. – Попросите у Вересова компенсацию, у него же много земли.

– Увольте! – всплеснула руками Рубцова. – Какие родственные связи! Они нам никто – седьмая вода на киселе! Никакая земля не заменит нам ушедшего от нас мужа и отца. Я требую справедливости, только и всего. Преступника должен покарать суд, он сам – отправиться на каторгу, а его имущество – уйти с молотка, – возвестила она, гордо подняв подбородок, но в её глазах плескалась злоба, и Алексей, пытаясь сдержать своё возмущение, повернул к ней голову. – Я ни за чем не постою, чтобы справедливость восторжествовала, я готова даже пожертвовать кое-чем во благо нашей семьи, и знайте, что Вересов будет умолять вас закрыть это дело, прикрываясь дочками и больной женой, и даже предложит вам денег, но помните. Сколько он вам ни даст, я дам больше.

Она довольно улыбнулась, видя, что произвела на него впечатление последней фразой. Он довольно потёр усы, усмехнулся и обратился к Алексею, больше для формальности, чем из желания узнать его мнение:

– А что вы думаете по поводу Вересова, Алексей Павлович?

– Ах, что он может думать! – воскликнула Рубцова. – Он же ещё ребёнок, у него нет своего мнения, и он во всём полагается на меня.

Алексей отвернулся, больше не в силах выносить её желание утопить Вересова, разрушить до основания его жизнь и его семью. Да, он должен быть наказан, но так ли жестоко? Молодому человеку было противно слушать враньё матери, раньше он считал, что она не может здраво мыслить из-за горя после потери мужа, но теперь он понял, что она нашла лишь повод, чтобы воплотить своё давнее желание – уничтожить соседей.

Он извинился и вышел из столовой, предоставляя им право обсуждать ход следствия и дальнейшие действия губернатора. Тот вскоре собирался нанести визит и Николаю Ильичу и с пристрастием допросить его, чтобы дать понять, что дело принимает серьёзный оборот, и ему лучше во всём раскаяться.

Алексей стоял на крыльце, задумавшись, когда с ним поравнялся Гаврила Василич. Сначала он услышал тяжёлое дыхание за спиной, потом увидел выдающееся пузо, и только затем показался его обладатель.

– Вы мне так и не ответили, Алексей Павлович. Что вы думаете, Вересов с намерением выстрелил в вашего батюшку, или нет? Зачем он пригласил его на охоту, если они враждовали?

Он внимательно смотрел на юношу, чуть прищурившись, ему было всё-таки любопытно разобраться в этом таинственном деле, и он непривычно напрягал свой мозг, строя различные выводы и предположения.

– Вероятно за тем, чтобы помириться, – спокойно ответил Алексей на последний вопрос. – Мы же всё-таки родственники, родную кровь ничем не разгонишь, как говорила моя бабушка. Я говорил с ним, он несчастен, искренне раскаивается и переживает, и поверить в то, что он совершил преступлением умышленно – просто невозможно.

Гаврила Василич снова хмыкнул, посмотрев на Алексея. “Интересно! Интересно – мать и сын думают по-разному об одном и том же деле. Вот забава!”

Он медленно, тяжело дыша, спустился с крыльца, стряпчий помог ему забраться в коляску, прокурор сел рядом, и они поехали в Быстрый ручей, а молодой помощник отправился в деревню собирать доказательства вражды Рубцова и Вересова.

Бедный Егорка жался в угол, когда стряпчий допрашивал его, до ужаса боясь сказать что-нибудь не то и не так. Он искренне думал в последнее время, когда пошли слухи о расследовании, учинённом Рубцовой, что его первым арестуют, что он будет крайним в барских разборках. Но барин не стал наказывать его за нерасторопность и оказию в кустах, виня во всём только себя и несчастную судьбу.

В это время губернатор сидел за столом в кабинете Вересова, прокурор был рядом с ним, им предложили чаю, но Гаврила Василич отказался за них двоих, объясняя это тем, что время обеда прошло, а на работе он предпочитает заниматься делом, а не чаи распивать. Вообще, он был немного суров с хозяином усадьбы, чувствуя своё превосходство как представителя власти, а слабость и явное чувство вины Вересова добавляли ему уверенности в себе и своих силах довести это дело туда, куда ему будет выгодно. Пока ему было выгодно встать на сторону Рубцовой.

– Прошу вас понять, Николай Ильич, вас обвиняют не только в убийстве по злому умыслу, но и в пользовании землёй, которая вам не принадлежит. Вы говорите, у вас нет бумаг на Петров луг, стало быть, вы незаконно все эти годы занимали её и получали доход. Обвинители скажут, чем это не повод для того, чтобы избавиться от человека, разоблачившего ваши деяния?

– Да помилуйте, Гаврила Василич! У меня и в мыслях не было! Да и вы должны знать, что ежели кто задумал избавиться от неприятеля, то провернёт дело тихо и незаметно, а не в своём лесу, и не из своего ружья!

Он с жаром пытался заставить поверить Нехлюдова в свою невиновность, он готов был заплатить компенсацию Рубцовой, столько, сколько она скажет, он мог бы даже откупиться от суда, но не решался заговорить прямо об этом с губернатором при прокуроре. Вересов всё косился на него, а тот был молчалив и суров, словно уже вынес свой вердикт.

Вересов тяжело дышал, его лицо раскраснелось, в последнее время его сердце шалило, но он никому не сообщил об этом, не делая давать повода к жалости, стойко принимая на себя удар судьбы, шёпот соседей за спиной и косые взгляды. Он знал, что о нём говорят местные, что многие не верят в его честность, и ему было обидно и горько осознавать, что люди, которых он знал, кому-то даже помогал, отвернулись от него и при разговоре опускают глаза. Никто не выразил ему поддержку или помощь, родственники престали общаться с ним и его семьёй, они остались один на один с этой бедою.

– Должен вам сказать, что Рубцова намерена довести это дело до суда. Мне вас очень жаль, но я поделать ничего не могу, на её стороне правда и слово вдовы невинно убиенного. Откупиться от неё вы не сможете, она не намерена сдаваться, так что готовьтесь к выступлению в суде. Скоро прокурор подготовит все бумаги и вышлет вам.

Гаврила Василич тяжело поднялся, после него встал и прокурор, и они не обращая внимания на произведённый эффект, вышли за дверь. Вересов онемел, не веря, что его соседка дошла до того, что стремится сжить его со свету и разорить его семью, он схватился за голову, ощущая новую боль в сердце и снова коря себя за глупую ошибку, приведшую к таким последствиям.

Ладно, он готов понести наказание, но его девочки? За что она так с ними? Почему она не может оставить их в покое? Он выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он решил, что напишет письмо Рубцовой, где будет умалять её пощадить жену и дочерей.

Он так просидел довольно долго, пока в дверь не постучалась Ольга и тихо вошла. Он поднял взгляд и улыбнулся, она подошла к нему и обняла его за плечи. Он постарался скрыть свою горечь и отчаяние. Она пыталась выяснить, о чём был разговор с губернатором, но он отвечал общими фразами, мол, ещё ничего не ясно, но он будет стоять до конца и сделает всё возможное, чтобы решить все вопросы. Его семья до сих пор не знала, что ему грозит каторга и разорение.

– Ой, что это? – воскликнула девушка, услышав шорох. – Мышка!

Означенный субъект пробежал по комнате и скрылся за шкафом, а Ольга прижалась к отцу, как истинная представительница своего племени, она очень боялась мышей.

– Как только приближается зима, так мыши лезут в дом, – произнёс её отец, – надо позвать Митю, пусть отодвинет шкаф.

Созвали слуг, произошла недолгая возня с большим шкафом, и злополучный объект был ликвидирован. Дубовую мебель хотели было уже задвинуть обратно, но хозяин приказал мужикам помедлить и поднял то, что когда-то завалилось и хранилось за шкафом долгие годы – какие-то бумаги. Может, ничего важного, но последние события заставили Вересова бережнее относиться к каждому клочку бумаги в своём доме. Он отряхнул их от пыли и пробежал глазами. Первые листы не представляли ничего интересного, а вот последний лист с вензелями заставил хозяина поместья упасть в кресло.

Все ожидали Николая Ильича к ужину, но он опаздывал, и Ольга пошла в кабинет, чтобы позвать его. Обнаружив отца в кресле в странной позе, она испугалась.

– Отец! – она позвала его, и он поднял голову.

Его бледное лицо казалось осунувшимся, а синеватые губы выделялись на нём, испарина покрыла лоб, он протянул дочери бумагу с вензелями.

Она прочла её и обрадовалась:

– Это же так замечательно! Наш прадед владел Петровым лугом, потом ваш отец, а теперь и вы! Марья Ефимовна должна забрать свои слова обвинения обратно!

– Если бы всё было так просто, милая, – тихо сказал Вересов. – Она обвиняет меня в более страшном преступлении, которое я не могу с себя снять. Только получается, что если бы я раньше нашёл эту бумагу, то мы бы с Рубцовым не поругались, и, возможно, всё обернулось бы по-другому…

– Не корите себя. Бумага нашлась, а значит, её нужно предоставить губернатору пока он ещё в Ручьях. Он должен знать, что вы – законный владелец этой земли, и у вас не было намерения расправиться с Павлом Петровичем, – Ольга сказала это твёрдо, как уже совсем взрослая девушка.

Он внимательно посмотрел на неё и понял, что она права. Он поцеловал её в лоб, и вышел за дверь, намереваясь послать гонца в Буйный ручей. Он бы поехал сам, но переживания дня дали о себе знать, и он не чувствовал в себе сил говорить с Рубцовой.

Слуга доставил заветную бумагу в дом Рубцовых, где остановился губернатор и его помощники, они как раз ужинали, когда он явился. Гаврила Василич долго рассматривал бумагу, проверяя на свет, словно сомневаясь в её подлинности, потом передал её прокурору, а тот – стряпчему. Марья Ефимовна поджала губы.

Но через минуту выдавила из себя:

– Так и что же? Пусть это его земля, меня нисколько это теперь не волнует, тем более что скоро у него всё отберут. Важно другое – вы на моей стороне, надеюсь, и не дадите спуску нашему делу?

Нехлюбов глотнул вина, протёр свои усы салфеткой и сказал, что всегда поддерживает слабых и сирот, а вдова с двумя детьми – это ли не повод для наискорейшего справедливого вынесения приговора виновнику их несчастий. Ещё его тайно грела мысль о том, что они с Рубцовой недавно сошлись на сумме, которую получит и он, и судья за то, чтобы приговор Вересову оказался суровым и не терпящим апелляции.

Слуга вернулся к Вересовым и доложил, что губернатор и прокурор снимают обвинение с Николая Ильича в незаконном пользовании землёй. У всех спал камень с души, и только хозяин, зная настоящую подоплёку всего дела, отказался от ужина и отправился к себе. Он выглядел уже лучше, чем час назад, но всё ещё был слаб.

Ольга сочла своим долгом рассказать, каким застала отца в кабинете, и они с Юлией приняли решение внимательнее наблюдать за ним, как можно меньше тревожить его и стараться из всех сил поддерживать, а их мать сама схватилась за сердце.

– Ох, что же будет, если ваш отец нас покинет? – запричитала Пелагея Ивановна. – Я останусь одна с двумя дочерями на выданье! Да за что мне такое наказание-то?

– Матушка, успокойтесь, с отцом всё будет хорошо, – Юлия ласково взяла её за руку. – Испытания посланы нам, чтобы сделать нас сильней, крепкая вера поможет нам всё преодолеть.

– Жюли, прошу тебя, сходи завтра в церковь да поставь свечку за здравие твоего отца. Мне-то самой не дойти, я так слаба…

Её дочь кивнула, обещая исполнить эту просьбу. В последнее время она стала чаще посещать церковь, находя там успокоение для души, к тому же это было единственное место, где о ней не шептались. Может, кто-то что-то и думал дурное, но держал свои мысли при себе. Вересова же, хоть и не была старухой, но почитала себя уже пожилой и больной, стараясь вызвать к себе жалость и повышенное внимание. Девушкам приходилось разрываться между угнетённым отцом и легкомысленной матерью.

Вскоре Вересову пришло официальное письмо, в котором прокурор уведомлял его о первом судебном заседании по поводу преднамеренного убийства Павла Рубцова, на которое он обязан явиться через неделю. Гаврила Василич решил все вопросы, касательно этого дела действительно очень быстро, и Марья Ефимовна могла быть очень довольна. Губернатор признавался перед собою, что Вересов без злого умысла пригласил Рубцова на охоту и выстрелил в него случайно, но ни это обстоятельство, ни то, что его семья находится под угрозой разорения и туманного будущего, не могло его остановить перед своей целью – получения вознаграждения от Рубцовой. Он понимал, что она женщина пробивная и любящая подчинение, не послушаешься раз, она больше с тобой не свяжется, так что он предпочёл остаться с этой грозной женщиной с большими связями в хороших отношениях. А то, что другие невинные люди пострадают из-за его решения… Так что ж… Не в первый раз. Такова участь всех семей осуждённых за тяжкие преступления – страдать вместе со своим родственником.

Утром Николай Ильич получил письмо, прочитал его и поднялся к себе в комнату. Ему невыносимо было думать, что его семья обречена из-за него, из-за его глупой ошибки. Он уже не чувствовал в себе сил бороться за справедливость. Что ему сказать в суде? Понятно, что Нехлюбов и Рубцова устроили заговор против него, и сколько бы он не доказывал судьям свою правоту, ничего не выйдет. Все газеты будут смаковать горячую новость, его дочери окажутся под ударом, а он будет лишь наблюдать, как злопыхатели полощут в грязи их имена.

Он устало опустился на кровать, отвернулся к стене, его дыхание стало размеренным, и он заснул. И уже более не проснулся. Вскоре в его комнату зашли и на столе нашли письмо от уездного прокурора…

Глава 5

Прошло две недели после похорон Николая Ильича, и жизнь в его доме затихла. Пелагея Ивановна провела всё это время в своей комнате, почти не вставая с постели. Её состояние было удручающим, комната наполнилась запахами лекарств, её теперь часто посещал местный врач, который прописывал какие-то успокоительные капли, постельный режим и глубокий сон. Юлия разрывалась между матерью и сестрой, которая теперь стала похожа на тень себя прежней. Поначалу она очень много плакала и не выходила из комнаты, и старшая сестра много времени проводила с нею вместе, они находили в объятиях друг друга не то что душевный покой или умиротворение, но возможность разделить с кем-то своё горе давала им толику утешения.

Ольга отныне ходила медленно, предпочитая никому не попадаться на глаза, похудела, её подбородок заострился, а глаза стали больше выделяться на бледном лице, о веселье она и не помышляла, её душа замерла, потеряв близкого и любимого человека. Её сестра была также удручена, но позволяла себе проливать слёзы только по ночам, когда не было свидетелей её слабости и отчаяния. Днём же она старалась поддерживать в домашних силу духа, читала вслух строки из священного писания, препятствовала матери совсем себя запустить. И её старания принесли плоды – Пелагея Ивановна как-то быстро пришла в себя и стала действовать.

Она написала письмо Нехлюбову, где изложила обстоятельства кончины мужа, и отправила его с уверенностью, что теперь её семье ничего не грозит. Писать Марье Ефимовне она считала ниже своего достоинства, просить её о помиловании полагала унизительным, и считала как само собой разумеющееся, что со смертью мужа само собой исчезнет и его обвинение. Но пока молчал и прокурор, и губернатор. Тот ждал распоряжений Рубцовой, которая пока медлила, обдумывая сложившуюся ситуацию. Признаться, смерть Вересова стала для неё неожиданностью, она всегда полагала его здоровье крепким, а последние недомогания, о которых ей доносили приспешники, считала притворством и желанием разжалобить её. Незадолго до кончины она получила от него письмо с просьбой не доводить дело до суда, пожалеть его престарелую жену и дочерей.

“У Вас тоже есть дети, и я от всего сердца прошу Вас проявить милосердие к моим дочерям, при огласке они пострадают в первую очередь. Я же признаю себя виновным, но без злого умысла, и готов заплатить Вам любую цену, какую вы назовёте. Только прошу Вас не доводить сие дело до суда во избежание огласки для моей семьи…“

Она читала это письмо с нескрываемым удовольствием – её враг слаб и повержен, но потакать ему она не собиралась и ничего ему не ответила, полагая, что согласиться с ним, значит, предать память своего мужа, а принять откуп – было бы отвратительно. Затем ей пришлось с сожалением признать, что уже не получится осуществить свой план, как бы ей хотелось, придётся смириться, что враг ускользнул от неё и уже недосягаем. Теперь она обдумывала, стоит ли продолжать атаковать семью Вересовых, или остановиться.

Алексей, узнав о смерти родственника, перекрестился, и тяжело вздохнул, подумав, что его семье теперь придётся непросто. Но всё же полагал, что это лучшее, что могло бы произойти, ведь дело до суда теперь, вероятно, не дойдёт, и Вересовы станут жить спокойно, когда оправятся от этой душевной раны. Он посчитал, что Николай Ильич таким образом искупил свою вину перед его отцом и его семьёй, теперь их вражде придёт конец, мать успокоится и займётся своими делами, они заживут тихой и умиротворённой жизнью.

Когда настал сороковой день после кончины Вересова, его семья собралась в церкви для поминовения, и священник тихо читал молитвы, Марья Ефимовна приняла решение, которое было бы ей выгодно по её мнению. Она написала письмо Нехлюбову, где говорилось, что она желает снять обвинение с Николая Ильича, претензий к семье не имеет, и в компенсации не нуждается. Она посчитала, что дальнейшее давление на Вересовых может плохо сказаться на её репутации, ведь теперь после смерти хозяина дома, многие стали жалеть его жену и дочерей, сочувствовали им открыто или про себя, но зла не желали.

Если бы Рубцова стала требовать компенсацию от Вересовых, то молва разнесла бы слухи о её корысти и желании разорить несчастных соседей, одиноких женщин, оставшихся без главы семьи, почти без средств к существованию. Также большинство сходилось во мнении, что Вересов смертью загладил свою вину, компенсировал не деньгами, а своей жизнью утрату мужа и отца Рубцовых, и с этого момента обе семьи равны, и нечего уже им делить. Теперь же некоторые, кто ранее высказывался о злом умысле со стороны Вересова к Рубцову, утверждали, что он выстрелил по ошибке, а с Павлом Петровичем вообще хотел примириться, и для этого и позвал его на охоту. Все стали одновременно вспоминать, как Вересов кому-то помог, одолжил денег после войны на обновление хозяйства, теперь его уже жалели, а о Павле Петровиче словно и позабыли.

– Гаврила Василич предлагал мне потребовать компенсацию у Пелагеи Ивановны вместо её мужа, но я отказалась, – как-то сказала Рубцова своему сыну. – Думаю, что Вересов не то, что искупил свою вину перед нами, но теперь мы можем сказать, что жизнь его достаточно покарала, и большего я не могу требовать. Пусть земля ему будет пухом.

Она выглядела кроткой и умиротворённой, и Алексей с облегчением подумал, что она стала прежней, и в душе её больше нет злобы и желания отомстить. Это было отчасти так, ибо про себя она иногда всё же проклинала Вересова, желала его дочерям всяческих несчастий, давая себе тем самым утешение и наслаждение от предвкушения их будущих испытаний.

Алексей старался взрастить в себе хозяина дома и вникал в дела, которые вёл его отец, по крайней мере, занимался тем, что ему позволяла властная мать, которая сама теперь общалась с управляющим, переписывалась с партнёрами мужа и его друзьями. Она до сих пор не почитала сына способным управлять хозяйством, и пока он был молод, она собиралась во всём разбираться сама.

Она написала Нехлюбову и потребовала вернуть ей половину задатка, который она дала ему, а также всё, что причиталось судье.

Губернатор ответил ей с недоумением:

“Я не разумею, о чём вы толкуете. Я честь по чести выполнил все обязанности, на меня возложенные, все документы были исправны, дело Вересова готовилось к суду, и если бы не его внезапная кончина, то заседание бы состоялось. Прокурор и судья потратили уйму времени и сил для исправления вашего дела, а каково мне было держать наш уговор в тайне! Нет, я решительно не понимаю, как я могу вернуть Вам честно заработанные мною деньги. Но ежели Вы всё же полагаете иное, то ваше право жаловаться в вышестоящие инстанции…”

Наглость ушлого губернатора возмутила Рубцову, и она со злостью порвала его письмо на клочки, и чуть ли топнула ногой от нахлынувших на неё чувств, а её лицо исказила гримаса злобы. Такой её и застал Алексей, когда внезапно вошёл в гостиную. Но его присутствие нисколько не смутило её, и она выплеснула на сына свои эмоции:

– Этот мерзкий, хитрый человечишка решил нажиться на нашем несчастье! О, если бы я знала, что вместо сердца у него камень, а в душе клубок змей, то я бы никогда к нему обратилась за помощью! Он, видите ли, не желает вернуть мне даже половину задатка, который я дала ему! Хотя он не сделал ничего, ничего не решил, ведь суд так и не состоялся! Ох, я ему припомню когда-нибудь!

Молодой человек с ужасом слушал гневную речь матери, понимая, что снова разочарован в ней, ведь он даже не предполагал, что она дала взятку Нехлюбову! Он уже давно воспринимал Марью Ефимовну не только как мать, но и видел все её недостатки как человека. Он понимал, что она корыстная, завистливая и злобная, но обличить её пороки не мог, полностью подчиненный её желаниям и чаяниям. Он шёл к себе в комнату, осознавая, что уже никогда не сможет быть близок с нею, ибо между ними разверзлась пропасть, а в его сердце поселился холод. Он с горечью чувствовал, что уже не сможет испытать к ней нежность или уважение, что будет вынужден всегда видеть перед собой её лицо, перекошенное злобой, слушать её обличительные речи и резкие комментарии.

Думая, что исполняет свой сыновний долг, он считал себя не вправе говорить с ней о своих наблюдениях и высказывать своё мнение, предпочитая держать его при себе, к тому же он понимал, что его попытки высказать ей что-нибудь приведут только к ещё большей агрессии с её стороны. И так, она продолжала почитать его как любящего сына, а он молчал о своих мыслях, никак не выдавая своего истинного отношения к ней.

С Ольгой он теперь виделся мало, и при коротких встречах они даже не разговаривали, только здоровались. Она поначалу боялась поворачивать голову в его сторону, ожидая увидеть в его глазах презрение и ненависть, но однажды, встретившись с ним взглядом, с удивлением обнаружила в его голубых глазах только жалость, и ей стало ужасно гадко на душе, словно она не чувствовала, что вправе вызвать такое чувство. Она не поняла, что лучше – быть жалкой или презренной. А он жалел её, ведь они оба теперь чувствовали одно и то же – потеря отцов уравняла их, и он понимал её состояние и не мог её презирать, да и не за что было. Она же была ему благодарна за то, что он выслушал её отца, когда тот приходил в его дом, и не прогнал его. Когда отец рассказал об этом, сердце её сжалось от неописуемой признательности к Алексею, и её уважение к нему за терпение и милосердие стало только больше.

Как-то весной, после службы в церкви, он подсаживал мать в коляску, а Ольга с Юлией проходили мимо. Они слегка кивнули ему, мать это заметила, но лишь презрительно отвернулась и поджала губы, она никогда теперь даже не глядела на сестёр Вересовых, а они, скрипя сердцем, продолжали приветствовать её при встречах кивками. Елена, которая также была там, воскликнула:

– Ах, матушка, как хорошо, что сейчас нет здесь ужасного Вересова! Я теперь совсем не боюсь выходить из дому, а то раньше, вы помните, я так страшилась, что он и меня убьёт!

– Елена, прошу тебя! – строго зашептал ей брат, косясь на удаляющихся девушек и, гадая, слышали они эти слова, или нет. Ему стало очень стыдно за бесцеремонность сестры, и он быстрей подсадил её в коляску.

Марья Ефимовна улыбнулась дочери, потакая её неприязни к семье Вересовых, а девочка уже давно уяснила себе, что если она хочет обратить на себя внимание матери, то может легко сделать это, сказав что-либо неприятное об их семейном неприятеле.

Ольга и Юлия удалялись от церкви поспешными шагами, чувствуя на себе взгляды соседей, вероятно, все слышали слова Елены и теперь смотрели им вслед, желая увидеть их реакцию или разгадать, что они чувствуют. В глазах Ольги стояли слёзы, она шла, не разбирая дороги, и только сестра, поддерживающая её под руку, являлась ей опорой и проводником. Если бы рядом не было Юлии, то Ольга, вероятно, не сдержалась бы и ответила зазнавшейся девчонке, а потом напомнила бы всем собравшимся, каким замечательным и добрым человеком был её отец, и что они не имеют права осуждать его и обсуждать её семью. Но Юлия крепко держала её за руку и вела подальше от толпы у церковных ворот.

Дома сёстры не сказали ничего о случившемся матери, не желая её беспокоить, ведь она только недавно совсем оправилась и устроилась в своём любимом кресле с вязанием. Она никогда больше не вспоминала о Рубцове и о его кончине, при упоминании о Рубцовых делала вид, что ей неинтересно, её больше не заботило, что приобрела Марья Ефимовна, и как одевается её дочь. Казалось, она не замечала косых взглядов соседей и их шепота за спиной, да и не мудрено, ведь она почти никуда не выходила, при хорошей погоде только могла изредка прогуляться по саду. А ежели кто приходил к ней в дом под благовидным предлогом, и, пользуясь случаем, старался выведать, как теперь живут вдова и осиротелые девушки, она старалась не замечать каверзных вопросов и каких-то намёков в сторону её мужа, и только Юлия, всегда с прямой спиной и строгая, вежливо и твёрдо выпроваживала незваных гостей.

Ольга не желала видеть соседей и говорить с ними, поэтому почти не выходила за пределы ограды усадьбы. Но однажды, в начале мая, она решила прогуляться рано утром, пока людей на улице ещё не было, и возможность случайно столкнуться с каким-нибудь знакомым была маловероятна.

Ещё не было семи утра, когда она, надев редингот² и шляпку, вышла за калитку. Туман ещё не полностью сошёл и покрывал землю пушистым полупрозрачным ковром. Птицы звонко пели, начиная свой день, и девушка с наслаждением вдыхала свежий воздух и аромат свободы. Ей вдруг стало необыкновенно легко, когда она втайне вышла из дома, где в последнее время царствовала тихая размеренная жизнь, мать не позволяла теперь громко говорить или смеяться, считая почему-то, что этим можно потревожить память отца. Ольга больше времени стала проводить одна, читая или рисуя, Юлия замкнулась в себе и походила отныне больше на вторую мать, чем на сестру или подругу. Только давала указания, но не делилась своими переживаниями. Пелагея Ивановна была далека от младшей дочери, почти не интересуясь её жизнью, чаяниями и желаниями, погружённая в разборки с управляющим и попытками держать хозяйство на прежнем уровне, как при Николае Ильиче.

Ольга шла по широкой дороге, слушая тишину, и только шорох мелких камешков под её ногами, да пение птиц нарушали эту гармонию её души с окружающим спокойствием, как вдруг она услышала позади себя бодрый стук копыт и шуршание колёс. Она испугалась, сама не зная чего, обернулась, и с изумлением увидела новую коляску Рубцовой, которую та приобрела совсем недавно, и Алексея, сидящего позади кучера. Несколько сундуков были привязаны сзади, и что-то еще было в самой коляске.

Ольга была так ошеломлена, что не сразу смогла поверить своим глазам, Алексей тоже был очень удивлён, увидев её на дороге в столь ранний час, и он даже привстал со своего места, чтобы её получше разглядеть. Она была по-прежнему худа и бледна, потому что почти не гуляла, и у неё не было развлечений и мало что могло поднять ей настроение. Он знал об этом, и смотрел на неё со всей горечью и тоскою, которую только теперь и могло исторгать его сердце, ведь он уезжал в Петербург по настоянию матушки, ему исполнилось девятнадцать лет и пристало ему обосноваться в большом городе и поступить на службу к своему дяде.

Ольга застыла на дороге и только взглядом провожала удаляющуюся карету. Куда он едет? Надолго ли? Она хотела крикнуть ему, но слова застряли в горле, а на глаза набежали слёзы. Судя по его багажу, он вернётся нескоро, быть может, никогда.

Она вдруг почувствовала себя очень одинокой, разбитой, вспомнив всё, что было с ними, она медленно пошла за каретой, даже, как будто не осознавая этого. Он был ей всё ещё дорог, он был ей другом, сейчас она, как никогда, с горечью осознавала это.

Алексей повернулся боком со своего места и печально посмотрел на неё последний раз. Карета продолжала удаляться, фигура девушки становилась маленькой и размытой, но он знал, что она чувствует то же, что и он, и что она плачет. Плачет по нему. Она продолжала идти вперёд, за ним, не видя уже от слёз дороги и самой кареты, и остановилась только тогда, когда солёные слёзы уже совсем застили ей глаза и потекли по щекам. Она вытерла глаза и увидела, что его экипаж уже не в поле её зрения, и снова почувствовала тяжесть и тоску, от которых только недавно с трудом смогла избавиться после кончины отца.

Она больше не могла сдерживать рыдания и побежала туда, где могла всегда найти утешение и плакать столько, сколько требовалось для облегчения души, домой, а затем в комнату сестры. Не раздеваясь, она взбежала по лестнице и открыла дверь её спальни, Юлия была уже на ногах и с изумлением встретила сестру у кровати. Та бросилась к ней и разрыдалась, тяжело дыша и не в силах объяснить, в чём дело. Юлия усадила её, и, тяжело вздохнув, положила подбородок на её плечо и стала ласково гладить по спине. Ей тоже хотелось плакать, но она уже давно научилась подавлять в себе это желание.

Глава 6

Прошёл год с обозначенных выше событий, и жизнь в Ручьях окончательно вошла в мирное, спокойное русло. Конечно, о трагических событиях в семьях Вересовых и Рубцовых помнили и частенько упоминали об этом за ужином долгими зимними вечерами. Марья Ефимовна, отправив сына в Петербург, вскоре сама с дочерью уехала из деревни в своё личное имение Воротниково в двадцати верстах от Ручьёв. Она уже не была там год из-за трагической смерти мужа и последующих событий, а так всегда раз в году имела обыкновение там бывать.

Усадьбу “Буйный ручей” она оставила на своего верного, уже престарелого управляющего, который доброй и верной службой заслужил доверие её мужа и её самой. Нельзя сказать, что после её отъезда Вересовы тяжело выдохнули, но девушкам всё же стало спокойнее ходить по улицам и бывать в церкви, не боясь встретить там Рубцову и её язвительную дочь. На них всё меньше стали оглядываться и шептаться за спиной, последние следы произошедших несчастий стирались, и местные предпочитали заниматься своими делами, или нашлись новые темы для обсуждений, сложно сказать. Теперь Ольга и Юлия могли свободно прогуливаться по деревне, даже ходить кому-то в гости, но избегали подходить близко к усадьбе Рубцовых, при виде её в них с новой силой возрождались былые горькие воспоминания, и горечь затопляла их сердца. Они, не сговариваясь, сворачивали с дороги и уходили по тропинкам, пусть их путь и становился длиннее, но им было легче обойти усадьбу, чем подойти к ней ближе.

Алексей устроился в Департамент государственного хозяйства и публичных зданий от Министерства внутренних дел, и под началом своего дядюшки, начальника одного из отделов, стал работать его секретарём. Поселился он также у него, ибо Осип Ефимович Забелин имел собственный небольшой дом и жил только с супругой, детей у них не было, и молодой племянник пришёлся им ко двору. Он часто помогал дяде и в делах и дома, можно сказать, переносил работу на дом, но никогда не жаловался, что Осип Ефимович использует его в подобных целях, наоборот, считал, что так может больше практиковаться, изучать своё дело и расти в профессиональном плане. Работа доставляла ему удовольствие, хотя оклад у него ещё не был большим, но всё же он чувствовал какую-то независимость, да и мать присылала ему денег на новые костюмы. Но в остальном он сам себя обеспечивал.

Ему нравился город, масштабная архитектура его поражала, он часами мог гулять и рассматривать огромные здания, барельефы и статуи в античном стиле. Забелины стали выводить его в свет, и очень скоро общество стало считать его прекрасным и перспективным женихом. Он всем нравился за утончённость манер, правильную речь и спокойный нрав. Он на всё реагировал ровно, терпел с улыбкой рядом с собой и говорливую мамашу, и её вертлявую дочь, мог одинаково учтиво говорить и с простым писарем, и с министром, аккуратно вёл бумаги и выполнял точно в срок то, что ему поручали, за что его и ценили в Департаменте. Осип Ефимович писал письма сестре, в которых расхваливал её сына, обещая скорое его продвижение по карьерной лестнице.

“Кажется, лень вашему сыну и вовсе не свойственна, дорогая сестрица. Он так усердно трудится, да ещё успевает и книжки какие-то умные читать, что даже я стал задерживаться в своём кабинете, ибо совесть не позволяет мне оставить незаконченными дела. Да, Алексей Павлович, действительно положительно изменил нашу жизнь, и даже моя дорогая супруга теперь чаще становится весела и выходит в свет, представляя всем и каждому вашего отпрыска. Уже многие рассматривают его как будущего зятя, и уверяю вас, что скоро на вас посыпятся предложения от почтенных семейств Петербурга!”

Марья Ефимовна была счастлива, читая подобные послания брата и представляя, как удачно она просватает любимого сына, а потом и дочь. Будущая жизнь казалась ей безоблачной и радостной, только приятные хлопоты ожидали её, а прошлые несчастья ушли на задний план. Елена росла и всё больше требовала её внимания, она крепко взялась за её воспитание, пытаясь искоренить в ней провинциальность и привить светские нормы воспитания.

Алексей часто вспоминал Ручьи и однажды попросил у матушки разрешения съездить на малую родину, но та резко ему отказала. Ему нужно заниматься карьерой, строить свою жизнь в Петербурге, налаживать важные связи и забыть о деревне, как страшном сне, ведь столько всего неприятного там произошло! Но для её сына Ручьи были связаны и с приятными воспоминаниями: там остался его дом, его друзья, его детство, а в городе ему всё же было тяжело, работа отнимала много времени и сил, друзей найти ему было тяжело, светское общество заставляло его скрывать свои мысли и желания, оно призывало его подчиняться определённому порядку и не давало расслабиться.

“Алёшенька, тебе следует держаться поближе к дядюшке и во всём слушаться его. Он выведет тебя в большой свет, и ты получишь привилегии, о которых другие только мечтают. Также постарайся понравиться и самому министру, возможно, так ты войдёшь в ряды его помощников и станешь в дальнейшем его правой рукой. Запомни, ты должен угождать всем и ни в коем случае ни нажить себе врагов. Всем улыбайся, хвали каждого даже по пустякам, будь всегда на виду и первым во всём, опережай других. Тех, кто мешкает и стесняется, оставляй позади себя, не робей никогда, и если тебе что-то предлагают, бери и не сомневайся, пусть думают, что ты о себе высокого мнения, и также сами они потом станут думать о тебе.”

Так писала Алексею мать, но ему чужды были её наставления, он не желал заискивать и лицемерить ради собственной выгоды, а свою работу полагал на пользу государству. Но постепенно он привык к петербургскому обществу, незаметно для себя слился с окружающими и перестал замечать в себе скрытность, условность и манерность.

***

В ноябре, когда подошла печальная дата – день поминовения Николая Ильича, Вересовы отправились в церковь на литургию, которую проводил старенький местный священник отец Никодим. Пелагея Ивановна мужественно отстояла несколько часов, не жалуясь практически ни на что, только скрипучий голос священника да прохлада в церкви её беспокоили. Она то и дело шёпотом высказывала Жюли свои недовольства, тем самым отвлекая её от молитвы:

– Неужели в тяжесть было им лучше натопить печи? Разве можно, чтобы родственники покойного мёрзли в такой важный день?

– Матушка, прошу вас, сосредоточьтесь на высшем вместо того, чтобы обращать внимание на низшее, – наставительно прошептала её дочь.

– Кажись, отец Никодим совсем уже зачах… Печально смотреть на его трясущиеся руки… – шептала Вересова младшей дочери, но та и вовсе не слушала её, погружённая в свои собственные мысли. Матери оставалось только вздыхать, мысленно сожалея, что дочери не желают разделить её мучения в такой важный день.

Уже дома Пелагея Ивановна водрузила себя в своё любимое кресло и сообщила, что на кладбище уж точно не пойдёт.

– Сердце так колотится, и руки дрожат! Посмотрите! – призвала она дочерей. – Нет, на кладбище мне сегодня не бывать, но вы всё сделайте честь по чести, строго так, как я вам велела! – Её взгляд стал грозным. – Глашка, принеси-ка мне чаю! – призвала она служанку и стала обмахиваться платком, жалуясь, что в доме слишком жарко натопили печи.

– С ума можно сойти, какой жар! – ворчала она.

Девушки, перекусив, отправились к могиле отца, священник должен был прочитать молитву, а девушки намеревались поставить свечку за упокой души отца. Придя на кладбище, они довольно отметили, что работники потрудились исправно, прочистив дорожки, и они без проблем отыскали могилу отца и прошли к ней. Каменная плита с датами рождения и смерти указывала на захоронение Николая Ильича Вересова, и любой желающий, если бы таковой нашёлся, мог бы легко найти эту могилу. Девушки смирно стояли на снегу, уже прилично замёрзнув, терпеливо слушая молитву отца Никодима, и хотя мороз был небольшим, всё же дамам в сапожках и лёгких пальто было некомфортно находиться долгое время на улице. Когда священник ушёл, девушки ещё остались, Юлия решила прочитать свою молитву, и только когда время уже приблизилось к трём часам, они пошли в обратный путь к ограде кладбища.

У ворот они неожиданно столкнулись с Рубцовой, не сразу даже заметив её и экипаж по ту сторону. Она была вся в чёрном, исправно нося траур по мужу, и походила на большую ворону, приземлившуюся на белый снег. Чёрные глаза живо блестели, на губах играла улыбка, когда она приветствовала Вересовых, словно и не удивясь нисколько, встретив их здесь. А вот девушки были ошеломлены и даже на мгновение оцепенели, не сумев поздороваться с ней, как должно.

“Что ей здесь нужно?”, – задавала себе вопрос Ольга, внимательно всматриваясь в лицо своей родственницы и пытаясь понять её намерения. С Рубцовой она даже не говорила, боясь выдать свои настоящие чувства к ней, своё презрение и неуважение, и только крепко сжала руку Юлии, предоставив ей право общаться с соседкой. Юлия была спокойна, холодно вежлива, она не чувствовала раздражения, а только удивление и сильное желание отделаться от неё и уйти.

– Как я посмотрю, вы обе в отличном здравии, и ваша матушка тоже, я полагаю? – спросила Рубцова. – Конечно, что ей будет, теперь-то у неё спокойная жизнь, без тревог и напастей, налаженное хозяйство… – Она иронично улыбнулась. – Я полагаю, вы пришли помянуть своего батюшку? Похвально, похвально…Тем более неожиданно такое соблюдение традиций в семье, которая подверглась серьёзным испытаниям Господа…

– Я прошу вас… – хотела было сказать Юлия, но Марья Ефимовна её перебила:

– Ах, да! Я увидела ваше бледное лицо, Юлия Николаевна, и кое-что вспомнила… Вы так сильно похудели, неужели ваши дела так плохи? Ах, вот что я хотела сказать! – воскликнула она, увидев, что Ольга потянула сестру за руку, чтобы уйти. – Я недавно услышала новости о вашем давнем знакомом, Александре Васильевиче Липьеве, помните ещё такого? Так вот, думаю, вам будет интересно узнать, что ваш старинный приятель счастливо женился ещё в сентябре. Его жена, говорят, чудо как хороша, а её приданого было достаточно, чтобы молодые обосновались в городе и купили себе дом.

Она улыбнулась, довольная произведённым эффектом. Ольга бросила взгляд на сестру, гадая, как отразится на ней эта новость, и Юлия не смогла в полной мере скрыть свои чувства, её губы дрогнули, и она слегка покраснела. Девушка не ожидала, что Рубцова приготовила для неё новости, которые пронзят уколом её сердце.

– Простите, нас ждут на поминальный обед… – произнесла Юлия и попыталась пройти мимо Рубцовой, но та преградила путь девушкам.

– Я так полагаю, вы здесь посещали могилу отца, – тон Рубцовой вдруг стал серьёзным. – Я тоже помню, какая сегодня дата, ничего не забываю, поэтому-то я и приехала сюда из Воротникова, – и добавила после паузы. – Я пришла плюнуть на могилу вашего отца…

Девушки застыли у ворот, не в состоянии пошевелиться от такого откровенного цинизма. Её же взгляд стал жёстким и колючим, она больше походила на старую брехливую соседку, и по всему походило, что она не шутила, не раззадоривала их, а действительно намеревалась сделать то, что сказала.

– Как вы смеете? – возмутилась Ольга после паузы.

Но Юлия прервала начинающуюся бурю и силой увела сестру, понимая, что сейчас начнётся ссора, которая только доведёт Ольгу до слёз, а Рубцова будет довольна, ведь именно этого она и добивалась!

– Не время с ней разбираться, нас ждут на поминках! – прошептала она, крепко держа Ольгу под руку.

– Но как она посмела сказать такое! Мы просто уйдём, ничего ей не ответив? А если она сделает это? – глаза девушки были полны искреннего возмущения и ужаса. Вересовы остановились неподалёку от входа, не успев пройти и двадцати шагов. Ольга выдернула свою руку и теперь глядела на сестру сурово и осуждающе, намереваясь вернуться к Рубцовой и остановить её от кощунственного поступка.

– Успокойся, Оля, и подумай. Сегодня такой важный день, а ты хочешь поругаться с Рубцовой? Это ни к чему не приведёт, а только доставит ей удовольствие, а тебе истреплет нервы. Пусть делает, что хочет, камень всё стерпит, а отец наш далеко, она не сможет причинить ему боль или оскорбить. Этим поступком она лишь унизит себя, и мы можем только пожалеть её тёмную и озлобленную душу.

Она ласково взяла сестру за руку, желая увести её домой. Ольга посмотрела на ворота кладбища, Марьи Ефимовны уже не было видно, а её экипаж всё ещё стоял, непонятно, слушала ли она их разговор или нет, но предпочла удалиться. “Возможно, она пошла на могилу своего мужа”, – подумала Ольга. Неожиданно на её глаза набежали слёзы, она поняла, что бежать за Рубцовой сейчас очень глупо, и сестра права – лучше оставить её, ничего предосудительного она не посмеет сделать. Но ей было очень жаль отца, горечь затопила её сердце от бессилия, и она вынуждена была послушать старшую сестру, они вновь пошли по дороге домой.

Тут Ольга вспомнила о Липьеве и тихо спросила:

– Юлечка, неужели ты простила его?

Та без лишних объяснений поняла, про что сестра ведёт речь.

– Что же я должна прощать? Он был неволен выбирать свою судьбу, его родители всё решили, да и как я могу судить их? Кто бы на их месте имел в себе силы и мужество перешагнуть через все препятствия и принять меня в свою семью? Нет, Оля, ни ты, ни я, не можем их осуждать.

– Но он мог бы бороться…Бороться за вашу любовь… – Ольга покосилась на сестру.

– Он полностью зависит от отца, он старший сын, и на нём большая ответственность за семью, за будущее их рода. К чему бороться, если результат не сделает никого счастливым?

Ольга смотрела на лицо сестры, которое оставалось безмятежным, пока она всё это излагала, и не верила, что она действительно чувствует так, как говорит. Самой Ольге стало обидно за сестру, былые воспоминания о веселье и беззаботной жизни полуторогодовалой давности вновь ожили в ней, и она уже с трудом сдерживала слёзы, сожалея о том, что они так внезапно, в один момент, потеряли.

Девушки пришли домой, стараясь не показывать матери своего расстройства, Юлия принялась читать книгу, а Ольга, задумчивая и тихая, села рядом с матерью. Прислуга стала накрывать на стол поминальный обед, никаких гостей они не стали приглашать, считая, что проведут этот день в тихом домашнем кругу, как впрочем, и все остальные дни. Вересовы так уже отвыкли от общества, что многие люди стали им казаться чужими, и тем для разговоров находилось всё меньше, а дистанция между соседями становилась всё больше.

Матушка сидела за столом у окна с рукоделием, когда к их воротам подъехал возок на полозьях³. Она тут же узнала его и воскликнула, роняя нитки:

– Посмотрите, это же она! Да откуда? О, Господи, за что мне это! Нет, я не хочу её видеть! – она вскочила и бросилась вон из гостиной. – Глашка, где мои капли! Быстрее! Мне нужно лечь. О, Господи, как раскалывается голова!

Юлия бросилась к ней, чтобы сопроводить наверх, в спальню, понимая, что приезд Рубцовой выбил её из колеи, и она не в состоянии здраво мыслить.

Ольга осталась стоять у окна одна, наблюдая за Марьей Ефимовной. Та даже не вышла из кареты, но, опустив стекло, вероятно, из окна видела реакцию Вересовой и была в высшей степени довольна. Также она наблюдала прямой силуэт Ольги, от неё исходила уверенность и явное нежелание приглашать соседку в дом, да и никто не посмел бы её позвать. Ольга со страхом думала, выйдет она из кареты или нет, войдёт ли в дом, она не знала, как реагировать, если это случится.

Наконец, эта молчаливая баталия закончилась, стекло в карете поднялось, кучер стегнул лошадей, и карета двинулась от их дома. Ольга с облегчением выдохнула, она только сейчас поняла, что, может, и не дышала эти полминуты. Она ещё немного постояла у окна, до конца не веря, что Рубцова уехала и со страхом, как повторения кошмарного сна, ждала её возвращения.

Но Рубцова не вернулась, и через несколько дней Пелагея Ивановна решилась выйти из своей комнаты и снова сесть у окна. Её убедили, что Рубцова больше не вернётся, потому что им доложили об её отъезде в Воротниково, и она окончательно успокоилась и теперь уже без опаски снова глядела в окно. Жизнь в их доме вошла в привычное русло, и Вересова опять начала строить планы о замужестве дочерей. Юлию всё также почитала самой красивой девушкой в Ручьях и говорила:

– Только бы нашёлся для моей Жюли достойный жених, я бы так сразу и выдала бы её замуж! Больно мне смотреть, как пропадает её ум и красота.

Её старшая дочь только вздыхала, понимая, что репутация их семьи не позволит ни ей, ни её сестре выйти замуж. Даже если бы они были самыми прекрасными и богатыми девушками в стране, трагедия в их семье не позволит привлечь к ним порядочных женихов. Никто не захочет породниться с семьёй убийцы. Но Юлия держала эти мысли при себе, не желая расстраивать мать и провоцировать её на дальнейшие разговоры о замужестве. Она уже давно решила, что никогда не выйдет замуж, даже если к ней будут свататься, ибо готовила для себя другую участь – заботу о ближних, бедных и одиноких. Но иногда, глядя на Ольгу, видя, как она взрослеет и хорошеет, она вздыхала, жалея, что её и сестра останется одинокой. Она с жалостью смотрела на неё, пока та не видела, понимая, что сестра достойна большего, чем этого одинокого приюта для трёх несчастных женщин, в который превратился их дом.

Часть 2

Глава 1

Петербург, как столица Российской империи, манил к себе людей разных сословий и достатка. Более менее образованные пытались занять должности получше в различных чиновничьих ведомствах,       а кто получил слабое образование и приехал из глубинки, получал низшее звание и всеми силами пытался продвинуться повыше. Вход шли различные уловки: раболепство перед начальством, взятки или женитьба на дочке какого-нибудь богатого чиновника. Алексей Вересов жил в столице уже шесть лет, и давно к нему стали поступать различные предложения продвинуть по службе ленивого и нерасторопного сына какого-нибудь знакомого. Его ценили в Министерстве, он много работал и теперь уже был секретарём самого министра внутренних дел, дальнейшие его перспективы были блестящими и поразительными. И хоть у министра было ещё четыре таких же секретаря, как он, ему многое доверяли, зная, что Алексей Павлович никогда не подведёт.

Но чем дольше он жил в городе, чем дальше продвигался по службе, тем более разочаровывался. То, что он передавал для исполнения в низшие инстанции, часто не исполнялось, или дела так затягивались, что выходили все сроки, и ему приходилось самому вмешиваться и призывать работников к порядку. Бюрократическая волокита его раздражала, а все его предложения и нововведения натыкались на равнодушие министров, которые отписывались от него, прикрываясь нехваткой времени и средств. Но он упорно продолжал заниматься своей работой, пытаясь хоть как-то изменить устоявшуюся систему, при этом понимая, что на его должности сложно будет добиться чего-то стоящего.

Марья Ефимовна, когда дочери исполнилось четырнадцать лет, переехала с нею в город, намереваясь сделать из неё настоящую светскую даму и удачно выдать замуж. Она сняла двухэтажный дом в приличном районе города, привезла прислугу, завела полезные знакомства, в большей степени благодаря своему брату, и зажила вполне себе достойной петербургской жизнью. Поместья приносили стабильный доход, и её семья ни в чём не нуждалась. Алексей, конечно, переехал к ней, оставив Забелиных, но те недолго горевали в отсутствии любимого племянника, ибо обе семьи стали часто проводить время вместе, и Агафья Васильевна Забелина сделалась любимой подругой Рубцовой и наперсницей во всех её начинаниях. Они вместе выбирали учителей для Елены, придумывали новые наряды для неё и поучали, пытаясь привить ей вкус и манеры.

Для юной девушки переезд в большой город стал настоящим испытанием, ведь она привыкла вольготно бегать по деревенским полям и дышать свежим воздухом, а здесь у неё появилось расписание уроков, когда на каждого учителя было рассчитано своё время, её заставляли музицировать и петь, хотя она это не любила, и способностей к искусству у неё не было. Но мать не замечала мучений дочери, она с упорством шла к поставленной цели, формируя своего ребёнка так, как ей было выгодно.

– Ты же хочешь замуж за графа? Так вот, сиди и учи грамматику! – иногда со злостью говорила она дочери, заставляя её повторять английский и немецкий.

В Ручьях у Елены была всего лишь одна гувернантка – немка, которая слабо учила её чему-то толковому, а в Петербурге учителя, которые сменяли друг друга несколько раз в день, приводили её в отчаяние, и она часто плакала в подушку от усталости, не смея при матери выказать свои чувства. Но опять же её занятия были мало похожи на привычные уроки, образовательным предметам уделялось меньше внимания, чем, например, этикету или искусству светской беседы. Вскоре выяснилось, что у Елены нет способностей не только к музыке, но и к языкам, она говорила коряво, путая времена и формы глаголов, но её продолжали муштровать. Единственное, что радовало девушку – это танцы, она могла бы их разучивать весь день, если бы не надо было браться за что-либо другое.

К восемнадцати годам она из подростка превратилась в привлекательную юную особу, Агафья Васильевна со своими светскими подругами научили её модно одеваться, носить украшения и привили ей должные манеры, овладея которыми она могла спокойно показаться в обществе. Елена была стройна, легка, движения её были плавными, а руки изящными, она могла долго кружиться по залу с братом, наслаждаясь танцем и восхищением окружающих. Она всё больше становилась внешне похожа на мать, только, пожалуй, в её глазах было меньше огня и увлечённости чем-то, и волосы её, хоть и тёмные, всё равно не отливали такой чернотой, как у Марьи Ефимовны.

Алексей сам с удивлением отмечал, что сестра превратилась в прекрасную девушку, готовую завоевать сердце любого молодого человека. “Она становится, чудо как хороша, готова блистать и кружить всем головы. Я счастлив, видя эти положительные изменения…” Но так было, пока Елена не открывала рот, иначе она могла ненароком сказать какую-нибудь глупость или исковеркать какое-либо слово. Алексей терпеливо поправлял её, призывая больше читать и уделять время образованию, но сестра пропускала его слова мимо ушей, она возненавидела учебники иностранных языков за время обучения, и эта нелюбовь также перекинулась и на литературу.

Вскоре должен был состояться её первый бал, и во время подготовки мать призывала её больше молчать в обществе, ходить по залу степенно и не разглядывать интерьер и окружающих так откровенно, как девушка любила это делать. Мило улыбаться и делать реверансы – всё, к чему она её обязывала. Когда Елена вышла в зал в своём новом белом платье и с дорогими украшения, она произвела приятное впечатление на публику, с ней стремились познакомиться, а матери подталкивали сыновей, чтобы те оказывали ей знаки внимания.

– Помни, что безобидный флирт полезен для практики обольщения, – наставляла её мать, – но не давай им надежду на твоё расположение. Спокойно принимай их знаки внимания, но не переусердствуй, ведь мы здесь, чтобы поймать в свои сети мужчину самого благородного происхождения, а не этих зелёных юнцов!

Елена кивала, сама понимая, что тратить своё внимание на таких молодых людей не стоит, но ей было так приятно всеобщее внимание, комплименты грели ей душу, и, выходя в общество, она иногда позволяла себе нарушить запрет матери и могла станцевать лишний танец с неподобающим кавалером, или улыбнуться милому молодому военному, заставив его сердце биться чаще. Она нравилась публике, её почитали прелестным и милым созданием, а чтобы казаться умнее она любила выучить какое-нибудь сложное иностранное слово и вставлять его при любом разговоре. Многие знали языки также плохо, как и она, или даже хуже, и считали её довольно начитанной и интеллектуальной особой.

Когда Алексею исполнилось двадцать пять лет, он женился на восемнадцатилетней, глупенькой и пустой Нине Аркадьевне Полуниной. У неё было еще пять братьев и сестёр, и, как самой младшей, ей не досталось крепкого здоровья, она часто болела в детстве, и один раз даже её с трудом вытащили с того света. Мать потеряла много нервов и сил из-за этого случая, и её волей-неволей стали ограждать от всего опасного и вредного, и при малейшем недомогании или усталости уводили в дом и укладывали в кровать.

Девочка привыкла, что только в собственной спальне о ней заботятся и любят её, как нигде, и она не заметила, как сама стала находить у себя всяческие болячки, чаще всего и вовсе несуществующие. Но родители постоянно были на чеку и вызывали ей врача, который, чтобы не потерять практику и стабильный доход, подтверждал диагноз Ниночки, или и того хуже, находил у неё какую-либо нервическую болезнь или недомогание на нервной почве, выписывал бесполезные капли, и тем самым стимулировал её к развитию фантазий и самовнушению.

Красота Нине досталась от матери, “а вот мозгов на неё не хватило”, как говаривал её папенька, служивший чиновником также в Министерстве внутренних дел и давший за младшей дочкой отличное приданое, которое полностью удовлетворило Марью Ефимовну. Она-то и решила женить своего сына, так сказать поставила его перед фактом, но он не сопротивлялся, считая, что женитьба – обязанность каждого человека и рано или поздно коснётся каждого. Он уже давно понял, что сильными чувствами не способен обладать, не испытывая ни ненависти, ни глубокой любви, ни привязанности к кому-либо, и легко смирился с тем, что мать решила его судьбу. Он много работал, и в его голове даже не было подобных мыслей, так что мать преподнесла ему сюрприз, выказав своё желание женить его. Она ещё более упростила его задачу, выбрав ему достойную и привлекательную невесту, коей считалась в обществе Ниночка Полунина.

Она была блондинкой, как и её супруг, её волосы вились сами, без каких-либо ухищрений, и многие дамы ей завидовали. Большие голубые глаза выдавали её живой и задорный характер, она любила посмеяться, отчего появлялись милые ямочки на её розовых щеках. Более всего на свете её интересовали моды и причёски, и она любила сама что-нибудь смастерить для себя, например, цветок, которым могла украсить шляпку или платье. Её образование оставляло желать лучшего, и было даже хуже, чем у Елены, потому что родители, усиленно занимаясь воспитанием старших детей, боясь давать ей нагрузку, не уделяли ей внимания, а когда спохватились, было уже очень поздно – Ниночка потеряла способность научиться хоть чему-то, предпочитая проводить время в праздности и увеселениях. И не обладая твёрдым характером своей сватьи, Полунины оставили попытки улучшить образование дочери, считая, что хорошенькой внешности и обаяния будет достаточно для неё, чтобы удачно выйти замуж. И она не считала себя обделённой в чём-то, могла ответить на любой вопрос, придумывая ответ в своей голове, и очень удивлялась, если он почему-то вдруг оказывался неверным.

– Дочка, скажи-ка, сколько будет дважды шесть? – как-то спросил юную Ниночку отец.

– Шестнадцать, папенька, – уверенно ответила девочка.

– Двенадцать, дорогая, ты напутала.

– Но как же так, папенька? – удивилась Ниночка. – Почему тогда в слове “шестнадцать” есть слово “шесть”?

– А скажи-ка, милая, сколько будет пять плюс десять?

– Пятьдесят, папенька.

– Снова неверно, милая, пятнадцать.

Ниночка улыбнулась:

– Нет, папочка, всё верно. Цифра одна, а названий у неё почему-то два, и я сама иногда думаю, почему говорят, то пятнадцать, то пятьдесят?

А когда она выросла, у неё как-то спросили:

– Вы бы хотели побывать в Париже?

– О, конечно! Я слышала, что это прекрасный город! Только жаль, что я так плохо знаю немецкий…

Она слегка краснела и глядела на собеседника голубыми наивными глазами, и тот не мог возмутиться её серостью и отсутствию элементарных познаний, он улыбался, забывая о её невежестве и видя только это очаровательное лицо, обрамлённое золотыми кудряшками.

Алексей относился снисходительно к своей жене, но ничем не выдавал своей жалости к её скудному интеллекту, и она так и жила, считая себя довольно просвещённой особой, в неведении, что о ней думают окружающие. Её муж, замечая ироничные взгляды в её сторону или слыша шёпот за её спиной, как истинный джентльмен, всегда давал понять, что постоит за честь своей супруги, всегда выгораживал её, переводил её слова в шутку и старался, чтобы она нигде не чувствовала себя неловко. Она ему казалась слабой и уязвимой, её чувствительное сердце всегда остро реагировало на несправедливость или жестокость, её прекрасные глаза тут же наполнялись слезами, и ей тут же требовались успокоительные капли.

Выйдя замуж, Ниночка находилась в таком приподнятом настроении, что забыла о своих застарелых болячках, головные боли ушли, а сердечный ритм восстановился. Родители не могли нарадоваться, видя дочь необычайно здоровой и активной. Но всё же слишком долгое пребывание на воздухе и танцы её мать по-прежнему почитала вредными для неё:

– Дорогая, ты так неосмотрительна! Гуляла сегодня в парке целых два часа! Столько времени на ногах! Прошу тебя воздерживаться от долгих прогулок, это может вредно сказаться на твоём сердечке.

– Ах, матушка! Сегодня стоит такая чудесная погода, что я не смогла отказать Алексею Павловичу в прогулке. Я уверяю вас, что чувствую себя прекрасно, необычайно здоровой! Вам не о чем волноваться.

Тогда её матушка вошла в кабинет своего зятя и прочитала ему лекцию о слабом здоровье его супруги и потребовала от него впредь лучше заботиться о ней и забыть о продолжительных прогулках в парках на ветру. Алексей был сильно удивлён, услышав о недомоганиях своей супруги и её историю болезни с детских лет. Он и не предполагала, что у молодой девушки может быть столько болячек различного вида и степени поражения организма! А также он догадался, в чём настоящая проблема его супруги – в излишней опеке её родителями, ведь это они намеренно разжигают в ней страсть к нахождению у себя всяких болезней. Он понял, что как самый близкий ей человек, обязан вырвать её из лап хитрых врачей и паникующих родителей. Он принял решение постепенно избавить её от родительского влияния и привести её к мысли, что она вполне здорова, и если будет впредь думать только так, то её состояние станет ещё лучше.

Молодые Рубцовы пока жили ещё с матерью, но готовясь в будущем обзавестись своим домом, вот только Марья Ефимовна не готова была предоставить право молодым самим выбирать себе жильё, а Ниночка во всём её слушалась, так как привыкла доверять старшим свою жизнь. Свекровь была равнодушна к своей невестке, стараясь не замечать её скудоумия, ей важно было породниться с Полуниными, которые были родственниками графа Турина, а какова её невестка – её мало заботило. Она мило улыбалась, услышав глупость изо рта Ниночки, гордясь втайне, что её дочь намного умнее. Ниночка обладала добрым сердцем и мягким нравом, она одинаково дружелюбно относилась к людям разного сословия и положения, полагая, что и они также по-дружески относятся к ней, не предполагая, что в их душах может крыться и зависть, и корысть, и презрение к ней.

Как-то весной в Петербург на имя Марьи Ефимовны Рубцовой пришло письмо из Ручьёв, где говорилось, что её престарелого управляющего хватил удар, и теперь некому следить за поместьем, и за сим требуется присутствие хозяев. Восьмидесяти шестилетний Иван Иваныч был верным управителем их поместья уже много лет. Всю жизнь он провёл в усадьбе Рубцовых, и с недавнего времени хотел уйти на покой и написал даже своей хозяйке несколько писем по этому поводу. Но она отвергала все его просьбы, и отвечала, что, дескать, Иван Иваныч незаменимый человек для их семьи, и отпустить его она никак не может. Но ежели вдруг найдётся достойный человек, честный и опытный, то она сможет его отправить на покой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Выезд – собственный экипаж, запряжённый лошадьми.

Вернуться

2

(англ.) – в середине 18 в. в Англии длинный двубортный пиджак, с высоким разрезом на спине, использовался в качестве костюма для верховой езды. В 19 в. это был самый популярный вид одежды, вскоре он был подхвачен женской модой, и рединготом стали называть женское пальто особого покроя, напоминающее этот длинный пиджак.

Вернуться

3

Возок – карета на полозьях

Вернуться