Владимир Гринспон
Девяностые. Север

© Владимир Гринспон, 2022

© СУПЕР Издательство, 2022

Мозаика жизни
Мемуары

Предисловие

Оглядываюсь назад и представляю прошедшее в виде мозаики, состоящей, как и положено, из маленьких каменных кусочков. А каждый кусочек – это событие в жизни, запомнившееся до сих пор. Я решил написать про свою жизнь маленькими рассказиками – этими кусочками мозаики, выбирая самые запомнившиеся и, на мой взгляд, интересные.

Это не автобиография, не роман и даже не сборник рассказов. Это попытка рассказать детям, а еще больше внукам и более отдаленным потомкам о своей жизни. О детстве, учебе в школе и институте. О воспитании детей, спорте, увлечениях, пристрастиях. О некотором жизненном опыте, что приходит не сразу, об ошибках и их исправлении и стремлении избежать.

Особенно хочется рассказать о тех временах, когда еще не было ни мобильных телефонов, ни компьютеров, да и телевизоры в домах стали появляться на моих глазах. А собственный автомобиль относился к разряду волшебно, несбыточной мечты. Да что автомобиль! Телефон в квартире был страшной удачей и предметом зависти.

У кого хватит терпения прочитать эти осколки моей истории, могут сложить мозаику и увидеть картину – картину моей жизни, к счастью, пока еще не оконченную.

Первые воспоминания

Часто задумываюсь, а с какого возраста я себя помню? Обрывочные детские воспоминания проявляются, как мне кажется лет с двух. Например, четко видится, как я сижу в тазике в женской бане, пускаю пластмассовую лодочку, а девочка, лет десяти, показывает мне, как она закрывает глаза мыльной пеной.

– Смотри, Вова, – нету глазок!

Потом смывает пену.

– Есть глазки!

И смеется. А я, отчетливо помню, думал:

– Вот, дура, глаза пеной закрывает, потом щипать будет. Кого думает обмануть?

По рассказам родителей я понимаю сейчас, что это была дочка хозяйки, у которой мы снимали комнату в послевоенном Ленинграде. Отец был офицером Военно-морского флота, провоевал всю войну на Балтике. Да и мама тоже прошла там почти всю войну вместе с отцом.

Поженились они в мае 1944 года, а через некоторое время маму уволили из армии в связи с беременностью. Она ждала моего появления и мужа с фронта в после блокадном Ленинграде. К счастью, дождалась обоих благополучно.

Потом, когда мне было 2 года, мы переехали в оккупированную Германию, в городок Варнемюнде близ Ростока, где отец прослужил 2 года, а мы с мамой обеспечивали ему крепкий домашний тыл по мере возможности в голодной послевоенной Германии. Воспоминаний об этом отрезке жизни у меня в памяти не сохранилось. Только из рассказов родителей знаю несколько историй.

Сразу по приезде в Германию, я двухлетний карапуз, высунувшись в окно второго этажа и окинув взглядом площадь с немецкими, естественно, представителями неожиданно для родителей внятно и убежденно произнес – НЕМЦЕВ НАДО БИТЬ!!!

Откуда у меня в этом возрасте была такая политическая подкованность, никто объяснить не мог. Скорее всего, я слышал разговоры взрослых на эту тему и делал выводы. Особенную роль, конечно, в этом возможно сыграл тот факт, что пятеро членов маминой семьи погибли от прямого попадания немецкой авиабомбы. Погибла мать и четверо братьев и сестер. Самого маленького, полугодовалого, звали Вова. Его памяти я обязан своему имени. И никогда не забываю своего, так рано погибшего дядю-тезку.

Еще об одном случае из жизни в Германии рассказывали родители. Однажды я пропал! Пропала и дочка папиного сослуживца на год старше меня. ЧП-на оккупированной территории пропали (а может, похищены?) дети советских офицеров! Нас нашли под вечер на пляже. Под холодным осенним ветром мы сидели в песке все в соплях. Подружка, на правах старшей, сняла с меня пальтишко и надела поверх своего. Хорошо хоть хватило ума, не лезть в воду. Я помнил мамины рассказы о зубастой большой рыбе, что живет в волнах и хватает маленьких детей.

Но первое отчетливое, не отрывочное, воспоминание относится к послегерманскому нашему периоду. Мне лет пять. Отец служил командиром тральщика. Стоянка его была в Ломоносове, где мы и жили, в 60 км от Ленинграда. Помню празднование Первомая на кораблях. Отец взял меня с собой. Неяркий весенний день, спокойное море свинцового цвета, корабли пришвартованные кормой к стенке, яркие флаги праздничной расцветки на каждом – от кормы, через мачту, на нос. Матросы в парадной форме.

У причала стояли корабли и покрупнее папиного тральщика, но торжественный банкет, как и по другим памятным датам, был назначен именно на нем. Причина была простой – на тральщике проходил срочную службу кок (повар по морскому), который «на гражданке» успел поработать одним из ведущих поваров в ресторане гостиницы «Астория», что на Невском. Кок был чудесный! Из винегрета, к примеру, строил средневековые замки. Помню, наверху каждой башни были зубцы из морковки и в них лежала горошина. Я, как любитель зеленого горошка, (а удавалось его попробовать только в праздничных салатах) выудил все горошины еще до банкета, за что получил от кока дружеский подзатыльник. Еще помню свисавшую на проводе с потолка кают-компании (офицерской столовой) грушу с кнопкой. Я нажал кнопку из любопытства и как в сказке через минуту явился вестовой (дежурный матрос) и, не обнаружив никого из офицеров, обратился ко мне – какие, мол, будут приказания? Восхитившись происходящим волшебством, я важно попросил стакан компота и через минуту с наслаждением выуживал любимые сухофрукты, запивая божественным нектаром.

После дружеского застолья на папином корабле все начали расходиться, а папин боевой товарищ, капитан первого ранга, командир эскадренного миноносца пригласил нас на свой корабль. Показав мне всё интересное – пушки, приспособления для сбрасывания глубинных бомб, торпедные аппараты, зенитки, ходовую рубку и прочее, он пригласил нас в свою каюту похвастаться обстановкой. Как человек кавказский (помню двухметрового роста красавца осетина с усами), он постарался украсить свою каюту восточными мотивами. Со стены спускался, покрывая стол и пол перед ним роскошный красный осетинский ковер, украшенный кинжалами.

– Ну что, Вова, красиво у меня?

Я сказал, что красиво, а у папы лучше! У отца в каюте из украшений была только зеленая трофейная бархатная скатерть со скромным орнаментом.

– Смотри, с досадой сказал хозяин, какой у меня большой и красивый красный ковер! А у папы твоего только маленькая зеленая скатерть!

Я помялся и спросил:

– А можно сказать?

В том смысле, не обидитесь, мол?

– Говори.

– Дурак красному рад! Выпалил я с опаской, но решительно.

Капитан первого ранга расхохотался.

– Молодец, Вовка! Вот как надо своих защищать!

Он повернулся к ковру, снял со стены трофейный немецкий офицерский кортик и протянул мне.

– Бери. Заслужил!

Помню, как мне не терпелось поскорее добраться домой и всласть насмотреться на подарок. Рукоятка из слоновой кости, в торце которой настоящая фашистская свастика, длинный трехгранный штык – лезвие и шикарные ножны с бронзовой отделкой. Жаль только не разрешали мне выносить кортик во двор, но все друзья по очереди приходили посмотреть и поиграть в фашиста.

Из дошкольного детства помнится еще американский фильм Тарзан. Меня на него брала с собой мама. Было аж 4 серии. Показывали их сначала одну, недели две, потом следующую…

Так что, пока ждали очередной фильм, все мальчишки во дворе осваивали трюки из предыдущих серий. Двор оглашался то особенным зовом Тарзана, то трубными звуками слоновьего стада, а особенно лихо получались переливчатые сигналы черных дикарей и уханье любимицы Тарзана шимпанзе Читы. Кроме звукового подражания, конечно, осваивались и «спортивные» трюки из фильма. Главным было раскачивание на лианах. Отсюда впоследствии пошел термин «тарзанка». К горю хозяек во дворах резко возросли количества хищений бельевых веревок. Ну и количество наказаний ребятишек за эти пристрастия.

Но самый опасный трюк у нас был связан не с Тарзаном, а с цирком. Посмотрев в Ленинградском цирке номер акробатов на подкидной доске, мы нашли подходящую доску, положили ее серединой поперек круглого бревна и предложили конкурс на роль «акробата». Руководили, правда, этим ребята постарше, школьники. Но исполнителем выбрали моего ровесника, шестилетку Вовку Кондрашова по кличке «Толстый». Он был действительно довольно упитанным малым, любил хорошо поесть. Жил он на первом этаже и мы иногда любили наблюдать, как он важно трапезничал на своей кухне сидя лицом к окну. Особенно «виртуозно» он ел вареную картошку, отрезая солидный кусок сливочного масла, осторожно кладя его на картофелину и, посолив, откусывал кусок. Потом повторял процедуру. С тех пор такой способ есть картошку у нас в семье назывался «картошка по-толстововски».

Так вот комплекция, наверное, и спасла Вовку Толстого от последствий полета «под купол цирка». Его поставили на один конец доски и двое ребят спрыгнули на другой – верхний – конец с крыши сарая. Вовка подлетел хорошо. Не под купол, но до крыши сарая точно. Метра на два с половиной. Полет вверх был изящен и непринужден. Спуск был, мягко говоря, похуже. Хорошо, что для приземления ему достался кусок земли без камней, железяк и других опасностей. Обошлось без переломов и травм. Больше на полет с доски никто в нашем дворе не соглашался.

Жильё

С трех лет и до пятого класса, то есть, до 12 лет жил я в коммунальной квартире в доме, принадлежавшем КЭЧ (квартирно – эксплуатационной части) Балтийского флота. В таком жилье расселяли семьи офицеров флота. Двор состоял из двух жилых 4-этажных домов, а напротив замыкала дворовую территорию трехэтажка Военно-морского училища связи. Квартиры в домах были двух, трех и четырех комнатные. Но заселены были по принципу – одна комната – одна семья. Наша квартира на первом этаже была четырехкомнатная, но нам как семье с двумя детьми (у меня к тому времени уже был братишка Костик) выделили 2 смежные комнаты. Напротив, через коридор, жил старый отставной мичман с линкора Марат дядя Коля с женой тетей Катей. А за дверью одной из наших комнат, загороженной шкафом, жил офицер с женой и дочкой. В квартире еще обитали два кота. Один общий – Мишка, а другой старый – Пассат, которого боцман дядя Коля забрал с линкора. Была в квартире ванная, туалет с рукомойником и довольно просторная кухня с большой дровяной плитой. Зимой её топили дровами и угольком и готовили на ней еду. Летом же обходились примусами, керосинками, керогазами – были такие огневые приспособления на керосине.

Жили дружно. На зиму шинковали капусту под засолку в одну большую бочку. Потом всю зиму каждый брал по надобности. Вообще народ переживший войну, а на Балтике еще и блокаду, жил дружно, без мелких дрязг и свар. Приведу лишь один яркий пример. Когда в соседнем подъезде нам предложили освободившуюся отдельную двухкомнатную квартиру, мама отказалась.

– Что я там одна весь день делать буду.

Вокруг

Дома наши стояли на окраине города. Метрах в ста находился главный вход в огромный, переходящий дальше в лес, старинный парк. Парк был разбит еще при царе Петре и был заполнен дворцами и памятными местами. Дубовые и липовые аллеи выходили на большие живописные пруды соединенные неглубокой речкой, пробивавшей себе путь среди каменистых отмелей и замшелых огромных валунов.

Для ребят это было райское место. Сколько километров было пробегано и излазано среди кустов и деревьев! На прудах мы впервые пытались учиться плавать, а зимой бегали на лыжах и катались на коньках на катке с яркими огнями и веселой музыкой по вечерам. Бывало зимой приходили насквозь мокрые после рытья туннелей в снежных сугробах.

С другой стороны двора, через дорогу начинался и уходил за горизонт танковый и артиллерийский полигон. Закрывался на стрельбы он не часто. Так что почти всё время был в нашем распоряжении. Почти всегда вылазки нашей ватаги на полигон приносили какие-то трофеи.

Да и не удивительно! С 41 по 44 годы это место называлось Ораниенбаумским пятачком. Город Ломоносов до войны назывался по-старому Ораниенбаум. Здесь в двойном кольце окружения удерживал от немцев небольшой участок суши напротив Кронштадта героический, небольшой гарнизон. Естественно, все окрестности были изрыты воронками и нашпигованы пулями и осколками. Находили мы и полу обвалившиеся блиндажи и землянки, ходы сообщения и окопы, обломки техники и оружия.

И конечно, стоит упомянуть, что всего в 60 километрах или в часе езды на электричке находилась вторая столица – прекрасный Ленинград. А это театры, музеи, цирк и стадионы.

Бомба

Мне лет семь. Мы ватагой человек восемь рыщем по полигону. Поздняя весна. Снег сошел, но еще грязно. Воронки полны воды с головастиками. Обычно в такие вылазки мы всегда что-нибудь «полезное» находили. Один раз нашли кучу аккумуляторных батарей для армейских раций. Интересно было их разбивать и изучать потроха. Другой раз нашли свалку довольно пригодных к употреблению, а может быть списанных новых, противогазов. С тех пор у каждого имелось по паре масок со «слоновьими хоботами». Да еще резина масок прекрасно подходила для рогаток. Стреляли мы из них настоящими пулями, собранными по округе. Стреляли неплохо. По крайней мере, вороны, которых мы почему-то не уважали, от наших «снарядов» пострадали немало.

Этот наш выход мне запомнился намного лучше других. Мы нашли БОМБУ! Как сейчас я понимаю, это была не авиационная бомба, а скорее всего мина от ротного миномета. Но все атрибуты бомбы были налицо – каплевидная форма, стабилизатор и на переднем конце ударный взрыватель.

От радости мы её бросали, старались разобрать, колотили чем попало. Но потом, слава Богу, стали вспоминать множество случаев гибели и увечий пацанов от военных находок. Приумерили пыл. Развели костер и осторожно поместили бомбу в центр пламени. Долго сидели за пригорком и ждали взрыва. А когда он прогремел, почему-то разочаровались, что не очень громко. Выводы, правда, сделали – больше не бить и не бросать боеприпасы. Они взрываются!

Учения

Отец наш, морской офицер, прошедший войну с самого ее начала и до победы, много времени уделял нашему с братом воспитанию. Причем, я не могу вспомнить, чтобы он читал нам нудные нотации, учил жить, требовал хороших оценок. Его занимало совсем другое. Те редкие часы, когда он мог находиться с нами, он старался наполнить интересными для нас и поучительными занятиями. Однажды он объявил, что завтра, мы отправляемся на ученья по подрывному делу!

Отец тогда преподавал в Кронштадтском Высшем Военно-морском училище. Ученья проводились для роты курсантов, а мы должны были входить в группу «наблюдателей». Представляете, как мы ждали этого дня. Будить нас не надо было. Мы вскочили с кроватей рано, приготовили все припасы, что было сказано и выступили в сторону леса. Вскоре прибыли на широкую просеку изрытую, как и весь лес, воронками и старыми окопами. Мы с интересом слушали команды на минирование разных объектов. Следили вместе с командиром роты за соблюдением мер безопасности. Ну и, конечно, приходили в восторг от настоящих (а закладывалось до 600 грамм тротила) взрывов. Особенно запомнился полет огромного пня, поднятого в воздух взрывом.

Затем на местности разместили взрывпакеты. Это такие шарики наполненные дымным порохом. Они прекрасно имитируют взрывы. Кстати, взрывпакеты в ту пору с успехом применялись на съемках военных фильмов. И вот рота курсантов, в развернутой цепи, стреляя холостыми из карабинов и автоматов преодолевала заминированный участок, где в это время взрывались взрывпакеты, заволакивая поле боя едким дымом.

Морская выучка

Много времени мы посвящали изучению морского дела. Над моей кроватью, помню, висел плакат с рисунками морских узлов, а над Костиной – плакат с флажным семафором – положение флажков в руках матроса – сигнальщика на каждую букву алфавита. Был еще плакат с азбукой Морзе. Всё это нами изучалось и закреплялось тренировками. К первому классу школы мы с братом уже свободно могли переписываться с помощью флажков, а в темноте фонарем, посылая точки и тире азбуки Морзе.

Так как отец был членом Кронштадтского яхт клуба и имел категорию «Яхтенный капитан дальнего плавания», он готовил себе на яхту матросов. Так что, приходилось изучать парусный такелаж и всё что с ним связано. Делали мы это с большим удовольствием! Как же! Предстояли прогулки и дальние походы по морю!

И вот отцу удалось выкроить краткосрочный отпуск, и мы отправились на яхте с небольшой каютой в четырехдневный переход Ломоносов – Выборг. Отец капитан, мама кок, я матрос и Костя юнга. Мне было 8, а брату 5 лет. Но мы справились. Переход проходил в шхерах. Это масса маленьких островов заполнивших Финский залив.

Кроме занятий яхтенным делом, мы услышали множество историй от отца, воевавшего в этих местах на катере-БМО (большой морской охотник).

О военных годах нашего папы можно прочитать в его книгах. Поэтому я себя сдерживаю и не пересказываю здесь захватывающие эпизоды войны, о которых он нам тогда поведал. По пути следования было много остановок для рыбалки. На удочку брало слабо, поэтому продолжались уроки взрывного дела. Только взрывы были подводные, приносившие кроме познавательной теории еще и практические уловы. Прихватил нас и небольшой шторм. Но все трудности были с успехом преодолены.

По итогам перехода мне даже было присвоено звание – яхтенный матрос малого плавания и третий взрослый разряд по парусному спорту!

Первый телевизор

В середине пятидесятых годов на крышах домов начали появляться телевизионные антенны. Высокие и сложные. В Ленинграде открылся телецентр и началась трансляция черно-белого видеосигнала в пробном режиме. Вскоре и наш отец привез новенький телевизор. Это был довольно большой аппарат в форме куба с экраном и ручками управления.

Экран был всего 18×10 см. Да, в половину тетрадного листа! Поэтому, чтобы хоть чуть-чуть увеличить изображение, перед ним обычно ставилась увеличительная линза, заполненная дистиллированной водой или глицерином.

Была привезена и установлена на крыше с помощью проволочных растяжек антенна, укрепленная на стальной трубе длиной 12 метров. Какой был праздник, когда первый раз диктор с экрана сказал нам «Добрый вечер!». Работал телевизор по вечерам часа по 3–4. Показывали новости, кино, иногда концерт. «На телевизор» сходились соседи по нашей коммуналке и из соседних квартир. Такая роскошь была далеко не у всех. Каждый приносил с собой стул или табурет. Помню, что просмотр телевизора сразу стал мощным стимулом хорошо учиться. За тройку в тетради можно было распрощаться на этот вечер с домашним кино.

Маленькие радости. Старьевщик

– Старьё берем! – Тряпки, кости, стекло!

Эти крики предваряли появление во дворе старьевщика ведущего под уздцы старенькую клячу, запряженную в телегу. Он собирал все, что мы могли ему натаскать. Конечно, и взрослые хозяйки выносили старые вещи, но основными поставщиками были дети. По пятому разу прошерстив квартирные кладовки, чердаки и подвалы, кучи хлама на пустырях, мы обеспечивали ему львиную долю добычи. Особенно ценились у него куски любого цветного металла и пустые флаконы от одеколона и духов.

Расплачивался он с нами необыкновенно щедро, как нам казалось. Гонорары некоторых поставщиков доходили до 3 рублей. А это была цена 100 граммовой плитки шоколада «Соевый». О настоящем шоколаде в те времена можно было только мечтать под Новый Год. Если выручка составляла мелочь, то на нее покупались развесные конфеты «Подушечки» – леденцы с начинкой обсыпанные, чтобы не слипались, порошком какао. Ну а настоящий праздник был, когда вместе с «собирателем старины» во двор закатывала свою тележку продавщица мороженого! Мороженое находилось в металлическом цилиндре, утопленном в битом льду. Шарик стоил 20 копеек и помещался между двух вафельных дисков сантиметров 5 в диаметре. Сожмешь слегка диски, мороженое выступает за края, а его языком вокруг слизнешь и дальше. К сведенью, размер зарплаты в то время у рабочего был в районе 700–900 рублей.

Почти ежедневным маленьким удовольствием был поход в булочную. Хлеб тогда продавался на развес, хотя выпекался такими же, как и сейчас буханками, караваями и батонами. Штучно продавали только сайки – белые булки, их еще называли французскими. Когда тебе взвешивали заказанные полкило серого, для точности веса продавщице приходилось подкладывать небольшие кусочки хлеба, чтобы уровнять тарелки весов. Эти кусочки свежего хлеба были твоей законной добычей и с огромным наслаждением съедались по пути из магазина. Вообще, хлеб относился к лакомствам. Когда ты выпрашивал у мамы кусок черного во всю буханку, политый подсолнечным маслом и присыпанный крупной солью, и появлялся с этим сокровищем во дворе, отбою от попросивших «кусман» не было. Другой вариант – белый хлеб, чуть смоченный молоком и посыпанный сахарным песком. Вспомнил еще один заменитель шоколада – гематоген. Он продавался в аптеке как средство для повышения гемоглобина. Делали его из говяжей крови. Но так как он был подслащен и изготовлен в виде плиток, разделенных на квадратики и завернут в фольгу, то воображение добавляло и «шоколадный вкус». Еще одну вкуснятину – сгущенное молоко, отец приносил в продуктовом пайке, полагавшемся военным. Это была трехлитровая металлическая банка. Мама брала его для добавок в манную кашу или варила с ним какао. Но иногда мы с братом пробирались в продуктовый чулан и присасывались к заветной дырочке.

Дуэль за обедом

Питались мы довольно хорошо, но просто. Утром обязательно каша и чай или какао. В обед суп (щи, борщ), на второе макароны или картошка с котлетой, или куском мяса из супа. На ужин – каша или картошка. Особенно мы с братом любили сосиски или сардельки. Мама ими не баловала, но иногда давала. Во время еды мы ревниво следили, чтобы каждому досталось поровну как в штуках, так и по размеру. Ели сначала гарнир, а потом, не спеша, доедали сосиски, чтобы не страдать от вида наслаждающегося братца, когда ты уже всё своё съел. За одним из таких «турниров» я как-то отвлекся и просмотрел, когда Костя съел все свои сосиски. Обрадованный этим, я вдоволь насладился его завистливым взглядом и не спеша доел свою порцию. И тут, с торжеством и превосходством на рожице, братец лезет за пазуху и вытаскивает целую, припрятанную под майкой, сосиску! Тут я ему уже подыграл, как мог, изображая муки зависти от зрелища. Дуэль я проиграл.

Спорт

В школе я учился хорошо. Читать и писать я научился еще до школы, так что трудностей в начальной школе не испытывал. Единственной четверкой у меня оценивалось чистописание. Видимо, природная рациональность характера не могла заставить меня всерьез относится к бесполезному во всей предстоящей жизни выписыванию крючков и палочек. Из внешкольных увлечений было чтение. А как было получать новые впечатления, когда даже телевизора еще не было. Выписывали мы детские журналы. Мне «Пионер», брату «Мурзилку». Ну и книги брал в библиотеке: про войну, про индейцев, пиратов…

Но самым любимым моим занятием на протяжении всей школьной поры был спорт. Урок физкультуры был почти праздником. Ввиду ленинградской, очень длинной, зимы и короткого лета, серьезно заниматься можно было зимними видами – лыжами и коньками. К 4 классу я уже неплохо их освоил и успешно выступал на городских соревнованиях среди сверстников. К своему удивлению даже по спортивной гимнастике в 5 классе занял 1 место по городу, наскоро разучив комплексы простых упражнений на разных снарядах. Как-то летом на одном из парковых прудов появились два плавучих понтона и между ними натянутые поплавки плавательных дорожек. Иногда дорожки убирали и ставили ворота. Это тренировались ватерполисты. Я, тогда четвероклассник, в первый раз увидел, как надо правильно плавать кролем, и вместе с другими местными пацанами стал усердно подражать спортсменам. Через пару занятий меня позвал тренер ватерполистов, расспросил, сколько мне лет, где живу, как учусь, и предложил заниматься у него в секции.

Сначала учиться правильно плавать, а потом и осваивать водное поло. Я с радостью согласился и до конца лета не пропустил ни одной тренировки. Но пришла осень. Сезон открытой воды закончился и тренер (фамилию его помню до сих пор – Лоторейчик) предложил мне и моему соседу по дому Алику продолжать занятия в крытом бассейне в Ленинграде. Получив согласие родителей, он принес нам пропуска в бассейн и объяснил расписание занятий (3 раза в неделю) и маршрут.

Добирались мы примерно 1 час 40 минут в одну сторону на электричке до Финляндского вокзала и на трамваях всего с одной пересадкой. Я тогда учился в 5 классе, дружок – на год старше. Самое неприятное было не морозы, не длинный путь до места тренировок, а необходимость в воскресенье успевать в бассейн к 8 часам утра. Вставать надо было до 6-ти. Но усилия не прошли даром. К новому году я уже попал на соревнования со школьниками до 8 класса. Медали не получил, но выполнил норму третьего взрослого разряда по плаванию на 100 м вольным стилем. С тех пор – плавание стало моим любимым видом спорта, а потом и просто хобби. Жаль, что мы всей семьей той же весной уехали из Ломоносова на юг и мои спортивные занятия плаванием прервались надолго. Кстати, с Аликом мы случайно встретились через 7 лет в Одессе. Я там учился в Политехническом и играл за сборную ВУЗов Одессы в поло. И Алик, приехавший со сборной Ленинграда, меня узнал.

Слалом рук

Два раза я ломал руки. Не очень серьезно, но в гипсе походить пришлось. Первый раз я еще в школу не ходил. Большой мальчик толкнул меня, и я неудачно упал. А вот второй случай, в третьем классе, я запомнил хорошо. Метрах в десяти от стены нашей школы с войны осталась огромная воронка от авиабомбы. Она была метров 20 в диаметре и наполнена водой. В ленинградском сыром климате любой замкнутый водоём всегда был наполнен до краёв. Чтобы исключить попадание в воронку школьников, ее обнесли двухметровым забором. Видимо, засыпать ее из-за отсутствия техники было намного сложнее. А что такое забор для лихих парней, у которых на перемене всё кипит и требует движенья!? И нашей любимой игрой на переменах были догонялки, или салки, пятнашки, – вокруг и внутри забора. Вот и я перелез внутрь и, высунувшись по пояс над забором, дразнил догоняющего, который носился за кем-то по внешнему периметру. Пробегая мимо меня, он подпрыгнул, пытаясь меня запятнать. Я отпрянул и спрыгнул вниз, назад. На мою беду подо мной пробегал мой товарищ. Спрыгнул я на него и перекувырнулся назад, подставив руки, чтобы не приземлиться на голову. Одна рука не выдержала перегрузки и треснула в запястье. Запомнилось это падение тем, что я сделал правильный вывод – не прыгай туда, куда не смотришь и где не видно место приземления. Или приводнения. Это правило впоследствии не раз спасало меня. Особенно от соблазна броситься с разбегу в воду в незнакомом месте.

Вознаграждение

В 1957 году отец демобилизовался из Военно-морского Флота и стал гражданским человеком.

Но моряк без моря не может. Мы уехали на юг, в городок на берегу Дуная под гордым именем Измаил. На этом месте когда-то была неприступная турецкая крепость, павшая под натиском доблестных суворовских солдат и офицеров. Впоследствии крепость была разрушена по договору с западными союзниками. О ней напоминали только заросшие рвы да тротуары, выложенные по всему городу из кирпича от крепостных стен. Были еще многочисленные подземные ходы. Они время от времени обрушались в самых неожиданных местах, то под магазином, то посреди дороги, обнажая старинные свода выложенные камнем. Но входы в подземелья были тщательно замурованы и мы, мальчишки, так и не смогли в них попасть. А вели они по слухам аж в Румынию, под Дунаем! Да, Измаил стоял на левом берегу реки, а правый берег был уже румынским.

Отец устроился в Дунайское морское пароходство и вскоре уже получил звание капитана дальнего плавания и корабль под командование.

Мы с братом ходили в близлежащую школу. Летом пропадали на дунайском пляже. Об одном только я жалел. Плавательного бассейна в Измаиле не было. Я занимался легкой атлетикой, играл в баскетбол, стрелял в школьном тире из винтовки.…Но любимым плаваньем заниматься было негде.

Однажды летом (я тогда перешел из шестого в седьмой класс) к нам во двор пришел мужчина в штатском костюме и спросил, где живет Вова Гринспон. Друзья кликнули меня, и он рассказал о цели своего визита. Оказывается, в городе должны были пройти соревнования по плаванию, и каждое спортобщество выставляло свою команду. Мужчина представлял общество «Динамо». Тогда это было спортобщество, как сейчас говорят, правоохранительных структур, милиции, внутренних войск…Мой «вербовщик» оказался из КГБ, но я об этом узнал позже.

– Твой папа, сказал он, говорит, что ты плаванием занимался? Не хочешь ли за «Динамо» проплыть 100 метров вольным стилем? Я готов был плыть хоть за общество «Урожай» – колхозников – лишь бы попробовать себя опять в любимом спорте.

На следующий день во двор подъехал легковой Газик, и мы с моим новым «импресарио» поехали в затон Судоремонтного завода. Там к берегу были пришвартованы понтоны, а между ними натянуты дорожки для плавания. Соревнования были среди взрослых. Школьником я был только один и очень опасался, что продую со свистом. Но стили и техника плавания для местных жителей были неведомы, и в итоге я занял второе место, показав неплохой результат около второго взрослого разряда.

Опередил меня только огромный моряк из Пароходства. Он был чемпионом Черноморского бассейна по гребле на шестиместных шлюпках, да еще был загребным, т. е. первым номером из гребцов. Техника плавания у него была слабовата, но мощи в руках хватало.

Получив грамоту и памятную медаль, я с гордостью отбыл в том же экипаже домой. Но настоящую награду за защиту чести динамовской команды я получил на следующий день. За мной на том же Газоне заехал мой наставник и ничего не говоря пригласил покататься. Выехали мы за город и спустились в старый крепостной ров. Наставник вытащил из машины большую мишень с силуэтом верхней половины человека. На ней были нанесены круги от десятки в центре до единицы в районе плеч. Воткнул ее в землю метрах в двадцати от нас и выдал мне пистолет «ТТ» и коробку-75 штук-патронов. Показал, как заряжать, целиться и скомандовал – «ОГОНЬ!!!»

Вот это было удовольствие! Все 75 пуль прошили мишень. Стрелял я неплохо, сказались, видимо, тренировки в школьном тире. Да и дома я постоянно упражнялся в стрельбе. Еще в пятом классе отец купил нам с братом пневматическую винтовку со свинцовыми пулями. Но пострелять из боевого «ТТ» – это было верхом удовольствия!

Жаль только, что последующие победы в плавании были связаны уже с другим спортобществом – «Водник». Но об этом в следующем рассказе.

Любимый наставник

Многими видами спорта увлекался я в детские годы. Плавал, играл в баскетбол и водное поло, бегал, прыгал, стрелял, неплохо играл в настольный теннис. Но один вид спорта остался в памяти не так как другие. Он запомнился, прежде всего, общением с наставником.

Рядом с нашим микрорайоном, через широкий проспект Суворова со сквером посередине, был небольшой стадион «Динамо». На его территории был спортзал в бывшей церквушке. В те времена большинство церквей были приспособлены под склады, клубы, спортзалы, а то и разрушены. Лозунг – «Религия-опиум для народа претворялся в жизнь.

Однажды на дверях спортзала мы увидели написанное на листке бумаги красивым подчерком объявление о наборе детей в секцию фехтования. Мы с друзьями решили попробовать себя еще и в этом тогда довольно экзотичном виде спорта. Тренером оказался довольно преклонных лет старик, сухощавый, немногословный, с красивой волнистой седой прической.

Он раздал нам рапиры, выстроил в шеренгу и стал показывать, как держать оружие, фехтовальную стойку и самые элементарные приёмы – шаг вперед, шаг назад…

Занимались мы три раза в неделю и надеялись в скором времени сражаться друг с другом, изображая лихие бои мушкетеров. Но шли урок за уроком, а о мушкетерских боях не было и намека. Только через месяц нам разрешили надеть защитные нагрудники и маски и встать друг против друга. Да и то только для отработки элементов по команде тренера. Позиция три, защита, перевод, коли. И так в разных вариантах под бдительным оком наставника. В ответ на наш ропот насчет скорейших сражений, он выбрал одного из нас, встал с рапирой напротив и разрешил противнику нападать. Не смотря на весь молодой пыл нападавшего, он быстро получил с десяток уколов от тренера ни разу не сумев достать того. Мы сразу увидели поразительную разницу в действиях новичка и старого бойца. Движения ученика были размашисты и неточны, а наставник действовал скупыми на амплитуду, но удивительно точными движениями. Конец его оружия всегда точно смотрел в грудь нападавшему и колол цель по кратчайшей траектории. Совершенно свежий, без тени усталости, тренер снял маску:

– Всё видели? Ещё минимум полгода отработки приёмов в линии и в парах! И никаких вольных боёв!

И мы выдержали. Всем было понятно, что без закрепленной школы хорошего фехтовальщика не бывает. Много часов проводил тренер, стоя в паре с каждым из нас и по многу раз отрабатывая приемы, поправляя ошибки и объясняя, а чаще просто показывая правильные действия. Никогда он не жаловался на усталость или возраст.

Постепенно из редких его воспоминаний мы немного узнали его историю. Фехтованию он учился еще до революции в кадетском корпусе. Во время Гражданской Войны был в Красной Армии инструктором по штыковому бою. Пару раз он показывал нам, что такое штыковые приемы с учебным карабином. Был он и чемпионом России по фехтованию в первые годы Советской власти. Звали его Василий Павлович Савелов. Не знаю, из какого сословия он выходил, но веяло от него благородством, скромностью, уважением к людям, даже таким школярам, как мы и безграничным терпением. К своим обязанностям тренера он относился со всей серьезностью и отдавал много сил. Да и сама секция была организована по его инициативе, когда ему надоела роль пенсионера, и он пришел в «Динамо» предлагать свои услуги.

Наконец, после года занятий, мы начали проводить между собой турниры по боям на рапирах, параллельно изучая технику боёв на саблях и шпагах. Дошло дело и до городских и областных соревнований. Плохо было только одно. Возраст наставника. Всё чаще, не дождавшись его к началу тренировки, мы шли к нему домой. Он выходил и с извиняющейся улыбкой просил прощения за свою болезнь. Иногда выходила его жена и говорила, что Василий Павлович слег и не встает.

Постепенно занятия сошли на нет, секция закрылась. Да и наш стадион закрыли и на месте спортзала-церквушки выстроили гостиницу. Приехав после первого курса института на каникулы, я узнал, что наш наставник весной умер.

Недавно, покопавшись в интернете, я узнал, что наставник действительно был из дворян. Вот краткая справка о его дореволюционном прошлом.

От занятий фехтованием у меня осталась хорошая реакция, способность к быстрым движениям, глазомер, и память об удивительно светлом и добром человеке.

Заплыв, не увенчавшийся успехом

В пятнадцати километрах от Измаила находится огромное пресное озеро Ялпух. Начинается оно от южной границы Молдавии и тянется на юг более сорока километров, где соединяется с Дунаем коротенькой, в полкилометра, речкой. Ширина озера, его по местному называют лиманом, доходит до пятнадцати километров. Воды его кишат рыбой, раками, по берегам тянутся камышовые заросли, перемежаемые песчаными пляжами. Кстати, на его берегах в 60-е годы снимался фильм «Служили два товарища» с В. Высоцким, О. Янковским и Р. Быковым.

Место мне это памятно чувством безграничной свободы и покоя. Испытывал его я каждое лето, когда мы в компании сверстников 13-16-ти лет отправлялись туда на велосипедах дней на пять.

Берега озера в то время были пустынны. Только в воскресенье на единственный оборудованный кое-как пляж с раздевалками и буфетом выезжала сотня отдыхающих. Для них были организованы несколько рейсов грузовиков с деревянными лавками в кузове. Билет, помню, в обе стороны стоил 20 копеек. Ну а в будние дни берега были полностью необитаемы. Расположенные по берегам, над крутыми откосами, сады, кукурузные посадки и бахчи с арбузами и дынями никто не охранял. Поэтому, из взятого с собой съестного, половину мы привозили обратно. Всё что надо для еды, кроме хлеба, мы находили на месте.

В прибрежных водах рыбаки ставили ловушки на рыбу – плетеные из лозы корзинки, из которых попавшая своим ходом туда рыбка не могла выплыть. Рыбаки их называли вентерями. Улова из одного такого вентеря нам хватало и на уху, и на второе. С ухой мы помню, экспериментировали, добавляя в нее то рис, то горох. Но уплеталось всё с огромным аппетитом после многочасовых купаний, игр с мячом и набегов на сады. Жили мы в самодельных шалашах из кустов бузины под большим абрикосовым деревом. Помню, что приевшись свежими фруктами и виноградом, мы варили компот, варьируя составляющие, и употребляя его, сначала горячим, а на утро холодным.

В один из таких дней в наши молодые и жаждущие действий головы пришла мысль покорить Ялпух в ширину. Мысль была спонтанной, послеобеденной. Встречена она была со всеобщим энтузиазмом. Через пять минут вся наша компания из пяти или шести человек уже плыла перпендикулярно удаляющемуся берегу. Среди нас были пловцы разной степени подготовки. Я был «профессионалом», разрядником и мог без труда продержаться в теплой воде часа 3–4. Остальные, любители, плавать умели, но не очень… Для самых слабых мы взяли с собой большущую черную камеру от грузовика. В нее свободно залазили двое ребят как в лодку, только без дна.

Поначалу мы резвились в воде, продвигаясь всё дальше от берега, перекидывались мячом, ныряли на дно с маской. Но по мере удаления от берега энтузиазм спадал, подкрадывалась легкая пока усталость. Всё чаще приходилось отдыхать, хватаясь руками за камеру или подсовывая под пузо мячик. И когда мы уже отплыли километра за четыре от берега, и прошло часа три нашего путешествия, до нас начало доходить сознание неисполнимости этой авантюры. Никто не хотел сдаваться первым. Пришлось мне включить аргументы за немедленное возвращение. Их я смягчил тем, что уже солнце скоро сядет, и возвращаться с того берега придется ночью…

Да, согласились друзья. Надо было утром рано отплывать. Конечно, все уже поняли, что дистанция нам не под силу, но предложенное мной объяснение устроило самолюбие всей компании. Иногда, уже зимой, вспоминая наш заплыв, кто-то и посетует:

– Надо было утром пораньше…

Музыка

Теплый, летний Измаильский вечер. Сквер по центру проспекта Суворова. Старый, кряжистый дуб. Ему явно более ста лет. С дуба несутся громкие, истошные голоса. Прислушавшись, можно разобрать слова и мелодию шлягера конца пятидесятых годов, песни из кинофильма «Человек амфибия» – морской дьявол. Это был, наверное, первый отечественный рок-н-ролл. И орали мы его самозабвенно под аккомпанемент двух гитар. На одной наяривал я, на другой мой сосед по дому Витька Моргун. Так мы удовлетворяли естественную в молодые годы жажду громкой, ритмичной, заводной музыки.

С музыкой я дружил. Не занимался ей профессионально, но с удовольствием слушал, подпевал, даже пытался сочинять мелодии. Папа у нас играл на мандолине, домре, гитаре. Играл как любитель, но довольно профессионально. В студентах даже занимался в оркестре народных инструментов. Помню, как он виртуозно исполнял на мандолине Турецкий марш Моцарта. Но больше всего он любил петь, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре. О шестиструнной тогда еще не слышали.

Нам с братом тоже хотелось научиться играть. Начали мы с мандолины. Отец показал нам основные приёмы и правила и ушел в очередной рейс. Так что приходилось заниматься без наставника. Первую мелодию я сыграл «Во саду ли, в огороде». Потом пошло полегче и через два-три месяца я имел в репертуаре несколько несложных пьес. Но мандолина была успешно заброшена, и предпочтение было всецело отдано гитаре. Чтобы петь популярные тогда песни достаточно было трех минорных и трех мажорных аккордов.

Поломав пару месяцев пальцы, мы их худо-бедно освоили и могли уже подбирать аккомпанемент к песенкам. Сосед наш по дому Витька занимался в Музыкальной школе по классу баяна и еще очень хорошо играл на концертной балалайке. Он знал ноты и приходил на помощь нам в затруднительных случаях. Мы с ним даже в школе на вечерах самодеятельности давали пару номеров, я на мандолине, а он сопровождал на гитаре.

Конечно, мы впитывали в себя все новые песни, пели их сами, покупали пластинки. Познакомились и с западными образцами, хотя тогда услышать буги-вуги или рок-н-ролл по радио было невозможно. Партия и правительство тщательно оберегало молодежь от тлетворного влияния запада. Но «протечки» этой культуры всё-таки случались. У нашего соседа по двору Валика Лисовского отец плавал на китобойном судне в составе флотилии «Слава». Уходили они в моря поближе к Антарктиде на 8–9 месяцев. После одного из плаваний отец привез Валентину несколько долгоиграющих пластинок с американскими танцевальными мелодиями. Тогда на такой пластинке помещалось до 25 песен или мелодий. На одной были танцы и песни в стиле Буги-Вуги, на другой Рок. Одна пластинка была целиком из песен Элвиса Пресли. Многие мелодии с тех пластинок были и в нашем репертуаре, и иногда, наряду с советскими, разносились с любимого дуба.

Как везде и всегда в школе были уроки пения, школьный хор. В хоре я с восьмого класса уже был запевалой, когда у меня прорезался уверенный баритон.

Как-то отец позвал меня на кухню, там на стенке висел радиоприёмник.

– Послушай, какую прекрасную вещь передают.

Я прислушался. Это была не эстрада, не народные инструменты. Но мелодия увлекала и легко укладывалась в голове. Это была Венгерская рапсодия Ференца Листа в исполнении симфонического оркестра. Такая музыка произвела на меня очень сильное впечатление. С тех пор, наряду с легкой музыкой, я с удовольствием слушал и классику. Сначала отец рекомендовал мне легкие для понимания, популярные произведения, затем я сам начал покупать пластинки, расширяя области привязанностей. Полюбил оперные арии, музыку к балетам, симфонии и инструментальные пьесы. В Измаиле был довольно скромный отдел грампластинок в Центральном Универмаге. Большинство любимых мелодий я находил в поездках на соревнования в больших городах.

Большое впечатление на меня произвел американский фильм Рапсодия с Элизабет Тейлор в главной роли. Банальная сама по себе драма проходила в среде музыкантов и сопровождалась отрывками великолепной музыки. Главными героями фильма были скрипач и пианист, и музыкальные вставки были из этих областей музыки. После этого у меня в коллекции появились и второй концерт для фортепьяно с оркестром Рахманинова и первый – для скрипки и оркестра Чайковского, и цыганские напевы Сарасате… Одной только вещи, потрясшей меня своей волшебной мелодией, я найти не мог долго, года два… Это был первый концерт для скрипки с оркестром Мендельсона.

И вот просыпаясь утром в свой День Рождения на 15-летие, я услышал, что из радиолы льется моя любимая мелодия. Достал, всё-таки отец пластинку! Всю жизнь помню охвативший меня восторг и считаю этот подарок самым дорогим за все дни рождения, Хотя – нет. Самый дорогой подарок я получил в день своего 29-летия. Так совпало, что именно в этот день моя любимая жена вынесла из роддома и вручила мне доченьку Маргаритку.

С неаполитанскими песнями я познакомился с пластинки Александровича и чудо мальчика Робертино Лоретти. И сейчас многие помню и напеваю. Русские романсы мне открыл Георгий Виноградов в сопровождении лучшего советского гитариста Иванова-Крамского. Оперные арии я разучивал с Георгием Отсом, Борисом Гмырей, удивительным Павлом Лисицианом.

Так что с музыкой было связано очень много приятных мгновений моей жизни. Даже учиться в институте музыка помогала. В студенческие годы в Одессе я часто бывал в Филармонии на симфонических концертах, в Оперном театре. Одесса не зря имеет славу одного из известных на весь мир музыкальных центров и кузнице скрипачей. Проявлял я и свои скромные вокальные данные в институтской художественной самодеятельности, но об этом в следующих новеллах.

Мёд

Был у нас в классе Толик Москаленко. У его родителей была своя пасека. Мы частенько подначивали Толяна на предмет, когда, мол, медом угостишь. Но видимо характер Толиного отца соответствовал фамилии. На все просьбы Толик пожимал плечами и ссылался на отцовы установки.

Но однажды летом на пляже наш друг неожиданно сам предложил нам после купания пойти к нему в гости на мёд. На наши вопросительные взгляды он пояснил, что родители на три дня уехали собирать мед с ульев, а он один на хозяйстве. Как говорят в высоких дипломатических кругах, приглашение было принято с благодарностью.

Толик вынес из погреба две трехлитровых банки. Одну с прозрачным акациевым медом, другую с домашним вином. Проголодавшись за целый день купаний, мы набросились на мед, но вскоре почувствовали, что еще ложка и всё! Мед пойдет обратно. Попросили что-нибудь заедать, но даже хлеба в доме не было. Толик нарвал нам тут же во дворе абрикос, и мы ели мед уже не спеша, как гурманы. Разрывали абрикоску на две половинки, наливали в углубление меду, отправляли в рот, запивая вином.

Так втроём, Толик к меду был равнодушен, мы усидели больше чем полбанки меду. Отяжелевшие и одуревшие от такого количества сладкого, мы пошли по домам. Дома, на удивление мамы, я отказался от обеда и улегся на кровать. Впечатление было такое, как будто мед прошел сквозь живот и собрался каплями вокруг пупка. К горлу подкатывала тошнота, голова была тяжелой и пустой. Я уже подумал, что после такой медовой нагрузки у меня сработает неприятная черта моего организма-отвращение к продуктам, которыми объелся.

Еще в четвертом классе отец взял нам с братом билеты в оперный театр в Ленинграде. Мы вдвоем в воскресный день поехали на дневной спектакль слушать «Снегурочку» Римского-Корсакова. Опера мне запомнилась тем, что было четыре антракта. Всю выданную нам сумму на буфет, мы потратили на мороженое «Пломбир» – очень жирное и сладкое. Съедали по две порции за антракт. Всё ничего, но когда, через несколько дней, я увидел, как кто-то ест мороженное, мне сделалось как-то неприятно. Я представил, что сам ем мороженное, и мне стало так тошно, чуть не вырвало. С тех пор и до окончания школы я в рот не брал мороженое, чем резко отличался от всех детей.

Такая же история случилась и с обожаемыми мной голубцами. Раз только мама разрешила мне съесть их вволю, или чуть больше, как я и этот деликатес надолго исключил из своего меню.

Вообще-то школьником, я был довольно привередлив в еде. Если мой младший брат ел всё и помногу, я не любил рыбу, молочные продукты и еще половину того, что ели в семье.

Конец этому дефекту моего характера пришел после первого же полугодия в институте, где питаться приходилось кое-как, в лучшем случае в заводской или студенческой столовой. Я неожиданно приехал домой на каникулы. Мама засуетилась:

– У меня наготовлено всё, что ты не любишь. Подожди, я что-нибудь твоё любимое быстро сделаю.

Я сказал, чтобы подавала то, что есть. К маминому удивлению, я с большим энтузиазмом смел и нелюбимую мной рыбу и сырники со сметаной. С тех пор ем всё.

С медом в тот раз мне повезло. Отторжения этой сладости из моих пристрастий не произошло, хотя в следующий раз, не скоро, я пробовал его с опаской и брал немного.

Ручная работа

Всю жизнь я отдаю предпочтение умственному труду. Убежден, что только умом можно и должно добиваться поставленных себе целей. Не могу сказать, что работа руками, мастерить, ремонтировать, строить, – это моё. Но в детстве, во время учебы в школе, я прошел довольно хорошую школу трудовых навыков.

Первые воспоминания о работе руками относятся к дошкольным временам и начальным классам. Первое, что я сделал собственноручно, была вышитая крестиком при помощи иголки и ниток мулине картинка – белочка с шишкой на сосновой веточке – для маленькой подушечки. В первом классе я увлекся выпиливанием лобзиком, и подарил маме на 8 марта выпиленную из фанеры и покрытую лаком шкатулку. Проколов колесо велосипеда, я мог самостоятельно при помощи велосипедной аптечки заклеить камеру.

Когда я учился в шестом классе наша школа, в порядке шефства, взялась помогать Консервному комбинату. Мы часа по два после уроков сбивали в школьном подвале ящики для консервов. Нам привозили планки разных размеров, а мы их сбивали гвоздями. Через неделю я ужу забивал гвоздь почти не глядя и с одного удара, правда, после многократных попаданий по пальцам, пока не привык.

С восьмого класса по школьной программе нам надо было за три года пройти курс «Слесарного дела с основами металловедения», для мальчиков. Девочки проходили кройку и шитьё. На производственное обучение был выделен один день в неделю – три урока теории и три практики. С теорией всё обстояло просто. К нам приходил главный механик судоремонтного завода и проводил занятия в классе. А вот для практических занятий нужны были мастерские. Так что первые два месяца мы занимались не слесарным делом, а строили мастерскую. Месили раствор, клали кирпичные стены, устанавливали окна и двери. Только черепичную крышу крыла профессиональная бригада.

Руководил всеми работами наш мастер производственного обучения Павел Константинович, пожилой сухой, загорелый, с большими трудовыми ладонями и в круглых старинных очках. Вот уж кто был мастером на все руки! Он научил нас за три года всему, что относилось к слесарному, токарному, столярному и строительному делу. В новеньких мастерских установили слесарные верстаки с рабочими местами для всех учеников, завезли старенькие, но в рабочем состоянии станки. Здесь была пара токарных, фрезерный, сверлильный и даже небольшой шлифовальный станки. Все они были немецкого довоенного производства и были вывезены страной победительницей по репарационному договору.

Первые наши занятия в мастерских были посвящены ремонту и настройкам этих станков, что потом намного облегчило изучение их устройства на теоретических занятиях. Кроме именно слесарного дела прошли мы и курс столярного, сами делали табуретки, стеллажи и прочую деревянную обстановку мастерских. Так что рубанок от фуганка и стамеску от долото я отличал.

Производственное обучение, по привлекательности, стояло у меня на втором месте после спорта. Интересно было что-то делать своими руками. Производственная практика каждое лето проходила на Судоремонтном заводе. Мы помогали ремонтировать настоящие, огромные дизельные установки в машинных отделениях судов, знакомясь с их устройством и условиями эксплуатации.

На выпускных экзаменах в десятом классе мы сдавали экзамен по теории и по практике. Помню, мне на практическом экзамене досталось изготовление кронциркуля – довольно сложного и точного слесарного инструмента.

Так что, хоть работа руками никогда не была моим увлечением, я понимал, что мужчина не обязательно должен любить, но обязательно должен уметь сделать любую простую работу по дому.

По итогам производственного обучения мы получили 3 разряд слесаря-судоремонтника и могли уже устраиваться на завод и зарабатывать на хлеб.

Проза жизни. Первые уроки

Еще в школе я стал задумываться над некоторыми жизненными явлениями, о которых не принято было говорить в нашей среде, не прочтешь в книгах и газетах. Тогда многое из повседневных коллизий было вне темы, не афишировалось и не обсуждалось. Например, о существовании наркомании я узнал только в зрелом возрасте, когда заседал в суде народным заседателем. Слушалось дело об ограблении аптеки, а целью грабителей оказалась не нажива, не деньги, а какой-то препарат на основе опия.

Но рассказать я хочу о событиях еще моего детства. Когда я неожиданно стал призером городских соревнований по плаванию, меня пригласил в секцию плавания тренер спортобщества «Водник», объединявшего работников сферы водного транспорта. Тренировки проходили на открытой воде в затоне Судоремонтного завода. Проходили интенсивно – ведь сезон заканчивался вместе с летом. Плавали по 3–4 километра за тренировку, осваивали разные стили плавания, проверяли результаты. Тренером был выпускник Ленинградского института физкультуры Николай Федорович, спокойный интеллигент, обращавшийся с нами, пацанами, как с взрослыми.

После 5–6 недель тренировок лучшие из нашей секции были отобраны для поездки в Областной центр Одессу на соревнования.

Утром намеченного дня мы, четверо подростков шестых, седьмых классов, и тренер собрались на местном автовокзале. Николай Федорович почему-то пришел с женой. Она, как-то стесняясь, отвела меня, как старшего в сторону и неожиданно попросила:

– Володя! Вам не надо ехать! Нельзя!

На моё недоуменное выражение, а сказать я ничего не мог, добавила, понизив голос:

– Он выпил…

Я ничего не понял, тренер был побрит и надушен, одет в новый костюм с белой сорочкой и галстуком, сама элегантность.

– Не слушай ее, Вовка, все будет в порядке! Поехали!

Но супруга убеждала нас еще долго и согласилась, наконец, при условии, что все деньги на поездку я заберу себе и Николаю Федоровичу ни под каким предлогом давать не буду. На том и отъехали.

На первой же остановке в каком-то бессарабском селе тренер попросил три рубля.

– Знаешь, не успел позавтракать, возьму пару чебуреков.

Через десять минут мы поехали дальше. Николай Федорович сидел рядом со мной, и я ясно почувствовал, что не чебуреками он заправился на остановке. По тем ценам на треху можно было взять ровно три стакана местного красного крепкого, чей запах не оставил у меня никакого сомнения.

Остановки были примерно раз в час. Я снизил выдачу валюты до одного рубля. Не дать рубль уважаемому, взрослому человеку на его отчаянные просьбы, я не мог. Этого хватило, чтобы по приезде на Одесский автовокзал тренер крепко спал, опустив головушку на спинку переднего сидения. Всё что мы могли сделать, это перевести его с огромным трудом в зал ожидания. Самим надо было как-то устраиваться. Благо портфель с документами и деньгами был у меня, а название гостиницы и адрес места соревнований и конторы областного общества «Водник» мы у тренера выяснили заранее.

Переночевав в гостинице, мы наутро оформили все формальности, получили талоны на питание в столовой, отсоревновались два дня и вечером сели в поезд.

И какая «удача» ждала нас по пути домой! Через час из другого вагона появился голый по пояс человек в рваных тренировочных штанах, грязный и мало что соображающий. Трудно было узнать в нем нашего тренера-интеллигента. Хорошо хоть он на каком-то автопилоте сел в тот поезд и нашел нас. Ведь его обратный билет был у меня, с документами. Под нашим присмотром он добрался до дома, где его жена только и смогла, всплеснув удрученно руками, вымолвить:

– Я же вам говорила…

Это было моё первое знакомство с силами, что стоят НАД человеком, против которых не властны разум, воспитание и здравый смысл.

Путешественник

Мои занятия спортом в школьные и студенческие годы были насыщены соревнованиями по различным видам. Я играл в баскетбол и футбол за свою школу, входил и в легкоатлетическую команду города – прыгал в высоту, метал диск и копьё, бегал 400 и 800 метров. Выступал в стрельбе, фехтовании.

Соревнования часто проходили в других городах и поездки приносили дополнительное удовольствие. Главными для меня видами спорта были плавание и водное поло. К десятому классу я уже был перворазрядником и чемпионом области. И это при отсутствии круглогодичных тренировок ввиду отсутствия повсеместно крытых бассейнов.

Школьный спорт в нашем небольшом городке (семьдесят тысяч населения всего-то) был развит неплохо. Например, когда наша легкоатлетическая команда (сборная небольшого районного центра) выехала на матчевую встречу со сборной столицы Молдавии, города Кишинев, мы проиграли им только один вид – бег на 800 метров. В остальных победили. В нашей команде были два мастера спорта по прыжкам в высоту, члены сборной команды Украины.

Сборные команды школьников Одесской области по плаванию и водному поло звезд на республиканской арене не хватали. Во всей области, даже в самой Одессе, не было ни одного зимнего плавательного бассейна! Но на соревнования мы выезжали регулярно. Были в Киеве, Днепропетровске, Херсоне.…Кроме соревнований среди школьников по линии Министерства образования, проводились турниры и в различных обществах.

Во время летних каникул после седьмого класса я попал в Киев на всесоюзную спартакиаду «Юных динамовцев». Выступал за Украину по плаванию и болел за земляков боксеров, легкоатлетов, баскетболистов. Впервые побывал в новеньком Дворце спорта на американском балете на льду и на огромном Центральном стадионе, на матче футбольного первенства страны между «Динамо» Киев и «Молдова» Кишинев (4:1). С тех пор, кстати, и до развала СССР болел за киевлян.

Вернувшись в Измаил, я встретил своего тренера Николая Федоровича из общества «Водник». Он пожалел, что я не успел вернуться из Киева к отъезду нашей команды на первенство «Водника» по плаванию и водному поло в Туапсе.

– Может, догонишь их? Соревнования только через неделю, а в заявку я тебя включил.

Ехать самому, да еще так далеко, мне было боязно. Но он меня уговорил. Я получил 200 рублей на дорогу, бросил в портфель плавки и шапочку. Мама дала мне пирожков, и вечером я уже отбыл поездом в Одессу. Это было в июле. В разгар летнего отпускного сезона в кассах вокзала на южных направлениях билетов не наблюдалось. Наблюдались только огромные очереди желающих уехать. Я, простояв безрезультатно весь день в очередях, на ночь отправился на скамейку в привокзальный сквер, положил под голову портфель и заснул. Долго поспать мне не дали два милиционера. Они долго удивлялись, что мои портфель и сандалии всё еще со мной, и рассказали, что в этом сквере грабят по несколько раз за ночь. Выслушав мою историю. Один из них сказал, что ждать билетов на поезд бесполезно и посоветовал съездить в аэропорт. Тогда самолет еще не был популярным средством транспорта, и в аэропорту было малолюдно.

В Туапсе аэродрома не было и мне посоветовали лететь куда-нибудь поближе. Ближайшие билеты, на послезавтра были до Краснодара. Географию я знал хорошо и согласился, тем более что мне разрешили провести две ночи до отлета в зале ожидания на мягких креслах. Повезло! И мягче садовой скамейки и безопасно. Летел я на ИЛ-14, довольно удобном 25-местном самолете.

В Краснодаре выяснилось, что до Туапсе надо добираться автобусом. Ходит он раз в сутки. Отправляется от базарной площади в 8 утра. Я взял билет и поинтересовался видами на ночлег. Оказалось, что на этой же площади находится прекрасный дом колхозника, где за 30 копеек я получил роскошную койку.

Междугородний автобус в ту пору был спереди похож на грузовик с выдающимся вперед мотором, но вместо кузова, сзади, был приделан салон с окнами и двумя дверями – для водителя и для пассажиров. Пассажирскую водитель открывал специальной рукояткой возле его сидения с длинной металлической штангой до двери.

Дорога через Кавказские перевалы была очень живописной, проходила серпантином по склонам гор и ущельям. На этом её плюсы заканчивались. Об асфальтовом покрытии в этих горах тогда еще не слыхали. Грунтовая дорога кое-где была подсыпана гравием, а на большем своём протяжении представляла собой девственную горную тропу для конных или ослиных повозок. Прямые участки на ней редко составляли две длины автобуса, и водителю приходилось крутить баранку и переключать скорости постоянно. Ехали мы целый день со многими остановками. Одна из них была получасовая в каком-то горном ауле. Там я впервые услышал слово «хинкали» и узнал, что это наши пельмени только с большим количеством травы в фарше. Я умял две порции. Запил мацони-местным кефиром. Трапеза обошлась копеек в сорок.

Этот аул оказался наивысшей точкой нашего маршрута и часа через три мы, обгоняя в ущельях пассажирский поезд, на который не взять билета, выехали на берег ярко синего моря. Еще полчаса и я отыскал пристанище нашей команды и рассказывал наставникам о своём вояже.

Абитуриенты

Школу я закончил с серебряной медалью, с одной четверкой по русскому языку. Пришла пора определяться в жизни. Нас в выпускном классе было четверо друзей. Все занимались спортом, неплохо учились и после окончания школы не мыслили другой судьбы, как получить Высшее образование и всю оставшуюся жизнь заниматься творческой, руководящей, в общем, не рядовой деятельностью.

Моей мечтой сначала было летное военное училище. Но постепенно тяга к армейской жизни, хоть и в летчиках, прошла. Причиной этому в немалой степени был эпизод с ребятами из нашего двора, что поступали в Ейское летное училище на год раньше. Они вернулись со вступительных экзаменов подозрительно рано. Но потом рассказали. Один сразу не прошел медкомиссию, а она в летных училищах беспощадно строга, а двое прошли и уже сдавали экзамены, которые после прохождения медкомиссии были пустой формальностью. После отсева по состоянию здоровья соискателей курсантских погонов оставалось чуть ли не меньше, чем мест на курсе. Все благополучно получали хорошие баллы.

Но тут в училище произошло страшное ЧП – на взлетной полосе столкнулись два самолета с курсантами выпускниками. Похороны, родственники, плачь, маленькие гробики куда поместили, что осталось от разбившихся и сгоревших… В приемную комиссию выстроилась очередь поступающих с целью забрать документы и поискать счастья на гражданке. Документы не отдавали, где было набирать еще людей с отменным здоровьем!? Наши друзья решили свою судьбу ночью, перемахнув через забор училища. После этого печального рассказа желание идти в авиаторы как-то рассосалось.

Следующей моей мечтой было посвятить себя любимому спорту как тренеру, преподавателю. Тут уж были против мои родители, преподаватели школы, знакомые, близкая и далекая родня. У тебя, Вова, способности к математике, серебряная медаль, а ты хочешь стать учителем физкультуры! Что это за профессия!? Так все скопом и отговорили. Долго я потом об этом жалел, потому что спорт я любил и считал, что уже неплохо в нем разбирался. Сейчас, конечно, я понимаю, какой была бы моя жизнь в этом случае, многие реализованные в жизни возможности наверняка мне были бы не доступны.

Ну и мнение друзей, а поступать мы собирались только вместе, было далеко не последним. Решили не ехать в столицы – Москву, Киев, справедливо решив, что диплом он и в Африке диплом, неважно из какого ВУЗа. А выбрали Одесский политехнический институт. Во – первых близко от дома, во – вторых дешевле доехать и легче, потом приезжать на каникулы, в – третьих у меня там работал на физкультурной кафедре тренер юношеской сборной Одесской области по водному поло. А я за нее уже три года играл. Тренер, фамилия у него была запоминающаяся – Кусаев, настойчиво звал меня в свой ВУЗ.

Специальность выбрали тогда модную и загадочно звучащую – радиоэлектроника. Никто толком не знал, что это такое, но оказалось, что конкурс на нее самый большой – 8 человек на место. А, например, на теплофак конкурс был 2 человека, так что после отсева на первом экзамене, всем уже двоек не ставили.

Мы приехали за несколько дней до первого экзамена. Получили в приемной комиссии карточку абитуриента, и пошли селиться. Нам дали по раскладушке в спортзале близлежащей школы на пятом, последнем этаже. Всего в зал поместилось 90 раскладушек. Лето в том 1962 году было жарким. Температура доходила до 42 градусов, а крыша над спортзалом была плоской и покрыта черным гудроном. Огромные окна были открыты, но от жары это не спасало, а только ночью манило стаи комаров, которые допивали оставшуюся в наших потных телах кровь после насосавшихся ею клопов огромными стаями наползавших по ночам на раскладушки.

Днём мы готовились к очередному экзамену, их было пять, иногда выходя поесть мороженного на открытой веранде в ближайшем переулке. К тремстам граммам мороженного брали бутылку охлажденного до ледяной шуги лимонада. После такого охлаждения часа два можно было учиться спокойно, а маленький Ваня Туркин, мастер спорта по штанге в суперлегком весе (до 52 кг.), даже дрожал от холода и чуть синел. Одуревшие от жары редкие прохожие даже шарахались от его вида в сторону, жались к стене и долго недоуменно смотрели ему в след.

Подготовка шла полным ходом, только частенько по ночам приходилось успокаивать не в меру разошедшихся членов большой грузинской диаспоры, желавших веселья и кипевших неистраченной молодой энергией. Поступать в институт они поехали только из желания вырваться из-под домашней опеки и месяц насладиться прелестями курортного города на родительские деньги. Помню зычный клич часов в 12 ночи:

– Подъём! Грузин пришел, гулять будем.

Приходилось большинству, желающему, спать их утихомиривать. По утрам часть абитуриентов замазывала синяки зеленкой, а часть бегала через дорогу снимать с крыши дома напротив свои подушки, перелетевшие во время ночных боёв сквозь открытые окна через улицу.

Экзамены мы сдавали с переменным успехом и непредсказуемыми оценками. Например, написав практически одинаковые сочинения, проверив несколько раз ошибки у себя и у друзей, мы получили разные оценки: я – тройку!? Мои друзья 4 и 5. Я получше сдал физику и иностранный. Не было проблем с математикой. К финишу мы подошли примерно с равными баллами на границе проходного балла на нашу «редкую» специальность.

Тренер Кусаев посоветовал судьбу не искушать.

– Какая вам разница, на какую специальность идти, диплом есть диплом, и звание инженера на любой получите. Несите свои документы на специальность «Киноаппаратура». Там вы точно пройдете. Ну а если электроника для вас так уж важна, переведетесь внутри ВУЗа после первого курса. Мы с другом Валерой, коллегой по водному поло, так и сделали, а легкоатлеты, Вадим и Вовка пошли один на электротехнический, другой на теплотехнический факультеты. Поступили в итоге все.

Студенческое братство

Воспоминания о нем всегда вызывают в душе ощущение легкости, какой-то уверенности в бескрайности жизни, в то, что вся она может состоять только из хороших, отличных и превосходных событий. Все же мелкие неудобства, как-то временное отсутствие денег, завал на экзамене или спортивная травма, есть трудности временные, не заслоняющие общего счастливого фона. А уж в самые радостные моменты, такие например, как сдача последнего экзамена летней сессии с двумя месяцами каникул впереди, помнятся душевным подъёмом и желанием сотворить какое-нибудь безрассудство.

Колхоз

Повторюсь. Группа наша была очень дружна. Проявилось это исподволь в первый выезд на сельхоз работы на первом курсе. Все студенты Москвы и Средней полосы России ездили каждую осень на картошку. Одесские студенты выезжали на помидоры, виноград, дыни и арбузы. Это были полтора месяца хорошего посильного труда на свежем воздухе, добротной кормежки и веселого «свободного времени». Заработать какие-то деньги было нереально, весь заработок шел на оплату нашего питания. Кто зарабатывал меньше, чем съедал, того совхоз «прощал», да мы и не очень стремились заработать. Норму по сбору помидоров у нас выполняла только одна Нюся Бойченко, сельская жительница, привыкшая к такой работе. Выйдя утром в поле, она принимала соответствующую сборщику помидоров позу, и распрямлялась только на время обеда. Она легко набирала две нормы, и уехала с полевых работ, имея хороший «приварок» к стипендии.

Жили мы по три – четыре человека по хатам у местных жителей. Вечерами собирались на площадке в центре села, у клуба. Клуб не работал, но мы своими силами организовали танцы под переносной магнитофон и под нашу музыку. Я играл на гитаре, Вовка Гриценко на баяне. Пели мы самые модные тогда песни и кое-что из «народно-дворового» репертуара. На первом курсе жили мы в селе Петродолина. Помню, как переделали песню о ковбоях и прекрасной девушке Каролине, на местный лад. Вместо первых слов: «В нашей большой долине девчат красивых, как цветов не счесть…» мы пели: «В нашей Петродолине…». Успех у местных красавиц был полный. С хлопцами были небольшие разногласия, но видя в нашем коллективе Валерика Исаева – перворазрядника по боксу в тяжелом весе, местные парни больше стремились улаживать всё миром, принося из дому своё вино.

Из 25 членов группы всего семеро представляли «слабый пол». Поэтому сразу наметился дефицит предложения при избытке спроса. Были у нас и женатые парни, но всего двое. Остальные, как говорится, были в свободном поиске. Из девчонок самая симпатичная гимнастка – перворазрядница, чемпионка Молдавии Таня, сразу объявила, что у нее есть жених и она готовится к замужеству. Круг свободных вакансий сужался. Из этого круга как-то сама собой выпадала Нюся (так она сама себя называла, как в семье переделали имя Аня) – чемпионка не только по сбору помидоров, но еще и по толканию ядра в пределах области. К ней по габаритам мог бы еще как-то подойти наш боксер – тяжеловес, но ему с самого начала приглянулась Валюша из Ялты. За ней, правда, начал ухаживать Витя из Ухты. Это Столица Республики Коми. Мы его так и называли – комик из АССР. Но Валера договорился с Витей, презентовал ему бутылку крепленого вина «Оксамыт Украины», и Витя пошел навстречу товарищу. Пошел он, правда, недалеко. Его «обворожила» Наташа из Черкасс.

Позже, на третьем и четвертом курсах, мы играли несколько студенческих свадеб. Эти, сложившиеся в первые дни нашего знакомства, пары были в числе счастливых молодоженов. Историю о том, как Валера «отбил» Валю у Вити мы рассказали ей только на второй день после свадьбы. Обошлось без битья посуды и крупных обид.

На старших курсах мы ездили в колхоз уже в качестве наставников первокурсников. С нами не посылали даже преподавателей, полностью доверяя нам процесс помощи сельскому населению.

Положение руководителей нас полностью устраивало. Мы, старшие, определив бригады первокурсников на бесперспективные с точки зрения заработка полевые работы, брали себе необременительные, но с высоким наполнением трудоднями, работы. Была при социализме такая форма зарплаты у колхозников – трудодень. Например, за целый день сбора винограда засчитывали один трудодень, это еще, если выполнишь норму. Этого как раз хватало закрыть затраты на кормление студента.

А такая должность как грузчик давала два трудодня в день. На эту «трудную и ответственную» должность мы определяли того из старших, кто хотел отдохнуть и попить продукции местного винзавода. Технология была следующей. Грузчик усаживался в кабину грузового ЗИЛа – самосвала рядом с водителем и выезжал на виноградник. Там машину с нетерпением ждали трудолюбивые первокурсники с наполненными виноградом плетеными корзинами. Они шустро бросались к машине и опорожняли корзины в кузов, им срочно была нужна пустая тара для продолжения сбора даров природы и выполнения дневной нормы. Грузчик мог наблюдать за этим процессом из кабины, мог выйти и размяться. Далее шла самая сложная часть обязанностей. Самосвал подъезжал к воротам винзавода, километрах в 10–15 от места сбора. Машина заезжала внутрь на разгрузку. Как разгружается самосвал и какая роль грузчика в этом процессе вы должны догадываться. Старик сторож при въезде сразу говорил, что нам внутри завода делать нечего и у него всё есть в будке. И правда, в его распоряжении находилось два пятилитровых чайника. В одном был розовый портвейн, в другом белый крепленый вермут. Сухого вина сторож не держал, называя его кислятиной. Рядом лежал каравай крестьянского хлеба и несколько ломтей брынзы. Наливал он дары родного предприятия в алюминиевую полулитровую кружку. Обычно грузчику хотелось попробовать и того и другого. Так что после одного, максимум двух, рейсов место грузчика занимал следующий «дегустатор».

Были работы и по четыре трудодня за смену. Но там надо было действительно вкалывать! Однажды мы вчетвером подрядились готовить и отгружать зерно на посадку озимой пшеницы. Мы брали зерно из огромной горы посредине амбара и большими двуручными совками засыпали его в механизм протравливания, где зерно смешивалось во вращающемся барабане с химреагентом в виде розового порошка с ядовитым запахом дуста. После этого протравленным от вредителей семенным зерном мы наполняли пятидесятикилограммовые мешки и грузили их в, курсирующий между нами и сеялками в поле, грузовик. Грузовики ходили часто, и расслабляться было некогда.

Но всё же иногда можно было пяток минут отдохнуть. Во время короткого отдыха мы успевали съесть припасенный арбуз или дыню, а иногда ходили утолить жажду на примыкающий к амбару винодельческий пункт. Это был длинный открытый навес с сотней двухсотлитровых бочек, которые наполнялись соком, выходящим из-под винного пресса. Сок стекал в большой бетонный приямок размером и формой с кубический метр, а потом насосом закачивался в бочки. У пресса стояла литровая кружка для желающих попить. Рабочие виноделы не понимали нашего предпочтения, всё пытались налить нам уже выдержанного, годовалого вина. Иногда мы пили и вино, но никакого опьяняющего эффекта не испытывали – после загрузки очередной машины весь алкоголь выходил с обильным потом. Так что сок был вкуснее, а утолял жажду так же.

После целого дня упорной физической работы мы шли на ужин. Как старшим руководителям, повариха тетя Дуся накрывала нам отдельный стол, после того как первокурсники закончат и удалятся. И меню соответствовало нашему статусу! Тут была и жареная с картошечкой молодая баранина, и огромная сковорода яичницы из двух десятков яиц (на четверых), и нежнейшая овечья брынза, и много других местных деликатесов. Повариха каждый раз приносила из дому «своего» вина и обижалась когда мы, утомленные дневным приёмом жидкостей, не в полную меру отдавали должное её отличному напитку.

Для меня, правда, работа на зерновом складе быстро закончилась. Техника безопасности подвела, вернее пренебрежение безопасностью. Нам привезли мешков пять элитного зерна. Какой-то новый сорт пшеницы из НИИ растениеводства. Его надо было протравить отдельно и в этих же мешках с маркировкой погрузить в машину. Сеять его должны были на отдельной, экспериментальной делянке. Мы решили подхалтурить. Не пропускали зерно через аппарат, а просто насыпали сверху порошка и сколько можно глубже перемешали его с зерном. Мешал я. Голыми руками. К вечеру руки начало щипать, я промывал их водой, но ничего не помогало. Тыльные поверхности кистей покраснели и «горели огнем». Вечером я еще кое-как поел и лег спать, а наутро уже не мог шевелить руками, вся верхняя часть кистей, включая пальцы, превратилась в сплошной волдырь, надувшийся, с жидкостью под тонким слоем отставшей кожи! В поселковом медпункте мне выписали больничный и расписались в собственном бессилии. Друзья проводили меня на ближайшую ж/д станцию и отправили в Измаил. Маме случился вот такой «сюрприз». Доктор в поликлинике определил химический ожег и намазал волдырь синькой, похвалив меня за то, что я не проткнул вздувшуюся кожу. Я еще раза три посетил поликлинику для помазания синькой, волдырь стал сдуваться, и через две недели кожа сошла, обнажив новую светлую, без загара, шкурку. Потом еще года три эти места не загорали. Вернулся в колхоз я к закрытию сезона. Успел пару дней развлечься, поработав грузчиком, и получил самую большую из всех зарплату. По больничному мне выплатили средний заработок на зерне, а вычитать за питание за это время было нечего. Так что пришлось по прибытию в институт угощать коллег.

Учебный процесс

Будни нашей дружной группы проходили спокойно и довольно разобщенно. Наш староста, Толик Бобынин, был уже человеком в возрасте, отслужившим армию и имевшем семью с двумя дочками. Не смотря на разницу в возрасте, он с пониманием относился к нашим взглядам на учебу. Прикрывал наши прогулы, проставляя в журналах посещений явку. На занятия приходило обычно не более половины группы. Преподаватели тоже не очень следили за посещаемостью, но были отдельные индивидуумы, что считали отсутствие на занятиях личным оскорблением. Так я получил единственную тройку в итоговых оценках на вкладыше к диплому. По гидравлике. Я посещал почти все лабораторные работы, мне нравились опыты, гидравлические законы и особенности работы гидравлических машин. Но вот лекции по теории я традиционно прогуливал. А преподаватель, увидев меня на консультациях перед экзаменом, заявил, что обладает отличной зрительной памятью и уверен в отсутствии моей физиономии на его лекциях. Он прямо заявил, что очень сильно сомневается в моём успехе на экзамене. Пришлось поднапрячься при подготовке в отпущенные на это три дня. Отвечал я хорошо. Уверен был, как минимум, в четверке, но… Доцент со злостью взял в руки зачетку и молча вывел «удовлетворительно», досадуя на мои знания, и что он вынужден отпустить меня без «хвоста».

Досуг

Половина нашей группы была из областных сел. Ребята часто ездили домой подкормиться, отдохнуть день-другой и привезти с собой гуманитарную помощь от родителей. У многих дома подвалы были загружены вином собственного приготовления, так что ребята не забывали захватить с собой пару канистр. Вот тогда группа собиралась почти в полном составе. Не говоря уже о праздниках. Помню, Новый год отмечали на даче. Дачу снимали наши ребята в районе Аркадия, на конечной остановке пятого трамвая. Тогда летние дачи часто сдавались хозяевами на зиму студентам. Собралось человек 25. Пели, танцевали, пили вино из привезенного старостой 80 литрового бочонка. Часов в десять на шум подтянулся местный участковый милиционер в звании старшины, в шинели, перепоясанный портупеей с пистолетом в кобуре. После трех-четырех стаканов домашнего красного он заволновался о сохранности своего табельного оружия. Для его спокойствия староста забрал «Макарова», вынул обойму и положил в ящик комода. Утром опохмелившийся старшина пришел в кое-какое вразумительное состояние и проверил кобуру. Он и так плоховато выглядел после новогодней ночи, а тут сквозь бледность на его лице начала проступать серость. Бедный милиционер уже начал прощаться с карьерой и видел себя уволенным из органов за утрату табельного оружия с «Волчьим билетом». Началось расследование и поиски. С трудом складывая обрывки воспоминаний каждого из участников банкета, выяснили, что с пистолетом бегали наши дамы, дурачась и пугая кавалеров. Оружие нашли под подушкой у Катюши, а патроны прибрала от греха подальше жена старосты Оксана. Старшина поклялся нам всем в вечной любви, отнес оружие в сейф и вернулся поправлять подорванное стрессом здоровье.

Самодеятельность

Наша группа была во главе факультетской художественной самодеятельности. В институте было 12 факультетов и все выставляли на ежегодный смотр талантов лучшие кадры. Институтское жюри просматривало все 12 концертов, а шли они часа по три, и в конце «смотрового» месяца определяло победителей. Наш Мехфак постоянно был в числе первых, что наполняло гордостью руководство и помогало участвующим в самодеятельности двигаться к заветному диплому. Я был солистом (запевалой) в хоре и в эстрадном разделе пел песни под гитару. Музыкальными руководителями нашей самодеятельности были студентки Одесской консерватории. Они в порядке шефства подбирали репертуар, дирижировали хором, аккомпанировали певцам и танцорам.

Особенно нам нравилось выезжать с концертами в трудовые коллективы. Одна поездка запомнилась особо. Дело было 9 Мая. Я прогуливался возле институтской столовой в надежде стрельнуть у кого-нибудь 32 копейки на стандартный обед (Полборща с головизной, котлета, якобы из мяса, с гороховым пюре, компот и 2 кусочка хлеба). Обед был довольно сытным, особенно если в первом блюде попадется кусок небритой хрюшкиной щеки. Здесь меня и поймал зам. Декана, куратор нашей группы и отвечающий на факультете за художественную самодеятельность, Николай Григорьевич Грищук.

– Володя! Как хорошо, что я тебя встретил! Надо срочно собрать ребят на небольшой концерт посвященный Дню Победы!

– Николай Григорьевич! Да я с утра ничего не ел…

– Давай, Володя, быстро! Там и поедим и еще кое-что.

– А куда едем?

– Да тут недалеко, километров 15, винодельческий совхоз. Они и грузовик за нами прислали, в переулке стоит.

Через 20 минут мы уже запрыгивали в кузов галантно подсаживая трех девчат из танцевального ансамбля. Набралось нас человек десять. Как только приехали, сразу попали в клуб, где закончилась торжественная часть и публика жаждала искусства. Первым номером вышли мы с Витей Власовым. Оба с гитарами, и начав с «На безымянной высоте», продолжили песнями Войны – «В землянке», «Темная ночь», «В лесу прифронтовом» и т. д. Затем отрывки из поэмы «Василий Теркин» прочел наш мастер художественного слова, выступили танцоры и акробаты. Вторым отделением шла современная эстрадная музыка. Модный тогда японский шлягер «У моря, у синего моря…» мы повторяли на бис раза три. Наконец, концерт закончился, парторг совхоза вручил нашему руководителю благодарственную грамоту и пригласил артистов на праздничный ужин в столовую.

Вот это была награда студентам! После нашей столовки, да такие деликатесы! Жареные поросята, куры, утки, запеченные целиком карпы из совхозного пруда, салаты и винегреты! Председатель извинился, что магазинной выпивки мало. Мы спросили про вино.

– А этого без ограничений! Председатель показал на две полные бочки – в одной красное, в другой белое. После того как студенты утолили первый голод, парторг попросил исполнить кое-что из нашего репертуара для работников столовой. Вдохновленные отменным угощением, мы повторили клубную программу, а я, в добавок, спел несколько военных песен Высоцкого, которые только-только начали звучать на первых советских катушечных магнитофонах. Особенно потрясла ветеранов песня «Штрафные батальоны». Уехали домой мы часа в два ночи нагруженные гостинцами и впечатлениями.

Новая специальность

Сплоченность нашей группы подтвердили события в начале четвертого курса. После возвращения с сельхозработ нам объявили, что специальность «киноаппаратура» в нашем институте закрывается. В Госплане решили, что для народного хозяйства хватит специалистов по этой специальности, которых готовит Ленинградский институт киноинженеров. Чтобы как-то загладить свою вину за неожиданный облом, руководство института предложила каждому из нашей группы выбрать себе любую специальность на любом факультете и перейти, досдав, при необходимости, не изученные нами предметы.

Известие повергло нас в шок и уныние. Расставаться мы категорически не желали. Получив стипендию, мы собрали вече в общежитии. Попели, попили, погрустили. Девочки поплакали. После долгих дебатов вперемешку с тостами, мы торжественно сожгли плакат с названием нашей «Краснознаменной» группы К-31. И выработали наш «ответ Чемберлену», то – есть ректорату. Трое ребят, что изначально поступали на эту специальность, заявили о желании перевестись в Ленинград и получить-таки желаемое образование по киношному направлению. Я думаю, главным мотивом в их решении было то, что они все трое были одесситами, жили дома и страшно завидовали нашей вольнице. Так что слинять из под опеки родителей, да еще в Питер, было для них негаданной удачей.

Двое поддались на уговоры приехавшего из города Ровно вербовщика. Там открылся институт атомной энергетики, готовил кадры для строительства и эксплуатации атомных станций. На первый курс принимали в обычном порядке, а на старшие курсы переманивали студентов из других ВУЗов страны на очень соблазнительных условиях. Ох, не завидую я атомной индустрии, получившей в те годы выпуски из «перебежчиков». От нас им достался Митя Барон с тремя или четырьмя не сданными «хвостами», и не тянувший по всем предметам. Да и что было ожидать от таборного цыгана волею судьбы оказавшегося студентом. До четвертого курса он дошел только благодаря нашим усилиям, преподаватели ставили ему тройки, не смея противиться нашим бурным уговорам.

Остальная масса на следующий день озвучила декану следующее предложение. Специальность нас не волнует. Выбирайте сами, куда нас перевести. Но! Переводите всей группой! Через пару дней нам предложили специальность «Автоматизация литейного и металлургического производства». Мы согласились. И группа получила шифр ЛА-41.

Экзамены

Наивысшей концентрацией талантов и способностей каждого наш коллектив достигал во время очередной сессии. Одной работой над шпаргалками мог бы позавидовать великий фокусник Кио со всем своим шоу. Были шпоры в виде гармошки из аккуратно сложенной бумажной ленты с ответами на билеты, выписанных мельчайшими буквами и цифрами. Были полоски тончайшей бумаги спрятанные под прозрачным кожухом авторучки. Искать ответ на билет надо было вращая внутренний цилиндр ручки относительно внешнего. Девчата исписывали формулами ноги от колен до трусиков, в этом им было легче, только подними юбку до «нужного ответа». Но юношам легче было проносить на экзамены конспекты и даже толстые учебники. Достаточно было надеть рубашку на выпуск и застегнуть поплотнее пиджак или курточку. После многих экспериментов я пользовался шпаргалкой в виде обычного листка, вырванного из тетрадки. Такие, чистые, нам выдавали при подготовке ответов на экзамене. Листок был исписан вкривь и вкось формулами и не привлекал внимания среди таких же исчерканных листиков.

Был у нас еще один прием успешного преодоления сессионных барьеров. Зачетная книжка представляла обложку с фотографией и печатью и вкладыша из нескольких страниц бумаги. На первой странице вкладыша шли данные студента: ФИО, специальность, факультет и т. д. На следующих страницах в таблицы заносились предметы и сессионные оценки. Вкладыш был прикреплен к обложке в типографии скрепками, как в паспорте. Вы уже догадались, что если разогнуть скрепки и вынуть страницы с фамилией студента и оценками, а на это место вставить вкладыш из другой зачетки, то фото студента и его данные уже не будут соответствовать действительности. Эта особенность была дополнительным стимулом не ходить на лекции и не дать преподавателям шанса «связать» в памяти твою «фотографию» с фамилией.

Сдавали «за того парня» обычно на паритетной основе. Я специализировался на «гуманитарных» предметах – истории КПСС, диалектическом и историческом материализмах, политэкономии. Там где наука не содержала жестких формул, и определений и можно было с помощью диалектики, точнее наукообразной болтовни, ответить и на незнакомый тебе вопрос. А другие ребята хорошо знали точные науки и терпеть не могли философию. Я обычно выносил с таких экзаменов твердые четверки и даже пятерки. Мне отвечали тем же.

Друг Юра

Только один раз я поддался на уговоры друга Юры с электрофака и сдал за него историю КПСС. На «отлично». Юра только что перевелся в наш институт из Караганды. Лицо его не знал ни один преподаватель. Он уговорил меня не ходить на математику, мол, я ас в этом предмете и гарантирую пятерку. Я и сам мог сдать математику, но напор был так силен, что я согласился на «бартер». Юра вошел в аудиторию, взял билет и показал нам в полуоткрытую дверь растопыренную пятерню. Двери прикрыли. Когда Юра вышел, мне показалось, что оценка далеко не 5 баллов. Действительно, Юра не справился с задачкой, и преподаватель предложил ему подготовиться и прийти еще раз. Во второй раз Юра вынес трояк, убеждая нас, что отвечал на отлично, а профессор из принципа при повторной сдаче больше тройки не ставит.

Потом, узнав Юру поближе, я не согласился бы доверить ему свой экзамен. Он оказался на редкость самоуверенным и импульсивным деятелем. Энергия бурлила в нем как в паровом котле, всё время появлялись какие-то идеи. Заканчивались большинство из них обломом, но тут же возникали следующие прожекты. Вот один штрих, характеризующий его натуру. Он любил ездить в такси, и вообще, форсить. Отец, армейский офицер, выдавал ему приличные деньги на проживание, кроме этого, Юра подрабатывал дежурным в котельной по ночам. Деньги были, но и тратил он их без разбора. Так вот, в такси у него был заготовлен трюк при расчете. Когда водитель называл сумму за проезд, а она обычно при городской поездке была от 40 до 90 копеек, не превышала рубля, Юра не глядя вынимал из кармана рубль, бросал водителю вместе с гордой фразой «Сдачи не надо!» и быстро выскакивал из машины. Эти «понты» его не раз подводили. Он часто жаловался нам, что опять перепутал карман и бросил таксисту вместо рубля пятерку, а то и червонец!

Я запомнил еще одну его историю. Мы помогали ему сдавать зачеты по английскому. На этот счет у нас с молоденькой преподавательницей была отработана взаимовыгодная методика. Она на кафедре иностранных языков отвечала за организацию англоязычных вечеров. Там каждый язык был представлен, и преподаватели соревновались, какой вечер пройдет интереснее. Приглашали иностранных студентов, благо в нашем ВУЗе учились представители из 32 стран. Но хозяева тоже должны были продемонстрировать радушие, интернациональную дружбу и знание языка. Мы предложили преподавателю исполнить песни на английском. Она принесла нам тексты патриотических советских песен в переводе. Мы с большим удовольствием разучивали и исполняли под баян и гитару наши «Летят перелетные птицы», «Хотят ли русские войны?» или «Пусть всегда будет солнце!» Юная «англичанка» получала похвалу на кафедре, а мы зачет по языку. Да еще на вечерах можно было попить чайку с конфетами и пирожными, что тоже было хорошим подспорьем к нашему полуголодному Немецкий у него в голове не держался. Но, чтобы произвести впечатление, он каждый раз в новой школе специально опаздывал на пару минут на первый урок по иностранному языку. Войдя в класс, он скороговоркой произносил;

– «Иншюльдиген зи, битте, майне фершпетунг!» (Извините, пожалуйста, за моё опоздание).

Учительница ахала от таких знаний новенького и долго еще не подозревала, что его немецкий исчерпывался этой, единственной фразой. Юра так часто к месту, а чаще невпопад, щеголял этой фразой, что она отложилась у меня и всех его друзей на всю жизнь. Мы уговорили его перейти на английский. Ему было всё равно, он не знал никакого. Зато вместо сдачи длинных переводов текстов газетных статей, он бодро подпевал нам на вечерах и получал свою долю пирожных и зачет.

Экзамены с видом на Черное море

Вершиной же организации коллективной и практически беспроблемной сдачи летней сессии была найденная нами формула – «Если студент не идет к преподавателю, то преподаватель идет к нему!». У нашего института был студенческий спортивно – оздоровительный лагерь «Чайка» в 44 километрах от города на берегу моря. Летний период работы лагеря разбивался на четыре 24-дневные смены. Путевки распространял профком по смешным ценам, 12 рублей за смену. Остальные расходы компенсировал лагерю профсоюз. Конечно, такая халява была в дефиците. Но на первую смену, с 1 июня, желающих было мало – сессия.

Наш староста предложил профкому идею, от которой, как говорится, было трудно отказаться. Мы всей! Группой выезжаем на первую смену, а преподаватели приезжают к нам в лагерь принимать экзамены. Мы даже доставку их берем на себя. У отца Петьки Лапина была Волга ГАЗ-21 и он согласился привозить профессуру.

Преподавателей не надо было долго уговаривать провести денек на море вместо душной аудитории. Так мы и провели две последние летние сессии на четвертом и пятом курсе. Организовывали мы всё на высшем уровне. Из одного из спальных дощатых одноэтажных домиков выносили кровати, расставляли столы и стулья. Столы для подготовки к ответам на билеты ставили поближе к открытым окнам. Под окнами во время экзамена располагалась группа поддержки с конспектами и учебниками. А преподавательский стол располагали так, чтобы максимально затруднить наблюдение за готовящимися соискателями положительных оценок, дополнительно закрывая обзор огромными букетами полевых цветов. Перед приемом экзаменов для преподавателей был накрыт завтрак в столовой. Иные наши наставники мужского пола не брезговали и стаканчиком – другим отличного домашнего вина из соседней деревни. Ну а после трудов был обед. За ним уже никто особо не стеснялся. Зная об особенностях сдачи экзаменов «на природе» к нам иногда присоединялись и параллельные группы, хотя и не отдыхавшие по путевкам. Приезжали на поезде.

Те преподаватели, кто приезжал с детьми, просили сразу сдать экзамен желающих присмотреть за их чадами пока родители трудятся. На роль «нянек» мы определяли наименее подготовленных представителей. Не надо говорить с какой скоростью они получали свои оценки. В общем, на четвертом и пятом курсах я получал только «отлично» по всем предметам и даже повышенную стипендию! Аж 45 рублей.

Наша лаборатория

Помогало отлично учиться и то, что наша новая специальность, связанная с автоматизацией, заставила руководство нашего Механико-технологического факультета создать новую кафедру. А преподаватели на нее пришли из числа механиков, технологов, металлургов. По сути, они вместе с нами осваивали новые для себя предметы: теорию авторегулирования, колебательные процессы, системы и средства автоматического управления и т. п. Почти все дисциплины представляли собой курсы прикладной высшей математики с нагромождением формул и выводов.

Для того чтобы непосредственно ознакомиться с системами автоматизации, со схемами автоматизированных комплексов, при кафедре организовали секцию студенческого творчества с лабораторией. Оснастить ее помогли предприятия, с которыми сотрудничал наш ВУЗ. Я был первым кто записался практикантом в лабораторию. Всего набралось человек шесть. Мы два – три раза в неделю собирали релейные схемы автоматизированных комплексов, решая задачи, приближенные к реальным производственным процессам. Например, выстроили систему регулирования заданной температуры в плавильном тигле, автоматизировали работу принудительной вентиляции и т. д. На практике было легче разобраться в нудной и хитрой теории, и нам, студентам, и новичкам в этих науках – преподавателям.

Позже нам уже определили по полставки лаборантов и мы помогали осваивать науку студентам младших курсов. Так что немалая доля отличных оценок была заработана честно. Да и что мог поставить молодой преподаватель, с которым ты еще вчера бился, как коллега, над очередной головоломной схемой, кроме «отлично». Кстати, эти практические занятия одно из немногих, что в последствии пригодилось на производстве.

Практика

Постепенно подошло время выпуска из института. Это преддипломная практика, подготовка дипломного проекта и его защита. На практику мы разъехались во все концы огромного СССР. Я попал в шестерку студентов поехавших на Минский тракторный завод. Мы стажировались в огромном литейном цехе довольно современно оборудованном автоматическими и полу автоматическими линиями. Там я и выбрал себе тему диплома: Автоматическая линия по набивке опок для чугунного литья. Трудностей с подбором материала для диплома не было и мы довольно вольготно проводили время в столице Белоруссии.

Запомнились пара эпизодов. Стипендию нам присылали в первых числах месяца на главпочтамт. И что-то мы три дня ходили на почту, а заветных переводов не поступало. Деньги кончились у всех и мы на последние копейки купили самую дешевую еду – яблоки, килограммов пять и уже два дня питались исключительно этими полезными плодами. Для экономии калорий никуда не ходили, играли в карты или валялись на кроватях и трепались о превратностях бытия.

Жили мы всё время практики в общежитии Минского политехнического института прямо в красном уголке, пока общежитие летом подбеливали и подкрашивали. Но пришло время занятий и начали прибивать местные кадры. Первыми возвратились студенты из стройотрядов. Они хвастались заработками и как на заработанные средства здорово гуляют. Один с гордостью поведал нам, что они с другом в ближайшем гастрономе вчера выпили по три стакана вина из конуса, и как им было весело и здорово! Вино из конуса тогда продавали вместе с соками. Выливали вино из бутылок в один из трехлитровых стеклянных конусов с краником в нижней части. Сок тогда выпускался в банках по 3 литра и продавался стаканами на разлив. Сок шел по 10–12 копеек, а вино по 20–25 за стакан. Лежащий третьи сутки на яблочной диете Миша Галюров из нашей компании вздохнул:

– Три стакана! Мизер, а не доза! Я бы и 23 выпил.

Белорусы посмотрели не невысокого, худощавого Мишу и стали над ним издеваться:

– Да в тебя и стакан-то не войдет. Лежи, уж, доходяга!

Слово за слово и Миша плавненько и с ехидцей подвел их к спору на что хочешь, что он не выпьет. Ну, ни за что! Остановились на том, что за вино платит проигравшая сторона, да еще выставляет 2 бутылки коньяка и закуску. Выпить надо было 23 стакана сухого вина за час. Без закуски. Стройотрядовцы погорячились. Откуда им, детям бульбы и Полесских болот, знать, что происходил Миша Галюров из большого бессарабского села Кулевча, где на вопрос местному жителю:

– А хорошая у Вас, хозяин, вода в колодце?

Следовал ответ:

– Не знаю, не пробовал.

В Большой Мишиной семье только для «внутреннего потребления», то есть не на продажу, оставляли после сбора винограда и до нового урожая семь тонн вина. Вино в Бессарабии и Молдавии пили все и всегда. Но пьяниц не было, вино было своего рода продуктом питания, не более. Поэтому выиграть пари для нашего товарища было делом не слишком трудным.

Процесс походил на «избиение младенцев». У продавщицы было всего 8 стаканов, она их все наполнила. Миша взял поднос с вином и мы устроились на широком подоконнике гастронома. Подавали белую болгарскую «Фетяску», слабоватое и кисловатое вино. Миша брал стакан, не спеша, в один приём выпивал, и тянулся за следующим. Перерыв он делал только во время налива следующей серии, закуривая сигаретку. Выпив минут за 20 положенные 23 стакана, он хитро нам подмигнул и, вынув из кармана последний двугривенный, протянул продавщице:

– Хорошее вино! Я, пожалуй, еще стаканчик выпью. За свои!

Белорусы ничуть не переживали. Они сказали, что посмотреть такой аттракцион не жалко ни за какие деньги. А мы впервые за последние дни выпили армянского коньячку под великолепные белорусские деликатесы. Миша наравне с нами участвовал в «банкете», правда, часто отлучаясь из-за стола.

Запомнилась еще из Минской практики свадьба нашего товарища Витьки Андреева, нашедшего свою невесту в том же литейном цехе, где она проходила практику от ПТУ в земледелке. Так называлось отделение приготовления формовочных смесей. Невеста Люда была местной. Папа её работал путевым обходчиком на железной дороге и имел, согласно статусу, дом с подворьем прямо у железнодорожных путей. На свадьбу собралось человек пятьдесят. Кроме родни с обеих сторон были мы, товарищи по институту, а так же одноклассники и друзья невесты из соседней деревни.

Столы ломились от даров белорусских ферм, полей, садов и огородов! На наши вечно голодные желудки обрушился настоящий фейерверк удовольствий. Песни, пляски, «Горько!» продолжалось до утра. Всё было на высшем уровне! Отвели спать нас по друзьям в соседнюю деревню.

Всю особенную «прелесть» белорусского застолья я почувствовал только наутро, когда прозвучал сигнал к подъёму и выходу для продолжения торжеств. Спали мы на полу. При пробуждении мне показалось, что мой затылок крепко прибит к полу гвоздем. Гвоздь казался большим, не менее двухсотки и почему-то раскаленным. Такой эффект произвел на меня картофельный самогон, что был основным застольным напитком.

Помню, что придя на место событий и посмотрев на еду, я несколько раз выбегал в дальний угол двора за сараи. Только к вечеру, когда остальная публика весело распевала песни и признавалась друг другу в уважении и вечной любви, я превозмог себя и выпил рюмку магазинной водки из НЗ хозяев, после чего смог кое-как закусить. Больше к картофельному «напитку» я никогда не прикасался.

Будущие воины

Особое положение в институте занимала военная подготовка. Юноши занимались ей целый день по четвергам. У девушек этот день был свободным. А еще нам говорят о равноправии полов! На военнойкафедре нашего института все студенты при выпуске получали звание младших лейтенантов запаса и должность – командир взвода зенитных самоходных установок ЗСУ-57-2. Военку, так мы называли военную подготовку, пропускать без уважительных причин было никак нельзя. В начале каждого часа занятий проводилась обязательная перекличка. Ну а прогул сразу влек за собой вызов к руководству института, объяснительные, лишение стипендии, а повторный прогул практически приводил к отчислению. После отчисления мгновенно приходила повестка из Военкомата с распределением «в сапоги».

Занятия включали в себя строевую подготовку, изучение уставов Вооруженных Сил, ну и полдюжины непосредственно «зенитных» дисциплин. Самоходная установка сочетала в себе Танк Т-54 с башней открытого типа со спаренной зенитной полуавтоматической пушкой от наземного зенитного комплекса С-30. Поэтому мы подробно изучали и танк и зенитный комплекс с радиолокатором и системой управления зенитным огнем. Я и сейчас, через 45 лет после выпуска смог бы правильно вести боевые действия на этих давно устаревших боевых машинах.

Дальше расскажу почему так глубоко в память въелись навыки привитые нам за время учебы и лагерных сборов. Военная подготовка не представляла для меня трудностей. Во-первых, материал усваивался хорошо, потому что прогулять было нельзя, на занятиях разумно было не отвлекаться а заниматься, так как конспекты из помещения кафедры не выносились. Нас приучали к режиму секретности и выдавали тетрадки только на занятия и часы самоподготовки. Преподаватели были, в основном, ветераны, прошедшие войну. Они честно делали свою работу и добавляли к занятиям рассказы из своей фронтовой практики. Были, правда, и тяжелые моменты с офицерами, не нюхавшими пороху, но с амбициями.

Расскажу об одном. Устройство зенитного орудия читал нам майор Станев, по национальности болгарин. То ли из-за национальных особенностей, то ли из-за характера, был он редким занудой и излишним педантом. При ответе на вопрос по теме он требовал буквально зазубренных, как по конспекту, сведений. Диктовал он своим противным гнусавым голосом материал по памяти. Сам, наверное, настрадался пока зазубрил сотни наименований деталей орудия, и срывал на нас досаду за свои прошлые тяготы.

– Система ударного механизма затвора состоит из, – гнусавил он. Далее шел перечень из трех десятков деталей. Потом диктовался порядок их взаимодействия:

– Когда тяга педального привода отводит ударник, сдерживаемый пружиной обратного хода, доводит шептало до положения вывода последнего из зацепления с выступом на ствольной коробке, происходит самопроизвольное соскальзывание…

Все детали надо было повторять только в той последовательности, что майор диктовал. За отклонение от текста он снижал оценку, а то и заставлял приходить отдельно и пересдавать предмет.

Все как-то смирились, старались соответствовать. Но наш товарищ Виктор Гордеев из параллельной группы не смог вытерпеть такого насилия над здравым смыслом. Он открыто выступил против практики бессмысленной зубрежки. Майор Станев, видимо, был рожден для конфликтов! Гордеев был круглым отличником с первого курса, получал повышенную стипендию, входил в состав профсоюзного комитета института. Шел на красный диплом. А тут такой казус. Майор упорно ставил ему «неуд» по своей орудийной специальности. Скандал тянулся год. Станев не слушал никаких доводов разума, а студент категорически отказывался выступать в роли попугая и отвечал материал своими словами. Скандал дошел до Министерства Обороны. Приехала комиссия. Майор отхватил выговор, а Гордеев «отлично».

Пару лет после окончания института я, будучи в отпуске, наведался в институт и встретил своего одногрупника. Он остался учиться в аспирантуре и преподавал на нашей бывшей кафедре. Мы сидели на лавочке возле главного корпуса и вспоминали студенческие времена. Вдруг мимо нас протрусил рысцой очевидно куда-то опаздывающий, майор Станев. Мне он показался похудевшим и каким-то «задавленным». На мой немой вопрос мой друг засмеялся и поведал мне историю, которая развлекала уже пол – года весь институт.

Майор, как и многие молодые офицеры военной кафедры, решил получить гражданскую специальность и учился в нашем институте на вечернем отделении. А его бывший «любимый студент» Гордеев преподавал ему «Детали машин», науку довольно сложную, изобилующую мудреными математическими выкладками.

– Пошел Станев к Гордееву в десятый раз курсовой проект сдавать!

Прокомментировал друг самочувствие и внешний вид Майора.

– Уже год за Гордеевым ходит!

Классическая иллюстрация к пословицам «Не рой другому яму…» и «Как аукнется…».

После окончанием курса военных наук и перед выездом на двухмесячные лагерные сборы, мы сдавали несколько экзаменов по военным специальностям. По каждому предмету было от 20-ти до 30-ти билетов. Предметы были довольно сложными, особенно устройство и принцип работы радиолокатора. Да и устройство танка, пушки и теория стрельб были не легче. Готовились мы к экзаменам в закрытых аудиториях с решетками на окнах. После занятий конспекты и наглядные пособия сдавались в секретную часть. Так что готовиться вне института было невозможно. Перед каждым экзаменом было три дня подготовки по шесть часов. Готовились мы двумя параллельными группами в одной аудитории. Народ занимался с ленцой, кто-то учил, а некоторые играли в карты, читали газеты, а то и спали. Я прикинул в уме ситуацию и обратился к коллективу с предложением:

– Мы всё равно сидим взаперти, впереди серьезные экзамены. Так давайте потратим это время с пользой и гарантированно, ВСЕ! сдадим экзамены.

Публика меня сначала не поддержала, но потом логика взяла верх. Я предложил каждый билет ответить по одному разу, по очереди, каждому из нас у доски. Нас было человек 35, и я здраво рассудил, что один раз ответив на билет и более 30-ти раз прослушав ответ на него, каждый просто не сможет на экзамене плохо отвечать.

Так оно и вышло. Ответы так крепко засели в головах, что приемная комиссия, ставя пятерку за пятеркой, просто диву давалась такой сверх подготовке. Обе наши группы сдали четыре экзамена всего с тремя четверками. Остальные сплошь «отлично»! Успех был невиданным за все годы работы военной кафедры. С тех пор я твердо знаю, что лучше всего запоминается материал, который ты сам выучишь и обязательно объяснишь другому. Ну и «повторение – мать учения» здесь подтвердилось в полном объёме.

Во время двухмесячных военных сборов твердо заученные знания помогли нашим группам отлично стрелять из пушек, водить танки и работать на локаторах и приборах управления огнем. Порядок действий на каждом номере боевого расчета был забит в мозг крепко и надолго.

Диплом

После военных сборов и преддипломной практики мы съехались в Одессу, чтобы дописать и дочертить в основном уже готовые дипломные проекты, получить заключения руководителей, отзывы оппонентов и подготовиться к защите. Вот тут-то и обнаружилось, что у нашего «комика из АССР» Витька Безгодова нет никаких материалов к диплому. Чем занимался во время практики, он рассказать нам вразумительно не мог. До защиты оставалось 10 дней! Пришлось помогать ему всей группой. Мужская часть разобрала по одному – два листа чертежей, а девушки писали пояснительную записку. Чертежей на полный лист ватмана надо было начертить минимум восемь, а пояснительная записка состояла из 100–120 рукописных листов формата А 4. Успели благополучно, в срок.

И 24 февраля 1968 года вся группа, с первого захода, защитила дипломы. Так что потерь на всем пути в нашем дружном коллективе не было. На следующий день, 25 февраля мне исполнялось 23 года, а моему папе (у нас с ним Дни рождения в один день) исполнялось ровно 50. Я спешил попасть к нему на юбилей и уехал на поезде в Измаил, даже не дождавшись результата защиты. Договорились, что ребята сообщат мне оценку телеграммой. На следующий день в разгар юбилейного застолья почтальон принес телеграмму с одним словом – ОТЛИЧНО!

В Норильск

Остались в прошлом студенческие годы. Надо было отдавать Родине долги за обучение. Система бесплатного высшего и среднего-специального образования в СССР (платного тогда вообще не было) предполагала обязательную отработку после окончания ВУЗа по распределению, то есть там, где запланировало государство использовать обученного за его деньги специалиста. Правда, был некоторый выбор. На группу студентов приходила разнарядка на 3–4 десятка рабочих мест. Каждый студент выбирал из имеющегося списка, причем, первым выбирал тот, у кого лучший средний бал успеваемости за всё время учебы. Наш список предприятий был большим, география его была от Мончегорска и Норильска на Крайнем Севере до Душанбе на юге и от Минска на западе до восточного порта Находка. Я давно мечтал попасть в Норильск. И вот удача! Одно место в списке было. Я шел четвертым в группе по успеваемости. Передо мной желающих попасть за Полярный Круг не было. Так мы с Таней стали норильчанами. Ей, как замужней выпускнице, был предоставлен «свободный диплом» – право ехать с мужем и устраиваться на работу самостоятельно.

Пролетели счастливые дни отпуска после окончания института. Получили мы «подъёмные» – деньги на билеты и первые дни трудоустройства. Немного денег дали наши родители. Улетали мы из Измаила в День Дурака – первого апреля. Помню, что в эти дни вовсю цвели абрикосы и яблони. Было тепло – за 20 градусов. Перелет в Одессу на ЯК-40, 45 минут, в Москву на ТУ-104 около часа. Вечером погрузились в ИЛ-18 и через пять с половиной часов сели в аэропорту Алыкель – одинокий двухэтажный аэровокзал с башней диспетчера наверху, взлетная полоса со стоянкой для самолетов и вокруг бескрайняя белая тундра. Ни заборов, ни охраны… По земле метет поземка, мороз -22. От самолета до аэровокзала пешком метров 400. Тут-то мы и почувствовали, что одеты не по северному. У Тани модные тогда ажурные синтетические колготки всем своим узором впились в кожу, а мохеровый шарфик на голове, поверх прически, не мог согреть горевшие уши. Отогревшись в аэровокзале, мы вместе с другими прилетевшими пробежались еще немного по морозцу до прибывшей электрички из пяти-семи вагонов. До города ехать было 50 километров и два часа. Ехали медленно, с частыми остановками. Автомобильной дороги до аэропорта тогда еще не было, а электричка ехала медленно потому, что, как я узнал впоследствии, путь, проложенный по вечной мерзлоте, был плохого качества. Прибыли мы на конечную станцию, практически, на центральную площадь, где не было ни перрона, ни вокзала. Просто рельсы заканчивались. В ста метрах от остановки располагалась шикарная гостиница, где нам объявили две новости, плохую и хорошую. Плохая, что нас здесь не ждали, если бы было командировочное удостоверение и бронь, тогда бы еще…Хорошая новость, что для таких как мы существует, и недалеко, транзитное общежитие для вновь прибывших. Там нас приняли, дали мне место в просторной мужской палате, коек на двенадцать. В такой же, но женской, поселили Таню. В этом старом двухэтажном доме собрались люди со всего Таймыра. Военные с семьями и без, добирающиеся до своих точек в тундре, геологи, строители… На общей кухне жены стряпали обеды, по широким коридорам носились дети, играли в войну и катались на велосипедах. В душевых стирали и купали младенцев.

Мы думали перекантоваться в этом «пересыльном лагере» денек – другой и потом поселиться в приличном общежитии. Нам уже рассказали попутчики, что в Норильске есть улучшенные общежития для ИТР (инженерно-технических работников), где в комнате живут семейные. Действительность оказалась не такой радужной.

Я созвонился с работой, куда имел направление, и на автобусе поехал в «старый город». Норильск 1968 года представлял собой старую часть, откуда он начал строиться еще с 20-х годов и новую часть, что строилась в период его бурного развития. Архитектуре нового города наглядно демонстрировала изменения советских градостроительных взглядов, начиная с 1950 года. Сначала шли помпезные дома в стиле старого Санкт-Петербурга с лепными карнизами в завитушках, колоннами и башенками, широкий проспект и две просторные площади. На круглую Гвардейскую площадь выходили овальные фасады трех шестиэтажек – гостиницы и двух жилых с магазинами на первых этажах. На двух домах, постройки до 1953 года все завитушки, лепные обрамления окон, гипсовые вазоны по краям крыши были на месте. А вот дом с гастрономом «Енисей» строили уже после смерти Вождя Народов. Он был лишен всех украшательств и излишеств. «Сталинский» стиль сохраняли еще 3–4 дома с каждой стороны проспекта, а дальше уже шли стандартные пятиэтажные «хрущевки». Проспект, конечно, носил имя Ленина и был длиной три километра. Собственно это и был весь город Норильск с четырьмя параллельными проспекту и десятком поперечных улиц.

Моя работа находилась в «старом городе» где было много заводов и промзон и совсем мало жилых домов, старых деревянных одноэтажных и каменных двухэтажных. Почти всех жителей переселили в «Новый город», что строился с начала шестидесятых.

Управление «Сибмонтажавтоматика», куда я был направлен, располагалось в старом здании, полузанесенном снегом, и состояло из двух этажей конторы с десятком кабинетов и примыкающим к ней цеху. Потом я узнал, что в здесь в тридцатых годах находился первый металлургический завод Норильска, где в небольших, экспериментальных печах получили первые партии меди и никеля.

Начальник управления Анатолий Анатольевич Евграфов показался мне довольно пожилым, хотя ему было лет 45. Он проверил мои документы и послал оформляться в отдел кадров. Там я узнал, что по правилам я могу быть принят на работу, только имея прописку. Надо было решать вопрос с жильём. В направлении на работу у меня была запись – «С предоставлением общежития». Мы с Таней и не рассчитывали ни на что другое. После полуподвала у Доры комната в общежитии грезилась райским уголком.

Вот тут и начались загвоздки. В Норильске почти всё принадлежало Норильскому горно-металлургическому Комбинату (НГМК). Все дома, гостиница, общежития, магазины, рестораны и столовые, продуктовые и промтоварные базы, институт и техникум, даже больницы и поликлиники. Не входили в комбинат только школы, милиция, суд, прокуратура и КГБ. Дороги, порты, аэропорт тоже входили в структуры этого гиганта. Основными, конечно, были производственные предприятия – рудники, фабрики и заводы, транспортные, ремонтные и строительные объединения. На комбинате тогда работало 115 000 человек из 180 000 населения Норильска. Самыми многочисленными подразделениями, кстати, были не металлургические и не горнорудные, а Управление торговли – 15 000 работающих и Управление снабжения 3200. Первое подразделение Комбината, с которым мне пришлось познакомиться, был Жилфонд, который подчинялся заместителю Директора комбината по быту. Наша «Сибмонтажавтоматика», к сожалению, не входила в состав Комбината, а работала на субподряде у строителей. Входили мы в состав Всесоюзного министерства Монтажных и специальных работ. Своего жилья фирма не имела, а получала раз в год определенное количество квадратных метров от комбината. Для решения вопроса о моём расселении требовалась виза заместителя директора по быту. Попав к нему на прием, я узнал, что мест в семейном общежитии не хватает и для своих, комбинатских, а в простое меня поселить не могут, так как я, «к сожалению», женат. Вернувшись в управление, я рассказал о своей беде начальнику. Он изготовил письмо на имя того же зам. нач. по быту, где просил выделить молодому специалисту с женой несколько квадратов под жилье в счет будущих площадей, выделяемых управлению в начале года. Вариантов со съёмом жилья в те поры никто не знал. Прописаться можно было только у родственников и то с большим трудом.

Александр Иванович Шерер, а именно он занимал тогда должность зама по быту, запомнился мне на всю жизнь. У его секретарши я узнал, что он родом из Одессы, что придало позитива моим надеждам на положительный ответ – всё-таки мы земляки, он же должен видеть по документам, откуда я прибыл. Но, не тут-то было! То ли у него язва разыгралась, то ли он не жаловал «некомбинатских», но пообщаться мне с ним пришлось долго.

– Нет у меня свободного жилья!

Объявил он, мельком взглянув на письмо. Иди. Я опешил, стал бормотать, что приехал на работу, а меня не могут принять без прописки.

– Селите хоть в общежитие, но решите вопрос!

Ничего не помогало. Управление посылало меня к Шереру, тот с очередным отказом выгонял. Мой начальник уже стал предлагать мне ехать в Хабаровское управление, там, мол, жильё дадут. Он, оказывается, только месяц, как приехал в Норильск на повышение из Комсомольска – на Амуре, где работал начальником участка. В Норильске он еще не познакомился достаточно с руководством, не знал местных раскладов, и не стремился лезть на рожон по мелочам.

К этому времени, а прошла уже неделя моих мытарств, в транзитном общежитии начали намекать, что пора бы и «ехать дальше». На нашу удачу инженер по технике безопасности Женя Морозов просился в отпуск, его жена с двумя дочками уже уехала, а его не отпускали. Начальник поставил ему условие, пустишь к себе вновь прибывших, пока решается вопрос с жильем, отпущу. Женя с радостью согласился и помог нам перебраться в его двушку в хрущевке. Сам улетел на следующий день. Пора было мне приступать к действиям решительным. Уезжать, сдавшись, я решительно не хотел. В очередной раз, придя в приемную к Александру Ивановичу, я узнал, что он распорядился меня больше не пускать в кабинет. Я дождался, когда выйдут очередные посетители и вошел без приглашения, заявив, что не выйду, пока он не решит вопрос с пропиской!

– Вы не сделаете из меня советского безработного, а если сделаете, будете отвечать!

На это моё заявление он начал кричать, что если я сам не освобожу кабинет, то он вызовет милицию, и меня привлекут за хулиганство.

– Вызывайте! – с радостью согласился я, – пусть и милиция будет свидетелем попирания прав молодого специалиста!

Он сбавил тон, оделся и ушел, сказав секретарше, что его сегодня больше не будет.

Не знал Александр Иванович, что я прошел школу борьбы с бюрократией «имени Гарика», у которого снимал с друзьями комнату на втором курсе. Меня так просто не скушать! На следующий день пошел я по инстанциям, благо все они находились в одном здании на Ленинском проспекте, аккурат, напротив нашего временного убежища. Сначала посетил Горком Комсомола на первом этаже. Имел приятную, но совершенно бесполезную беседу с первым секретарем. У них, мол, нет влияния на распределение жилья, другие задачи, энтузиазм молодежи, трудовые подвиги… В общем, пусто. Поднялся я этажом выше, в Горисполком. Орган Советской Власти, в лице зампредседателя, поведал мне о полном отсутствии таковой в руках Исполкома. Всё в Комбинате! Мы сами со своими педагогами и библиотекарями к ним на поклон ходим. Выделяют мало, пожаловался он, посоветовав идти к Шереру.

В поисках какой-то власти я поднялся на третий этаж в Горком КПСС. Записался на прием к первому секретарю на послезавтра. Ждал два дня, чтобы узнать, что секретарь вычеркнул меня из списка, заявив, что по жилищным вопросам не принимает. Я всё-таки дождался окончания приема и отбывающему на очередное совещание «Первому» высказал всю нелепость моего положения, напирая на невозможность воспользоваться конституционным «правом на труд»! Видимо слово Конституция было ему неведомо, а заботы о светлом будущем всего человечества так его занимали, что отвлекаться на мои мелочи у него не было возможности.

Его секретарша выслушала мою историю, посочувствовала и посоветовала зайти ко Второму секретарю Горкома. Второй секретарь традиционно курировал производство. Я попросил записать меня на прием.

– Да иди так. Он у нас всего три месяца. Пришел с Обогатительной фабрики и еще не успел обюрократиться.

Фамилию Второго помню до сих пор. И помнил, когда сам стал начальником управления, никогда не вел записей на прием, работники могли заходить ко мне со своими вопросами в любое время. Владимир Иванович Селезнев, симпатичный, лет тридцати брюнет принял меня сразу. Посмотрев моё направление на работу, он удивился:

– А в чем дело? У нас с молодыми специалистами никаких проблем не бывает.

Я рассказал о своих боях с Шерером. Селезнев удивился и попросил секретаря связаться с ним. Секретарь сообщила:

– У Александра Ивановича идет совещание, и он просит перезвонить.

– Ничего. У нас вопрос короткий, пусть возьмет трубку.

– Здравствуйте, Александр Иванович! У меня тут сидит молодой специалист Гринспон Владимир Маркович… Ах, вы знакомы.

Секретарь послушал, и лицо его стало вытягиваться в недоуменную гримасу.

– Послушай, он говорит, что ты требуешь двухкомнатную отдельную квартиру! Так?

Я, опешив от такой изворотливости зама по быту, выпалил:

– Да мне прописка нужна, чтобы к работе приступить! Хоть в общаге!

Селезнев всё понял, улыбнулся, и продолжил в трубку:

– Он согласен на комнату. Хорошо?

Он выслушал ответ и дал отбой.

– Завтра с утра, к 8-00, приходи в жилфонд, назови фамилию. Тебе выпишут смотровой ордер, если не подойдет, дадут другой. Выбирай.

Едва дождавшись утра, я пришел первым к заветному окошку и получил бумагу с адресом. Нам предлагалась комната, аж 18 квадрат, в двухкомнатной «хрущевке» с одними соседями. Комната показалась нам огромной. В квартире были все удобства: ванная, совмещенная с туалетом, коридор и кухня в 5,5 кв. метров. Пол был выстлан еще только появившемся тогда линолеумом светло – серого цвета. Соседи – молодая пара без детей. После одесского подвала это жилье казалось для нас сказкой. Мы не стали смотреть дальше и согласились. Ордер мы получили в тот же день, а на следующий сдали паспорта на прописку.

Заканчивая описание моей борьбы за законную жилплощадь, не могу не упомянуть, что лет через 5–7 после этих событий Александр Иванович Шерер благополучно сел в тюрьму вместе с главным бухгалтером комбината. Что-то мухлевали с доверенным добром. В тюрьме ему не понравилось, и он умер там года через три.

Пришло время обзаводиться обстановкой. В магазинах в те времена мебели практически не было. Стояли какие-то монстры производства местной тюрьмы. Но на стенах домов попадались объявления о продаже или желании купить что-либо. Нам попалось объявление семьи отъезжающей из Норильска, как здесь было принято говорить – «на материк». Сложив вместе все наши подъемные и деньги от родителей, мы купили довольно сносную мебель производства г. Иваново. Трехстворчатый шифоньер, диван-кровать, стол со стульями и даже тумбу с зеркалом в рост человека – трельяж. Всё было светлого дерева, в комплекте. Купили и телевизор на ножках, тюль на окна. В общем, не комната, а сказка.

Через два года, как раз перед рождением нашего первенца Алеши, нам повезло в квартирном вопросе еще раз. Соседи решили уехать на родную Кубань, вторая комната освободилась. Я, вооружившись справкой об ожидаемом семейном пополнении и ходатайством с работы, ринулся по инстанциям с целью оставить освободившиеся девять метров жилой площади за нами. Параллельно решал сложнейший в те годы вопрос с квартирным телефоном. Могу похвастаться, что вез я молодую маму Таню с малышом из Родильного дома в отдельную двухкомнатную квартиру с телефоном! Тогда для семьи из трех человек это было чудом! А телефон был вторым чудом. До сих пор помню номер 2-41-04.

«СИБМОНТАЖАВТОМАТИКА»

Немного расскажу о своем монтажном управлении, где проработал 30 лет. Сразу скажу – с работой мне повезло! Главное, это очень доброжелательный человеческий климат в коллективе. Народ собрался молодой. Редко кому было за тридцать. Самый старый ветеран бригадир был пятидесятилетний Петр Иванович Шпота. Да еще главным бухгалтером работала Софья Михайловна Никифорова – ветеран Войны, служившая на фронте в зенитном пулеметном взводе, за что за глаза имела прозвище «Сонька пулеметчица». Начальнику управления было 45, главному инженеру 32. Сам город Норильск тогда был самым молодым городом в СССР. Средний возраст чуть более 27 лет. Люди старшего возраста встречались крайне редко. Коллектив был небольшой – около 200 человек, дружный и работящий. Не было и намеков на соперничество за должности, подсиживание и наушничество.

Второе, что мне нравилось, это «география» деятельности управления. Мы участвовали в строительстве практически всех объектов комбината. Приступали к монтажу средств автоматизации и связи, на чем специализировалось наше управление, мы уже в самом конце строительства, когда корпуса и все технологические цепочки были на месте. Это позволяло быть в курсе всего огромного масштаба Норильской стройки. Даже в новых жилых домах мы монтировали телефонизацию, радио и телевизионные антенны с разводкой в каждую квартиру.

На каждом крупном предприятии комбината находились наши участки. Иногда мы располагались в выделенных для нас помещениях в заводских корпусах, а чаще ставили передвижные домики с помещениями для прораба, раздевалками. Пристраивали к ним склады и мастерские. Стройка велась как в самом Норильске, так и в городах – спутниках: Талнахе (центре добычи руды), Кайеркане (угольные разрезы, шахты), Дудинке (порт на Енисее). Объем строительства новых объектов и реконструкции и расширения действующих был огромен.

На стройке работало более 20 тысяч строителей и монтажников. Комбинат стремительно развивался. Государство остро нуждалось в его продукции-меди, никеле, кобальте. Немаловажно, что наряду с этими основными материалами из норильской руды добывались и золото, и серебро, да еще треть мирового производства платины с другими металлами платиновой группы: осмием, родием, иридием и т. д.

Третьим приятным моментом работы на Севере была оплата. На тот оклад, что был нам положен с первых дней работы, сразу начислялся районный коэффициент 1,8. То есть я сразу получал почти вдвое по сравнению с зарплатой в нормальном климате. Затем, каждые полгода, к этому коэффициенту прибавлялось еще по 0,1 (т. е. по 10 %) и так до того как оклад умножался на 2,6. Это был потолок. Но к этому времени и сам оклад рос, с продвижением по службе. И это продвижение на Севере было не в пример быстрее. Народ приезжал, зарабатывал деньги и уезжал «на материк», освобождая должности для молодых.

Первые назначения

Первым моим рабочим местом была должность мастера на Талнахском участке. Город Талнах возник года за три до нашего приезда на месте вновь открытого огромного месторождения руды в 30 километрах от Норильска. Сразу были заложены три рудника, и началось строительство города для их работников. Мне пришлось поработать на строительстве самого первого и самого неглубокого рудника «Маяк». Мы монтировали там систему автоматизации стрелочных переводов для внутрирудничного рельсового транспорта – электровозов с вагонетками и вагончиками для перевозки людей к забоям. Впервые я познакомился с подземным хозяйством, посмотрел на просторные, почти как в метро галереи.

Но спускаться под землю приходилось не часто. Обязанности мастера были в обеспечении бригады технической документацией, материалами, выполнять все положенные действия по технике безопасности (инструктировать каждого рабочего под роспись в журнале перед спуском в рудник), согласовывать с техперсоналом рудника все технические вопросы, сдавать им выполненные работы.

Моей жене Тане мы подобрали спокойное место работы в институте «Норильскпроект». Это было солидное учреждение с персоналом в 1200 человек. Находился он на центральной площади.

Таня очень скучала по югу, трудно привыкала к Северу. Просилась в отпуск. Система отпусков в Заполярье допускала суммирование отпусков за 2 и даже 3 года. К положенному по всей стране отпуску северянам добавляли еще 20 рабочих дней и 4–5 дней на дорогу к месту отпуска. Так что некоторые, скопившие отпуск за 3 года, северяне не появлялись на работе по пол – года. Зато потом три года – работа! Правда, детей школьного возраста можно было отправлять на всё лето в лагерь «Таёжный» на юг Красноярского края. Я бы тоже хотел сначала подкопить отпуск, но пожалел жену.

– Копи деньги на отпуск, а то что – ж, с Севера да без денег являться! Накопим 1000 рублей, поедем.

Стали мы жить на одну зарплату, а вторую откладывать. Режим дня у нас был однообразным. В 7 утра подъём, в 7-30 я уже убегал, дабы успеть на автобус, что возил смену ИТР на Рудник «Маяк». Дорога была еще только отсыпана валунами и подровнена щебнем, так что скорость была соответствующей. Добирались мы за час. Зимой в автобусе стояла температура не намного теплее, чем за напрочь замерзшими окнами. Так что народ был одет соответствующе. «В моде» были овчинные полушубки, а-то и тулупы, тяжелые шубы – верх материя «под Брезент», внутри та же овчина. На ногах унты собачим мехом наружу. Впрыгнешь в автобус, займешь место и дремлешь под прыжки автобуса на кочках, а не достанется места, дремлешь стоя.

У Тани дорога на работу была полегче. Четыре остановки на автобусе, благо наша остановка была как раз под окнами. Автобусы в Норильске ходили часто. Этому аспекту технологического процесса – доставке работающих на заводы, фабрики в рудники и конторы – руководство уделяло большое значение. На основных переделах комбината – рудном, металлургическом, обогатительном был беспрерывный цикл работы. Люди трудились в 3 смены, по 8 часов на обычных производствах и в 4 смены, по 6 часов на вредных и подземных. Так что транспорт ходил по всем маршрутам круглосуточно.

Наступило заполярное лето. Солнце перестало уходить за горизонт, просто опускалось на ночь пониже. Спать приходилось при свете, задернув окно легкой шторой. В молодые годы это не сильно замечалось и раздражало, так же как и сплошная круглосуточная темень зимой.

Летом иногда можно было на остановке встретить взъерошенного, с выпученными глазами, одевающегося на ходу, работягу.

– Сколько времени!? – кидался он к прохожим.

– Шесть часов.

– Утра или вечера!?

– Да вечера, чудак.

– Слава богу, испугался, что проспал! Мне к шести утра на смену. Пойду досыпать.

Социализм – есть учет

Постепенно я освоился с работой. Наставник мой, 27-летний Игорь Прокопенко, был и сам недавно назначен на должность прораба, только окончил заочно местный институт. Перво – наперво он познакомил меня со всем документооборотом по сопровождению нашего монтажного производства. Лозунг В. И. Ленина «Социализм – есть УЧЕТ!» действовал в ту пору строго и буквально. Каждая выполненная работа отражалась в нескольких, часто дублирующих друг – друга документах. Всё расписывалось по операционно и подробно. Хорошо в этих условиях прорабу каменщиков. Вписал в документы 2 позиции – кирпич и раствор. А у нас работа состояла из операций с тысячами мелких приспособлений, сотнями видов измерительной и контролирующей техники, массы сортов кабелей, проводов, пневмотрубок и деталей их коммутации (соединения). Ценники и нормативные справочники, откуда мы выбирали нужные позиции для оформления выполненных работ, были увесистыми книгами усеянными таблицами. А составляли их ведущие отраслевые институты с десятками тысяч работающих. Мне, молодому специалисту сразу бросилась в глаза и постоянно саднила никчемность многих придуманных сверху норм и правил. Но! Жизнь текла и работа торопила. Пришлось вникнуть. Но через 15 лет, когда я стал уже начальником управления, пришло время побороться с бюрократией. И успешно. Но об этом позже.

Обучив меня азам работы мастера, Игорь засобирался в отпуск, три года не брал, устал. Показал мне какие выполненные работы оформить для оплаты заказчиком, попросил бригаду помогать молодому специалисту и отбыл. Я побаивался сначала, но работа пошла успешно, документооборот я освоил, фронт работ бригаде обеспечил. Пришло время закрывать выполненные работы.

Здесь надо немного пояснить, как в то время это происходило. Строительство Норильского комбината велось невиданными, ударными темпами. Очень нужен был «большой никель» стране. Проектные институты едва успевали выпускать чертежи, заводы изготавливать оборудование. Всё «с колес» шло в работу. Не успевали проектировщики только выпускать сметы на предстоящие работы. Это документы с расчетами стоимости работ по строительству зданий, сооружений, цехов, дорог, трубопроводов и т. д.

Правительство приняло решение строить без смет, а строителям и монтажникам платить за фактически выполненные и обсчитанные согласно ценникам и справочникам объемы работ. То-есть, сметы на выполненные каждый месяц работы мы считали сами. На комбинате была целая служба по приемке выполненных работ и оценки правильности расчетов стоимости. Ну и для правильного понимания данного аспекта в уголовном кодексе имелось несколько строгих статей для тех, кто припишет лишнее и получит не заработанное.

Нас курировал специалист по монтажу электрики, автоматики и связи Костромин. Милый дядька. Конец каждого месяца у него был расписан по минутам. Надо было в нескольких организациях, в каждой из которых по полдесятка участков, принять работы. На каждом участке его ждала полуметровая кипа документации. Всё надо было просмотреть, проверить, подписать.

Он справлялся с этой огромной работой своеобразно. Отмечал в спецификациях к проекту, что ему предъявляли, ту часть оборудования и материалов, которая была смонтирована и предъявлена к оплате. Некоторые проекты исполнялись несколько месяцев, поэтому он ставил цифру выполнения (и оплаты) напротив позиции и монтажники уже не могли следующий раз «предъявить» больше, чем осталось. Отметки он делал особым цветным карандашом своей марки. Надеялся, что ни у кого в Норильске больше такого нет.

Этот процесс контролировался и другим способом. Полученные со склада под проект согласно спецификации материалы каждый месяц списывались в количестве, указанном в акте выполненных работ. За этим строго следила бухгалтерия каждого предприятия.

Закрытие объёмов происходило часто в теплой, дружественной обстановке. Начальники участков съезжались на какой-то один, накрывали стол, играли в биллиард и шахматы. В перерывах в приемке куратор не прочь был сгонять партию в шахматы. Присутствующие знали, что выигрывать у него «не рекомендуется», так как после этого «особый» карандаш мог повычеркивать у выигравшего половину объемов. После окончания приемки был незатейливый товарищеский ужин. Потом куратора отвозили домой.

Система была устоявшейся, и никто не искал в ней брешей, дабы получить деньги за «воздух». Проверялось всё еще и во время плановых ревизий управлений по линии вышестоящих организаций.

Первый «ЛЯП»

Вот во время такой ревизии проводимой трестом и вылезла одна «маленькая» неувязочка на нашем участке. Это было уже через полгода, как Игорь вернулся из отпуска. Приезжает он как-то из управления мрачнее тучи.

– Ты, Володя, такой-то проект предъявлял к оплате, когда я был в отпуске?

– Ну да. Ты сам мне оставил чистую спецификацию и велел предъявить. Я обсчитал и «продал».

– Значит это я идиот. Забыл, что парой месяцев раньше уже именно этот проект по установке системы автоматических стрелочных переводов горизонта – 90 метров я уже предъявил. А комиссия углядела, что за один и тот же объект деньги получены дважды. Ждут разъяснений. Да еще и суммы совпали до рубля, а ведь считали мы в разное время! Вот научил, так научил! Хоть бы где ошибся, можно было бы как-то отбрехиваться.

Ситуация «пахла керосином». Нам дали три дня для объяснений. Тут заглянул в нашу каптерку бывший наш прораб Гера Белкин. Он с полгода как перешел на рудник зарабатывать подземный стаж. Работал он как раз начальником службы внутрирудничного транспорта и часто забегал попросить что-либо из материалов. Выслушав нашу печаль, он бодро встрепенулся и заявил:

– Ну, ребята, тут меньше чем шестью пузырями не обойтись!

На наш немой вопрос он начал считать:

– Два главному механику, он акт составляет, два главному инженеру – он утверждает. Ну и мне за оргработу. Тоже два.

Меня как молодого навострили в гастроном «Маяк» за объявленными напитками (шесть бутылок «Московской особой») и какой-то закуской. Герман пошел договариваться и на следующий день притащил оформленный по всем правилам Акт, из которого следовало, что в результате обрушения породы на горизонте – 90 м. была полностью разрушена система стрелочных переводов, и проект № такой-то должен быть смонтирован заново в полном объеме! Комиссия была удовлетворена, а мы больше таких грубых проколов не допускали.

Моральный дух

Много можно писать о несуразицах социалистического способа хозяйствования, но это скучная материя. Хочу сказать, что мы все были настроены не на обман государства, а на выполнения задач по вводу объектов в строй. Часто, особенно в конце года, бригады сутками авралили, не уходя домой, а только поспав в прорабке на скамейке или на полу 3–4 часа. И сдавали объекты. И никто не считал переработанные часы.

– Ты начальник дай после Нового Года пару отгулов, да наряды закрой по-божески.

Вспоминаю один пример, характеризующий моральную атмосферу в коллективе. Она была присуща и городу в целом. Это нетерпимость к проявлениям хитрости, ловкачества, карьеризма, неискренности. После шести лет жизни в Одессе, с ее атмосферой делячества, взяточничества, блата, мы на Севере окунулись в общество честных, открытых отношений.

Конечно, люди обращались друг к другу за помощью. Но оказание услуг строилось не на принципе деляг: «А что я с этого буду иметь?», а на принципе: «Помоги другу, чем можешь. Когда-нибудь кто-то и тебе поможет». О «вознаграждениях» доктору или мастеру в парикмахерской не было и речи. Если уж стрижешься долго у любимого мастера, то отношения не как клиент с работником, а как равный с равным. Можно и подарок преподнести на 8 Марта и не удивиться, если получишь подарок в ответ.

Так вот, был у нас в коллективе инженер Тарас Билык. Сам он был с Западной Украины, а ВУЗ окончил в Харькове. Приехал с женой Светланой, ее взяли в плановый отдел. Тарас поработал мастером на участке, а потом был назначен в отдел подготовки производства начальником. Любимым его развлечением было выйти в коридор покурить, оставить щелку в двери и подслушивать, о чем подчиненные говорят. А так как его подчиненные были женщины, то они не могли сидеть молча. Потом начальник заходил и начинал выяснять отношения, вплоть до угроз доложить все «секреты» начальству. Был он на работе неприкрытым карьеристом, рвался всеми силами подняться на большую зарплату. Да и на Север приехал исключительно за «длинным рублем». Как будто про него ходил анекдот:

«В чем разница между украинцем и хохлом? Украинец живет на Украине, а хохол живет там, где больше платят!»

Светлана, его жена, полненькая украинка-хохотушка с открытым и добрым характером вдруг стала грустной и необщительной. А иногда приходила с запудренным синяком под глазом. На расспросы не отвечала, но однажды не выдержала и по секрету рассказала женщинам о причине конфликта в семье. Тарас был категорически против детей, считал, что надо деньги зарабатывать, а не на пеленки горбатиться. Когда Светлана забеременела, погнал ее на аборт со скандалом и даже кулаками.

Для карьеры, Тарас еще в институте вступил кандидатом в члены КПСС. После окончания кандидатского срока на очередном партсобрании его должны были принять в члены партии. Пришел инструктор из райкома, сел в президиум. Когда подошел вопрос повестки дня о приеме из кандидатов в члены КПСС инструктор ожидал стандартную процедуру: «Кто за? Кто против? Кто воздержался? Единогласно! Поздравляю…» Да не тут то было! Слово попросили рабочие коммунисты с участка, где Тарас поработал мастером. Все как один высказались за отказ в приеме кандидата. Характеристики стяжателя и карьериста, человека, противопоставляющего себя коллективу, интригана и наушника, были высказаны ему в лицо, как говорится, без купюр. Да еще и с женской стороны были разоблачения его безобразного поведения в быту. Инструктор райкома пытался как-то защищать кандидата, мол, так не принято, кандидаты всегда принимаются… Но его мнение осталось при нем. Председатель собрания поставил вопрос на голосование. Все подняли руку против принятия. В кулуарах после собрания инструктор, поморщившись, сетовал на нахлобучку в райкоме, что, мол, пустил собрание на самотек и т. д. Но нам пожал руки и сказал:

– Бывал я на разных собраниях, но такого здорового и принципиального коллектива не встречал. Молодцы!

Через неделю Тарас забрал жену, уволился и отбыл в своё Закарпатье.

Трест. Главк. Министерство

Наше управление входило в состав треста «Сибмонтажавтоматика». Он охватывал территорию от Новокузнецка на западе до Сахалина на востоке. Всего в нем было 12 управлений, завод средств автоматики и проектный институт. В свою очередь наш трест входил в состав «Главмонтажавтоматики» – подразделения «Министерства монтажных и специальных строительных работ» – огромной организации с числом работников переваливших в 1980 году за миллион, производившей начинку производственных цехов вновь строящихся фабрик и заводов различным технологическим оборудованием от линий по розливу молока до доменных печей. Специализированных главков в министерстве было больше двух десятков. Это были предприятия, к примеру, по проходке вертикальных стволов на шахтах и рудниках, по бурению скважин с целью осушения водоносных пластов, по возведению заводских труб, футеровке огнеупорными материалами внутри металлургических печей, химической защите ванн электролиза и т. д. Основными по объёму работ, конечно, были Главтехмонтаж – установка основного технологического оборудования – и Главэлектромонтаж. Разделение предприятий по видам работ без сомнения приносило огромную пользу. Коллективы были насыщены квалифицированными кадрами по данному профилю работ, которые готовились в Институтах (инженеры), техникумах (руководители среднего звена), производственно – технических училищах (рабочие).

В нашем Главке было 8 трестов, в них 97 управлений по всей территории СССР. Так что, оказавшись в любом более – менее крупном городе страны всегда можно было обратиться за помощью, если надо, в родственное предприятие. Вертикаль власти была выстроена четко. Так назначение на должности строго регламентировалось. Начальником управления или главным инженером – так тогда называли технического директора – можно было стать только по приказу Главка, Трест только представлял кандидатуры. Руководство же Треста назначалось только самим министром!

Из подразделений министерства начавших работать на Норильский комбинат Сибмонтажавтоматика была первой. С 1959 года в виде участка, а с 1962 – управления. К середине 70-х таких управлений разного профиля в Норильске было уже 17.

Командировки

Норильск не был связан с «материком», как мы называли остальную страну, ни авто, ни железными дорогами. Грузы доставлялись по морю и реке Енисей в порт Дудинка в 100 км от Норильска. Людям же оставался воздушный транспорт. На местных линиях, в пределах 300 км, летали трудяги АН-2. Летом на колесах или поплавках (при посадках на воду). Зимой на лыжах. Для них был построен маленький аэропорт «Валек». Там же базировались и вертолеты местного авиаотряда. Большие магистральные лайнеры садились на современном аэродроме «Алыкель» в 50 км. От Норильска. Он имел посадочную полосу для всех видов самолетов. Здесь же базировался и полк ПВО.

Командировок было много, и летали мы и с маленького и с большого аэропорта по несколько раз в год. Да еще полеты в отпуска… Я как-то попробовал сосчитать, сколько же я за время работы в Норильске налетал километров? Получилось, что я облетел Землю по экватору не менее 10 раз.

Первая командировка у меня случилась на втором году работы и сразу на 2 месяца. Нашему управлению поручили смонтировать автоматику в самом большом цеху Ачинского глиноземного комбината. Цех гидрохимии был размером с 3 футбольных поля, 50 метров высотой, и начинен по самую крышу массой химических агрегатов и трубопроводов. Проект автоматики был очень большим по объему и сложным, так как вся система была на пневматике. Мы в Норильске, на объектах цветной металлургии привыкли к системам автоматики на электрических цепях, а в Ачинске все сигналы представляли воздушный поток, и регулирование шло при помощи пневмоустройств. Меня отправили как инженера по связи с проектировщиками и облегчения работы нашим монтажникам. С проектантами – молодыми ребятами из Питерского института «Проектавтоматика» я быстро нашел общий язык и вник в особенности проекта. Командировка запомнилась особенностями быта. Строили комбинат 60 000 так называемых «химиков». В те времена за не особо тяжкие преступления суд часто выносил приговоры с направлением осужденных не в колонию или тюрьму, а «на стройки народного хозяйства». В основном это были стройки новых химпроизводств. Отсюда и бытовое – «на химию».

Так вот в Ачинск собрали массу этих «химиков» обоего пола, заселили на время строительства в построенные для будущих работников новые дома по 3–5 человек в комнату. На первом этаже одного из таких общежитий была гостиница для таких как мы прикомандированных «не химиков». А над нами четыре этажа, а также во всех близлежащих пятиэтажках всё было занято приговоренными. Так что после работы мы сидели дома, готовили ужин, гоняли чаи с медом, читали, болтали. Но на улицу, ни-ни.

Комбинат, что мы строили, был огромным. Трамвай, который ходил из города и вдоль всего комбината кроме центральной проходной делал еще десяток остановок и назывались они по названию цехов и заводов входящих в комплекс. Последняя была Цементный завод.

По пути в Ачинск я побывал и на другом грандиозном сооружении – Красноярской ГЭС. Тогда она была еще в стадии строительства, и мне удалось взобраться по внутренней лестнице с более чем 1000 ступеней на стометровую плотину, заглянуть в турбинный зал, где уже работали два агрегата. Самоё большое впечатление произвел вид с правого берега, на котором уступами разросся поселок Дивногорск, на отвесную скалу левого берега. Слева полукружье плотины с огромным буруном водосброса, напротив огромная стопятидесятиметровая темная скала и внизу бурлящий Енисей. Много раз бывал я в Дивногорске, но первое знакомство с этой, захватывающей дух картиной, и сейчас стоит перед глазами. Бывал я позже на других ГЭС и Сибири и Волги – Иркутской, Братской, даже на самой большой Саяно-Шушенской, но Дивногорск по красоте и величию – первый!

Одной из самых длительных командировок была поездка в Находку, на Дальний Восток. Там открывалось новое управление Треста и меня приглашали на должность главного инженера. Был август 1972 года. Мне удалось побывать во всех значимых местах – Владивостоке, Артеме, Находке. Искупаться в Тихом океане. Месяц я знакомился с условиями работы. Понимал, что по сравнению с Норильском здесь масштабы мизерные, работа не интересная – в основном на ремонте судов. Поэтому, когда на должность решили взять местного, я даже обрадовался. Подписал отпуск (моя Таня с сынишкой уже были у мамы с папой в Измаиле) и вылетел самым далеким рейсом Аэрофлота Владивосток – Одесса. Летел на ТУ-104 с шестью промежуточными посадками 18 часов. Вот когда понимаешь строки песни «Широка страна моя родная…».

Чаще всего приходилось бывать в родном Тресте. То на технических совещаниях, то на сдаче серьезных экзаменов на различные допуска, то на подведении итогов года или профессиональных конкурсов. Я постоянно отличался как рационализатор и несколько лет носил звание «Лучший рационализатор Треста». Кстати кроме почета и призов рационализация приносила и вполне ощутимый доход. Нам выплачивали до 4 процентов от экономии по рацпредложениям. Были вознаграждения сопоставимые с месячной зарплатой, а то и более.

Город Ангарск появился среди сибирских просторов после войны, в начале пятидесятых. В этом месте решено было построить секретный и очень важный завод для советского ядерного проекта. На огромном предприятии, под землей, обогащали уран и вырабатывали «тяжелую воду» для атомных и водородных бомб. Завод потреблял массу электроэнергии. Поэтому неподалеку построили еще несколько теплоэлектростанций. Потом рядом расположился Ангарский химкомбинат. Первые агрегаты на него поступили из завоёванной Германии в качестве репараций. Потом протянули трубу из Тюмени и построили Нефтеперегонный завод. Ангарск превратился в довольно мощный промышленный центр. Сам город строили молодые архитекторы и его отличительной чертой были максимально сохраненные деревья. Иногда сосна росла в полуметре от стены дома. Все дворы были как рощицы с вековыми соснами и березами.

Дальше просто перечислю, где еще пришлось побывать по делам за 30 лет работы в родной фирме. Вильнюс, Рига, Москва и Подмосковье, Свердловск (ныне Екатеринбург), Нижний Тагил, Невьянск, Верхняя Пышма на Урале. В Красноярском Крае – Игарка, Енисейск, Лесосибирск, Снежногорск… Далее – Кемерово, Новосибирск, Иркутск, Усолье – Сибирское…

Но от одной категории командировок я усиленно старался отказаться. И это удалось. Это работа на военных объектах. Дело в том, что наш трест выполнял работы на шахтных пусковых установках межконтинентальных ядерных ракет, на новейших комплексах радиолакации. Этих объектов в Сибири было очень много. Основной подрядчик на этих работах «Минсредмаш» не справлялся. Привлекали нас. Но я еще в начале работы в «СибМА» услыхал, что те, кто работает на оборонных объектах дают подписку о неразглашении секретных сведений в течении 15 лет. А это автоматически делает таких людей невыездными. Приходилось под разными предлогами отлынивать. В последствии я мог ездить в турпоездки за рубеж. Бывал в Индии, ГДР, Болгарии.

Хотя наши рабочие ездили на такие объекты с удовольствием. Тяжело и скучно было по три – четыре месяца, по 12 часов вдень, без выходных вкалывать в сибирской глуши. Зато заработки были очень приличными, а потом давали с месяц отгулов. Помню, как управляющий трестом на совещании выговаривал нашему руководству за поведение, вернувшихся в трест за расчетом после оборонного объекта, норильчан.

– Что удумали! – возмущался он, – Каждый с вокзала подъезжал на двух такси, в первом сам развалился, а за ним, в пустом! Его картуз едет. Безобразие!!! Примите меры! Скромнее надо быть!

Он вздохнул и закончил:

– Ну а поработали хорошо. Всем грамоты от министра и три оклада премии.

Во время полетов в командировки или отпуска по погодным условиям часто были задержки рейсов, иногда уже подлетая к Норильску, самолет вынужден был разворачиваться на запасной аэродром. Сколько суток пришлось провести в больших и крохотных аэропортах, ожидая погоды. Наш личный рекорд был шесть суток во Внуково (летели из отпуска в 1969-м). Чаще сидели в Амдырме, Хатанге, Новом Уренгое, Салехарде, Игарке, Подкаменной Тунгуске и т. д. Всех «точек» уже и не упомню.

Кроме командировок расширяли мы свою географию и в турпоездках. Наши профсоюзы устраивали для работников Норильска экскурсии выходного дня. Подгадывали праздничные дни на 7 ноября, 1 мая, арендовали самолет, обычно ТУ-154 на 150 пассажиров и на 3–4 дня отправлялись чартерным рейсом в интересные места. Таким образом, мы побывали на Сахалине, во Владивостоке и на Камчатке. Местные экскурсоводы возили нас на автобусах поинтересным местам и по торговым точкам. С Дальневосточных маршрутов самолеты возвращались, оставляя в небе устойчивый и густой запах копченой рыбы. Путевки стоили немного, так как профсоюз брал на себя большую часть расходов.

Карьера

Когда я еще учился в школе, у нас с отцом зашел разговор о будущей моей жизни. Отец был чужд нравоучений и нотаций, считал нас с братом достаточно умными и самостоятельными, чтобы самим определиться в жизни. Он вполне спокойно отнесся к моему нежеланию продолжать его дело, идти в моряки. Единственным его советом было не идти в военное училище. Он в подробности не вдавался, но, видимо, полученный за более чем двадцатилетний срок службы опыт, позволял ему давать такой совет. Я впоследствии понял, что он имел в виду. Трудно в армии образованному, мыслящему и разностороннему человеку. Забивает всё серость и солдафонство.

Так вот говоря о разных аспектах моей будущей жизни, в том числе и карьеры, он подчеркнул, что большие города в европейской части СССР перенаселены и продвижение по службе часто зависит от ухода старших по должности на пенсию, а то и от «естественной убыли». Другое дело Сибирь или Крайний Север, где перемещение населения велико, стройки новых производств грандиозны, население моложе, а до пенсии работают далеко не все. Уезжают на родину. Это был даже не совет, а так, размышления вслух, но они мне запомнились на всю жизнь.

Как-то на третьем курсе один студент рассказывал о своем старшем родственнике. Он после института попал работать в Норильск. А через три года явился в отпуск и купил машину! По тем временам купить машину, если ты не космонавт или герой труда было нереально. А тут такие успехи. Мы с другом Валерой, недолго думая, написали на Норильский комбинат заявления. Мы, мол, студенты через два года окончим курс по такой-то специальности и желаем поработать на Вашем прославленном предприятии. Просим выслать на нас заявку через Министерство в установленном порядке. Через некоторое время каждый получил один и тот же ответ – «В настоящее время штат ИТР на комбинате полностью укомплектован и в приглашении специалистов необходимости нет». Судя по тому, что текст ответа был напечатан на стандартном бланке, куда только вписывалась фамилия адресата, а тираж бланков был 30 000 экземпляров, мы поняли, что таких как мы желающих по стране много, и нам «не светит».

И вдруг, перед распределением нам дают на две группы (50 человек) выпускников одно место в Норильск! Мы с Валерой вспомнили наше острое желание попасть на Север и спорили, кому ехать. Так как я шел на распределении раньше его, то и выбрал должность мастера в Норильском монтажном управлении треста «Сибмонтажавтоматика» и ни сколько об этом не жалею.

О своих первых шагах на службе я уже писал. Коротко перечислю последующие должности. В 1969 году я был назначен старшим инженером Участка подготовки производства. Мы занимались согласованиями нестыковок в чертежах с проектными организациями, выпускали проекты производства работ, общипывали сметы и выгоду от внедрения решений по индустриальным методам ведения работ на объектах. Целью было перенести как можно больше объемов работ в мастерские при управлении, чтобы на объекте в условиях вредных производств и сжатых сроков выполнить монтаж быстрее и качественнее. В мастерских собирались большие блоки приборов, релейных схем, трубопроводов, изготавливались пульты и щиты для операторных пунктов цехов и заводов.

Затем работы выпуск проектов производства работ централизовали в Ангарском институте «Проектмонтажавтоматика». При каждом управлении создали группу от института и меня перевели туда руководителем. Сидел я там же, делал то же, только зарплату присылали из Ангарска.

Через два года меня перевели назад в управление на освободившуюся должность начальника Производственно – технического отдела (ПТО). Отдел занимался техническим сопровождением работ участков. Разрабатывал графики работ, обеспечивал проектной документацией, сметами, обеспечивал связь с генеральными подрядчиками, смежными организациями. Генподрядчик вел общестроительные работы на объекте и передавал монтажникам (субподрядчикам) помещения и территории под монтаж технологического, электротехнического, сантехнического, вентиляционного и другого оборудования согласно графику строительства. Графики зачастую срывались, а срок ввода объекта никто не отменял, так что монтажникам приходилось работать в более короткие сроки.

Условиями начала работ нашей организации были полная готовность помещений операторских пунктов, иногда в этих помещениях требовалось создать и особые климатические условия, включить системы кондиционирования. Иначе не разрешалось устанавливать особо чувствительные приборы измерения и контроля. Должно было смонтировано технологическое и другое оборудование, что подлежало автоматизации. Проложены трубопроводы с установленными на них устройствами для присоединения приборов контроля параметров и т. п. Все сроки, сорванные смежниками, отодвигали начало наших работ. Битва за соблюдение графиков и сроков была одной из главных проблем нашего руководства, а мы должны были быть в курсе событий на всех! Многочисленных объектах монтажа. А таких бывало в производстве больше сотни одновременно.

Работа хоть и считалась канцелярской, но требовала постоянного выезда на штабы строек, к заказчикам, проектантам. Некоторые важные для страны объекты контролировались на самом высшем уровне. Нередко совещания проводил Председатель Совета Министров, или его заместитель в присутствии трех – пяти министров и нескольких десятков руководителей помельче. На таких собраниях проявить некомпетентность или непонимание момента любым руководителем могло повлечь мгновенное снятие с работы.

В 1978 году умер наш начальник Анатолий Анатольевич Евграфов, не дожив и до 50 лет. Сказалось давнее облучение радиацией на подводной лодке. Он работал на ремонте подлодок в Комсомольске – на – Амуре. Главный инженер Павлов стал начальником, а я в свои 33 года сал главным инженером или как сейчас называют техническим директором управления. Начальник и главный инженер в то время получали равную зарплату, но ответственность главного была на порядок выше.

Я отвечал за такие, «пахнущие» уголовным наказанием направления, как техника безопасности (то есть жизнь и здоровье работников), брак в работе и его последствия, правильность оформления выполненных работ и оплаты за них, соблюдение норм и правил при работе на механизмах, в условиях повышенной опасности, с пиротехническим инструментом и т. д. и т. п. По всем направлениям была масса инструкций, строительных норм и правил, постановлений, разъяснений и рекомендаций. По основным необходимо было сдать экзамены в контролирующих органах и раз в год подтверждать квалификацию. В свою очередь на своём предприятии я возглавлял комиссию по приему аналогичных экзаменов у подчиненных.

Работы было много, но работать было интересно! Я не любил следовать давно установившимся порядкам и правилам. Старался побороть хоть явно одиозные. Иногда это удавалось, иногда получал нагоняй от вышестоящего начальства. Постепенно я начал выстраивать систему вертикали власти в управлении. Раньше ответственность за успешное ведение дел на объектах была размыта среди исполнителей, при неудачах не всегда можно было найти виновных, при поощрениях главенствовала уравниловка. Взять хотя бы так называемые планерки – совещания по состоянию дел на каждом объекте, по какому-нибудь кусту объектов, например горной базе, или обогащению… Уровень этих совещаний и их важность была очень разной. Пришлось много сил потратить, чтобы упорядочить представительство на них наших работников. Составить график посещения. На некоторых достаточно было присутствия мастера с участка, на других должен быть начальник участка, на крупных и ответственных – главный инженер. И уж на совещаниях с приездом замминистра или выше ходил начальник управления.

Разработал я и систему кратких информационных справок для каждого объекта, вроде паспорта, где указывался объем и сроки работ, состояние дел на текущий момент, вопросы к снабжению, к предоставлению фронта работ и т. д. Это была обязанность ПТО. Так что выезжающий на планерку по любому объекту, имел достоверную и краткую информацию.

В 1982 году начальник управления Павлов Александр Николаевич перешел на работу заместителем управляющего Треста. Меня назначили начальником. На этой должности прибавилось ответственности, но и возможностей дальше совершенствовать производственный процесс. Выстраивать взаимоотношения внутри коллектива, с вышестоящими организациями и смежниками по стройке Большого Норильска. Как начальник управления я оставил в своём ведении кадры (прием, увольнение, расстановку), финансы (плановый отдел, бухгалтерию) и снабжение. Производством, как и положено полностью занимался главный инженер, у которого в подчинении находились технические службы и отделы, транспортный цех и Монтажно – заготовительные мастерские.

На совещания я лично ходил только на уровень директора комбината и выше, сосредоточившись на внутри управленческих делах. Для того чтобы максимально заинтересовать работников в результатах труда пришлось специально разработать и ввести в действие на общем собрании коллектива «Положение по оплате труда в коллективе НМУ треста «Сибмонтажавтоматика». Пришлось действовать в условиях очень жесткой тарифной системы принятой в СССР. Но и внедрять некоторые разрешенные в виде экспериментов новшества. Одно только то, что в нашем «Положении» отменялись наряды на работы, вызвало шквал негодования и со стороны Треста и Главка, да еще местных профсоюзов. Буквально с кровью удалось получить временное согласие на работу без ежемесячного составления нескольких килограммов этих никчемных бумаг.

Положение сохраняло право работников на получение 75 % тарифной части заработка в зависимости от квалификации. Заработки в то время могли в 2–3 раза превышать тариф. Так вот, часть заработка, превышающая 75 % тарифа, распределялась между работниками советами бригад в соответствии с «коэффициентом трудового участия» каждого работника. В советы бригад входили только рабочие и никто из «начальства» не имел права вмешиваться. Зарплаты рабочих с тех пор даже одного разряда стали отличаться, иногда и вдвое. Сами рабочие видели, кто в бригаде «тянет лямку», а кто сачкует. Были выделены и деньги в фонды мастеров, начальников участков, чтобы в критические моменты на местах можно было задействовать стимулирующие рычаги, не теряя времени на просьбы в управлении. Оставались суммы и в распоряжении начальника и главного инженера для особых поощрений.

Первые же месяцы работы по новому «Положению» принесли резкие изменения в поведении и мотивации всех работников. Уволились откровенные лодыри, и даже сами рабочие приходили с предложениями убрать у них из бригад пьяниц и «сачков». Резко повысилась дисциплина. Теперь рабочие и не думали прикрывать опаздывающих, приходящих с похмелья.… Подскочила производительность труда. Участки стали перевыполнять план на 15–20 %, так что приходилось даже сдерживать «порывы».

Планирование при социализме не отличалось гибкостью. Брали выполнение за год и прибавляли 3–5 %. Это называлось – планировать «от достигнутого». Так что достигать многого и сразу было неразумным, кто знал, какие объемы строительства будут в последующие годы? А главное, в разы сократились вопросы и претензии между службами и подразделениями. Старались ошибки и недочеты исправлять оперативно, не вынося на совещания у начальства.

Постепенно коллектив настраивался на работу в «автономном», саморегулирующемся режиме. Я и добивался положения, когда на фирме работа идет одинаково как под руководством начальника, так и в его отсутствие. Эту мудрость я вычитал у какого-то видного японского руководителя, то ли «SONY» то ли «TOYOTA». И добился. Оставалось только подбирать на каждую должность кадры самостоятельных, энергичных людей. Да еще «выбивать» в верхах побольше материалов, инструмента, машин и механизмов.

Когда я пришел на работу в «Сибмонтажавтоматику», в управлении было всего 2 автомобиля – грузовой ГАЗ-53 на 2,5 тонны и легковушка ГАЗ-69 с крышей – тентом, возила начальника. При мне на фирме уже было отдельное подразделение Гараж с тремя десятками единиц техники. За каждым участком был закреплен ГАЗ-66 с утепленной будкой – кузовом с местом для груза и автобусными сидениями для рабочих. Несколько большегрузных автомобилей, два автокрана, автопогрузчики, автобус ПАЗ и даже вездеход. Легковой парк – «Волга» начальника и несколько УАЗов для замов и главного инженера.

Материалов для производства монтажных работ у меня было с годовым, а то и с двухгодовым запасом, что было важно в условиях ограниченного срока навигации на реке Енисей, когда за три летних месяца поступало 99 % грузов.

Так что основным своим достижением в работе на монтаже я считаю организацию работы в управлении. Периодически мне поступали предложения перейти на работу в Трест, Главк и другие тресты нашего профиля. Но мне нравилось работать в Норильске, быть самостоятельным руководителем, у которого ближайшее начальство за полторы тысячи километров. С городскими и комбинатовскими властями у меня сложились отличные отношения. Об их развитии и успехах на этом поприще расскажу в отдельной главе. Управление постоянно занимала первые места по всем показателям в Тресте, отмечалось и министерскими структурами. Да и менять устоявшийся быт и идти на заведомо меньшую зарплату не хотелось.

Общественная работа

С первых лет работы у меня помимо основных обязанностей были и выборные должности. Через пару месяцев после приезда в Норильск, на очередном собрании меня выбрали секретарем комсомольской организации нашего управления. Комсомольцев в коллективе было много, ведь возраст комсомольский был до 27 лет, а у нас работала, в основном, молодежь. При управлении строительства комбината был райком комсомола во главе с освобожденным секретарем райкома. Я довольно хорошо влился в комсомольскую работу. Понимал, что в ней много формализма, но и какие-то комсомольские инициативы часто были к месту. Помогали вытягивать некоторые «тяжелые» объекты строительства. Много внимания уделялось спорту. У нас была хорошая лыжная команда, неплохая по стрельбе и самая успешная по плаванию. Я сам был перворазрядником по плаванию и водному поло и занимал призовые места на спартакиадах производственных коллективов. Уловил я и главные критерии, по которым судили о качестве комсомольской организации. Во время уплаченные взносы, проведение собраний по графику и своевременно сданные протоколы в райком. Посещение мероприятий, совещаний, слетов. В общем, формализм, но это позволяло числиться в передовиках, и руководство управления было спокойно за этот участок работы.

Лет в 25 я вступил кандидатом в члены КПСС. Решение было принято без всякой идеологии. Просто продвинуться на руководящие должности без партбилета в те времена было нереально. Меня приняли в партию. Я оставил комсомол и был избран уже на собрании парторганизации заместителем секретаря. Секретарем был начальник отдела снабжения прекрасный человек и душа коллектива Юрий Павлович Вольский. Он с удовольствием поручил мне всю бумажную партийную работу. Набив руку на комсомольской деятельности, я вполне успешно справлялся и с партийной. Через год меня выбрали уже секретарем парторганизации управления. По сути это была должность второго человека в любой организации. Без одобрения парткома руководством не принималось ни одного решения по кадровым вопросам, поощрениям, наказаниям и увольнениям.

Была у меня еще одна общественная нагрузка. Шесть лет я избирался народным заседателем в суд. Процедура была простой. От каждой организации, в зависимости от числа работающих, на собрании коллектива избирали народных заседателей в суд. Избранник согласно графику освобождался несколько раз в году от работы и присутствовал в суде, как равноправный член судебного процесса. Председательствовал профессиональный народный судья, а два заседателя слушали процесс, могли задавать любые вопросы и голосовать за вынесенный приговор. Могу с некоторой гордостью сказать, что в тех процессах, где я участвовал, несправедливых приговоров не было. Были споры с судьями, но при сомнениях в недоказанности вины дело отправлялось на доследование. На протяжении своего представительства я довольно хорошо познакомился с законодательством, с порядком нашего судопроизводства, особенностями взаимоотношений между правоохранительными органами.

Судья, Александр Иванович Дмитриев, за которым я был закреплен, был человеком уже в годах, с большим опытом. Постепенно он стал ценить меня как специалиста разбирающегося в производственных коллизиях, и стал приглашать меня на рассмотрение дел, где я уже мог разъяснить ему кое-какие тонкости. Это были дела о нарушении техники безопасности, в результате которых, пострадали люди или случилась авария. Приглашал он меня и на дела с махинациями с оплатой выполненных работ, с нарядами, актами приемки и т. п. Всё это расширяло мои познания о жизни и ее разнообразии и несколько раз пригодилось на практике.

Заполярье

Дети наши, Алеша и Рита, родились и большую часть своей жизни провели в этом чудесном краю. Они знают все радости и тяготы жизни на 69 параллели. Поэтому эти заметки я хочу оставить внукам и их потомкам. Хотя почувствовать Арктику по воспоминаниям деда трудно. Тот, кто сам там не пожил, не может наверняка знать этот край.

Приехали мы на Север в апреле. Уже вовсю светило солнце. Ночь наступала после 11 вечера и светало в 4 утра. Разгорался полярный день. Легкий по тем местам морозец, – 20, 25 градусов с ветерком не давал расслабляться на улице. Передвигались мы, с непривычки, перебежками да в автобусе.

Но постепенно морозы спали, в конце мая, при уже круглосуточно не заходящем солнце, побежали ручьи и к середине июня в городе сошел снег. В окружающей тундре он еще лежал сплошным ковром с месяц, а в оврагах и ложбинах сохранялся и до новой зимы. Когда в конце июня прошел ледоход на реке Норилке, наступило лето. Бывали дни с температурой за 25, и тут же могло похолодать до 5-ти. Норильск располагается в долине шириной 30 километров, что тянется между двумя грядами гор вдоль реки. Это место немного защищено горами от северных ветров. Поэтому долина заросла пусть чахлыми и невысокими, но деревцами-березками, ольхой, лиственницей и елью. На открытых же местах, что к северу, что к югу, простирается голая тундра наполовину покрытая озерами и болотами, а на суше заросшая низким кустарником или ягелем.

Лето для тундры, эти короткие два месяца без снега и мороза, шанс на выживание. Все растения под незаходящем солнцем тянутся вверх. Трава растет до полутораметровой высоты, всё цветет и плодоносит в рекордные сроки. Надо успеть зацвести, завязать плод, дать потомство! Идешь по тундре покрытой цветами, а через каких-то две – три недели уже под ногами ягодный ковер. Грибы лезут из мхов наперегонки с брусникой. Успеть!!!.. Иногда и не успевает природа. Грибы прихватит морозом, вот и стоят перемороженные, мертвые. Ягоды иногда не успевают покраснеть, так и умирают под рано выпавшим снегом. Но когда погода постоит хотя бы до середины сентября, без заморозков и снега, наступает самое лучшее время для вылазок на природу. Полно грибов и ягод. И нет комара и гнуса! Летом этой гадости тучи. Без обмазывания открытых частей тела диметилфталатом или рипудином из города не выйти. Съедят!

Помню, мы вышли поискать грибы с друзьями в первый раз. Пошли вдоль железной дороги. О комарах еще не слышали. В городе их было мало-дым и газ от металлургических печей прогонял. Но в тундре… С непривычки это был ужас. Над головой жужжащий столб. Жалят, лезут во все щели, за ворот, в глаза, в уши, в рот при вдохе. Почему-то меня они «полюбили» больше всех. Компания разбрелась по лесу искать грибы, а я выскочил на железнодорожное полотно и начал бегать, пытаясь оторваться от комариного роя. Но, куда там. Побегал без толку минут 20 и тут из – за поворота выехала электричка «Талнах-Норильск». Рельсы по тундре были уложены хоть и на гравийную подсыпку, но по вечной мерзлоте. Дорога шла буграми и провалами. Поезда ходили медленно. Я в отчаянии вскочил на подножку и уехал домой. Таня нашла меня уже дома, всего покусанного, с опухшей физиономией. Так что не сильно ругала за бегство с «поля боя» без предупреждения. Иногда на рыбалке, чтобы поесть ухи без залетевших в миску комаров и мошек, приходилось брать котелок и на лодке, на полной скорости, убегать от берега, чтобы спокойно поесть.

В эти прекрасные несколько дней половина жителей стремилась на природу по грибы, ягоды, на рыбалку. Некоторые заядлые рыбаки копили отгулы за переработку на службе и уезжали на озера на неделю. Отводили душу. Для рыбаков там было раздолье. Но надо было иметь лодку с мотором, место, где ее хранить на берегу, снасти и т. д. Напротив впадение в Норилку реки Валек был поселочек. Он так и назывался «Валек». Там стоял рыбзавод и рядом, вокруг небольшой бухты, весь берег был уставлен большими, величиной с контейнер, ящиками. Изготавливали их рыбаки для хранения снастей и лодочных принадлежностей кто как мог, на работе из подручных материалов. Лодки качались тут же у берега на воде, а на зиму их поднимали на эти ящики-сейфы. Лодочников было больше трех тысяч. На воде даже была инспекция по маломерному флоту. Лодки проходили регистрацию, рыбаки получали права. Всё серьезно. Рыбу ловили разными снастями, но в основном сетями. Допускались только сети определенной длины и размера ячейки, чтобы не ловить мелочь. За этим следил рыбнадзор. А рыбы в тех местах много. Хватало всем. Правда, чтобы улов был весомым, ехать надо было подальше, на рыбные места. Река Норилка вытекала из одного озера и впадала в другое. Но на рыбалку все стремились пойти против течения, в озера, что были выше. Внизу вода и рыба были сильно загажены ядовитыми отходами Норильского комбината, а вверху воду пили прямо из озер.

Куба

В конце 80-х годов мы с Таней стали задумываться о переезде в местности с нормальным климатом. В Норильске всё было хорошо налажено и с работой и с бытом. Дети оканчивали школу, сын Алеша успешно занимался спортом, дочь Рита получала музыкальное образование в Музыкальной школе. Они родились и выросли в Заполярье и не тяготились местными условиями, но мы, родители, не представляли себе жизнь на пенсии в Норильске.

Я уже много лет пытался как-то решить проблему жилья «на материке», но тщетно. Было две возможности: обмен квартиры или вступление в жилищный кооператив. На обмен желающих не находилось, а в кооперативы была очередь в каждом городе и приезжим никто такую возможность не предоставлял. Наконец, попался нам вариант обмена квартиры на Измаил, хоть и неравноценный (за нашу отличную трехкомнатную предлагалась двушка на первом этаже). Да еще сторговались на доплате от нас в три тысячи рублей, при том, что в Измаиле месячная зарплата в 100 рублей считалась приличной. Но таковы были негласные правила. Поменять квартиру с севера на юг было нереально.

Но всё же квартиру мы с большими трудностями, но поменяли. Но ехать в Измаил не спешили. Я выхлопотал в Главке командировку на Кубу советником на строительство Никелевого комбината. Условия работы на загранобъектах в ту пору были очень неплохими. По месту работы сохранялся стаж и 60 % заработка. На месте командировки платили 500 кубинских песо и 90 долларов в месяц. Песо в ту пору равнялся нашему рублю, и половина из 500 шла на счет во «Внешэкономбанке» и по прибытию превращалась в чеки магазина «Березка», торгующего дефицитом. Кто в те поры не мечтал купить что-нибудь в «Березке»!?

То, что продавали в доступной всем торговой сети сейчас и представить не возможно! Убого и топорно. Продукты в свободной продаже были только самые простые и необходимые. И то всё зависело от места проживания. Недаром в качестве анекдота ходила загадка: что это – длинное, зеленое и пахнет колбасой? Оказывается электричка. На ней ездили люди за колбасой в Москву. Хорошо было жить в Москве или рядом. В родном Норильске тоже было неплохое снабжение, правительство понимало сложность и нужность для страны нашей работы и жизни в сложных условиях Заполярья.

А я однажды, будучи в командировке в Красноярске зашел вечером, когда основная масса идущих с работы уже прошла, в гастроном взять чего-то перекусить. Тогда торговля шла через прилавок, платишь в кассу, получаешь чек на товар и идешь в отдел, в очередь к прилавку. Отдал чек, получил товар. Так вот в Красноярском огромном по тем временам гастрономе я не увидел покупателей! Пусто! За совершенно пустыми прилавками по двое – трое сплетничают продавщицы, а полки за ними уставлены трехлитровыми банками с березовым соком. Всё! Даже кусочка завалящего плавленого сырка и того нет! Вот что представляла в ту пору советская торговля. Конечно, процветал блат (услуги «нужным людям» за ответные), спекуляция, воровство, недовесы, пересортица… Уважаемыми людьми были работники торговли. Начальник станции автосервиса вообще считался небожителем. Аж тошно вспоминать! Конечно, у людей в холодильниках был запас, доставали и что-то помоднее поносить, но всё это очень усложняло жизнь, давило морально. Поэтому попасть в загранкомандировку было очень выгодно и престижно. Многие давали немалые взятки, чтобы год – другой провести на всем готовом за границей, да еще и получить доступ к дефициту. Мне эта поездка ничего не стоила. Мои заслуги перед министерством, главком, трестом позволили быстро оформить командировку.

Поехал я сначала один. Потом должны были вылететь и жена с дочкой (она должна была пойти в 8 класс). Сын Алеша в то время уже учился в Норильском институте и остался в отдельной комнате в общежитии.

Остров Свободы встретил страшной жарой помноженной на почти стопроцентную влажность. Никаких признаков кондиционеров в аэропорту не наблюдалось, а проходили мы процедуры с таможней, багажом и паспортным контролем часа два. После 20 лет проживания на крайнем севере впечатление было, что попал в русскую парную. Только без возможности выйти, или уменьшить «парок»…Хорошо, что встречали меня наши норильчане, которые раньше уехали на Кубу работать и уже освоились. Отвезли к себе на «фазенду», дали отойти в душе и накормили обедом, плавно переходящим в ужин, с местными вкусностями и напитками. Неделю я провел в Гаване, оформил документы, получил деньги и «тархеты» – талоны на продукты, без которых на Кубе ничего не купишь. Когда собралась партия специалистов на полный автобус, поехали к месту работы, городок Моа на другом конце острова за 1000 с лишним километров. Ехали сутки, останавливаясь только для коротких перекусов да захода в туалет.

Большая колония советских специалистов (с семьями набиралось полторы тысячи человек) располагалась в многоквартирных в основном четырехэтажных домах. Мне выделили четырехкомнатную квартиру на 4-м этаже. К приезду жены и дочки я произвел в ней косметический ремонт, а главное, установил в одном из окон огромный кондиционер БК2500, что привез с собой из Норильска. И хорошо сделал. Кого я не спрашивал из побывавших на Кубе ранее знакомых, все в один голос уверяли: если что и брать с собой, то кондиционер, там не найдешь ни за какие коврижки.

И действительно. Кондиционеры полагались только большому начальству. Рядовые же специалисты получали вентилятор. Так же в «джентльменский набор» выдаваемый по приезде входила мебель, постельное белье, миксер, посуда, бытовая химия, туалетная бумага, хозяйственное мыло и тряпки для мытья полов. Работающим давали каску, робу и ботинки. Два расположенных поблизости никелевых комбината нещадно пылили, и убирать в квартире надо было каждый день, ато и не один раз. Стекол в окнах по местному обычаю не было, только деревянные жалюзи. Через них производственная пыль беспрепятственно проникала в квартиру и оседала во всех углах. Вторым неприятным фактом было водоснабжение. Вода подавалась в дома по графику, через день на 2 часа. В каждой квартире была система запасных емкостей на крыше и балконе. В те 2 часа, что давали воду, семья успевала помыться и наполнить все запасные емкости. У нас это была бочка 200 литров на крыше и несколько труб большого диаметра под потолком технического балкона литров на 150. Вода в нашей местности была очень жесткой и перед употреблением ее надо было кипятить 40 минут, отстоять и слить, пропустив сквозь 8 слоев марли. После этого в ведре оставался белый как молоко осадок сантиметров в 15.

Но все эти «трудности» были мелочью по сравнению с удовольствием от местных условий. К жаре понемногу привыкли, тем более что наступила осень и зима с температурами 25–28 градусов, частыми освежающими дождями и прохладным морским бризом. Вода в океане летом была 29–30 градусов, а зимой не опускалась ниже 25. Нас, норильчан, помню, очень забавлял случай отмены занятий в школах из – за «критически низких температур и сырого ветра». Критическая температура была +22! В Норильске занятия отменяли для младших классов при -40, а для старших при -45.

Работа была необременительной. Консультант есть консультант. Сиди в конторе (хибарке с кондиционером) на территории комбината и периодически проверяй проделанную местными кадрами работу. Правда, каждая вылазка на объект, в жару, приводила к полностью промокшей от пота рубахе и к последующему отпаиванию организма чаем. Чай мы потребляли литрами. В конторке (по местному мы ее называли «офесина») был всегда дежурный по чаю. В большой – литра на три стеклянный плафон от цехового светильника, установленный на специальной треноге в центре стола, наливалась вода, кипятилась при помощи кипятильника. Это были параллельно расположенные две металлические пластины разделенные диэлектриком. На них подавался ток из розетки. Ток проходил по воде и нагревал ее, пока не закипит. Кстати, на таком же принципе работали самодельные устройства для нагрева воды в душевых наших квартир. Они назывались «календадорами». В закипевшую воду дежурный всыпал полпачки чая. Пили мы фасованный в Союзе первосортный индийский или цейлонский чай. Когда чаинки опускались на дно, кипяток окрашивался в темно-коричневый с янтарным оттенком цвет, каждый брал свой сосуд для чая (обычно это была литровая банка из-под консервированных огурцов) зачерпывал им из плафона, сколько считал нужным и с удовольствием пил под приятную беседу или просмотр газет. Эти чаепития в жару позволяли предохранить организм от обезвоживания, сохраняли тонус и здоровье.

Продукты каждая семья получала в расположенном рядом с нашим домом магазине для иностранных специалистов. За совсем умеренную плату мы покупали, опять же по «тархетам» положенные продукты. Отдельно во дворе стоял фруктово – овощной ларек. Там тархеты не требовалось. Самым дорогим продуктом была картошка, ито не всегда имевшаяся в продаже. Картофель был привозной, на Кубе не рос. Заменяли его сладковатые корнеплоды юкка и бониата. Но еще лучше на гарнир шел недозревший банан в жареном виде. Фрукты же были очень дешевыми и в изобилии. Апельсины, мандарины, ананасы, манго и ранее неведомые папайя, гуаява, гуанабана…Очень много было кокосов. Мы их разбивали, вычищали саму ореховую плоть, перекручивали с сахаром в мясорубке и начиняли этой прелестью сдобные булки.

Меня избрали секретарем парторганизации в нашей группе. Таню – членом женсовета. Так что по общественной линии работы хватало. Зато мне была положена персональная машина. В то время на Кубе с машинами дело обстояло тяжело. Еще ездили по дорогам «кадиллаки» и «доджи» пятидесятых годов. Из новой техники 90 % были советские автомобили, как легковые, так и грузовые. У меня сначала был старый УАЗ-469 носивший гордое имя «Шайтан – арба». Как мы шутили, тормозить на нем можно было ногой об асфальт, такие были дыры в полу. Зато на ходу машина хорошо проветривалась, а от дождя и жгучего солнца сверху предохранял еще не совсем сгнивший тент.

Потом ездил на «Волге» ГАЗ-24, которую у меня выменял знакомый по работе кубинец на «Ниву» тольятинского завода. Руководство нашей группы из специалистов, знакомых с автоделом, для поддержания автопарка в рабочем состоянии собрали мини бригаду. За группой был закреплен автобус ЛАЗ и пяток легковых машин для специалистов. Были кое-какие мастерские, станочки, инструмент. Каждая машина по графику местных властей проходила техосмотр. Проверялись основные узлы, особенно рулевой механизм, сигнальные фонари и тормоза. По результатам, если всё в порядке, в особую тетрадь, которая была при каждом автомобиле в стране, ставился штампик. Если срок техосмотра наступил, а штампика нет, то ни на одной заправке по всему острову, машину не заправят. Это очень дисциплинировало водителей. Такой порядок не допускал выезд с неисправностями. А выезжать было куда. Кроме работы, в выходные ездили на пляж, по другим городам и интересным местам. Особенно нам нравился отдых на горной реке, что текла километрах в 15-ти от нашего поселка в ущелье. Там было прохладней, вода пресная позволяла, и накупаться и постирать вещи, которые тут же быстро сохли на валунах. Река изобиловала быстрыми перекатами, тихими заводями и даже водопадами. Тут же на костре варили простенький обед, жарили шашлык или рыбу на углях. В заводях водилась форель, но на удочку не шла, видно мы были не грамотными рыбаками. Пару раз попались угри.

Зато на океане рыбалка приносила улов всегда. Метрах в трехстах от песчаных пляжей с пальмовыми рощами в море проходила гряда коралловых рифов. Она надежно отделяла прибрежные воды от океанских глубин. Акулы в эту зону заплыть не могли. Глубины не превышали 10–15 метров. Море кишело живностью, сотни видов рыб, осьминоги, лангусты, разных форм раковины. Охотился я с подводным ружьем, а у меня их было два: пневматическое и более надежное с резиновым спуском. В экипировку входили поплавок из пенопласта с приделанным к нему разъёмным проволочным кольцом – куканом для добытой рыбы, трал метров в 10 из капронового тросика внутри полой пластиковой трубки, чтобы не тонул. Он соединял охотника с поплавком и имел длину соответствующую глубине ныряния за добычей. Важно было закрыть всю поверхность тела от лучей солнца. На голове шапочка, спортивный легкий и тонкий костюм, носки, перчатки и даже платок на шее. Особенно важным предметом экипировки были перчатки. Вся морская живность имела свойство, если уколет, вызывать серьезные раны, опухоли или язвы. Экипированный таким образов отплываешь часа на три, а то и больше за добычей. Выследишь рыбеху покрупнее. Подкрадешься поближе, метра на 3–4 и пускаешь стрелу из ружья. Азарт, интерес, забава. Да еще разнообразие к столу. Снимаешь рыбку со стрелы и цепляешь к поплавку. Иногда чувствуешь – кто-то дергает поплавок, а это барракуда, океанская щука уже пристроилась к твоей добыче и отгрызает куски. Вообще противная тварь, с оловянным хищным глазом и торчащими зубами. Метра по полтора в длину. Плавает сзади, пока не покинешь ее, как она – хищница считает, участок. Противно. Мы их не стреляли, мясо жесткое и пресное. Иногда бросали в котел с ухой для навара. Один раз я довольно сильно испугался. Проплывая по лабиринтам рифов на границе безопасных вод, увидел под собой темную трехметровую тень, скользящую над самым дном на глубине метра четыре. Акула! Я в максимальном для перворазрядника по плаванию темпе преодолел расстояние до берега и рассказал друзьям об опасности. Более опытные ребята посмеялись над моими страхами:

– Так это Гата! По-русски кошка, рифовая акула. Она не опасна – у нее нет зубов, а только присоски и пластинки, которыми она объедает кораллы. Тем и живет.

Когда мы выезжали на океан группой на своём автобусе, обязательным ритуалом была коллективная уха. Автобус был оборудован 60-литровым котлом, в котором к моменту возвращения рыбаков уже кипела вода. Каждый выделял из улова пару рыбин, женщины быстро бросали в уху головы, плавники и мелочь для навара. Потом это всё вынималось, и в котел шли большие куски свежей рыбки. Уха кипела еще минут 5 и все собирались под раскидистым деревом вокруг котла. Запивали деликатес пивом, вином или местным ромом. Завязывались беседы, пели песни. На обратном пути народ, разморенный тропическим солнцем, засыпал, а кому не хватило сна в автобусе, продолжал дома.

На втором году пребывания я сменил профиль морской добычи. Занялся собиранием красивых раковин. Мы их обрабатывали и готовили к отправке домой в качестве сувениров. Еще делали чучела рыб. Особенно хороша была рыба – шар. Она имела свойство при опасности набирать воду и раздуваться в большой шар с острыми колючками наружу. И никто из ее врагов не мог ее проглотить. А мы осторожно снимали крепкую шкуру с иголками, просаливали, вставляли внутрь воздушный шарик. Надутая рыбья шкура сохла и сохраняла форму шара. Потом чучело сверху лакировалось в несколько слоёв, шарик вынимался. Готово!

Жизнь на острове в нерабочее время была насыщена. Проводились соревнования по волейболу, настольному теннису. Работала художественная самодеятельность. Я участвовал как певец, исполнял эстрадные шлягеры той поры и русские романсы. Подыгрывал себе на гитаре, или пел под аккомпанемент рояля или баяна. Специалистов-музыкантов было много. Был у нас и сводный хор и танцоры, и чтецы. Почти каждый вечер в нашем клубе шли советские фильмы. Мы смотрели даже довольно свежие картины, меняясь с командами стоявших в порту наших кораблей. Вообще встречи с моряками были частью нашей жизни. Они рассказывали о своих буднях, мы о своих. Угощали их фруктами, местной экзотикой. Они нас черным хлебом и селедкой.

По праздникам мы устраивали большой концерт самодеятельности, а потом накрывали общий стол. Во время банкета сыпались шутки, анекдоты. Пели песни. Особенно весело встречали Новый год. В нашем поселке были представители всех уголков Советского Союза. Разница во времени с Москвой была 8 часов. Первыми, в 8 утра свой новый год встречали жители камчатки. Раздавалось дружное УРА, хлопало шампанское. Напомню, что стекол в окнах не было, а через жалюзи все поздравления разносились на весь квартал. От соседей неслись поздравления, кто-то поддерживал тосты… Через час УРА кричали владивостокцы, потом якуты. Ровно в 12 дня в процесс подхватывала большая группа норильчан. У нас с Кубой была разница во времени ровно полсуток. А вечером уже за общим банкетом, куда сносили всё самое вкусное наши хозяйки, наступал Новый год по – Кубински, веселье продолжалось до утра.

Часто отмечали отъезд на родину специалистов, у которых заканчивался срок командировки. Собирали небольшое застолье, обменивались адресами, фотографиями. Собирались на дни рождения, другие события. Большие банкеты на 1 мая и 7 ноября устраивало наше Генконсульство СССР в Моа. Я как парт секретарь получал приглашение на фуршет с супругой. Столы ломились от советских и кубинских деликатесов и напитков. Одно было непривычно – угощались стоя, по дипломатическому этикету. Как сейчас помню крупных поросят, запеченных на костре целиком и больших – метровых – рыб.

Но больше всего нам нравились поездки в выходные дни. Наш восточный район Кубы был гористым. Часто дорога шла над пропастями с одной стороны и впритык к скалам – с другой. Были и большие пространства ровных как стол полей, засаженных сахарным тростником. Бывали мы во втором по величине и значению городе Сантьяго – де – Куба. Останавливались там в старинных особняках местной дореволюционной знати, приспособленные под мини гостиницы для командированных. Посещали знаменитое кубинское варьете с красавицами мулатками, осматривали крепость еще пиратских времен над входом в бухту, ходили по магазинам. По дороге объезжали запретную зону «Гуантанамо», где до сих пор военная база США со знаменитой тюрьмой.

На горах проезжали плантации кофе. Кусты его растут в лесах, в тени деревьев, иначе им не выжить под палящим солнцем. На ровных бетонированных площадках кофе сушат, периодически переворачивая вручную. Проезжали мы и маленькие заводики по переработке кокосов, где нам насыпали мешок плодов. Мы в благодарность отдаривались банкой тушенки или сгущённого молока. Вообще сигареты и консервы были лучше денег. В поселке на берегу океана за пару банок и пачку сигарет нам доставали с глубины живых пяти килограммовых рабин. Лучшими сортами считались розовая Парга, или темная Черна. Давали и огромных лангуст. Однажды варил их в ведре, так две сразу не помещались. Один хвост мы втроём не могли съесть за раз.

Кубинцы – очень дружелюбный и приветливый народ. Сколько раз мои старенькие машины или глохли или ломались. Тут же подбегали местные ребята и толкали машину, пока не заведется, или лезли в мотор и находили неисправность. Один раз у УАЗа чуть не отлетело колесо, уже раскорячилось под углом к земле. А было это в какой-то маленькой деревушке посреди тростниковых полей. Кто-то из местных сел на велосипед и попросил ехать за ним. Мы на малой скорости, чтобы совсем не потерять колесо, проехали 2–3 км. До полевой станции с тракторами и комбайнами. Там нам сняли колесо, что-то заварили, что-то завинтили и всё это уже после рабочего дня. Оставались сколько надо. И никто не просил оплаты. Мы, конечно, отдали сигареты, конфеты, тушенку, что было. Кубинцы улыбались и благодарили, как – будто не они нас, а мы их выручили.

Куба живет в условиях жесткой блокады со стороны Запада. Америка и ее сателлиты не могут простить ей свободы и независимости. Но в условиях страшного дефицита всего, распределительной системы, когда деньги почти теряют смысл, ведь без «тархеты» ничего не купишь, моральный дух населения необычайно высок. Не встретишь унылых или озлобленных лиц. Люди приветливы, открыты, веселы. В стране всеобщие, бесплатные образование и медицина. Причем уровень медицины очень высок. Два примера показывают это. Когда едешь по бескрайним полям сахарного тростника, через равные промежутки дистанции возле дороги встречаются одинаковые дома с неприхотливым садом вокруг. Это дома участковых врачей. Они покрывают сетью весь остров. На 10 000 человек один врач. На первом этаже дома клиника с осмотровым кабинетом и помещением оказания несложной первой помощи. Если больной нуждается в более квалифицированном лечении, его везут, или дают направление в ближайшую больницу или поликлинику. Второй этаж это жильё доктора с семьей.

Второй пример. Каждый месяц родители должны приводить ребенка на профилактический осмотр в детской поликлинике. Мать в этот день получает официальный выходной на работе за счет государства. Если мать не принесет справку, что ребенок прошел осмотр, ее не допустят к работе! Продолжительность жизни на «бедной» Кубе 80 лет!

Отношение к жизни у кубинцев своеобразное. На первом месте у них находится любовь, т. е. отношения между мужчиной и женщиной, причем это не относится к крепким семейным узам. Нередки разводы, супружеские измены. Но отношения к ним просты и не трагичны. Как объясняют они свои чувства при очередной смене партнера:

– Это же так не интересно жить, с одним и тем же мужем! А так у него будет новая, и я себе найду.

Отношения между полами начинаются очень рано, в школах с шестых-седьмых классов уже вовсю крутятся романы.

Второе по значению жизненное благо у кубинцев – танцы и праздники. Особенно во время многодневных карнавалов. Танцуют все великолепно чуть не с пеленок. Музыка латиноамериканская заводит с пол оборота! Во время карнавала, а длится он не менее четырех дней, по всему городу на перекрестках улиц работают эстрады с оркестрами и прямо на асфальте без устали и перерывов танцуют пары. Только под утро улицы пустеют. А с обеда гулянье вспыхивает с новой силой. Тут же продают любимое населением пиво и нехитрую снедь. Кстати, за два года на Кубе мы не увидели ни одного пьяного. Если компания выпивает, то это чаще всего пиво или бутылка рома. Ее передают друг другу по кругу, поочередно отхлебывая из горлышка. Процесс может длиться часами, бутылка так и не пустеет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.