Анна Зимина
Я, они и тьма

Глава 1

Он любил по утрам разложить свою служанку на кресле. Сразу же после утреннего кофе. Редко когда обходилось без этого.

К тому же, девушка была бесплодной, сиротой, да еще и рабыней, с которой можно было делать все, что угодно, а она и пискнуть не смела.

Нет, первое время она брыкалась, плакала, но потом успокоилась и смирилась. Ну а что ей еще остается? Хочет жить на всем готовом, в теплом доме – пусть платит чем может. Заместитель писаря при королевском архиве может себе позволить такую маленькую слабость.

Будь девушка чуть выше статусом или имей хотя бы одного живого родственника, он бы, конечно, смирил свою похоть. Даже несмотря на то, что она рабыня. Но раз так сложилось, то зачем себе отказывать в маленьких слабостях? Ну и что, что законом запрещено? Он – хороший хозяин, лишнего себе не позволяет, не бьет, не ругает. Да еще и при дворе не последний человек. Так что может себе позволить. К тому же, такая рабыня – очень дорогое удовольствие.

Он уже, отвернувшись от распластанного в кресле тела, застегивал молнию штанов, когда услышал тихий всхлип.

Обернулся.

Девчонка лежала, не пытаясь встать. Ее светлые волосы растрепанной копной спускались на пол. Она уткнулась лицом в обитую бордовым бархатом спинку и плакала.

Он вздохнул. Опять она… Подошел, неловко погладил по голове, как беспризорную собачонку. Приятная нега в теле истаяла, оставив после себя дурное послевкусие.

– Иди, свободна. До вечера ты не нужна. И на, вот…

Зазвенели монетки, падая на стол.

– Тут хватит на новое платье и… Ну, сама придумаешь.

Хлопнула входная дверь. Он ушел.

Девушка стекла с кресла, обхватила руками колени. Посмотрела ненавидящим взглядом на дверь. Пошатываясь, добралась до хозяйской ванной. Холодная вода падала на нее сплошным потоком, но она не ощущала, не чувствовала.

Всегда думала, что сильная. Что справится со всем, что выпадет на ее долю. Но ошиблась. Как же она ошиблась! Она смотрела в большом настенном зеркале на свое отражение и ненавидела его, пожалуй, столь же сильно, как и своего хозяина, господина…

Тонкая рука без замаха, но неожиданно с чудовищной силой ударила по отражению. Зеркало разбилось, рассыпалось на множество осколков, отражая худую молоденькую девушку с зареванным лицом. Остренький носик, миленькие скулы, тонкие аккуратные губы, четкая линия бровей… Миленькая… Ненавижу!

Порой девушка жалела, что на ее лице нет какого-нибудь увечья. Тогда бы он отстал, отвязался. Даже хотела сама сделать это с собой, но духу не хватило.

И уйти нельзя.

Тонкая цепочка на ноге. Выглядит, как украшение, а на самом деле – мерзкий знак рабства, принадлежности. Стоит только ступить за порог, как внутренности скрутит страшным спазмом, и сознание покинет до того момента, пока не обнаружится хозяин взбунтовавшейся игрушки.

Ненавижу!

Зеркало осыпалось на пол, и девушка в этот момент не могла видеть своего отражения. И очень хорошо, что не могла. Потому что ее глаза затянуло черной пленкой. Скрылась под ней светлая полоска радужки, а за ней и весь белок. Черная дымка вырвалась из-по кожи, словно темный пар от разгорячённого тела в сильный мороз.

Ненавижу!

Руки затряслись, худые пальцы лихорадочно дернули намертво спаянную цепочку. Тонкое плетение оцарапало нежную кожу. Закапала кровь, пачкая разбитое зеркало.

В нем, как в безумном калейдоскопе, отражалось нечто странное. И страшное. В больших и маленьких осколках заплясали, сгущаясь, тени. А в следующий миг стёкла заволокло непроглядной тьмой.

Тело девушки обмякло, опустилось прямо на острые куски стекла, но она уже ничего не чувствовала. Да и как тут что-то почувствовать, когда первородная, жуткая магия вырвалась на свободу, оформляясь в желание, которое так и не было высказано вслух несчастной сиротой. Сокровенное желание ее сердца, которое древняя магия была обязана исполнить.

Разогналась, зловеще взметнулась выше, по стенам, перетекла на крышу, презирая законы физики. И рванулась в неведомые дали, стремясь угодить своей хозяйке.

***

– Вот ты стерва! – с восхищением протянула моя подруга, попивая вкусный кофеек в нашем любимом баре.

– Да, гадина та еще, – согласилась я, небрежно пожав плечиком. – С волками жить – по-волчьи выть. Я тебе скажу, что я еще не закончила.

Я наклонилась к ней и прошептала:

– Я еще и директора засажу. Чтобы неповадно было.

Танька прищурилась.

– А проблем не боишься?

– Вор должен сидеть в тюрьме. А он не только вор, сама знаешь. Скотина… Отольются ему девичьи слезки.

– Ты бы поосторожнее. Сама знаешь, что с такими людьми лучше не шутить. У них связей… Может, отступишься?

Я мотнула головой.

Обостренное чувство справедливости и мерзость характера не позволяли мне вот так взять и отступить после того, как компания, в которой я отработала верой и правдой пять лет, решила меня подставить. Главбух – уязвимая должность, но я вовремя заметила, что дело пахнет керосином. А когда нарыла достаточно, поразилась гнусности человеческой души. Если бы я не была дотошной и придирчивой дамочкой, которой везде чуется подвох, то мне мог светить уголовный срок. И как красиво сделали!

В общем, начальство решило прикрыть свою задницу, а крайней сделали меня. Почему? А кто ж их, сволочей, разберет? Но я, получив немного времени про запас, решилась на ответный удар. Дело чести – довести все конца. Не рой другому яму, как грица…

Я выжидала и ударила, да так, что звон пошел во все инстанции. Бухгалтера нельзя обижать, особенно если он знает всю темную кухню конторы. Я сработала на опережение.

Полетели головы.

Я по документам все еще числилась сотрудником, но обезопасила себя, насколько это было возможно. Совершила пару подлогов, получила пару нужных подписей…

Остался последний шаг – посадить генерального нашей компании. В идеале – на тот же срок, который он прочил мне. Все было готово, осталось выстрелить.

Я не боялась. Всегда жила по принципу «делай что должно – и будь что будет». Танька, конечно, переживает, но на то она и подруга, чтобы переживать. Лучшая, между прочим, боевая.

– Вот надо было тебе в самое кодло залезть, да? – со вздохом сказала она.

– Сама знаешь – надо.

– Может, хоть у меня поживешь, пока все не утихнет?

– Я подумаю.

Но это я сказала только для того, чтобы ее успокоить. Никуда уезжать или прятаться не хотелось. Демонстрировать врагу лопатки я не собиралась. Даже когда меня в первый и последний раз ударил бывший муж, я не стала рыдать и униженно молить о прекращении побоев. Я ухмыльнулась, стерев кровь из разбитой губы, посмотрела ему в глаза и сказала… Хм… Много проникновенных слов, от которых он побледнел, совсем впал в ничтожество и свалил из моей жизни, стараясь не отсвечивать.

А надо было тоже посадить…

Мысли потекли совсем в другом направлении, и я себя одернула. Давно все закончилось, чего ворошить старье, которое, к тому же, давно покрылось налетом тухлой плесени.

– Может, сразу поехали ко мне? А за вещами я сама съезжу? Мало ли что?

Она смотрела на меня испуганными глазами, и я не понимала, с чего это моя Танька так разнервничалась.

– Чувствую, что случится что-то плохое, – совсем тихо сказала она, размазывая ложечкой жутковатый после таких манипуляций десерт.

А вот это уже серьезно. «Чуйка» Таньки никогда еще не давала осечек. Это она тактично предупреждала меня, чтобы я не выходила за своего будущего муженька; это она ни с того ни с сего сорвалась в деревню ко мне, не зная, что я лежу с температурой под сорок в пустом деревенском доме; это она однажды кинулась на дорогу и замахала руками, как сумасшедшая, останавливая нервно гудящий поток машин, чтобы секундой позже по освободившемуся коридору промчался испуганный мальчишка на велосипеде с отказавшими тормозами.

Я могу припомнить с десятка два таких «это она», поэтому сомневаться не приходилась. Мою жопку ждут неприятности.

– Хорошо. Только я съезжу за вещами сама. Без тебя.

Не хватало еще ее подставлять – мало ли что.

Танька неохотно кивнула. Ее тревожность передалась и мне. Мы наскоро распрощались, и я пообещала приехать к сразу же, как соберу свой шмот. Она стребовала с меня чуть ли не клятву быть острожной, и я пообещала. Вот только обещание свое выполнить мне не удалось.

***

Волшебный пушистый снежок падал на сугробы, делая их совсем уж грандиозными. Снежная зима выдалась… В наступившей тишине я чутко прислушивалась к звукам из своего подъезда, кралась, как мышь, по лестничной клетке. Но вроде бы все в порядке… Никого.

В квартире наскоро покидала в чемодан свое тряпье, сгребла косметику, полезла в сейф за документами, шаря наощупь рукой… Похолодела. Бумаг не было. Пустые полки сейфа издевательски поблескивали серым металлом. Кровь бросилась к лицу, а руки, наоборот, заледенели. Я замерла, прислушиваясь к звукам: нет ли чужого дыхания, не скрипит ли дверь в ванную. Медленно встала, бесшумно, не дыша, вышла из своей спальни и рванула к входной двери, каждую секунду ожидая, что на плечо опустится чужая рука.

Я была уже близко – схватить ключи от машины, валяющиеся на тумбе у входа, дернуть вниз защелку, распахнуть двери и бежать, бежать! Получилось! Я проскочила лестничные пролеты один за одним, не ощущая, как ледяные ступени холодят стопы в одних носках. Пикнула подъездная дверь. Я трясущимися руками щелкнула замок, залезла в безопасное нутро машины, завела двигатель. Уткнулась носом в руль, стараясь взять себя в руки. В таком состоянии даже выезд со двора может быть опасным.

Стальная пружина в груди начала уже было разжиматься, только вот привычка не блокировать двери…

Все произошло очень быстро. Распахнулась пассажирская дверь, впустив зимний холодок. На сидение рядом со мной скользнул тип в черном. Шапку надвинул на глаза, но я уже знала, кто это. Шестерка генерального нашего, водитель, нянька и мать родная. Захлопнулась дверь.

Я ничего не предпринимала, глядя в пустые, голубые, как леденцы «ментоса», глаза.

– Не чуди. Поехали, – вполне добродушно сказал он, но по спине пробежали мурашки дурного предчувствия.

– Куда?

– К Дмитрию Сергеевичу. Очень уж он тебя ждет. Вот что тебе, девка, спокойно не сиделось? Ты едь, едь. Дорогу покажу. Тут рядом.

– Никуда я не поеду. Пошел вон, – отчетливо сказала я, затушив машину. Потянулась к подлокотнику, чтобы достать заныканную пачку сигарет, но тут же придушенно пискнула. Лапища «няньки» генерального стиснула мое горло.

– Едь, девка. Не шути, – тихо и жутко сказал он мне прямо в лицо. От него дохнуло табаком и приторным парфюмом. Меня затошнило, но в груди раскаленным валом разлилась ярость. Гнев в высшем его проявлении. Ненависть.

– Пошел на х…! И руки убери. Поеду.

Я отчеканила, глядя в его пуговичные безразличные глаза, и он недоуменно моргнул глупыми глазами. Наверное, девушки нечасто козлили ему в лицо.

Хватка разжалась, и я, глядя на свои подрагивающие пальцы, завела машину.

– Куда?

– Прямо, направо километр и стой.

Вот бы припечатать мудака резким торможением…

Я выполнила указанные маневры, все же, наконец, прикурив. Что же я, дура, не послушала Таньку?

– Вот тут стой. Сейчас Дмитрий Сергеевич подойдет. И не чуди, без глупостей давай.

Я припарковалась прямо на дороге, ведущей в тупик. Недалеко, однако, от моего дома. Видимо, давно готовились, обстоятельно. Бежать некуда.

Рядом припарковалась черная машина – наш генеральный, конечно же. Задняя дверь моей машины открылась. Дмитрий Сергеевич, чмо бессмысленное, залез на мое заднее сидение. Старый уже, восьмой десяток разменял, скотина. Лысый, рожа в пишментных пятнах, рот как у жабы и глаза… Плохие глаза. Нехорошие про него слухи ходили, якобы, в девяностые поднялся, держал общак, но сам соскочил вовремя. И что до седых волос он дожил потому, что сам не одну жизнь отнял. Я не особо тогда верила… Дура. И как я не замечала раньше, что у почтенного старичка глаза садиста и убийцы?

Генеральный уставился на меня в отражении лобового зеркала. Скривился, и я вслед за ним.

– Что же тебе, Верочка, не сиделось ровно? С чего это ты копать под меня вздумала?

– Жизнь и свободу свою защищала, Дмитрий Сергеевич. Если бы не копала, то сидеть бы мне до старости, не правда ли?

– Ох, Верочка, Верочка… Ну посидела бы годика три-четыре, вышла бы по УДО, жизнь бы заново начала… Создала ты мне проблем, Верочка, на ровном месте. Но да больше не создашь. Я в свое время таких наглых десятками раскатывал.

Он пристально следил за моей реакцией, не отрывая взгляда от зеркала. И я ласково ему улыбнулась.

Когда мне угрожали, в моей душе воцарялся невероятный покой, за которым следовал взрыв. Я не нервничала, не плакала, не истерила. Сама себе в такие моменты я напоминала себе остро заточенный клинок, который чешут об острые камни, а он становится только острее.

Впервые я поняла это, когда пьяный отчим решил поднять на меня руку. Мне было всего девять лет, но этот момент я запомнила навсегда и потом, в лунные бессонные ночи, прокручивала в голове. Я словно видела эту жуткую сцену со стороны: маленькая девочка улыбается в лицо беснующемуся мужику с красными бычьими глазами, когда он на нее замахивается. Вертко проскальзывает под дурную руку, поднимает тяжеленный советский табурет и бьет изо всех сил по тупой голове отчима, которая даже не осознает, что произошло.

Тогда было много крови, но я не испугалась. Деловито поставила табуретку обратно и пошла к соседке – вызывать скорую и маму.

В доме матери меня больше не смели касаться и пальцем.

Но жизнь, видимо, испытывая меня на прочность, частенько подкидывала дикие ситуации. Хотя последние годы все было спокойно. Видимо, затишье перед по-настоящему неприятным западлом.

Дмитрий Сергеевич продолжал сверлить меня взглядом. Ждал – чего? Страха? Слез? Мольбы о пощаде? Хрена те лысого, а не страха.

– Ну и что ты со мной сделаешь? Закатаешь в асфальт? Отвезешь в лес и скормишь муравьям? Купишь мне абонемент в «Летуаль»?

Я отбросила вежливость. Ни к чему.

– Ну что ты, Верочка… Мы же не дикари какие. Скажи-ка мне, деточка, много ли копий успела наделать с тех документов, которые у тебя в квартирке лежали?

– Конечно. Ты же не думаешь, что я дура?

– Нет, Верочка, не дура. А раз не дура, то слушай. Предлагаю выход из этой очень неприятной для всех нас ситуации ситуации. Ты берешь вину на себя, получаешь свой срок, а на выходе мы тебя отблагодарим. Уж поверь, не поскупимся.

– А иначе?

– А много ли бесхозных трупов находят по весне? Хотя жалко вот так, даром… Есть и другие варианты, Верочка, в тёплых странах и со страстными мужчинами. Оттуда тоже никто еще из девочек не сбегал. Но они же дуры, да, Верочка? Поэтому там и оказались. А у тебя выбор хороший. Заодно доброе дело сделаешь – негоже мне на старости лет на киче сидеть да со следаками базлать. Ты выбирай, я подожду, только недолго.

– Холодно… Я в одних носках. Машину заведу, – уведомила я вышибалу своего начальничка. Повернула замок. Теплая струя воздуха согрела закоченевшие ноги и пальцы. Я смотрела в окно и казалась, наверное, со стороны очень задумчивой. Но на самом деле внутри меня трясло от ненависти. Этот… старый мусор, гниль, мразь живет с комфортом? И не сдох в страшных муках? И ничего ему за его дела не было? Что же ты, бог всемогущий, не спускаешь такую шваль прямиком в ад? Живет до старости в богатстве, здравии, жрет фуа-гра, пьет «Кристалл», распоряжается чужими жизнями, ломает… Ненавижу!

Делая вид, что раздумываю, я внимательно окинула взглядом место, где мы стояли. Метров триста до тупика, людей нет. Успею? Должна.

– Ну, Верочка, решай. Времени нет.

– Покурить дайте, – спокойно сказала я, залезая в подлокотник своей машины.

И в следующий момент, крепко зажмурившись, сыпанула горсть острого перца назад и вбок, одновременно блокируя двери и выжимая газ. Перец – самое лучшее средство от неприятностей, настойчивых поклонников и взбесившихся собак. И кто надоумил держать пакетик в подлокотнике? Танька, конечно. Как чувствовала, моя хорошая. И прости меня, подруга, что я не сдержала обещание.

Я уже не обращала внимание на вопли, чихание, вой и бешеный стук дурных ног и рук. Мне пару раз прилетело по лицу от вышибалы генерального, но пока везло – он меня не зафиксировал и не отрубил. Видимо, он не очень любит специи.

Машина визжала, нетерпеливо тряслась.

Моя немецкая ласточка могла многое. Семь секунд до сотни. Семь секунд. Хватит? Должно. Я – пристегнута, это всегда на автомате. Они – нет. У меня есть шанс.

Я вцепилась в руль все с теми же зажмуренными глазами. Я не дышала. Один вздох – и все, ничего не выйдет.

Первая секунда. Вторая. Машина взвизгнула покрышками, рванувшись с места. Третья. Разгон. Четвертая. Разгон. Я закусила губу до крови, выжимая газ в пол. Шестая. Господи, прости!

Ненавижу вас, упыри! Чтоб вы в аду сгорели!

А в следующую секунду я ощутила страшный удар, успела еще услышать громкий мат и звон осыпавшегося стекла. А потом – темнота.

Глава 2

Колется, режется что-то в спине. А-ах! Больно!

Я боялась двигаться. Но вроде бы жива. Жива? Точно. А что случилось? Авария случилась. По моей вине. В голове вспыхивали яркие образы, один за другим, не давали мне и минуты покоя. Вот я подрагивающими пальцами осторожно рву целлофановый пакет, вот набираю полную горсть перца. Вот не дышу, выжимаю газ. Азарт, немного – страх и много – желания возмездия и справедливости. А вот меня насилует какой-то козел. Пыхтит над ухом, и мне так скверно, что хочется вывернуться вон из кожи. Чего? Меня не насиловали. Никогда! Что за…

Вот я шарю рукой в сейфе, в котором нет бумаг – а вот уже сворачиваюсь надвое от боли на пороге какого-то совершенно незнакомого каменного дома и с ненавистью смотрю на золотую цепочку на лодыжке.

Что нахрен происходит?

Я медленно, стараясь не шевелиться, открываю глаза и зажмуриваю их снова. Потому что перед ними только темнота. Как когда спишь в деревенском доме в глуши – тишина, жуткая тьма, и если случится тебе ночью проснуться, чтобы попить водички, то, открыв глаза, не увидишь ничего. Закроешь – и то же самое. Ни искорки, и блика.

Я что? Ослепла? Нет-нет-нет! Быть такого не может!

Откуда-то сбоку послышался нервный стук. Раз, другой. И еще, сильнее и громче. Я попробовала пошевелиться, но в спину словно бы вонзились сотни острых осколков, и я взвыла от боли. Ну хоть голос остался, только какой-то странный. Я рискнула приподнять руку, осторожно приблизила ее к глазам, ощупала веки. Вроде бы… Ничего. Только странно. Что не так, я понять не успела, потому что в дверь задолбили с удвоенной силой. К стуку приплюсовались еще и выкрики, которые я никак не могла разобрать. Я что, все еще в машине? А почему я тогда лежу? Кто стучит?

Собравшись с силами, я все же открыла глаза снова. Ничего. Тьма. Но я продолжала держать их открытыми, чтобы понять – я ослепла или просто в комнате темно? И была вознаграждена. Потому что темнота явно рассеивалась, сворачивалась, как темный дым. Я моргнула, не выдержав напряжения, а когда снова распахнула глаза – видела.

Счастье! Радость!

Что я видела? Ванную хозяина, в которой… Какого, к черту, хозяина?! Но сознание, решив надо мной поиздеваться, подкидывало все новые откровения. Вон там – ящик с чистыми полотенцами для хозяина, мне нельзя их брать. Справа шкафчик с застекленной дверцей – там есть мазь, которая снимает боль и синяки. Если встать, то обнаружится мягкий коврик с длинным ворсом. Ох! Вот это офигеть!

Мою рефлексию прервал громкий стук распахнутой настежь дверцы и крик какой-то тетки. Надо мной возникло круглое красное лицо, искривившееся в крике.

– Зеркало хозяйское разбила! Вот рабское отродье! А ну, вставай! А-а, не можешь! Сейчас быстро сможешь!

Меня резко дернули за руки, и я заорала. Потому что то, что я принимала за осколки, которые впились мне в спину, ими и оказались. Осколки зеркала.

– Неча орать, чай, не неженка! Подымайся!

Женщина, которая орала на меня, была мне знакомой. Более того, я ненавидела ее так, что мне не раз хотелось заткнуть ей рот огромными пирожками с рыбой, которые Буржа готовит своему хозяину… Да б..дь!

– Женщина, не орите, – строго сказала я, пытаясь не надавать наглой бабе по лицу, – не видите, я в крови и мне больно?

– Вижу, чего ж не видать, – опешила она, отступив. – На.

Она кинула мне полотенце и заживляющую мазь, сгребла ковшовой рукой осколки с края ванной, чтобы я могла выйти, при этом бурча что-то себе под нос.

Но я не прислушивалась. Потому что голос, которым я говорила с противной теткой, был явно не моим. И руки, которыми я взяла протянутое полотенце, тоже. И спутанные русые волосы, которые висели до талии, были не моими. И ноги. И фигура. И реакции, и жесты, и даже родинка на ладони не моя. И я вся была не я.

И особенно цепочка на лодыжке, на которую я уставилась, как на ядовитую гадюку. Потому что мгновенно поняла, что это такое. Рабская цепочка! Я – что? Рабыня? И меня насилует хозяин? Почти каждый день? И я четыре раза пыталась покончить с собой? И еще дважды сбегала? И живу тут уже семь лет?

О господи!

Я опустилась на колени, уткнувшись лицом в полотенце и изо всех сил сжимая его зубами, чтобы не заорать от памяти, которая немилосердно открылась мне. Я заново переживала все за другого человека, при этом я сама никуда не девалась. Мой опыт, мои воспоминания остались у меня. И это было до того мучительно, что я зарыдала, не в силах вынести, справится, перенести в себе.

– Ну не реви, впервой что ль? Поди боишься, что хозяин за зеркало накажет? Я выгорожу, девка, не реви только, – неожиданно забормотала тетка. – Дай-ка вот мне…

Грубые ладони неожиданно заботливо коснулись раненой спины, ягодиц, шеи, втирая пахучую мазь. Меня передернуло от чужих прикосновений, но я переборола мерзкую тошноту, которая подступила к горлу.

– Ну вот… все. Ступай, девка, отоспись.

– Спасибо.

Я встала, ощущая, как леденит спину, пошатнулась, но на ногах устояла, натянула на грудь полотенце и вышла из ванной.

Отоспаться… Да, наверное, неплохая мысль.

Я прекрасно ориентировалась в доме, шагая в свою комнату. Не роскошную, но уютную. Единственное место, где я могла выплакаться и от души себя пожалеть. Пожалеть… Это не мои эмоции. Это просто чужая память.

И, как только я это осознала, отвратительное чувство страха и беззащитности ушло. Исчезло, как и не бывало. Я смогла мыслить и ощущать так, как привыкла, без примесей другой личности.

И это чувство было настолько реальным, настоящим, что я ни на миг не усомнилась в подлинности событий, в которых я оказалась. Да и как тут сомневаться? Надо разбираться.

***

Йола открыла глаза в городской больнице. Память вернулась к ней одним быстрым толчком, и вместе с ней в голове поселились новые пугающие образы. Образ машины, которой она ловко управляла, горечь острого перца на языке. Чувство ненависти, жажда справедливости, прощание, карие лукавые глаза Татьяны, которая варит утром кофе в турке после девичьей попойки… Все это впечатывалось на подкорку и воспринималось естественно, так, как должно.

Чуть позже к Йоле прибежала заплаканная Татьяна, схватила за руку, просила прощения и корила себя за то, что не настояла на своем до конца, позволив уехать за вещами. Она гладила руку Йолы, рассказывая про то, что непристёгнутые пассажиры получили тяжелые травмы, а старик, скорее всего, не выберется. Она же и подала по просьбе Йолы зеркало.

После сестричка в белом халате ловко поставила девушке капельницу, плеснула быстрой, привычной лаской и убежала по своим медицинским делам. Забота Татьяны и медсестры вызвала в Йоле прилив настоящего счастья. Давно ее никто не жалел. Просто никого, кто мог бы, не было, не существовало в том, ненавистном мире. Только старая Глаха порой жалела, но жалела брезгливо, презрительно, как жалеют подыхающую от блох и лишая бездомную собаку. Неудивительно, она же рабыня. Была рабыней. И теперь у нее есть дом. Теперь у нее есть все.

Йола потянулась к стакану с водой – она могла сама себя обслуживать. Пристегнутый ремень спас жизнь – тело получило совсем незначительные повреждения, и это хорошо. Тело… Она теперь высокая, длинноногая, с дерзким каштановым каре. С резковатыми, но красивыми, чертами лица. И пусть тут она старше на десяток лет – все будет хорошо. Ее никто не будет мучить и истязать, и ненавистное отражение в зеркале не станет постоянным напоминанием того, кем она была раньше. Новая жизнь!

Сокровенное желание, которое сбылось так, как она и мечтать не смела. Мечта о другой жизни, о других людях, о мире, где все и всегда свободны, оказалась реальностью.

Девушка рассмеялась. Соседки по палате посмотрели на нее с недоумением, но Йоле было все равно. Она была счастлива, впервые за долгие годы, полные мучений и страданий.

Счастлива и свободна!

***

Я валялась на кровати, раскинув ноги и руки. Открыла глаза и пялилась в каменный потолок. А в голове маршировали сотни, нет, тысячи образов – незнакомых, странных и вместе с тем – понятных.

Йола, дочь ткачихи. Отец неизвестен. Мать умерла, когда ей было восемь лет. Ни семьи, ни родственников. После – школа рабов: счет, грамота, чтение, музыкальные инструменты. Кухня, сад, огород – работа, работа.

Я безжалостно отсекала чужие эмоции, страшные события, не позволяя развернуться им в моей голове, но порой сдавалась, и тогда, прикрывая глаза, плакала. Вот как сейчас.

Йолу продавали. Но это сейчас не ее, а меня вывели во двор школы рабов. Это я стояла заплаканная, дрожала, страшась продажи. Тоненькая белая веревка на лодыжке была перерезана, и вместо нее через пару секунд оказалась золотая. Но эти пара секунд… Сладкие, но такие короткие секунды свободы! Золотая рабская цепочка… Тем, у кого медная – не повезло еще больше, и мне было их жаль. Они отправятся подальше от столицы и будут тяжело трудиться на черновой трудной работе. Ассоя, Малета – прощайте…

Это я, сдерживая слезы, стояла на огромной торговой площади с такими же несчастными. Мне бы хотелось убежать прочь из этого города, от этих людей. Прыгнуть в общественный мобиль, отправиться в Жасминовый лес или на Григоево плато – картинки этих мест из книжек намертво вбились в память. Но я – рабыня. Я не могу мыслить о свободе, и я никогда не смогу выбирать.

Даже хозяина, который насиловал меня последние несколько лет…

Я снова отогнала от себя эмоции, усилием воли заставив мозг обрабатывать только факты. Как с цифрами, как с данными – считай, сбивай в единое, не отвлекайся.

Почему золотая цепочка? Чем плоха медная? Что это значит? Ага, вот оно! Всего цепочек было пять – тканная, для временных рабов, медная – для тех, кому не давались науки, но хорошо удавалось работать руками. Серебряная – для мастериц и мастеров, которые могли ткать, прясть, лить стекло, работать с металлами. Таких охотно брали в услужение на мануфактуры, и хозяин такого места ими не распоряжался, ему было обычно некогда. Серебряные – самые свободные. Золотые, как я, – ценные: умеют вести хозяйство, сносно работают руками, прекрасно понимают грамоту и даже сильны в науках. Есть еще золотые цепочки с драгоценным камнем, но из своей школы Йола знала всего одну. Девушку очень берегли – она была необычайно красивой. Что с ней сталось и куда такие отправляются – я предпочла об этом не думать.

Меня и так трясло. Рабство, черт возьми! Самое настоящее!

А кто мой хозяин?

Едва я об этом подумала, как в горле снова встал отвратительный ком. Йола что, всегда так на него реагировала? Неудивительно, что девочка пыталась покончить с собой. Как ты в себе силы жить-то находила?

Едва я проявила сочувствие, как в мозг хлынула новая информация, утягивая меня в чужую память все глубже и глубже. Как кадры, мелькали картинки: пренебрежение, первое насилие, первая попытка суицида и неожиданное осознание: если убью себя, то будет плохо, очень плохо. И страх, но страх не за себя – за других.

Почему? Кому плохо? Откуда это?

Но память, до этого выдавшая на каждый мой вопрос картинку чужой жизни, пугливо отступила.

Я встала с кровати, подошла к небольшому зеркалу у столика. Ну, Йола, давай знакомиться.

***

Миленькая – это первое, что пришло в голову. Очень миленькая, миниатюрная. Эдакая куколка. Узкие, но аккуратные маленькие губки, ямочки на щеках, беленькие зубки, зеленые глаза, опушенные темными ресницами. Волосы русые, длинные, сбились в колтун, но были дивной красоты и густоты. Я приподняла прядь, присвистнула – тяжелые.

Провела ладонями по лицу, отгоняя прочь непривычное до неприятия ощущение. Когда на протяжении тридцати с лишним лет касаешься своего лица, свыкаешься с ним. А сейчас я словно трогала чужое лицо, при этом ощущая свои прикосновения. Как странно!

Я зависла перед своим отражением и, видимо, ослабила бдительность. Неожиданно я так стала ненавидеть свое (чужое) лицо, что отпрянула. Окинула взглядом тело, скривилась. Вот это ненависть к себе! Девочка, да как же ты с этим жила?!

С трудом закрывшись и сосредоточившись, продолжила изучение. Ни ран, ни шрамов – значит, не били. Пара синяков на бедрах и спине заставили меня снова скривиться. Видимо, следы насилия.

Аккуратно попробовала растянуться – гибкое тело поддалось. Увидев на полке книгу, не удержалась и открыла ее. На первый взгляд – безумная вязь маленьких букв-рисунков, но… «…и Каменные сердца никто не мог покорить. И пришел тогда ОН и выпил всю кровь, и кровь их, проросши в его плоти…»… Бр-р-р. Жуть. Но я понимала, что ОН – это нечто вроде бога возмездия. Притом не нашего бога, а какого-то чужого. Хм… Местная библия? Сказки? Ознакомлюсь на досуге. Надо же знать, зачем я здесь и что случилось. Я – что? Реинкарнация? Или тут это в порядке вещей?

Память тут же гостеприимно подкинула пищи для размышлений. Нет, никаких реинкарнаций. Никаких других миров. Все тут у них логично и лаконично. Шестнадцать богов, которых почему-то сейчас нет на месте. Император, которого выбирают боги – каждые десять лет новый. О, как интересно. Аристократия – слуги короля. Купцы. Земледельцы. Свободные люди. Лошади. Свиньи. Рабы.

Жуть! Нет, такие новости надо запить, и чем быстрее, тем лучше.

Я открыла шкаф, привычным движением достала платье. Пальцы, чья моторика знала последовательность действий наизусть, спешно застегивали странные и не очень удобные крючки. Я со своим мыслительным процессом не вмешивалась. Поэтому натягивала белье, нижнее платье, газовую тонкую юбку, верхнее платье, стягивала волосы в низкий пучок, закалывала пряди заколками, никак мысленно не участвуя.

Вышла из комнаты. Ноги сами повели меня на кухню.

Там, не обращая внимания на сутолоку и суету и стараясь ни к кому не приглядываться, дала команду: «успокоительное». И растерялась. Йола такого не пила. Вообще. Ни разочка. Да и обычная выпивка здесь – удовольствие мужчин, да и то такое, не очень популярное. Да, тут недалече и свихнуться. А как рассдабляться?

Я с сомнением покосилась на банку с ярко-вишневым содержимым. Это что-то алкогольное? Да, настойка для пропитки выпечки. Тебя-то мне и надо! За неимением новопассита сойдет.

Не обращая ни на кого внимания, я со стуком поставила пустую пиалу перед собой и нацедила половину. Потом подумала – и добила до конца.

Пригубила. Потом еще. Вкусно, сладко, градусов двадцать. Допила залпом.

– Ты как смеешь трогать без спроса хозяйские запасы, негодяйка?!

Чья-то жесткая и сильная рука вцепилась в мое предплечье. Тело Йолы молило сдаться, упасть на колени и попросить прощения. Эт-то что еще такое? Прощения – за что?

Я брезгливо посмотрела на толстые пальцы, поросшие длинными светлыми волосками. Подняла голову выше. Обладатель пальцев не впечатлил. Маленький, круглый, какой-то весь мятый и несуразный, с апельсиновой бугристой лысиной и маленькими редкими усиками. Вывернутые жирные губы и маленькие глазки, навевшие ассоциации с изюмом, который утопили в тесте, довершали чудный образ.

– Руки убрал, – тихо сказала я.

Ну не терпела я, когда меня трогали!

Руки ожидаемо никто не убрал. Я исподлобья окинула взглядом кухню – все в молчании занимались своими делами, никто не собирался вмешиваться и вступаться за рабыню.

– Пош-шла, дрянь, – запыхтел гаденыш. Как это там зовут? Ага. Брыжа, главный повар дома. Он подхватил меня под другую руку и вынес своим немаленьким телом за дверь. Прижал к стене.

– Ты. Подстилка, думаешь, раз тебя хозяин трахает, то все разрешено? – злобно процедил он мне в лицо, дохнув на меня омерзительной смесью сдобы и рассольной кислятины.

– А что, гаденыш, жалеешь, что тебе не досталось? Ты смотри только, слюней в суп не напускай.

Я попала в точку. Мерзкий повар не прочь был попользовать рабыню. Что с нее, убудет? Только вот хозяин ясно и четко дал понять, что такого не потерпит. Да и такие рабыни стоят огромных денег, а пользоваться такой роскошью Брыже было не по карману. Поэтому девчонке часто доставалось от гада: то суп ее пересолит, то вовсе оставит голодать. В общем, гадил по мере сил и возможностей. У, собака страшная!

– Я тебе так скажу, – прошипел разозленный до гипертонии повар, – лучше бы тебе на кухню больше не заходить. И вообще смелая ты больно стала! Не пороли давно? Ну так я подмогну.

Я усмехнулась.

– Ну попробуй.

Как таракана, стряхнула с себя его потные ладошки. На прощание долго и с обещанием посмотрела в его глаза и отошла.

Повар, озадаченно моргая, остался у стены, не предпринимая попыток меня задержать. Такое поведение Йоле было совсем не свойственно. Она, зная особое отношение этой пакости, старалась на кухню не заходить.

Ну-ну. Я себя растаптывать и унижать не позволю никому. Горло перегрызу, в крайнем случае, себе, но не поддамся. А для повара подготовлю какую-нибудь гадость.

Алкоголь немного прояснил голову. Напряжение чуть спало, но память Йолы взялась атаковать меня с удвоенной силой. Она бы.. Она бы никогда не смогла вот так разговаривать. Подчинение вбили в нее в школе для рабов. Вбили накрепко, но нежно – чтобы на золотом товаре не осталось следов. И это подчинение, это слепое послушание и вечный страх придется выбивать снова. Справляться, не позволять коленкам трястись, не позволять рукам дрожать.

Я задумалась. Йола жила в этом доме семь лет, со своих пятнадцати. Кем она была?

Помощницей королевского архивариуса, точнее, заместителя писаря. Ловкая умная девчонка знала дело своего хозяина лучше него самого. Почерк, особенности королевского письма, особенности каллиграфии, письменный этикет. Знала даже несколько незначительных государственных секретов. Хозяин допускал свою рабыню до всего, что делал сам. Неужели не боялся? Почему?

Ага, вот оно. Ни словом, ни делом купленный раб не мог навредить своему хозяину даже косвенно. При малейшей попытке мгновенно терял сознание до прихода самого хозяина. Этим пользовались, считая рабами чем-то вроде говорящей ручки, их даже пропускали в ведомства и во дворец. Почему? Потому что только хозяин мог отдать такое распоряжение. Без приказа или разрешения хозяина раб не мог выйти из хозяйского дома. Это как вообще?! Это же жуть кошмарная!

Господи, за что я тут? За вольнодумство? За непокорность?

Я вдохнула. Подошла к окну, прислонилась к холодному стеклу лбом.

И что мне теперь делать? Как мне жить? Я же не могу, не умею подчиняться, да и не хочу. Значит я тут долго не протяну? Какие наказания для ослушавшегося раба? Подвешивание за крюки? Четвертование?

Я смотрела в окно, за которым цвел сад с незнакомыми мне деревьями. Слезы полились по щекам сплошным потоком. Я оплакивала нас – Йолу, несчастную девчонку, рабыню, и себя – Веру – женщину, слишком ценящую независимость и свободу, которая по невероятному стечению обстоятельств стала постельной игрушкой и слабой рабыней.

Глава 3

Я сидела до позднего вечера в комнатушке три на четыре метра. Койка, тумба. Узкий шкаф. Зато уютно мигали на стенах россыпи лампочек, правда, без всяких проводов. Стопка книг на столе, пара вязаных салфеток, теплый плед… Тут было спокойно. Меня никто не трогал и никто ко мне лез. Ну и хорошо.

Я тратила время с пользой, обдумывая, гадая, представляя. Осторожно обращалась к чужой памяти, черпая информацию. Это отнимало много сил – нужно было постоянно себя контролировать, чтобы не поддаться эмоциям. Это было непросто. Нужно было отсекать чужую личность от своей собственной, и теперь я могла в полной мере посочувствовать людям с шизофренией.

Сладить с эмоциями не удалось, когда по особому пошаркиванию ног, по шуму у входной двери, где как раз и находилась моя комната, по покашливанию и особому стуку снятой обуви я поняла, что пришел он – мой хозяин. Мне полагалось его встречать – это его личное распоряжение. Скотина! Мало того, что девчонку постоянно насилует, еще и заставляет ему прислуживать и наблюдать его противную морду. Поборов нежелание спускаться, я поправила платье и волосы и отправилась кланяться «хозяину». Ну, посмотрим на тебя воочию. В память Йолы о нем я не лезла, ну, по крайне мере, старалась пропускать мимо себя, потому что как только задумывалась об этом, контролировать эмоциональное состояние становилось труднее. В голове вспыхивали сцены насилия, и видеть их я не хотела.

Опустив голову, я встала ближе к входу в холл и посмотрела на только что вошедшего мужчину. Так вот ты какой, северный олень… Признаться, я ожидала бесчувственную сволочь с королевскими замашками, эдакого мефистофеля преклонных лет, но вместо него у входной двери стоял… Дядечка. Ну или дядюшка. Его хотелось называть с первого взгляда именно так – он весь был какой-то «дядькистый». Толстоват, лысоват, одышлив. Рубашка подмышками мокрая, толстые ляжки едва умещаются в темных, чуть лоснящихся штанах. Лицо широкое и какое-то… добродушное и размазанное, нечеткое. Картофельный нос, рязанские глазки, реденькие светлые бровки, пухлые щеки и пара подбородков. Я ну никак не ожидала от насильника и рабовладельца такой внешности. Это было несочетаемо. И тем страшнее была истина. Он прошел мимо меня, и в нос ударила смесь знакомых запахов: пота, хвойных духов, его кожи. Меня едва не вывернуло наизнанку.

Как же ты, бедная девочка, это терпела?

Я следила за ним взглядом, смотрела, как он взбирается на лестницу, как торчат из домашних тапок желтые, в мозолях, пятки, и понимала, что если он меня коснется хоть пальцем, я бездарно спалюсь. Заору, отлуплю "дядюшку" по мордасам и окажусь… Кстати, где я окажусь в таком случае? Ага, ясно-понятно. Не на Мальдивах, а совсем наоборот. В голове всплывали знания, но не память – видимо, девочке не доводилось бывать в местах, где перевоспитывают взбунтовавшихся каким-то чудом рабов. Ее счастье.

– Йола!

Громкий окрик шибанул наотмашь. Чертовы реакции тела! Интересно, она всегда так реагировала на его голос?

Я замешкалась. Идти не хотелось до зубного скрежета. Но новый окрик не заставил себя ждать.

Я зашла в его кабинет – там я уже была утром. В ванной его апартаментов я и разбила зеркало. Я робко встала у стеночки рядышком с дверным косяком.

– Йола! Ты разбила зеркало! Ты не поранилась?

Я удивленно подняла на него глаза и тут же опустила снова. Потому что он на меня не смотрел, копаясь в своем портфеле. Да и голос… Таким спрашивают о состоянии здоровья четвероюродной тетушки, которую в последний раз видел на свадьбе родственников в пять лет. Ему плевать на меня. Если я в состоянии встретить и прийти, значит, все хорошо, и переживать не о чем. А вопрос – просто так, чтобы узнать, не сильно ли повреждена постельная игрушка.

– Йола?

Он поднял голову от своего портфеля, а я смотрела на его пальцы. Толстые и розовые – ну просто сваренные сардельки. Они шевелились, как большие гусеницы, что-то перебирали…

– Йола… – уже встревоженно спросил он, и я встрепенулась.

– Да, господин… Все хорошо. Простите за зеркало, – поспешно добавила я.

– За это будешь наказана. Вот два перевода, сделаешь до утра.

Он протянул мне с десяток квадратных желтоватых листков, исписанных от руки какими-то загогулинами.

– Это запись после встречи послов. Тут четыре языка. Переведешь все к утру. Вот, и словари возьми, бумаги и чернилок. И карандашей. Придешь и принесешь сама, через два часа после рассвета. И чтобы начисто было переписано.

Я подхватила листки и книги с покорно опущенной головой.

– Иди.

Дважды меня не надо было просить. Я шмыгнула в свою комнатушку, зажгла тусклую лампу над изголовьем кровати. Чтобы не взбеситься и не надавать наглому "дядюшке" тумаков, я сунула нос в бумаги. Так-с, что тут у меня? Интересно…

Зашуршала в пальцах необычная бумага – у нас такую не делают. Весь текст был написан от руки черными карандашами. Я вчиталась, сосредотачиваясь, но писанина по-прежнему оставалась для меня филькиной грамотой. Как так, я же понимала написанное… Неужели все? Лавочка прикрылась? Но взгляд тут же наткнулся на строчку из другой страницы, которая слилась в правильное предложение. И еще одна строчка, и еще… А некоторые так и оставались для меня непонятными. Сколько я не напрягала память, ничего не происходило.

Может, со словарями дело пойдет быстрее?

Обложившись книгами, бумажками с пометками и высунув от усердия язык, я перевела целых пять предложений за полчаса. Результат так себе. К тому же есть хотелось зверски. Может, стоит прокрасться на кухню и надеяться, что гадкий повар спит и не зажмет меня в углу?

Память Йолы на это выдала, что в кособокой страшной тумбе для меня есть подарочек. Кусок твердого сыра, сушеные фрукты в мешочке, раскрошившееся печенье. Ну что ж! Жить можно.

А после еды мне захотелось спать. Глаза слипались, и я не могла перевести ни строчки – потрясения, стресс, чужая память, настойчиво бьющая мне в голову. И как тут не уснуть?

Так я и отключилась, опустив голову прямо на исписанные страницы и беспощадно сминая их рукой. Плевать мне на то, что я не сделаю перевод. Это же вообще невыполнимо!

***

– А ну вставай! Ты с ума сошла! – почти испуганно трясла меня за плечи вчерашняя тетка, Глаха.

Я разлепила глаза и поморщилась. Жутко болела голова.

– Хозяин ждет!

– Иду, – буркнула я, заодно понимая, что вчерашний кошмар никуда не делся.

Я поднялась с кровати, собрала в руки листки бумаги, которые вчера разбросала. Кое-то, кажется, помялось и немножечко порвалось. Широко зевнула и запустила руку в волосы. Ну и лохматая же!

– Быстрее! – прошипела Глаха, выталкивая меня из комнатушки.

Ну, быстрее так быстрее. Как есть, в ночной рубашке, неумытая, я сунула ноги в растоптанные и растресканные домашние башмаки и уныло поплелась наверх.

– Давай сюда переводы! – приказал хозяин, не глядя на меня. Только протянул руку в повелительном жесте.

Я вложила в его мягкую толстую ладонь листки и с интересом принялась ждать реакции. Страха, на удивление, не было. А может, я просто тупила от недосыпа.

– Эт-то что?! – изумленно спросил он, перебирая листки, к которым я даже не прикасалась.

И уставился на меня в совершенном шоке. Видимо, неповиновение Йолы было чем-то из ряда вон выходящим.

– Ну, не успела. Уснула, – дернула плечиком я, глядя в пол. Смотреть на него не хотелось – боялась вновь ощутить прилив чужих эмоций и двинуть этому престарелому козлу в глаз.

– Уснула, – повторил он за мной шепотом. – Как?

– Что – как? Как уснула? Ну, закрыла глазки, отвернулась к стеночке – и готово. Понимаете, устала очень.

Его реакция на это была неожиданной. Он подскочил, быстрым колобком докатился до меня и приказал:

– А ну, покажи цепочку! На ноге! Быстро!

Мне очень хотелось нахамить. Но я, сморщившись, приподняла край ночной рубашки, чтобы тут же, взвизгнув, дернуться – его противные пальцы вцепились мне в лодыжку. Но он держал крепко. Подцепил золотую цепочку, внимательно ее разглядывал.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказал он, а потом, без перехода, приказал:

– Сядь на кресло!

Ну, я села. В ногах правды нет.

– А теперь встань. Наклонись. Выпрямись. Принеси книгу со стола.

Я с недоумением все это проделала, глядя на него, как на идиота. Правда, следующий приказ выбил из меня весь воздух.

– Сядь в кресло и раздвинь ноги.

Ага, щас! Бегу, волосы назад.

– Нет, – тихо сказала я, испытывая при этом весьма странное чувство. Как будто что-то очень сильно натянулось, напряглось в груди.

– Нет?!

– Нет. Хватит с меня.

– Я приказываю!

Натяжение в груди стало нестерпимыми, но больно не было – скорее, очень неприятно. Наверное, так бы могла чувствовать себя растянутая в пальцах до предела резинка для волос.

– Нет! – с удовольствием повторила я, ощущая, как сминается, ломается что-то незримое, неясное внутри меня.

А в следующий миг сломало и меня. Каждая мышца напряглась до невообразимых каких-то пределов, свело зубы, а в глазах потемнело. Я опустилась на колени, часто дыша, краем сознания услышала испуганные крики, топот ног, а потом и визг, полный ужаса. Мужской визг, хозяйский. Почти песня, а! Слушала бы и слушала!

А потом мне стало не до этого.

С моим дыханием изо рта вырвалось черное облачко, и вместе с ним вырвалась из этого тела и я. Я смотрела на себя как бы стороны и с ужасом отмечала, что мое новое тело выглядит, как загримированный манекен для самых кассовых фильмов ужасов.

Черные глаза без белков, без зрачков. Белая, как бумага, кожа. Обескровленные, посиневшие губы.

Золотая цепочка, валяющаяся под ногами. Расстегнутая. Или разорванная. Непонятно.

– Темная, темная! – орал кто-то, и я оторвала взгляд от распластавшегося тела.

Только вот без толку. Потому что все вокруг покрывала темная дымка. Как гарь костра, только без запаха. Она струилась везде, прятала людей, предметы, но ластилась к телу Йолы, касалась ее кожи, не заволакивала ее непроглядным туманом. И я чутьем, взявшемся неизвестно откуда, поняла – тьма утешает. Дает силы. Поддерживает. Чуть ли не скулит, как щенок, требующий внимания хозяйки.

Я не удержалась, протянула ладонь, не зная, чего ожидать.

И тьма радостно рванулась ко мне, не делая между мной и телом Йолы никаких различий.

– Темная! Темная!! Стражу! Скорее! – визжал кто-то надоедливо прямо над ухом.

И я открыла глаза.

***

Все обитатели дома, белые, как мел. Стоят у входа, трясутся.

Хозяин нервно комкает какие-то гербовые бумаги, его пальцы ходят ходуном. Граха держится за сердце и смотрит на меня с ужасом. Слуги, толпящиеся чуть дальше, молча разглядывают меня, и только мой старый знакомец повар трусливо маячит дальше, в коридоре.

– Очнулась, – выдохнула Граха и упала в обморок.

Остальные с воплями разбежались, и только хозяин остался стоять, глядя на меня исподлобья, набычившись. Я смотрела на него и не понимала, как это ничтожество может иметь хоть какую-то власть над другим человеком.

«Разорвать?» – радостный, веселый шепот вспыхнул черным в голове.

– А? Что? Кого разорвать? – переспросила я, и хозяин затрясся, как под током.

– Ты слышал? – недоуменно обратилась я к нему.

Он помотал головой, а потом, булькнув от страха, попятился задом, вышел в коридор и со всей силы захлопнул дверь. Щелкнул замок.

«Давай разорвем?» – снова спросил голос. И я сообразила, что он – в моей голове. Здравствуй, шизофрения! Заходи, будь как дома! Тебя-то мне не хватало еще для полного комплекта! Кожу продрал сверхъествественный жуткий мороз.

– Не надо никого разрывать, – осторожно ответила я. – Лучше как-нибудь потом.

«Не хочешшшь», – разочарованно прошептало в голове. И исчезло.

Б….! Да лучше бы я тюрьме сейчас сидела за своего козла-генерального!

Я со стоном поднялась на колени, охнула от боли в груди, которая, впрочем, тут же исчезла. С силой растерла лицо руками. Что они там кричали? Темная? Что это значит?

Я напрягла память, но – ничего. Тишина и темнота, какая-то даже неестественная. Жуткая. Может, прикрылась лавочка, и я больше не имею доступа к памяти Йолы?

Но нет. Стоило об этом подумать, как в голове возникли образы незнакомых мне людей, мест. Пронеслись чувства, эмоции, всплыли воспоминания. Значит, все в порядке.

Но что же это значит? И что говорит в моей голове?

Я осторожно подошла к столу, посмотрела в зеркало над креслом моего «хозяина». Дернулась от него, едва не заорав.

Еще бы.

Вокруг моего лица вилась темная дымка, которая спешно впитывалась под кожу. Ну и жуть же! Я коснулась щек, но ничего не ощутила – лицо как лицо. Набравшись смелости, снова взглянула в зеркало, и оно послушно отразило лицо Йолы – миленькое, испуганное. Никаких спецэффектов.

Да что, черт возьми, происходит?!

Во дворе послышался шум, и я выглянула в окно.

С десяток мужчин в строгой форме ловко и быстро высыпали из чего-то, напоминающего здоровенный раритетный автомобиль, профессионально рассредоточились вокруг дома. Один из них – высокий, черноволосый, с серьезным лицом – подцепил под руку хозяина и что-то строго спрашивал.

Тот, трясясь, отвечал.

По мою душу пришли. Не знаю, чем это мне грозит, но, судя по испугу обитателей дома, ничем хорошим.

Высокий мужчина, наконец, отпустил хозяина и безошибочно поднял взгляд прямо на меня. Я юркнула за занавеску – видимо, на рефлексах, затаилась. Обвела взглядом кабинет хозяина: не спрятаться. Нет, ну надо же было так встрять!

Придется ждать. Я все равно не знаю, что все это значит.

Спустя бесконечно долгую минуту щелкнул замок.

Глава 4

Магическая птица ткнула латунным клювом в окно. В ее железной груди лежала записочка с всего одним словом: «Темная!»

И пара линий адреса.

– Чего?! – изумленно пробормотал Сав, пробежавшись взглядом по кривым буквам. – Глупости! Не может быть!

Железная птица-почтовик клюнула палец до крови, а потом забила медными крыльями по стеклу.

– Опять поломалась, – меланхолично сказал Сав, залечивая ранку дыханием и дернув птицу магической петлей за шею. Посыпался ни на что не годный уже металл, зазвенели гайки и шурупчики.

– Поди взбесилась какая-нибудь идиотка! Мало ли дур на свете, – буркнул Сав, уже спускаясь по ступеням Главного Управления Соблюдения законов. Попросту, ГУСа.

Ему хотелось выпить кофе и умыться – ночью поспать не довелось. Два дня назад рванул магазинчик тканей на центральной площади. Погибли люди. Эксперты сказали, что тут без умыслов не обошлось. Зачем, кто и почему это сделал – этот вопрос спешно решался на всех уровнях империи. Саву тоже приходилось работать с населением, принимать отчеты свидетелей, разбираться.

Ему бы поспать пару часов и ехать в Высокий шпиль, замок-кабинет императора, а не спешно грохотать по ступеням тяжелыми ботинками. Темная… Ага, как бы не так. Но все же на такие заявления нужно выезжать лично. И проверять такое тоже надо лично.

У входа уже ждал мобиль с бойцами.

А хорошо среагировали. Быстро. Надо будет премии выписать ребятам. И тем, кто их взбаламутил, за ложный вызов выписать пару крупных штрафов. Нет, ну как это понимать? «Темная!» Да их уже сто лет не было!

Сав зевнул, садясь в машину. Заурчало железное сердце мобиля, напитанное магией. Пара минут – и на месте.

Ворота дома, из которого поступила информация, были распахнуты настежь. Вокруг них сгрудились, видимо, все обитатели дома. Кто в чем – в ночных рубашках, в наброшенных на плечи одеялах, кто-то вообще босиком. Напуганные, дрожащие. И хозяин. Сав знал его – человек как человек, в королевском архиве состоит. Ходил всегда важный, толстый. Теперь он словно бы сдулся, весь белее извести, стоит, трясется. В пижаме, на одной ноге тапочек, на другой – модный кожаный ботинок.

– Что?! – спросил Сав, теряя на ходу уверенность в том, что дело плевое.

Хозяин дома, размазывая по лицу сопли и слезы, пытался что-то выговорить. Саву пришлось хорошенько его встряхнуть, схватить за мягкий дряблый локоть. Его прикосновение могло подчинить часть сознания на несколько секунд, и Сав этим воспользовался.

– Темная, – зашептал хозяин дома, мгновенно придя в себя, – везде темнота, вокруг нее. И гла… Глаза – все черные.

– Кто она?

– Ра..быня.

– Цепочка есть?

– Пов.. Порва..лась.

Сав выругался, отпуская локоть писаря, и тут же ощутил на себе чужой взгляд со стороны дома. В окне второго этажа маячила тонкая женская фигурка. С растрепанными волосами, испуганная, она сразу же спряталась.

– Ничего не говорила? Не желала тебе ничего? – рыкнул Сав, понимая, что дело дрянь.

– Спрашивала, разо..рвать. Хотела меня разорвать, – всхлипнул хозяин дома.

Сав ругнулся снова. А потом быстро направился к крыльцу, не давая себе времени подумать.

Человеком Сав был очень одаренным, притом разными магическими талантами. Правда, в этом была одна загвоздка – ни один его многочисленных даров не был развит так, как положено, все они работали на жалкую четверть от теоретических возможностей. Но зато – такое разнообразие! Убеждение? Есть. Подчинение? Есть. Уничтожение, магические петли, бытовые мелочи, самоисцеление… Всего и не перечислить.

Одна из причин, по которой Сав возглавлял ведомство ГУСа и делал это много лет весьма успешно – универсальность. В тонком деле нарушения закона и выявления нарушителей нужно быть и швецом, и жнецом.

Сав поднялся на второй этаж, подошел к запертой двери. Тишина.

– Эй, – позвал он мягко, – эй…

Ему никто не ответил.

Сав мягко дернул задвижку, ступил в хозяйский кабинет, доверительно поднял руки вверх, показывая пустые ладони. Кожу покалывало от волнения. Еще бы! Если это действительно темная, то он, можно сказать, зашел в комнату с подожженной пороховой бочкой. Рвануть – рванет обязательно. А уж выживет или нет – тут вопрос посложнее.

Она стояла у письменного стола, опершись на него маленькой рукой. Напряженно, внимательно на него смотрела – так не смотрят пугливые девушки, так не смотрят рабыни, о нет. Так смотрят волчицы на охотника, который медленно направляется к капкану. Смотрят спокойно, оскалившись, выжидая. Умные, хитрые, сильные волчицы, которым есть, что терять. Подойдешь так близко, чтобы можно было дотянуться до горла, и она рванется вперед, выламывая себе лапы.

– Я не сделаю ничего плохого, – мягко сказал Сав.

– Ага, – серьезно сказала она, не делая попыток шевельнутся.

Миленькая. Миниатюрная, тоненькая – куколка. Только вот кто она такая? Неужели и правда…

– Вышло какое-то недоразумение, – продолжил Сав, мягко двигаясь вперед. Она смотрела на него внимательно, но без угрозы, спокойно. И Сав, особо даже не думая о последствиях, применил капельку убеждения. И тут же едва не заорал. Его магия, не знавшая осечек с людьми без особых оберегов, должна была зацепиться за девчонку, впитаться в голову и грудь, но темная мгла на мгновение вытянулась из кожи девушки, окутала ее тело и исчезла снова, с аппетитом втягивая его магию в себя.

Так. Только не паниковать. Только не сорваться.

Сав застыл, ощущая, как между лопаток медленно катится капля холодного пота.

Темная! Реально темная! Вот …!

– Я не понимаю, что случилось, – сказала она, даже не замечая темной дымки перед своим лицом.

– Ничего особенного не произошло, – собирая в кулак всю свою смелость, ответил Сав, – но надо разобраться. Твоя цепочка разорвалась, а такое бывает только с магами. Если ты поедешь со мной, то мы быстро со всем разберемся.

Она кивнула, и Сав выдохнул. Значит, диалог возможен.

Осталось только посадить ее в мобиль – увезти как можно скорее в относительно безопасное место и ни в коем случае не провоцировать. Только бы ребята догадались убрать хозяина дома и его слуг и отвезти в управление! Ведь явно из-за них произошла инициация. Козлы! За такое убить мало!

Девушка тем временем осторожно двинулась вперед, и Сав открыл двери нараспашку, пропуская ее.

Он шел позади нее, едва дыша.

Слава богам, боевой отряд среагировал как надо – на площадке перед домом никого не было.

– Мне бы одеться, – вдруг нерешительно сказала девушка, замерев на крыльце.

– Я привезу все, что нужно, но чуть позже. А пока – вот.

Сав стянул с себя пиджак и накинул девушке на плечи, мимолетно прикоснувшись к ней. И сразу же отдернул руку – туманное щупальце тьмы вырвалось из ее тела и угрожающе качнулось.

– Спасибо, – вдруг улыбнулась она, стягивая ворот пиджака у груди.

Сав нервно кивнул, усадил ее в мобиль, отметив, как она удивленно оглядывается, сам скользнул вперед и прерывающимся шепотом приказал водителю гнать как можно быстрее. В его личном кабинете, укрытом от вмешательств всех видов и типов магии, будет надежнее и спокойнее светски беседовать с темной. Ну, насколько это вообще возможно в таких обстоятельствах.

Сразу же, пользуясь тем, что девушка сидела сзади и не видела его, черкнул пару условных знаков и передал водителю – это должно дойти до императора и его служб как можно быстрее, а сейчас главное – не сводить с нее взгляда и молиться, чтобы ее ничего не разозлило.

Ему нужно будет продержаться четверть часа, самое большее – полчаса.

Нужно быть с ней предупредительным, ласковым, вежливым. В ином случае все может закончиться очень и очень плохо.

***

Я понимала, что этот мужчина меня боится, как только он начал со мной говорить. Притом изо всех старается этого не показать. М-да…

Он явно непрост. Бухгалтер, особенно главбух, через пару-тройку лет практики видит «государевых слуг» за версту. А хороший главбух еще и умеет с ними правильно себя вести. Попробуй, отбей атаку налоговиков, когда их не звали. А за ней еще парочку. И еще с десяток примазавшихся.

Этот персонаж явно был из «государевых». Выправка такая… военная. Уверенность в себе, несмотря на испуг, и особое, несколько высокомерное отношение ко всем остальным людям. Когда пользуешься властью, пусть только и на работе, это оставляет отпечаток и на лице, и на характере. И ничего тут уже не сделаешь.

Но этот не «шакал налоговый командный, стайный». Этот – птица повыше. И явно не с финансами работает – у тех глазки, как кнопочки калькулятора.

Транспорт, в который меня погрузили, отдаленно напоминал смесь «Чайки» и «Уазика», которую гении инженерной мысли довели до совершенства. Хром, много меди, длинные кожаные сидения, несколько ламп. Симпатично и необычно.

Я села у окошка, растерянно глядя на проносящийся мимо нас город. Правда, долго наслаждаться не пришлось – машина остановилась.

Открылась дверь.

Мужчина не предложил мне руки, хотя тут, может, так и не принято.

Здание перед нами было явно казенным – серым, в несколько этажей, с выбитым гербом с какими-то рисунками. «Герб империи Тирой», – догнала меня память Йолы. А казенное здание, слава богу, оказалось не тюрьмой. По крайней мере, ничего негативного я не ощутила.

– Идем, – кивнул он мне, и мы вошли в здание. Просторные коридоры, двери кабинетов, раскрытые нараспашку, суетящиеся люди с какими-то бумажками в руках – им до нас не было никакого дела. Обычный рабочий день в обычном казенном здании. Только пару раз моему спутнику приветственно кивнули, но он никак не отреагировал. Шел, как деревянный.

– Проходи, – вдруг с видимым облегчением сказал он, распахивая дверь еще одного кабинета. Запер за нами дверь, как мне показалось, особенно тщательно. – Присаживайся. Кофе?

– Кофе, – согласилась я. С такими событиями без кофе никак.

– Меня зовут Сав, я шеф главного управления соблюдения законов. А ты?

– Ве… Йола, – быстренько исправилась я. Ляпну чего не того – и прощай, внеплановая реинкарнация.

– Ты совсем не знаешь, что с тобой случилось?

Он протянул мне чашку с кофе, сам уселся напротив и выжидательно на меня посмотрел. В его взгляде не было участия, был испуг и, пожалуй, любопытство. Меня это неожиданно задело, и я, не подумав, резко ответила:

– Я не рабыня. Почему?

– Так бывает, когда в человеке открывается дар, – осторожно ответил он.

Ага, дар. Такой, что все вокруг дрожат, убегают, а в голове сами собой возникает шизофренический собеседник.

– И что у меня за дар? Что-то неприятное, верно? Что-то страшное?

Нервы сдавали.

– Тшш, не нервничай, пожалуйста, ничего страшного не случилось. Все в порядке.

Он улыбнулся, а у меня в груди вдруг вспыхнула боль. Ничего страшного? Ничего не случилось?!

– Хозяин хотел меня изнасиловать в четыреста семнадцатый раз. Я считала их все, – вдруг обиженно сказала я, совершенно этого не желая. Глаза само собой защипало от слез.

Я сказала и замерла – на меня снова обрушился шквал чужих эмоций. Невероятный, жуткий, разрушающий. Откат в этот раз был настолько сильным, что потемнело в глазах, зазвенела кофейная чашечка у меня в руках, и я резким движением поставила ее на стол, расплескав половину напитка. А в голове все вставали сцены насилия, одна за другой, одна за другой… Они менялись, но неизменным оставалось чувство чудовищного омерзения, ненависти к себе и ко всему, что было вокруг.

Дрожь пробежала по позвоночнику, опустилась к ногам. Из глаз сами собой хлынули слезы.

– Эй, эй, успокойся… – испуганно пробормотал Сав, но я не могла.

– Эй, тшш, тише… Спокойно, ну, спокойно… Все прошло, все будет хорошо, – бормотал он, – тебя больше никто не обидит, только успокойся. Успокойся, ну…

Я же просто физически не могла сосредоточиться, успокоится, взять себя под контроль. Вокруг меня полыхнуло черным – от кожи, волос, даже ногтей.

Я взвыла еще отчаяннее, испугавшись, и тьма, будто подчиняясь моему настроению, тоже взвилась вверх, распространяясь все дальше. Она росла, как плесень, заполоняя все вокруг.

«Отомстим?» – снова шепнуло в голове, но я была слишком испугана, чтобы хоть что-то соображать.

«Уничтожим их всех? Давай?»

Голос спрашивал с такой простой интонацией, как будто подбивал меня сорвать в чужом саду вишенку. Снова заболело сердце.

– Не надо, – испуганно всхлипнула я, хватаясь за грудь. Руки затряслись. Тьма сочилась из пальцев все обильнее.

Истерика была на подходе.

– Вот …! – Сав вскочил, в два шага подошел ко мне и вдруг положил руку мне на плечо. Тяжелая, теплая ладонь, спокойный, уверенный жест. Это прикосновение притушило боль в груди, и даже темнота унялась.

Я дернулась вбок, всхлипнула, а Сав вдруг привлек меня к себе, гладя по голове, как маленькую дочь – целомудренно, нежно и очень правильно. Именно так утешают плачущих детей. От него пахло пылью улиц, кофе, немного – мылом. Знакомые, такие простые запахи. И я успокоилась окончательно.

Моя тьма окутала и его, облепила его тело и вдруг опала, втянулась назад, будто ее и не было.

– Успокоилась? – спросил он и отпустил меня, смущенно сцепив руки за спиной. Я подняла на него зареванные глаза. Он хмурился, но уже, вроде бы, не боялся. По крайней мере, прикасался ко мне он уверенно, без страха или омерзения.

– Что это было? – прошептала я, все еще вздрагивая после пережитого.

Он тяжело вздохнул.

– Пока сказать тебе я ничего не могу – права не имею. Об одном только прошу – ничего не желай. И не злись.

– То есть, ты знаешь о голосе? – спросила я. Сав недоуменно и немного испуганно на меня посмотрел, и я прикусила язык.

И в этот момент в дверь снова постучали.

Глава 5

– Что делать? Прикончить, да и дело с концом. Стрелка с ядом – и конец вашей проблеме, – хмыкнул изящный тонкокостный блондинчик с ангельской внешностью и глазами давно сдохшей рыбины.

Почти все, находящиеся в комнате, покосились него, как на дурака. Однако никак не прокомментировали – Малек, сынок нынешнего императора, был человеком не самых лучших душевных качеств. Да и лез туда, куда не следовало бы.

Почти все, находящиеся в комнате, промолчали, кроме одного мужчины, который стоял у окна, сцепив руки за спиной. Не оборачиваясь, он тихо приказал:

– Малек, сдаешь лично мне экзамен по истории Тироя. Завтра утром, в первый час после рассвета.

– Э…

– Начиная от пятнадцати ветхоблажных песен и заканчивая событиями Дигоя. Понял?

– Д..да. Ну я же…

– Малек, я сказал. Твои глупости я выслушивать не намерен. Не нравится – пошел вон. Устраивай балы, лапай фавориток.

Повинуясь жесту мужчины, распахнулась входная дверь.

– Я понял. Простите. Все сделаю.

– Так вперед. У тебя на подготовку ночь.

Малек пошел красными пятнами. У белокожих блондинов часто так случается в минуты гнева или смущения. Но, тем не менее, послушно вышел за дверь – готовиться. Попробовал бы он пререкаться. Пусть и сынок императора, и на него управа найдется.

– Другие предложения будут? – все также не оборачиваясь, спросил он.

Пожилой сухопарый мужчина в строгом придворном костюме, один из пятерых, спокойно сказал:

– Никто, кроме вас, не справится.

Мужчина наконец отвернулся от окна. Утренний солнечный луч скользнул по его каштановым, идеально уложенным волосам, по прямой красивой скуле, коснулся ресниц, радужки темно-зеленых глаз. Осветил резкую складку у губ, морщинки и испуганно растаял, поняв, по чьему лицу он сейчас так безрассудно пробежал.

Это было лицо Дерека Ват Йета – человека, возглавляющего магическую и техномагическую безопасность императорского дома и самой империи. Его полномочия были грандиозны, более того, они простирались едва ли не дальше имперской власти. А его знания, умения, магическая одаренность, особая кровь и бог еще весть что делали его чуть ли не первым человеком империи.

В империи Тирой император избирался раз в десять лет. Избирался особым обрядом, который нельзя было подделать. Нельзя было подкупить, пролезть не на свое место – это было попросту невозможно. И это было хорошо – империя давным-давно не сталкивалась с усобицами и бунтами из-за неподходящего правителя.

И так было только потому, что императора избирали не люди. Боги, аж шестнадцать. Они никогда не вмешивались в жизнь людей, но раз в десять лет при помощи сложных обрядов называли имя того, кто должен будет стать новым императором. И наделяли такого избранного особыми дарами.

Раньше, как гласят очень малочисленные сохранившиеся тексты древних времен, боги были рядом с людьми. Они жили с ними бок о бок, помогали, наделяли новорожденных дарами, выращивали золотую пшеницу, растили златорунный скот. Реки кишели рыбой, земля плодоносила, рожала драгоценные травы, диковинные деревья с сочными плодами, которые зрели круглый год. Это была пора изобилия, пора покоя, мира.

А потом человек вдруг создал простенький заводной механизм и наделил его даром богов – разделил свой магический дар, разорвал, вложил частицу божественной искры в то, что нельзя было наделять магией. Так получился первый артефакт. За ним другой, третий, пятый, сотый… Они не были совершенными, не были даже нужными, но люди уже почувствовали, что они равны творцам. Боги же слабели. Ушла рыба, оскудела земля, золото пшеницы ушло в песок. И чем больше люди отдавались во власть технологии и отказывались от чуда магии, тем дальше уходили боги.

Пока не ушли так далеко, что только сложнейшим обрядом можно было дозваться их – раз в десять лет.

Дерек Ват Йет был свидетелем этого обряда уже шестой раз. На вид ему, конечно, больше тридцати и не дал бы никто, но его хранила магия. Магия особая – другой такой не было ни у кого. И что это за магия, никто не знал.

Дерека Ват Йета просто опасались, как опасаются чего-то очень властного и всемогущего. И он единственным мог поставить зарвавшегося сынка нынешнего императора на место. Или справиться с темной, которая инициировалась совсем рядом.

На лице Дерека Ват Йета не было никаких эмоций. Он смотрел ровно – его лоб не морщился, у губ не обозначались скорбные складки, у глаз – морщинки от смеха. Он не проявлял эмоций, и те, кто был рядом с ним по долгу службы, всегда испытывали странное и не очень приятное чувство. Складывалось впечатление, что перед ними большая кукла, умеющая ходить, дышать, говорить, кукла, обладающая при этом властью.

У Дерека Ват Йета не было семьи, постоянной женщины, друзей, даже приятелей. Его не видели в публичных домах, за игрой в карты, танцующим с женщиной на балу. Его не видели пьяным, грубым, смеющимся. Почему – этот вопрос интересовал многих, но ответа никто так и не нашел. Дерек Ват Йет был оторван от остальных людей, между ними была не просто пропасть – они словно бы относились к разным видам. И от этого было еще страшнее.

Вот и сейчас он смотрел на временных и постоянных советников все с тем же пустым выражением лица. А потом приказал:

– Подать мобиль как можно быстрее. Большой, с затемнением стекол. Без водителя, с влитой магией. К стандартному набору добавить сонных дротов и дротов с парализующим ядом. Подготовить мой дом в Ларе, одну комнату для женщины и мои покои. Исполнять.

У кого-то из рук выпала папка с бумажками и гулко шлепнулась об пол. Подготовить комнату для женщины? Для темной?!

Однако все тот же пожилой человек с умными глазами уже отдавал распоряжения, чтобы через несколько минут отчитаться о готовности.

Дерек Ват Йет поблагодарил его кивком, улыбнувшись краешком губ (высшая степень проявления эмоции на его лице, которой редко кто удосуживался). Потом же вольготным, свободным шагом вышел из кабинета переговоров, оставив пятерых советников обсуждать новость о темной, которая инициировалась тут, совсем недалеко от императорского дворца.

Он, в отличие от других, не боялся.

Он просто не умел.

***

Сав знал, что совсем скоро в императорском дворце среагируют. И даже предполагал, что на темную отправят целую когорту магов. А вот то, что за дверью будет стоять всесильный Дерек Ват Йет, главный безопасник империи, от пустого взгляда которого задрожит даже придорожный щавель… А с другой стороны, в его кабинете сидит самая настоящая темная, и все еще живы и относительно здоровы.

Она его немного пугала – даже, скорее, не она, а вот эта жуткая темная дымка – но вместе с тем было в девушке что-то такое… Уверенное, сильное. Она была не как испуганная дрожащая девчонка, только что избавившаяся от золотой рабской цепочки. Она держалась очень хорошо. Слишком хорошо.

Сав за годы службы в ГУСе научился хорошо разбираться в людях, и слабенький эмпатический дар этому способствовал. Она не была плохой. С другой стороны, все темные не были плохими.

Дерек Ват Йет прошел в комнату, не здороваясь, окинул быстрым взглядом Йолу, и девушка вжала голову в плечи. Неудивительно. Безопасник империи подавлял.

А потом она просто плавно осела на землю, закатывая глаза. Сав вскрикнул, кинулся к ней, похлопал ее по щекам, и тьма не среагировала. Ее рука повисла вдоль тела, и Сав с изумлением обнаружил в ее запястье торчащее навершие тоненькой стрелки. Сонный дрот.

Он обернулся на спокойно стоящего Дерека Ват Йета. И когда только успел?!

– Савар Ват Горф? Ваша квалификация вызывает сомнения. Завтра, во второй час после рассвета, сдаете мне экзамен. Расскажете мне историю возникновения темных, все документальные сводки, технику безопасности, особенности поведения, отличия… В общем, все. Жду у себя, на шестой линии, в старом переулке. Первый дом, особняк Лара.

С этими словами он прошел мимо открывшего рот Сава, подхватил спящую девушку на руки и направился к двери.

Не прощаясь, ушел.

Ну да, все верно. Кто не здоровался, тому и прощаться не надо. Сав захлопнул рот. Нет, ну это вообще как называть?! Свихнуться можно! Хорошо хоть, что про унизительный «экзамен» никто из подчиненных не слышал.

Сав выглянул в окно своего кабинета – Ват Йет захлопывал дверь заднего сидения большого мобиля, куда, видимо, уложил спящую Йолу. Из-под закрытой двери торчал край ее белой ночной рубашки. Сам он сел вперед. Мобиль тронулся с места, вильнул колесами и скрылся в соседнем проулке. Ну, туда им и дорога. Ему и без того работы хватает. Вон, в окно уже бьют клювом с десяток дурных железных птиц – в их металлических грудках лежат важные небольшие улики преступлений, письма, кляузы – такие, которые отправляют только главе ГУСа.

А с темной пусть разбирается Ват Йет. Его не жалко.

***

…И я открыла глаза. Даже сообразить ничего не успела, как совсем рядом раздался мужской голос:

– Все в порядке. Ты в безопасности. Не бойся.

Голос был мне незнаком.

«Не грусти, если тебе грустно, успокойся, если истеришь, смейся, если рожаешь», – мелькнул в памяти насмешливый голос Татьяны.

Надо бы добавить: «Не бойся, если очнулась фиг знает где в комнате с мужиком, куда он тебя без сознания притащил».

Я быстро уселась на диване, на котором, видимо спала. Большая комната, явно мужская, темная. Напротив меня, в кресле у стены, сидит мужчина, тот самый, который зашел в кабинет ко мне и Саву. Я вспомнила свое ощущение от него и поморщилась.

Йола его помнила – видела несколько раз во дворце. В ее памяти осколками мелькали странные эмоции. Страх, интерес, притяжение… Почему, интересно? Он никогда с ней не говорил да и вообще вряд ли обращал на обыкновенную рабыню внимание.

Я посмотрела на него, стараясь наложить память Йолы на свое восприятие. Красивый. Очень, очень красивый – такой настоящей, немного кинематографичной красотой. И при этом страшный. Красоту хотелось отодвинуть в сторону, как декорацию, чтобы взглянуть на него настоящего. В нем было что-то такое… Я не могла понять, и даже сейчас, рассматривая его, я ощущала какой-то подвох. Что-то в нем напрягало. Но что? Ореол власти? Похоже я бы, наверное, себя чувствовала, если бы передо мной сидел президент. Но помимо этого было что-то пугающее. Какая-то магия?

– Ты – темная, – продолжал он.

Я нервно дернула плечом. Пока помолчу. Мне, конечно, с ума сойти как интересно, что это за черная дрянь из меня рвется и кто со мной беседует в голове, но лучше пока послушаю.

– Йола Севея, рабыня с золотой цепочкой. Мать – ткачиха, отец – неизвестен. Родственников нет, друзей – тоже. Наверное, это грустно.

Я аж икнула от удивления. Нет, блин, это офигеть как весело!

– Ты была куплена за тридцать семь дилонов. Большие деньги. Мой дом примерно столько стоит… – задумчиво продолжал он, а я, замерев, внимательно его слушала. В памяти Йолы такой информации не было.

– Не знал, что золотые рабыни столь дороги, – продолжал он тем же безэмоциональным голосом. – Купил тебя Вас Варт Динат, помощник королевского архивариуса. Продал для этого свое поместье в пригороде, которое получил в наследство. У него прогрессирующая болезнь суставов – сам уже не мог писать тонкие тексты. Вот и понадобилась образованная рабыня, чтобы не потерять работу при дворце. Тут все ясно. Что он с тобой сделал такого, что ты инициировалась?

Вопрос был резким, внезапным. Снова знакомо закололо в груди. Из-под кожи счастливо рванулась темнота, но мой собеседник не стал с воплем убегать, испуганно шарахаться или прятаться за стенкой. Он молча и спокойно на меня смотрел, ожидая ответа. И тьма трусливо угасла, втянулась.

– Он меня насиловал, – почти спокойно сказала я.

– Понятно. Сочувствую. Ты знала, что это запрещено законом, и закон особенно жесток в отношении нарушения именно к рабыням?

Я мотнула головой.

– Он будет наказан.

– Как наказан?

– Он умрет. Его жестоко казнят на закате после того, как твои слова будут доказаны. Сейчас всех слуг и его тоже допрашивают с подчинением сознания. До следующего рассвета Вас Варт Динат не доживет. Ты рада? – повторил он, и мне показалось, что впервые с начала нашего разговора в его голосе мелькнула заинтересованность.

Рада ли я? В голове быстро-быстро, как кадры фильма, замелькали сцены, менялись, тасовались, но меня это уже не выбивало из колеи. Это ее память, не моя, ее чувства, не мои. Рада ли я, что преступления этого человека вскрылись? Рада. Рада ли я, что он умрет? Нет.

Тьма, дернувшаяся было из-под кожи, втянулась обратно.

– Вот как… – наконец удивленно сказал все еще незнакомый мне мужчина, – у тебя хороший самоконтроль. Значит, тебя можно не убивать.

– Чего?!

– Ты можешь жить. Только не просто так. Поработаешь на империю несколько лет, а после – посмотрим. Я даю тебе шанс выжить, если будешь подчиняться.

Горло будто продрало наждаком. Выжить?!

– Это из-за… Из-за вот этой тьмы? – спросила я сорвавшимся голосом.

– Ну разумеется.

Его ответ был бесконечно равнодушным. Я смотрела в его красивые зеленые глаза – с тем же выражением на меня бы посмотрели в ответ нарядные пуговицы с зелеными стекляшками. Сидит, совершенно спокойный, как будто не он только что сказал, что великодушно «дарит» мне жизнь. Но вместе с тем я ощущала, что меня внимательно изучают, будто лезут в голову, под кожу, отслеживают мои импульсы, реакции жадно, стараясь ничего не упустить.

– Я… Я не знаю, что со мной случилось. Я не понимаю, что значит «темная», – рискнув, ступила я на тонкий лед. Мне надо было знать, во что я вляпалась и что вообще произошло. Но он, казалось, не удивился.

– Подожди меня здесь.

Он поднялся с кресла и куда-то ушел – всего на пару минут. Вернулся он с небольшой стопкой книг, вырезанных газетных и журнальных статей, подбитых скрепками. Раскрыл пару книг, обвел карандашом несколько абзацев, аккуратно сложил рядом со мной на диван.

– Изучай. Столько, сколько тебе понадобится. Я буду сидеть здесь и отвечать на все твои вопросы. И, пожалуйста, обойдись без экспериментов, иначе мне придется тебя усыпить.

– Чего? – не поняла я. – Каких экспериментов?

– Читай, – сказал он, отвернувшись и уткнувшись в какую-то книгу.

Я последовала его совету. Чтобы уже спустя несколько минут тихо охнуть. Через полчаса – громко высказаться. А после, прочитав все, что он мне дал, посмотреть в пустоту в полном шоке и сказать то, что в приличном обществе говорить нельзя.

***

Первая книга, обтрепанная, старая. С закладкой на нужной странице, 

«…Шестнадцать богов уходили в семьдесят ночей. Перед богами земли расступились корни. Перед богами света отступил мрак. Перед богами скота стелилось золотое руно. Перед богами огня нежилось тепло. Перед богами смерти и покоя чернела пустота. Они уходили, рыдая о земле, которую так любили, рыдая о мире, который с такой любовью создавали.

Шестнадцать жриц их домов шли следом. Их ноги не ступали на золотое руно, из глаза не ласкал свет, перед ними не расступались острые камни. Шестнадцать жриц шли до пятидесяти ночей, но их силы стали иссякать. Падали они одна за одной во тьму следа богов, и боги смерти и пустоты забирали, их, счастливых, с собой. Тех же, кто еще шел следом, боги не забирали.

В семидесятый день шестнадцать пришли к истокам плоти и камня, к истокам света и мрака, рождения и смерти. Ступили, возрыдав, в истоки и исчезли, покинув землю, которую осквернили их творения.

Но оставили они на земле одну только жрицу, не увидев ее. Она осталась одна – она не умирала, но уже и не жила, измученная дорогой богов.

Она смотрела, как уходят ее боги, но голос, измученный стонами и криками от тяжелого пути, покинул ее. Она смотрела, как боги не видят ее, но ноги, измученные острыми камнями и темными дорогами, не смели идти. Ее душа рвалась к ним, но смерть не забирала ее. Она смотрела, как уходят один за другим те, кому она присягала жизнью, и в груди ее надрывалось сердце.

Скрылся в истоке последний из Шестнадцати, и опустилась тьма. Змеей она вползла в зрачки жрицы, болью плеснула в ее грудь. Горе жрицы, которая осталась в брошенном мире, рвало ткань миров.

«Заберите меня!» – плача, пожелала жрица. И тьма исполнила ее желание. Жрица умерла, а за ее душой вышел из истоков Один из Шестнадцати. Она была последней, кто имел благословение остаться с богами…»

***

Вторая книга, судя по всему, учебник.

«…Оставшийся без божественного вмешательства мир затянул дыру истока – ухода Шестнадцати, но истинной пустоты по закону мироздания нет и быть не может. Вероятно, именно ей на смену и пришла так называемая «тьма».

…Происхождение тьмы, как происхождение всех мутаций, паразитов и прочих нарушений естественного порядка вещей может являться всего лишь побочным эффектом ухода Шестнадцати. Конечно, разрушительная сила того, кто поражен тьмой, намного глобальнее обычной мутации, которая сказывается только на жизненных ресурсах отдельного индивидуума.

«Тьма» поражает исключительно женщин, перенесших множество душевных и физических страданий и находящихся на грани смерти или сумасшествия. Вероятно, первая пораженная тьмой жрица Шестнадцати запустила механизм мутации, который распространился вне законов классической эволюционной логики.

Эта мутация на пике эмоциональной нестабильности способна наполнять ауру организма субстанцией, которую легко можно принять за дым или мглу. Но эта субстанция, судя по всему, имеет свое сознание или, скорее, рефлексы. Известны случаи, когда сгустки тьмы принимали самые разные формы, чаще – стрекочущих щупалец, которые защищали своего носителя. Но вместе с защитой тьма повреждает сердце своего носителя. Конечно, доподлинно неизвестно, повреждено ли было сердце в процессе эмоциональной нестабильности или же его повреждения вызваны тьмой, но я склоняюсь ко второму варианту.

После инициации темные (так называют женщин, пораженных мутацией) как правило, не выживают, а если им это удается, то они довольно быстро погибают от болезней сердца.

Во время же инициации «тьма» достигает своего пика – она полностью подчиняется своему носителю, делая его на краткое время равным богам. Любое желание носителя будет немедленно исполнено, даже если оно не было высказано. Для «тьмы» не существует расстояний, запретов. Так, например, всем известный Афес, известный в пятой эре портовый город, был полностью стерт с лица земли инициированной темной, которая хотела отомстить тем, кто жестоко убил ее единственного сына в подворотнях нищего квартала.

К сожалению, желания темных всегда разрушительны по своей природе. Мои коллеги считают, что тьма души женщины, которая перенесла страшные испытания, смешивается с тьмой изначальной. Одно подчиняет, привлекает второе. Так ли это, проверить решительно невозможно хотя бы потому, что нет и никогда не будет достойного экземпляра для подобного рода исследований – выжившие и умирающие темные очень опасны. Выжившие – тем, что во время любого колебания эмоционального фона тьма исполняет их желания, пусть и не так разрушительно, как при смерти или инициации.

Во время смерти – добровольной или насильственной – «тьма» вырывается неконтролируемо и несет за собой очень разрушительные последствия. Перед тем, как уйти в небытие, эта мутировавшая субстанция стремится отомстить всем обидчикам своего носителя, иногда даже совершенно неоправданно. Известны случаи, когда вследствие насильственной смерти «тьма» уничтожала людей, зверей, выжигала все живое на своем пути.

Таким образом, обыватели, находящиеся рядом с инициировавшейся, находятся в рискованной ситуации. В шестом веке смут, войн и раздоров темных становилось так много, что появилась угроза самому существованию мира. К счастью, вмешались Шестнадцать, предложив помощь в избрании правителей и дав совет.

Новый политический курс всех государств стабилизировал ситуацию.

За насилие женщин, особенно рабынь, избиения, издевательства и мучения положена жестокая смертная казнь. Роды принимаются исключительно при помощи магии, чтобы оградить женщину от разрушительных эмоций. Женщину нельзя выдавать замуж насильно и без ее согласия ни в одном сословии. Это простые правила стали гарантом того, что темные перестали разрушительно влиять на весь мир…».

***

Несколько вырезок из старых желтых газет:

«В назидание!

Завтра будет казнен Граций Ват Нелен за то, что инициировал темную из собственной жены посредством многократно повторяющегося насилия. Всем пострадавшим при инициации положены выплаты, которые будут зафиксированы и установлены после продажи всего имущества Грация Ват Нелена.

Похороны Емилии Варт Нелен будут проходить в Ужском саду».

***

Еще три вырезки с подобным содержанием.

***

И – самое интересное. Мемуары, написанные единственной темной, которая смогла прожить после инициации четырнадцать лет.

«… Меня зовут Марта Варт Гарда. Когда я допишу свою историю, я попрошу вколоть в мои вены снотворное. Много, много снотворного. А потом, пока оно будет медленно меня отравлять, меня закуют в железный саркофаг. Потом меня бросят в море, и, возможно, сила моей тьмы умрет со мной на глубине.

Поверьте, мне не страшно, я очень этого жду. Гораздо страшнее жить с тьмой, которая рвет мое сердце, как только я теряю контроль…»

Если совсем коротко, то несчастная Марта пережила череду смертей родных, несколько раз находилась на грани смерти, была много раз обманута и предана жестокими людьми и в конце концов в тридцать два года обнаружила себя у обрыва с занесенной над пропастью ногой. Именно тогда произошла инициация. На удивление, она не была разрушительной. Мстить ей было некому, зла в ее душе не было – там вообще ничего не было, вот и сложилось, что тьма не смогла исполнить ее желание при инициации. Желания могут быть только у тех, кто еще не устал чувствовать. Марта давно уже устала.

Ее боялись, правда, и вреда не пытались причинить, что, впрочем, вполне оправдано. И ей пришлось жить, зная, что суицид причинит вред другим. Она прожила долгие четырнадцать лет в пустоте и забвении – щупальца тьмы, реагирующие на малейший негатив в ее сторону, пугали людей до дрожи. А потом подала прошение императору, описав свою историю и моля о смерти. Получив дозволение главного человека империи на смерть, Марта и написала эту книгу.

Она очень подробно писала о том, что все сильные эмоции находятся под запретом, особенно негативные. Когда она впервые после инициации разозлилась на соседских мальчишек, которые повадились лазать к ней в огород и делать гадости (бессмертные, честное слово!), дерево, росшее под окнами, упало прямо на кисть одного из задир. Когда пьяный дурак грубо схватил ее за плечо на базаре, оттолкнув с дороги в канаву, тьма, реагируя на обиду, лишила его зрения… Много всего пришлось пережить бедной Марте. Саркофаг с ее телом давно покоится на морском дне.

Я оторвала взгляд от книги. Вот б…!

Только теперь я в полной мере поняла, в каком дерьме я оказалась. И Йола? Что она пожелала? Может, в этот раз выйдет?

Я напрягла память, добровольно окунаясь в личный кошмар несчастной рабыни – уже не первый раз я пыталась подсмотреть, что с нами обеими случилось, но мешала тьма. Теперь же она отступила. В груди рванулась боль, но она была не моей – она была памятью Йолы. Это она, а не я, скорчилась на дне ванной. Она, а не я, дергала золотую цепочку на ноге, царапая до крови кожу. Вот она ударила рукой в стекло в невероятном приступе ненависти к себе, вот на нее брызнули осколки. А потом – острое, почти болезненное желание быть полностью свободной, быть другой.

Черт возьми! Вот оно! Тьма пошла по непростому пути – выдернула меня из моего собственного тела. Как раз в тот момент, когда я отчаянно желала выжить!

Паззл сложился.

Глава 6

Дерек Ват Йет наблюдал за ней очень внимательно, не выпуская из пальцев маленький дрот со снотворным. Напряженные мышцы уже начинали ныть – он не расслаблялся ни на минуту, боясь упустить всплеск ее эмоций. Но она удивила его – насколько он вообще умел удивляться.

Она внимательно прочитала все, что он принес, а после подняла глаза и сказала что-то очень неприличное и грубое. Дерек даже не понял, что именно.

Он ждал вопросов, вспышек, эмоциональной нестабильности, но ее тьма не выпускала щупальца. Потрясающий контроль! То, что нужно! Никаких истерик, никакого помутнения рассудка – все очень логично, рационально и по делу. Даже слез не было.

Повезло с ней.

Отвлекшись на долю секунды, Дерек едва не пропустил, как она зажмурилась и шепнула: «Хочу домой». Она решила, что тьма исполнит ее желание?

Ожидаемо – ничего не произошло. Для того, чтобы желание исполнилось, тьме нужна кормежка. Чем больше эмоции, тем больше вероятность того, что желание будет исполнено, правда, ценой истощенного сердца.

Она тоже это поняла – видимо, проверяла.

– Вопросы?

Она перевела на него взгляд – светлоглазая, миленькая, немного испуганная и от этого еще более очаровательная. Куколка. Даже ночная рубашка, взлохмаченные волосы и опухшее от недавних слез лицо ее не портили. Но Дерек смотрел на нее равнодушно. Женская красота его мало трогала, а для удовлетворения потребностей было достаточно рабыни, обученной и приученной к искусству любви. Рабыни, цепочку которой украшает драгоценный камень.

Но к общению с женщинами он привык – среди них преступниц не меньше, чем среди мужчин. Он привык к слезам, попыткам соблазнения, истерикам, в общем, ко всему немалому женскому арсеналу воздействия на мужчин. Знал наперед, кто и как себя поведет, предугадывал реакции, словно обладал даром менталиста. Поэтому Дерек ожидал испуга, слез, но темная снова удивила. У ее губ обозначилась складка, нахмурились брови… Странная мимика для молодой испуганной девчонки, которая пару часов назад перестала быть рабыней. Она, нахмурившись, заговорила.

– Есть вопросы. Первый – как выжить с тьмой? Второй – какую работу на правительство ты предлагал? Третье – я бы хотела переодеться, вымыться и выпить. Можно без завтрака. Кусок в горло не пойдет.

Дерек Ват Йет долго жил на свете, но маленьких рабынь с таким характером не встречал. Впрочем, подробно ответил:

– Первое – выжить можно, если постоянно держать чувства и эмоции под контролем. Он должен быть очень жестким. Малейший стресс, нервы, накопившиеся негативные или позитивные эмоции – и твое сердце не выдержит. Если оно сильное, как у Марты Варт Гарда, то сможешь выжить, если слабое – сама понимаешь… Если научишься контролю, то спустя очень долгое время силу эмоций можешь направлять на исполнение мелких желаний без вреда для себя. Второе – ты будешь при мне неотлучно столько, сколько потребуется. Я буду контролировать тебя каждую минуту. Я могу тебя остановить в случае вспышек. Работать будешь на меня. Ты же работала за своего бывшего хозяина? Знаешь грамоту, языки, переводишь и переписываешь указы и законы… Будешь делать то же самое. Платить не буду, но всем необходимым обеспечу. Убегать очень не советую, так как ты натворишь глупостей и долго не проживешь с таким-то даром. Уж поверь. В груди болело?

Она медленно кивнула и поморщилась.

– Малейшая встряска, и сердце будет слабеть. Лечение тут не спасет, может быть, снимет боль и немного укрепит сосуды. Об одежде и прочем я уже распорядился. Твоя комната рядом с моей, и двери в нее не закрываются. Все, что нужно, проси напрямую у меня. Прислуги тут нет, я ее убрал на время, поэтому располагайся. Я провожу.

Он встал, давая понять, что разговор завершен, но она не пошевелилась.

– Ты не ответил на второй вопрос. Зачем я нужна правительству? Что ты от меня хочешь получить?

– Пока тебя это не должно волновать. Твое дело – подчиняться, пока не научишься контролю. Иди.

Она нахмурилась еще сильнее, но все же встала. Тьма опутала ее запястье и заволокла глаза, но тут же втянулась обратно.

Отлично! Маленькая словесная гадость не спровоцировала ее на сильные эмоции. Идеально. Дерек даже и представить не мог, что он получит такое сокровище. Главное теперь – внимательно наблюдать, держать под контролем, объяснять, как не надо себя вести и, конечно, пару раз жестоко спровоцировать, чтобы увидеть реакции.

Интересно, что такого она пожелала? Вроде бы все целы и живы, даже ее сволочи-хозяину от ее тьмы не досталось во время инициации. И держится, как императрица… Нет, любопытная все же девчонка. Слишком уж необычная. Надо покопаться как следует в ее биографии.

С этими мыслями Дерек Ват Йер вывел ее из гостиной, показал ей ее комнату и оставил одну. Ну… Как одну… Он не зря сказал, что контролировать ее он будет каждую минуту.

Вспыхнул светом широкий белый экран в его личном кабинете. Заряженный магией кусок белого матового стекла послушно показал маленькую скукожившуюся фигурку, которая сидела в углу ванной. Потом девушка встала, растерла ладонями лицо до красноты, снова сказала что-то очень-очень грубое, решительным движением стянула с себя ночную рубашку и раздраженно отшвырнула ее ногой. М-да, непривычное поведение для рабыни. А с другой стороны, после всего, что с ней случилось, она имеет право попсиховать.

Дерек внимательно оглядывал ее кожу. Тьма плыла вокруг нее ровной дымкой первые минут двадцать, а потом истаяла. Все стабильно. Это хорошо.

Дерек Ват Йет равнодушно зевнул, перелистнул книгу.

«Ну и морока, – подумал он, – надеюсь, она того стоит».

«Вот дерьмо! Отстой! Гребаная тьма! Свали давай! Я тебя не просила!» – резкими движениями взбивая пену на длинных волосах, разъяренно думала Вера. Но спустя минут двадцать успокоилась.

Главбухи вообще создания хладнокровные.

***

Мы ели в большой столовой. Стол был сервирован минимально. Миска с супом, пара тарелок с порезанными овощами и мясом, горячий напиток. И у меня, и у него примерно то же самое. А не чванливый он. Это хорошо.

Я смотрела на Дерека Ват Йета – именно так он и просил к себе обращаться – и дивилась тому, как такой красивый мужик может совсем не вызывать эмоций. Его не хотелось касаться, к нему не хотелось подходить близко. Даже заглядывать лишний раз в изумительно зеленые глаза тоже не хотелось. Он был как картинка на картоне. Пустой. Зато я не чувствовала никакого дискомфорта. Мне не хотелось в его присутствии поправить волосы, кокетливо отставить ножку, флиртовать и улыбаться. Так же я могла бы себя вести, если бы находилась в одном помещении с говорящим роботом. Странно. Ведь я всегда питала слабость к красивым мужикам. Смотришь, как он потягивается в постели, хищно, с прищуром на тебя смотрит, и мурашки, мурашки по спине. Думаешь: "Ну зачем ты, зараза, такой красивый с утра?" А он все смотрит, улыбается, щетина такая секусальная, скулы, руки эти мускулистые… А тут и руки есть, и глаза, и скулы, и вообще мне настолько совершенных экземпляров еще не попадалось, и – ничего…

Может, это потому, что он по своему эмоциональному порогу на одном уровне с дохлым голубем? Да, наверное так.

Мы ели молча. Я – потому что все еще не уложила в голове свое нынешнее положение и не все до конца проанализировала, он – потому что был занят поглощением овощей и похлебки.

– А кто вы? Ну, я имею в виду должность? – наконец спросила я, когда обед подходил к концу.

– Отвечаю за безопасность империи, – ровно ответил он.

Я не сдержалась и присвистнула. М-да, попалась.

Дерек неободрительно на меня посмотрел.

– Твой свист неуместен. Сдерживай себя. И этому учат в школе рабов? Наверное, надо наведаться, проконтролировать. И вообще, для рабыни ты слишком уж… Вольная. Плохо, что не приучили слушаться.

Не приучили?! Перед глазами обиженно полыхнула тьма, реагируя на память Йолы – приучали, и еще как! Как цветная лента, начали пробегать перед глазами воспоминания, но… но они тут же испуганно рассеялась, словно с размаху натолкнувшись на мое сознание. Это Йола, а не я, училась в школе рабов. Это ее, а не меня, приучали к послушанию. Я наконец-то научилась не реагировать так болезненно на события, произошедшие с ней. Пара глубоких вздохов и – все. Мне все равно.

Тьма исчезла, будто и не было.

А этот гад меня, похоже, провоцирует. И точно. Сидит, смотрит внимательно, наблюдает, как я себя поведу. Смелый, однако. Или очень, очень уверенный в себе. Я не могла его разгадать.

– Извините, – прошелестела я, решив выбрать тактику серой мыши. Лучше вести себя тихо и незаметно.

Дерек Ват Йет кивнул, наливая себе напиток. Блин, он даже это делает, как запрограммированная на определенные действия машина.

– Сегодня я позволю тебе отдохнуть, но завтра утром я буду принимать экзамены от сына императора и Главы Управления Соблюдения закона. Ты будешь присутствовать и выполнять обязанности моего секретаря. Подъем в первые полчаса до рассвета.

Он встал и вышел, оставляя меня одну. Ну и славненько.

Я, недолго думая, подхватила миску с оставшимися овощами и ушла в комнату, которую выделил мне Ват Йет. Просторная, по-женски светлая, с добротной мебелью, большим окном, впрочем, закованным в решетки. Со своей ванной.

С элементами магического вмешательства.

Я как-то очень просто воспринимала то, что кругом – магия. Йола жила здесь всю жизнь, и ее память, так щедро мне открывавшаяся, позволила мне воспринимать действительность естественно, без каких-либо проблем или сильного удивления. Иногда я вообще отдавалась памяти моторики движений, никак не участвуя в этом мысленно. Тело Йолы само знало, как одеваться, включать воду, выполнять ежедневные мелкие дела, писать и читать. Мне оставалось только анализировать после и запоминать – мало ли, вдруг память исчезнет. И что мне тогда делать?

Я легла на постель, ощутив, как слегка заныла ключица. Ага, вот оно что – старая травма, которую Йола получила еще малышкой. А болит у меня…

Я никак не могла воспринимать тело Йолы как свое собственное. Это было очень странно. Как если бы человек надел VR-очки, посмотрел в них на свои руки и понял бы, что у него вместо рук лианы или лапы кота. Вот и я порой вздрагивала, глядя не своими глазами на незнакомое отражение. И голос раздражал. И мимика казалась неестественной. Я иногда ловила свои жесты, которые ну никак не подходили этому юному телу. Это порой очень меня раздражало, но деваться все равно было некуда.

Мне предстояло много и долго думать, анализировать, решать, как вести себя дальше. И мне нужно больше, гораздо больше информации, чем мне дал Дерек Ват Йет. Подозреваю, что он выдал мне ее строго дозированно, чтобы у меня в голове сложилась определенная картинка.

Я не один раз общалась с людьми, близкими к власти. Знала много безопасников, следователей, людей высоких военных чинов. И привыкла ждать от людей подобного склада подвоха. Они в первую очередь преследуют свои интересы, и им не важно, как их поступки выглядят в глазах других. Так уж мир устроен, и думаю, что и этот недалеко от нашего ушел.

И этому Дереку нужна я с какими-то явно не очень приятными для меня целями. Судя по тому, что я узнала, тьма исполняет грандиозные желания, притом обычно ценой жизни своего носителя. Что, он тут меня просто так подначивал? Да как бы не так.

Уже как следует все передумав и выработав тактику, подумала: «Хорошо все-таки, что я – это я. Я не пропаду».

***

Малек, единственный сын императора, был зол. Его отчитали, как какого-то мальчишку! При всех этих напыщенных придурках! Сидят там, хихикают старыми беззубыми ртами, зато поди сами и двух слов связать не смогут. Сидели там, засунув языки в трусливые задницы, подлизывались к этому… Ват Йету. Малек его не любил, хотя, наверное, не найдется во всей империи человека, который бы был без ума от Дерека Ват Йета.

Малека трясло от злости, когда он, с пинка открыв дверь в библиотеку, набирал книги о темных. Он знал, что если не сдаст этот … экзамен, то из числа посвященных его выкинут быстрее, чем он успеет сказать «Темная».

А посвященным быть хотелось, и даже очень.

Малек, хоть и был сыном самого императора, знал, что его высокое положение действует всего лишь десять лет. Его отец, император Пеор Вартари Тиройор (фамилия императора при восшествии на престол менялась сообразно названию империи), был довольно умным человеком. Да другого боги бы и не выбрали. И он с самого начала готовил Малека. Императоры, послужившие 10 лет стране, сменялись один за другим, но они сами и их дети часто оставались на высоких государственных должностях, если имели заслуги за время правления. Вот и Малека отец старательно приучал к политическим делам, строго-настрого приказав быть неотлучно при Дереке Ват Йете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.