Сара Шепард
Репутация

Посвящается К + Г

Посмотрите, до чего вы меня довели[1]

Возможно, она у тебя с рождения. Или ты заработал ее тяжким трудом. Может, она есть у тебя, потому что ты отзывчив, амбициозен или просто сволочь. Речь о твоей репутации, если ты еще не понял. У каждого она есть. И если ты думаешь, что репутация неважна, то ошибаешься.

Хорошая репутация раскатывает перед тобой красную ковровую дорожку. Позволяет получать всевозможные авансы. Она – твой пропуск в престижный университет. Хорошая репутация обеспечивает работу, помогает выбрать супруга и обрести правильных друзей.

Но если репутация скверная – ну, тогда держись. Вот он, шепот за спиной. Вот оно, хлопанье дверями. И сколько ни пытайся избавиться от дурной славы – пройдет лет десять, а тебя по-прежнему будут помнить как «ту второкурсницу, у которой была интрижка с преподавателем». Пройдет двадцать лет, но все так и будут вспоминать, что мужчина из соседнего дома бил жену, а женщина из бакалеи напротив – фригидная старая дева. А с той дамой на ступенях библиотеки случилось нечто ужасное, и она спятила.

Так что имеет смысл беречь свое доброе имя. Но насколько далеко ты готов зайти, чтобы сохранить репутацию – особенно если боишься разоблачения? Придумаешь хорошую легенду? Солжешь? А может, убьешь?

Ты мотаешь головой: я никогда такого не сделал бы, я порядочный человек! Но все дело в том, что пока ты не вляпался в это по уши, то даже понятия не имеешь, на что способен. Если нужно что-то скрыть, ты, возможно, пойдешь ради этого на все.

Часть 1

1
Кит

Понедельник, 24 апреля 2017

Когда я появилась в баре на крыше гостиницы «Монако» в Старом городе Филадельфии, я уже успела выпить два крепких мартини – хотя это на меня совершенно не похоже. Но вы подумайте, каковы мои клиенты, точнее, клиенты фонда, ради которых я и отправилась в эту командировку! Кинули меня в последнюю минуту. Решили вместо нашей встречи отправиться на выставку лошадей. Я попробовала навязаться к ним в компанию – не подумайте только, что я большая любительница лошадей! – но то ли они не поняли намека, то ли мое общество было для них нежелательно. К своей работе я отношусь очень серьезно. Я занимаюсь привлечением средств для Олдричского университета, одного из старейших высших учебных заведений в Соединенных Штатах – он стоит в одном ряду с Гарвардами и Стэнфордами, а попасть в него, пожалуй, даже труднее. После того как умер мой первый муж, я стала ведущим специалистом по ловле особо крупной рыбы, то есть спонсоров для Олдричского университета. Я раскидываю сети повсюду, разыскиваю выпускников, получивших хорошие, денежные должности, руководителей и топ-менеджеров, слежу за теми, кто получает престижные премии, не ленюсь узнавать, какие из написанных ими книг попали в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс», и так далее. Затем я атакую. Я тешу их самолюбие, нахваливаю, напоминаю об университетских корнях, которыми можно гордиться. А еще о том, что лучшее, что они могут сделать, наслаждаясь богатством и успехом, – это вернуть долг. Получив солидный чек от нового спонсора, я кайфую – для меня это что-то вроде наркотика. Поэтому известие о том, что доктор Роберт Хозер (Девон, штат Пенсильвания) с супругой вместо того, чтобы выпивать и закусывать вместе с очаровательной Кит Мэннинг-Страссер на обеде, который устроил университет, предпочли посмотреть на дрессированных лошадок, меня чертовски напрягло.

Возможно, я допустила ошибку? Хотя я ими даже не занималась – Хозеров обхаживала Линн Годфри, напористая, въедливая и амбициозная сотрудница моего отдела. Когда вернусь, позвоню и устрою ей разнос. Но это потом. А сейчас я не сорвусь. Я любезна, тактична и понимаю, когда следует отступить. На следующей неделе я снова напомню Хозерам о себе. Они увидят, что я мила, незлопамятна и великодушна. И мы начнем все сначала.

А пока мне хочется поскорее забыть о Филадельфии. В авиакомпанию я уже обращалась: билеты на все сегодняшние рейсы до Питтсбурга раскуплены. Любоваться Колоколом свободы мне неохота. Как и прогуливаться по Саут-стрит. Можно, конечно, доработать план благотворительного спонсорского бала в Олдриче (он состоится в ближайшую среду), но такие вечера напоминают хорошо смазанный механизм, там и делать-то нечего.

Я никогда не умела бездельничать.

Открыв в номере бутылочку водки из мини-бара, звоню дочерям. Старшую – милую, жизнерадостную Сиенну, – я застаю в комнате общежития. Она первокурсница в Олдриче, и, судя по всему, я помешала ей заниматься. После разговора, который длился сорок две секунды – Сиенна разливалась в извинениях за то, что не может долго беседовать, – я набираю номер тихой и замкнутой шестнадцатилетней Авроры. Она пока дома, но собирается уходить. «Куда?» – с подозрением спрашиваю я. К однокласснице с ночевкой. Аврора уверяет, что идет к Софи, просто чтобы вместе готовиться к тесту по физике, ничего особенного.

Смешав себе еще один коктейль, звоню Грегу. Вот уже два года как он стал моим вторым мужем. Разговор короткий, общие фразы. Я не говорю ему, что клиенты меня прокатили, – еще не решила, в каком свете хочу это представить. Грег не спрашивает, почему у меня такой унылый голос. Вообще, я не настолько ему интересна, как он хочет показать… Впрочем, когда-то, недолго, все было по-другому. Я сообщаю, что жива-здорова. Он говорит то же о себе. Я напоминаю, что до благотворительного бала осталось два дня. Это что-то вроде выпускного для взрослых, самое большое мероприятие университета, посвященное нашим спонсорам и сбору средств. А Грег – мой партнер. И я не то чтобы в восторге.

Почти сразу после разговора мой телефон звякает. На экране сообщение с незнакомого номера: «Готовься».

И все. Нахмурившись, я строчу: «Кто это?»

Ответа нет. По спине пробегает холодок. К чему я должна готовиться?

За окном громко сигналит машина. Обернувшись, я замечаю, что шторы на окне отдернуты, за ними видны крыши домов и мост вдалеке. С соседней крыши, хлопая крыльями, слетает голубь. Неприятное чувство, что за мной наблюдают.

Подскочив, задергиваю окно. Нужно поскорее убраться из этого гостиничного номера. Я хочу общества, шума и, может быть, еще выпивки. Ближе всего бар на крыше отеля.

* * *

– Вы должны попробовать «упрямого мула», – произносит голос рядом с мной, как только я усаживаюсь на барный табурет. Наискосок от меня на серой кушетке сидит мужчина, наполовину скрытый широкой мраморной колонной. Меня раздражает, что он подслушивал. Мы с барменом – дотошным, лет пятидесяти, с полуприкрытыми глазами, одетым с претензией на шик в костюм-тройку – долго обсуждали, какой коктейль мне выбрать – «упрямого мула» или «буравчик». После странного, анонимного, зловещего сообщения, которое я только что получила, меньше всего мне нужно лишнее внимание.

Но вид у любителя подслушивать вполне безобидный. Я поворачиваюсь, чтобы лучше его рассмотреть. По торчащим из-за колонны ногам можно догадаться, что он довольно высокий. Лицо открытое, приветливое, темные вьющиеся волосы спадают на воротник рубашки. Опущенные уголки глаз придают его взгляду искренность, а улыбка, широкая и располагающая, открывает ровные белые зубы. Он похож на ученика дорогой частной школы – с виду примерный, но за спиной может прятать рогатку. На ногах у него удобные кеды «Вэнс» вместо подходящих к костюму туфель. Сама-то я готовилась к важной встрече, но так и не успела переодеться – поэтому я до сих пор в туфлях от Ива Сен-Лорана, и пальцы уже онемели.

– Это водка, смешанная с халапеньо и кайенским перцем, – поясняет «школьник», в руках у него медная кружка. – Если любите острое, ничего лучше не найти.

Мои ресницы опускаются, потом взмывают вверх.

– С чего вы взяли, что я должна любить острое?

Одна бровь ползет вверх. Его глаза перемещаются вниз, к моим голым коленкам и высоким каблукам.

– А вы любите? – спрашивает он, и в его голосе, если только я не спятила, явно слышится флирт.

– А вам хочется узнать? – отвечаю я. И тут же одергиваю себя. Кит Мэннинг-Страссер не из тех женщин, что заигрывают с незнакомыми мужчинами в гостиничных барах. Ловлю на себе взгляд бармена. – Просто джин с тоником, пожалуйста.

Бармен отворачивается, скрывая неодобрительную усмешку. Молча смешивает коктейль, но я готова поклясться, что он презрительно кривит рот. У меня горят щеки, даже глоток джина не помогает вернуть хладнокровие.

Бармен снова отворачивается, а я слышу за спиной голос:

– Не обижайтесь на Бертрама. Он придурок.

Это снова «примерный ученик». Спиной чувствую его взгляд, как будто излучающий тепло.

– Вы с ним знакомы? – спрашиваю я с напускным безразличием.

– Нет. Впервые увидел его утром. Но я уверен. Я вообще хорошо разбираюсь в людях.

Делаю вид, будто поглощена созерцанием свечи, горящей на полке. Мне все еще интересно, почему этот тип решил, что я люблю острое. Хотя, возможно, это у него универсальный способ подкатываться к каждой женщине, какую встретит.

«Школьник», истолковав какое-то мое незаметное движение в свою пользу, срывается с дивана и садится на стул рядом со мной.

– Я Патрик, – представляется он. Взгляд его глаз с опущенными уголками притягивает меня, словно мощный магнит.

– Кит, – отвечаю я.

Он не протягивает руку для пожатия, и я свою тоже.

– Вы здесь по делам? – безразлично спрашиваю я.

Он поднимает ладонь, как бы останавливая меня.

– Да ладно. Мы с вами об этом будем разговаривать?

Я с недоумением смотрю на него.

– Простите?

– Мы в гостинице. Не знаем друг друга. Можно, конечно, затеять скучную беседу, а можно поговорить о том, что нам по-настоящему интересно. – Он откидывается назад, скрестив на груди руки. Красивые руки, отмечаю я. Мускулистые. На руке, которую я не пожала, нет обручального кольца.

– А что в вашем понимании интересный разговор? – спрашиваю я. – О политике? О глобальном потеплении? О системе здравоохранения?

– Предлагаю поговорить о том, кем мы на самом деле хотим быть. – В его глазах вспыхивает огонек. – Я играю в эту игру в поездках. Не так уж часто нам представляется шанс побыть не собой, а кем-то другим, правда? Я скажу вам не откуда я на самом деле, а откуда хотел бы приехать. А вы не говорите, кем работаете, а признайтесь, кем хотите быть в самых смелых мечтах.

От лампы Тиффани (возможно, это даже не подделка) по мраморной стойке разбегаются разноцветные зайчики. Сквозь панорамные – от пола до потолка – окна видны крыши города, но снаружи слишком холодно, чтобы хотелось выйти. Мне на ум приходит строчка из «Элинор Ригби», любимой песни моей матери. Там героиня на людях надевает лицо, которое в остальное время хранит в банке. А кем становится Элинор, когда она не обязана быть собой? И кем становлюсь я, когда мне не нужно быть Кит Мэннинг-Страссер?

– Интересно. – Я слегка отодвигаюсь. – Вот только сегодня, боюсь, я не блещу фантазией.

– А речь не о фантазии. А о том, чтобы заглянуть в себя. Знать себя. Хотите сказать, что вы себя не знаете?

Тихая, ненавязчивая электронная мелодия, звучавшая фоном, заканчивается, и начинается новая. Хочется сказать ему: Кит Мэннинг-Страссер не ведет подобных разговоров. Но вот вопрос: действительно ли я себя знаю? Знаю ли, чего хочу?

Мысленно перебираю свои достижения. Тут же в памяти всплывают и все ошибки, и неверные шаги, которые я делала. Оказывается, я нередко притворяюсь, постоянно о чем-то умалчиваю. В голове мелькают мысли обо всем, чего я хотела, достигла и лишилась.

– Отлично, – говорю я медленно, еще даже не осознав всего этого. Поудобнее устраиваюсь на табурете и задаю вопрос: – Так откуда вы приехали, Патрик?

– Из городка на юге Франции, – отвечает он, блеснув глазами. – Он славится своими лимонами. А вы?

– Из Марракеша, – отвечаю я, потому что действительно была там однажды с родителями. У отца был творческий отпуск… За несколько лет до того, как меня вызвали в морг, чтобы я опознала изувеченное тело матери. Пьяный водитель врезался в ее машину на скорости девяносто миль в час. Я вспоминала Марракеш как самое волшебное место, какое когда-либо видела. Всегда мечтала вернуться туда, но, хотя у моего нового мужа достаточно денег на такую поездку, он считает этот маршрут слишком экзотичным. – А вы чем занимаетесь?

– Я летчик-метеоролог. Летаю в эпицентр ураганов, – ответ следует быстро, как будто он так уже отвечал. – По выходным участвую в профессиональных гонках на ретроавтомобилях. В основном в старых городах, где много извилистых улиц с крутыми поворотами.

– Значит, вам нравится опасность. – Я гоняю кусок льда по дну стакана. – Встряски.

Его бровь снова поднимается.

– Можно сказать и так. А чем вы занимаетесь, Кит?

Вспоминаю «Криминальное чтиво», которое мы с сестрой Уиллой до одури смотрели в старших классах, особенно в течение нескольких месяцев после гибели мамы.

– Я – хранительница смысла жизни. Сейчас, вот прямо сейчас он у меня в номере, в коробке, и я должна защищать его ценой жизни. За это мне, кстати, очень хорошо платят.

– А вас-то посвятили в то, в чем он состоит, этот смысл жизни? – спрашивает Патрик.

Я киваю с загадочным видом.

– Но если я вам раскрою эту тайну, вас придется убить.

– То есть вам нравится самой всем распоряжаться.

Пожимаю плечами.

– Мне нравится определенность.

Наши глаза встречаются. Даже с помощью выдумок мы рассказали друг другу кое-что реальное.

У меня в зубах застрял кусочек кожицы лайма. Бармен стоит к нам спиной. Может, потерял к нам интерес, решил, что мы просто флиртуем. А потом Патрик – впрочем, может и имя не настоящее? – бросает взгляд на мою левую руку.

– А что собой представляет ваш муж?

Я поворачиваю широкое бриллиантовое кольцо камнем внутрь.

– Вообще-то, я вдова. – И это не ложь. – А у вас есть муж? Жена?

Что-то в его ответном взгляде заставляет меня поежиться – он будто видит меня насквозь.

– Ни того, ни другого.

Серьезно он говорит или только хочет, чтобы это было правдой? Даже не знаю, какой ответ мне больше понравился бы.

Мы пропускаем еще по паре стаканов и плетем небылицы о себе. Его родители – завсегдатаи модных курортов. Я состою в дальнем родстве с особами королевской крови. Рассказываю, что в юности совершила несколько убийств, которые до сих пор не раскрыты. Патрик говорит, что выходил из корабля в открытый космос и провел несколько дней на орбите, пока в НАСА не обнаружили его отсутствие. В какой-то момент – кажется, на подходе к третьему коктейлю – нами обоими овладевает меланхолия. Патрик сообщает, что никогда не влюблялся и даже не верит, что любовь существует. Я отвечаю, что влюблялась в юности, но со временем поняла, что это было заблуждением. Вообще-то, так и было, и я знаю, что играю не по правилам, но я сейчас навеселе, и Патрик с каждым словом придвигается все ближе, и что-то происходит – только я не понимаю, что именно.

Ты хулиганка, свербит в той части мозга, которая еще что-то соображает. Я замужем за красивым и успешным мужчиной. У меня две удачные дочки, подростки. Все так и есть, если смотреть со стороны. Но здесь, в полумраке этого странного бара, все кажется таким далеким. И когда я оглядываюсь на свою жизнь, ту, в которую была с головой погружена всего двенадцать часов назад, то думаю, что насквозь фальшивой выглядит та Кит, а не эта.

Горячее дыхание Патрика, пропитанное перцем чили, могло бы вызвать лесной пожар. Он смотрит так, будто всегда меня знал. Я как в тумане и спрашиваю себя – а может, и правда знал?

– И чем же ты, царственная убийца и хранительница истины, хочешь заняться сейчас? – спрашивает он.

Весь мир у моих ног. Могу сказать что угодно: хочу прыгать со скал на Луне, купить бутик «Шанель», совершить путешествие во времени – в эпоху Бенджамина Франклина, – окуклиться и превратиться в бабочку. Но в его глазах цвета старого золота я читаю, о чем он на самом деле спрашивает, и мне тоже этого хочется.

Я позволяю ему взять меня за руку и вывести из бара. Как только двери лифта закрываются, наши губы соприкасаются, и поцелуй из осторожного стремительно переходит в страстный, безумно страстный. Его пальцы нащупывают мелкие пуговки на вороте моей блузки. Мои руки на его талии.

– Боже, – стонет Патрик мне в ухо.

Но, внезапно придя в себя, я отстраняюсь.

– Подожди, – шепчу я. – Нет, не могу.

Его глаза до краев полны печалью.

– Как скажешь…

Задыхаясь, я опускаю взгляд. Поправляю блузку. Одергиваю юбку. Дрожащей рукой тереблю ключ от номера. Не приглашая его к себе. Мне этого хочется, уж поверьте. До смерти хочется.

– Прости, – я встряхиваю головой и улыбаюсь, грустно, с сожалением. – Просто я так не могу.

2
Линн

Вторник, 25 апреля 2017

Удачно выступив в школе перед одноклассниками сына, выложившись затем во время тренировки на велотренажере, соорудив прическу и заново нанеся макияж, я гордо выплываю из фитнес-центра. Ловя на себе восхищенные взгляды мужчин (я привыкла), забегаю в кондитерскую возле работы, где и получаю милый комплимент. Я подхожу к кассе с бутылкой вина, которую купила для сегодняшнего ужина, и девушка-кассирша просит меня предъявить какой-нибудь документ. – Это вы мне? – весело удивляюсь я. – Господи, да мне почти сорок! У меня двое детей! – Ой. – Девушка (ей не больше двадцати двух лет), щурясь, всматривается в мое лицо, сверяется с фотографией в правах и снова смотрит на меня. – Не знаю, как вы этого добились, но это потрясающе.

Вся очередь начинает меня пристально разглядывать – все, включая почти такую же стройную, горбоносую женщину, которая только что крутила педали на соседнем тренажере. Отлично! Я вбегаю в офис, окутанная облаком самодовольства, раздумывая, заслуживает ли этот эпизод отдельного поста в «Фейсбуке»[2]. Вот оно, лишнее подтверждение того, что усиленная работа над внешностью, за которую я с удвоенной энергией принялась после переезда сюда, приносит плоды.

Но стоило мне подняться на свой этаж, как вся радость испарилась. В кабинете Кит Мэннинг-Страссер – первом, мимо которого я прохожу, – все еще темно. Она что же, еще не вернулась из Филадельфии? Неужели загостилась у Хозеров? Трудно поверить. На фотографиях эта суперсостоятельная семейка выглядит так, будто из всех развлечений супругов уже могут заинтересовать только их похороны. Интересно, мое имя хоть всплывало вчера – во время чудесного вечера, который они с Кит провели вместе? Хотя кто я такая? Всего-навсего та, что обхаживала этих Хозеров и сумела их приручить… Та, которая душу вложила в эти отношения, которая часами выслушивала излияния Люси Хозер о ее больном корги и о том, как в детстве она занималась верховой ездой; которая клевала носом, пока Роберт Хозер бесконечно, снова и снова рассказывал, как он играл в гольф с неким Уорреном Баффетом[3]. Словом, та самая женщина – вспоминаете? Потому что, вообразите, это вовсе не та женщина, которая пригласила вас на ужин. Мы очень, очень разные.

У Кит опыт работы больше, и поэтому в эту командировку отправится она, объяснил еще на прошлой неделе Джордж, мой босс. Впрочем, это правда, ведь я работаю в отделе спонсорской помощи Олдрича всего полгода. Примерно год назад мы всей семьей переехали из Пенсильвании в Мэриленд, потому что компании мужа здесь светили огромные налоговые льготы. И все же я не люблю быть на вторых ролях.

Я сажусь за письменный стол, открываю почту и просматриваю сообщения, ища новости по Хозерам. Об этом ничего – ни от Кит, ни от Джорджа. Зато масса последних уточнений по предстоящему спонсорскому балу Олдричского университета, который состоится завтра в Музее естественной истории. Окончательно ли утвержден список гостей? Готовы ли выступления? Держите ли вы меня в курсе последних новостей? Да, да, да – организация вечеринок всегда была моей сильной стороной.

Покончив с этим, открываю «Фейсбук» и захожу на свою страницу. Мой пост с фотографией, на которой мы с дочерью Амелией и сыном Коннором стоим на смотровой площадке горы Вашингтон, а внизу под нами раскинулся город Питтсбург, собрал несколько комментов. «Красота!» – пишет мой школьный бойфренд Брок (тот, что женился на бабе, которая, родив троих детей, отрастила огромную задницу). «Твои дети – настоящие модели!» – пишет старая подруга из Мэриленда. Бедняжка пережила в прошлом году неприятнейший развод. Я собираюсь ответить, что меньше всего меня беспокоит, красивыми ли вырастут мои дети: мой главный приоритет – их достижения, мечты и надежды. Хотелось бы, конечно, побольше восторгов и лайков от мамочек из школ. Может, они решили, что пост слишком хвастливый? Или считают неприличным, что я разрешаю своей девятилетней дочурке пользоваться блеском для губ и капелькой туши для ресниц? А может, у меня паранойя, а мамочки просто заняты, вот и все?

Я щелкаю по страницам в поисках каких-нибудь грязных сплетен и слухов о тех, кто мне знаком, – чей-то девичник пошел наперекосяк или члены семьи пустились в бурный политический диспут и перегрызлись в комментах. Вижу фотки чьего-то нового дома (меньше моего), чьего-то младенца (уродца по сравнению с моими) и фото из отпуска моей однокурсницы с мужем (бывала я на яхтах пошикарней, да и фигура у меня лучше). В мире все в порядке.

У меня жужжит телефон, и я тянусь за ним, думая, что это эсэмэска от мужа. Он сейчас на пути домой – из Денвера? Или Сент-Луиса? – где искал еще одного инвестора-ангела, столь же великодушного и щедрого, как тот, первый, пожелавший остаться неизвестным, который несколько лет назад вложил в бизнес мужа кучу денег. Я почти уверена, что рано или поздно Патрику снова повезет: бизнес у него прекрасный, связанный с инновациями, богатенькие такое любят.

Вот только сообщение не от мужа. Оно пришло с незнакомого номера. Я читаю: «Готовься».

Мне остается только вглядываться в собственное призрачное отражение в экране мобильника. Я жду, что следом появится текст с объяснениями. Ничуть не бывало.

Выглядываю в окно. Небо низкое и серое. Воздух кажется странно неподвижным. Сообщение заставляет меня нервно поежиться. Звучит как предостережение. О взрыве. Массовом убийстве. Полчищах саранчи. Я хочу позвонить в школу моих детей и убедиться, что все в порядке.

И тут, будто в ответ, монитор темнеет. Я вздрагиваю от удивления и раздражения, потому что слышу характерный звук выключающегося компьютера. Что за черт? За дверью раздается изумленный возглас моей помощницы Бетси. Встав, я вижу, как она, отъехав на стуле, заглядывает под стол и проверяет, в порядке ли удлинитель: и у нее тоже погас монитор.

Я выглядываю в коридор. Все ошеломленно смотрят на свои мониторы.

– Скачок напряжения? – спрашивает Джереми – один из тех, кто занимается составлением заявок на гранты.

– Но свет горит, – помощница Кит, Аманда, показывает пальцем на потолок.

Экран Бетси вспыхивает неоновым желтым светом, заставив ее испуганно вскрикнуть. Я спешу назад в свой кабинет. Мой экран тоже пожелтел, и на какие бы клавиши я ни жала, вернуть исходные настройки не удается. Даже когда я выключаю и снова включаю компьютер, это ничего не меняет – будто кто-то захватил нашу энергосистему. Я выглядываю из окна, смотрю вниз, во двор Олдрича. Террористы? Пришельцы? Я вижу только сонных студентов, бредущих на занятия.

Экран перестает мигать, и возникает сообщение. «Вам не спрятаться, лицемеры». Это написано старым восьмибитовым шрифтом вроде того, какой принято было использовать в первых компьютерных играх. Ниже – жутковатый пиксельный рисунок, изображающий безглазое, искаженное криком лицо.

По спине у меня бегут мурашки.

В коридоре переговариваются: «Кто это делает?» А потом: «Это хакерская атака. Вот черт, нас взломали хакеры!» И дальше: «Наверное, наши компьютеры заразили вирусом. Похоже, системы сдохли!»

Хакерская атака? Зачем кому-то взламывать Олдричский отдел спонсорской помощи? Чтобы явить миру наших спонсоров? Но никто из них и не скрывается, почти все данные обнародованы. Может быть, кто-то ищет доступ к спонсорским банковским счетам или номерам соцстрахования? Я берусь за трубку, чтобы вызвать службу безопасности, – но соображаю, что наш шестидесятипятилетний охранник Гленн мало чем может тут помочь.

Прижав трубку к уху, я понимаю, что внутренний телефон тоже не работает. Хватаю мобильник. То странное сообщение все еще горит на экране. «Готовься». Почему хакер пишет мне? Мне хочется написать ему ответ, но страшно. Это может быть так же опасно, как щелкать на всплывающие окна, которые при этом заражают жесткий диск вирусом. А у меня на телефоне больше ключевой информации по работе, чем на компьютере.

Зловещее сообщение исчезает, появляется электронный адрес. Я навожу на него курсор. Если компьютер погиб, то от перехода по ссылке хуже не будет. Но ссылка не работает.

Снова и снова щелкаю мышью – ничего. Сосредоточенно сдвинув брови, я от руки переписываю адрес на листок. Несколько секунд – и монитор темнеет. Никаких новых сообщений не приходит. Я жму на кнопку выключения, но после перезагрузки на мониторе – только маленький вопросительный знак, мигающий посередине. Я, конечно, не великий компьютерщик, но даже я знаю, что это значит: операционная система стерта.

В коридоре все переглядываются.

– Это плохо? – в голосе Бетси слышен испуг.

– Как вы думаете, они добрались до наших страховых номеров? – это Билл, он работает с иностранными спонсорами.

– А кто-нибудь записал адрес, который был на экране? – спрашивает Оскар, самый молодой и технически подкованный в нашей группе.

– Я записала, – шагнув вперед, показываю ему лист бумаги с записанной на нем ссылкой. – Что это, как ты думаешь?

Оскар косится на мою запись.

– Похож на файл, размещенный на Planett, – и он перепечатывает адрес крупнейшего файлообменника в свой браузер на мобильнике.

– Подожди! – вскрикиваю я. – Вдруг твой телефон полетит?

– Тогда я буду винить во всем тебя, – бросает Оскар. Но, заметив, что я хочу вырвать у него бумажку, поспешно добавляет: – Господи, да не буду я. Мне тоже любопытно.

Вокруг нас собралась небольшая толпа. Закончив вбивать адрес, Оскар жмет на СТАРТ. Затаив дыхание, я жду чего угодно: например, что его мобильник взорвется или наше здание охватит пожар. Но на экране просто открывается страничка Planett. На ней список папок, и каждую можно открыть. Аарон, Бойд. Аарон, Коррин. Аарон, Десмонд. Что это за имена?

Оскар прокручивает дальше. Аароны пропадают, и я вижу новые имена: Антонишин, Магда и Апатреа, Лора Д. Погодите, а ведь я ее знаю – это же медсестра из отделения кардиологии Олдричской больницы. Они с мужем ответили на рассылку с приглашением на завтрашний бал.

Следом я замечаю еще одно знакомое имя – Бойд, Сидней. Доктор Сидней Бойд – профессор кафедры журналистики, который недавно получил Пулитцеровскую премию. Я расхваливала его одной большой шишке, выпускнику Олдрича, который собирался сделать неплохой спонсорский вклад.

– Это я? – Бетси стучит ногтем по экранчику. И правда, это она: Брек, Бетси. Это, похоже, приводит ее в ужас.

Оскар неуверенно смотрит на Бетси.

– Хочешь, чтобы я открыл эту папку?

– Нет! – вскрикивает Бетси, но потом начинает хныкать. – Или да. Или… я не знаю! Вдруг там сказано что-то ужасное?

Я оценивающе смотрю на Бетси – под сорок, рыхлая, страстная поклонница Джимми Баффета. Интересно, что для нее означает «ужасное»?

Оскар протягивает Бетси свой мобильник.

– Может, ты сама посмотришь? И скажешь нам, что там внутри.

Бетси, благодарно посмотрев на него, берет телефон и отходит от нас на несколько шагов. Она в жизни не вызывала у меня такого любопытства. Ну что тут скажешь? Да, я падка до всякой грязи в людях.

– Это… электронная почта, – медленно произносит Бетси. – Моя рабочая почта. Все сообщения моей рабочей почты. За… вообще за все время.

Джереми подбегает к ней. И я тоже. На экране – папка входящих ее аккаунта Aldrich.edu. Большая часть сообщений, судя по датировке, пришли не больше пяти минут назад, и все они до единого касаются организации Олдричского благотворительного бала.

– Здесь все-все твои сообщения? – кричит Джереми. – В смысле, и у других тоже почта вскрыта?

– Если твое имя есть в списке, то, думаю… да? – Оскар, похоже, удивлен.

– Н-но у меня в ящике деликатная информация, – голос Джереми поднимается на октаву выше. – Номера счетов разных людей! Записи телефонных разговоров!

Люди перешептываются. Поскольку телефон Оскара явно не поражен вирусом, все бросаются к своим мобильным и начинают проверять имена на сайте Planett. Я проделываю то же самое и нахожу свое имя, Годфри, Линнифер, Л. Щелкнув, открываю папку. Внутри – те же рассылки по благотворительному балу, которые я только что читала с монитора компьютера. Есть здесь и активная ссылка на папку исходящих и даже на корзину, полную реклам от Сакс, Тиффани и Кº и напоминаний о необходимости пройти техосмотр моей «БМВ».

Я возвращаюсь к основной папке, сердце готово выскочить из груди. Не очень-то приятно знать, что весь отдел при желании сможет прочитать мою переписку. Особенно потому, что в своих электронных письмах я не стесняюсь в выражениях по отношению к моим коллегам. Но, в отличие от Джереми, я не имею привычки доверять электронной почте ценную персональную информацию о своих клиентах. Не упоминаю я и о своих личных делах – или почти не упоминаю, не считая редких гневных монологов, адресованных боссу.

Чувство у меня такое, будто я увернулась от пули. А потом меня осеняет: если мой гинеколог или профессор журналистики тоже в этой базе данных, что же, и их компьютеры тоже полетели? И они тоже получили ссылки на все эти папки в облаке?

Я думаю, что будет, если обо всем узнают наши спонсоры. Думаю о деньгах, которые мы упустим, если секреты всплывут – потому что, сами понимаете, предполагалось, что это секреты. Я беру телефон, намереваясь звонить боссу. Нам необходимо принять антикризисные меры. Служба информационной безопасности покончит с этой базой данных раньше, чем сведения распространятся слишком широко, – но все же. Пока это не случилось, нам нужен какой-то план действий.

Но постойте.

Я снова изучаю страницу Planett. Если уж я «Фейсбук» считала отличным местом для вылавливания разного рода слухов и сплетен, то по сравнению с ним эта база данных с миллионами электронных писем, не предназначенных для чужих глаз, – настоящая золотая жила. Служба информационной безопасности, возможно, уже работает над ее ликвидацией. Так что в моем распоряжении всего несколько минут, чтобы ее просмотреть.

Пальцем я быстро прокручиваю страницы. Нет ли здесь кого-то, о ком я хотела бы узнать побольше? Может, это мать самой популярной девочки в классе моей дочери – та, что работает в администрации? Что-то в ее облике буквально кричит: свингер! И не исключено, что я могла бы как-то использовать это себе на пользу – например, добиться для своей дочурки приглашения на пару-тройку значительных детских вечеринок. А как насчет консультанта по брачно-семейным отношениям из Олдричской больницы? Мы с мужем дважды к ней ходили, пока я не пришла к выводу, что она шарлатанка, да к тому же с предрассудками. Я могу проверить, не вела ли она записи по нашему делу. Это помогло бы мне узнать, что она на самом думает по поводу нашего брака.

И тут меня осеняет. Ну конечно. Одно дело – выуживать случайные сплетни, и совсем другое – найти что-то такое, что даст реальный рычаг воздействия на работе. Ого, а вот это полезно. Овчинка стоит выделки.

И я принимаюсь искать в списке Кит.

3
Райна

Вторник, 25 апреля 2017

Стоя в очереди в бухгалтерии Олдрича, я становлюсь свидетелем хакерской атаки на университет. Это похоже на прекрасный танец – экраны компьютеров вспыхивают и гаснут, а там, где только что были страницы «Фейсбука» или кулинарные блоги, появляется жутковатая картинка – человечек без глаз. И все компьютеры разом отключаются. Женщина в окошке, где принимают платежи, хмурится, чуть слышно чертыхается и, встав со стула, обращается к студентам в очереди:

– Ребята, система полетела. Тем, у кого нет наличных, придется внести оплату в другой раз.

Стоны. Ворчание. Я поднимаю руку.

– Извините, а у меня наличные.

Вся очередь поворачивается ко мне. Высоко подняв голову, я напускаю на себя таинственный вид. Может, я такая богатая, что таскаю в кармане четырнадцать штук, и ничего особенного, высокомерно думаю я. Вам-то откуда знать.

Подхожу к окошку. Грузная кассирша с толстыми губами и шапкой густых русых волос на голове все еще держит руку на клавиатуре, словно надеется, что компьютер вот-вот оживет. Я протягиваю ей толстый конверт с купюрами.

– Райна Хэммонд, – весело говорю я ей. – Это за весенний и осенний семестры. Документ вам показать?

Она кивает, и я тут же его предъявляю. Тетка делает пометку в ведомости и перекладывает деньги в другой конверт. Мы как раз заканчиваем, когда женщина у соседнего окошка ахает.

– Лоррейн! На каком-то сервере выложили всю нашу электронную почту!

Та, что обслуживала меня, поворачивается на офисном стуле:

– Чью почту?

– Мою! Твою! Всех нас! – вторая женщина стучит по экрану своей мобилы, глаза у нее размером с мячики для гольфа. – Мне Бетани только что написала! Вся деловая почта выложена на каком-то сайте, и каждый может ее увидеть! Пишет, она и еще несколько человек сначала получили сообщение, состоящее из одного слова: «Готовься». Жуть какая!

– Готовься? – шепчет Лоррейн. – К чему готовиться?

– Разве не ясно? – Ее коллега так мотает головой, что серьги в ушах раскачиваются. – Это вроде того, что случилось с тем сайтом знакомств, как там он назывался? «Эшли», как-то так? Где спалили всех женатых мужчин?

– Эшли Мэдисон[4], – машинально говорю я.

– Точно. – Она тычет пальцем в мою сторону. – Он самый. Или помнишь, что случилось с Сони? Все эти письма, выложенные на сайте? Там еще был тот чумовой рецепт с «Амазона», как покрасить волосы на лобке!

Услышав слово «лобок», люди в зале хихикают – как будто происшедшее только что заставило всех расслабиться. Но на моем лице нет и намека на улыбку. Я все еще обдумываю услышанное: личная информация. Утечка данных. По спине у меня бежит холодок. Как это понимать – всю нашу электронную почту?

Я опрометью вылетаю на улицу, но и здесь слышатся обрывки похожих разговоров: Взлом. Хакеры. Сайт. Электронная почта! Вокруг настоящая паника: Должен же быть способ уничтожить этот сайт! – раздаются крики. Не хватало еще, чтобы мать прочитала мою переписку, чувак. И просто: Черт! Черт! Вдруг меня теперь отчислят! На углу стоит микроавтобус с местными телевизионщиками – ого, быстро они! Оператор навел камеру на миниатюрную веснушчатую девицу в укороченной джинсовой курточке. Я узнаю ее – мы с ней встречались на вечеринке в женском студенческом клубе, болтали об учебе на старших курсах. Сейчас она тоже говорит про хакерский взлом. Господи, это случилось минут пять назад максимум. Вот так же, наверное, распространялась по Лондону чума? Слышу, как один из журналистов упоминает о Гарварде и Принстоне. Мне всегда льстит, когда Олдрич сравнивают с такими вузами, но слышать их названия сейчас и в таком контексте не очень приятно. Я подхожу поближе, чтобы подслушать.

– Райна!

Я подскакиваю на месте. Ко мне трусит Сиенна Мэннинг, и улыбка на моем лице застывает. Надеюсь, она не засекла, как я только что выходила из бухгалтерии. Я понимаю, что это паранойя, что никаких вопросов у нее не возникло бы, даже если бы она меня и увидела там, но все же. Трудно чувствовать себя спокойно.

– Привет. – Я машу рукой в сторону телевизионщиков. – Дикость какая, да?

– Что дикость? – Сиенна непонимающе моргает.

– Да эта хакерская атака. Все системы в университете накрылись. А кто-то говорит еще, что всю электронную почту вскрыли и переписку разместили на каком-то публичном сервере. – Я вглядываюсь в ее лицо. – Ты не в курсе, что ли?

Сиенна хмурится. Мы с ней познакомились, когда я работала у ее деда. Она сногсшибательная красотка с фарфоровой кожей, большими зелеными глазами и – думаю, последнее появилось только недавно – роскошными титьками. Что касается нашего знакомства, то я думала, что проводить время с ней будет клево и весело, но, как выяснилось, в ее представлении безумная ночь – это сходить на поэтический вечер и обпиться кофе. Однако она все равно мне нравится. Ее невинность придает мне сил. Мне даже вроде как стыдно за все, о чем я ей не рассказываю.

– Ты имеешь в виду, даже нашу почту? – спрашивает Сиенна. От ее лица отливает краска. – В смысле, студенческую?

Я дергаю плечом.

– Ага, наверное. Студентов… администрации… не знаю, чью еще. Я еще не смотрела.

Я собираюсь сказать что-то еще, но тут у меня звонит мобильный. Смотрю на экран, и сердце пропускает удар. Там имя Грега Страссера – отчима Сиенны. В шоке я сбрасываю звонок. Зачем он звонит? Мы же только что виделись.

Телефон почти сразу опять начинает трезвонить. Снова Грег. Я кошусь на Сиенну, уверенная, что она заметит виноватое выражение, буквально написанное у меня на носу, но она занята собственным телефоном и, морща лоб, читает что-то на экране.

– Извини, я на секунду, – бормочу я и отхожу на несколько шагов.

– Алло? – осторожно говорю я. На тот случай, если вдруг это звонит Кит, жена Грега – мама Сиенны, – а не он сам.

– Райна. Какое счастье, что ты ответила.

Это хрипловатый голос Грега, он слегка запинается и явно расстроен. У меня все сжимается внутри.

– Ээ… что?

– Ты в порядке? – осторожно спрашивает Грег.

От порыва весеннего ветерка мой шифоновый шарфик вздымается и закрывает мне лицо. В квартале от нас тормозит еще один микроавтобус. Из него один за другим выскакивают журналисты и подходят к каким-то ребятам, стоящим на лужайке.

– А что мне сделается? – спокойно спрашиваю я. Мне не хочется повышать голос, чтобы не привлекать внимания Сиенны.

– Эти хакеры, – говорит Грег. – ты ведь уже слышала?

– Конечно. В Олдриче накрылись все компьютеры.

– Да. А вся переписка – в какой-то… базе данных. Ты… с твоими все в порядке?

Я нахожу языком то место во рту, где много лет назад мне удалили зуб. У родителей не было стоматологической страховки, так что мне не поставили ни мост, ни имплантат, и я привыкла к тому, что вместо зуба – гладкая, ровная поверхность. Это мой тайный антистресс.

– Меня это не волнует, – ровно говорю я. И это не ложь.

– Ты уверена?

– В моей почте ничего нет. – Он начинает меня раздражать. – Ты мне не веришь?

– Нет, но… – На том конце слышны голоса. – Черт, я должен идти, – шепчет он.

И все, разговор окончен.

Я еще некоторое время таращусь в телефон, стараясь понять скрытый смысл. Может, Грег пытается намекнуть, что в его взломанной почте есть что-то, связанное со мной?

– Все нормально?

Ко мне подходит Сиенна. Вид у нее взбудораженный, но не подозрительный – по крайней мере, мне так кажется. Я сую телефон в карман так, будто он раскаленный, и торопливо приклеиваю на лицо улыбку.

– Ага, все окей. – Я внезапно беру ее под руку. – Слушай, может, выпьем чего-нибудь холодненького?

Она прижимается ко мне, нежно и доверчиво. Ничего-то она не знает. И никогда не узнает. Не может быть, чтобы Грег о чем-то проболтался в своих письмах – он так же осторожен, как и я. Потому-то мы с ними так хорошо друг друга понимаем. Потому-то мы на одной волне. Какова она, Райна Хэммонд с олдричского сервера электронной почты? Это та Райна, какой я стремлюсь быть. Амбициозная. Упорная. Педантичная. Нравственная. Девушка, которой нечего скрывать.

Я бы и в страшном сне не желала утечки данных, касающихся другой меня – той, о которой ни слова в университетской почте. Но я уж позабочусь, чтобы об этом никто никогда не узнал.

4
Лора

Среда, 26 апреля 2017

Мой шестимесячный сын отказывается есть. Я сижу на двуспальной кровати и пытаюсь впихнуть ему в рот сосок, но безуспешно. Предлагаю бутылочку – тот же результат. Беру с тумбочки пакетик детского питания в надежде, что ему понравится морковное пюре. Не-а. Значит, он отправится в ясли голодным и уже к полудню всех изведет капризами. Намучаются они с ним сегодня.

– Ну, давай, зайка, – снова отстегиваю клапан бюстгальтера для кормящих матерей. – Ну хоть немножко, а?

Фредди выгибается дугой и отворачивается. На его личике почти издевка, будто он понимает, что играет на моих нервах.

– Фредди, ну сколько можно! – страдальчески ною я.

– Ты что, детка? – В дверях стоит мой муж, Олли, и на его широком, на удивление симпатичном лице брезгливость пополам с неодобрением. – Тебе не кажется, что ты на него давишь?

Я закрываю сосок.

– Да просто…

Забрав у меня Фредди, Олли качает его на руках.

– Мамочка злая! – сюсюкает он. – Мамочка тычет тебе сисю?

– Он должен поесть, – раздраженно говорю я, застегивая блузку.

– Разве тебе не нравятся мамины сиси? – воркует Олли, держа Фредди перед собой. – Мне вот нравятся.

Наш малыш хихикает. Я разжимаю пальцы – оказывается, незаметно для себя я комкала в кулаке лежащий на кровати плед. Все хорошо. Олли не сердится. Не знаю, почему мне в последние дни по любому поводу мерещится, что он злится. Подняв на него взгляд, я убеждаюсь, что его глаза смотрят ласково. Он бережно передает мне Фредди.

– Если он не голоден, не переживай, – шепчет он. – Когда поест, тогда и поест.

Кивнув, я встаю. В любом случае уже пора. У меня четыре минуты, чтобы дойти до машины, а то опоздаю. Я складываю в сумку детские вещи, надеваю утягивающие брюки и набрасываю на плечи куртку, чувствуя себя неопрятной, потной и совсем, совершенно не в настроении работать. Внезапно вспомнив последнее сообщение от доктора Грега Страссера, я останавливаюсь в недоумении.

– Детка?

Я нервно оглядываюсь. Олли ждет в коридоре. Он в полицейской форме, правда, кобура пустая. Взгляд у него непроницаемый. Мне вдруг снова становится страшно.

– Ч-что? – пищу я.

– Просто будь осторожна, – говорит он. – Это я насчет вчерашней хакерской истории.

Я вытираю ладони о штаны, пытаюсь дышать спокойно.

– В моей почте ничего такого нет, – это я себя так утешаю.

– Меня напрягает, что твоя почта на взломанном сервере. Как и то, что мы до сих пор не можем с этим покончить. Но чем больше мы копаемся в этом деле, тем яснее становится, что тот, кто это сделал, имеет большой зуб на всю систему высшего образования в целом. И, судя по всему, это может быть только началом.

У меня по спине пробегают мурашки.

– Ты о чем? В смысле… будут новые взломы? Какая-то… атака?

Олли пожимает плечами.

– Просто не подставляйся, ладно? Пока я эту штуку не одолею.

Я нервозно улыбаюсь.

– Если уж кто и может с этим справится, то только ты.

Мой муж – офицер полиции в Блу Хилл, где мы живем. Вот уже десять лет у нас тут свой дом, хотя и один из самых дешевых в этом городке, обшарпанный домишко, требующий серьезного ремонта. Участок здесь спокойный, мужу по большей части приходится разгонять засидевшихся допоздна подростков да выписывать квитанции за превышение скорости. Правда, не так давно Олли накрыл притон сексуальных извращенцев в ветхом пустующем доме. В нашем округе это была настоящая сенсация, но Олли как-то намекнул, что эти делишки, возможно, продолжаются, просто по другому адресу.

Его хорошую работу заметили, и начальство предложило выбрать, какими делами он сам хотел бы заниматься. Олли ответил, что его интересуют преступления в сфере компьютерной информации… и вот, пожалуйста, огромное дело, как по заказу. Так что, как ни дико, эта хакерская атака для нас – удача. Хотя мне не нравится то, что случилось, для мужа это возможность подняться по карьерной лестнице. Из-за хакерского взлома вся работа Олдричского университета застопорилась. Всего университета – включая огромную и заслуженную Олдричскую больницу, где я работаю медсестрой. Компьютеры до сих пор не работают, и мы вынуждены пользоваться бумажной документацией, которую не особо прилежно вели – а с чего бы нам ее вести, если все давно делается в электронном виде? А попробуй-ка теперь выудить из памяти истории болезни пациентов, записи о назначениях и описания осмотров. Да еще и обзвонить попутно страховые компании по поводу каждого больного, потому что все эти записи тоже утеряны.

Не говоря уж о бардаке с электронной почтой всех сотрудников, выложенной на этом сервере. Кое-где в университете это привело к полному хаосу, то там, то сям вспыхивали скандалы. В частности, возник вопрос к приемной комиссии: на каком основании собирали электронную информацию решительно обо всем, что касалось олдричских абитуриентов – начиная с медицинских данных и вплоть до протоколов арестов, результатов успеваемости и налоговой истории их родителей. Всплывала и еще разная неприглядная информация – например, на театральной кафедре было известно о сексуальных домогательствах некоего профессора, но все его покрывали. Чем дольше вся эта переписка висела на сервере, тем больше грязи узнавали люди друг о друге.

И это еще далеко не все. Вчера стало известно, что атаковали не только Олдрич, но и несколько университетов Лиги плюща на Восточном побережье. Гарвард. Принстон. Браун. И в каждом из них студенты, преподаватели и администрация столкнулись с их собственными версиями ада. То, что хакеры напали сразу на много учебных заведений, немного успокаивает – не то чтобы я желала такого всем, зато ясно: атака была направлена не именно на Олдрич, а значит, вряд ли стоит ожидать, что из-за ближайшего угла выскочит хакер.

– Боже, чуть не забыла. Пригляди секунду за Фредди, ладно? – Я оставляю детское сиденье в прихожей и несусь по лестнице наверх. В шкафу висит черное платье, в котором я решила сегодня идти на благотворительный бал. Хватаю его, мои лучшие туфли, косметичку и щипцы для волос. Все, кроме платья, засовываю в спортивную сумку и спускаюсь по лестнице. Олли с недоумением смотрит на вещи, особенно на короткое платье с легкомысленной оборкой на подоле.

– Олдричский бал, – напоминаю я. – Ты что, не помнишь?

Олли изумляется:

– Хочешь сказать, что его не отменили?

Берусь за дверную ручку.

– Вроде бы да, все состоится. А что?

Олли хмыкает.

– Просто удивился. После этой атаки…

Я поднимаю детское сиденье.

– Ну, сам понимаешь, решения принимаю не я. Но у нас с тобой приглашения. Значит, надо идти. Все равно будет весело.

Олли наклоняет голову набок. У него хрустят суставы плеча, это всегда напоминает мне звук ломающихся костей. Иногда Олли ходит на тренировки в боксерский зал, они там занимаются смешанными единоборствами. На одном из первых свиданий он признался, что несколько раз ломал кости противникам. Это никак не стыкуется с образом моего Олли, добродушного и мягкого, как плюшевый мишка. Он утверждает, что такое случалось всего пару раз. Вообще-то, спарринг – отличный способ снять стресс при такой работе, как у него, когда нужно буквально каждую минуту быть готовым к тому, что придется целиться в кого-то, орать до хрипоты, спасать свою жизнь. И все же я не могу себе представить, чтобы он делал нечто подобное.

– Вообще-то, я завален работой, – говорит Олли. – После атаки хакеров уже прошло время, а мы до сих пор не приблизились к решению проблемы. Даже не знаю, как это будет выглядеть – полицейский прохлаждается на балу, вместо того чтобы гоняться за хакерами? Как-то это неправильно, малыш.

Я вздыхаю.

– Я об этом не подумала.

Улыбка исчезает с моего лица. Так хочется, чтоб он пошел со мной. Даже не знаю, выдержу ли я там без него. Почти девять месяцев назад, когда врачи из отделения кардиологии решили купить билеты на бал и для некоторых медсестер, я чувствовала себя польщенной. Мы с доктором Грегом Страссером тогда были… ну, расписание наших смен не так уж часто пересекалось, но и ситуация еще не была такой, как сейчас.

Теперь все изменилось. Если я останусь одна, буду чувствовать себя незащищенной. Олли нужен мне как щит. Но как это объяснить, не выдав себя? Я так предвкушала это событие, будет странно, если я вдруг передумаю.

– Без проблем, – говорю я, убирая волосы за ухо. – Но твой черный костюм вычищен. Захвати его на всякий случай.

Он кивает, и мы целуемся на прощание. Я еле затаскиваю в дверь громоздкое детское сиденье. Утро солнечное, но довольно холодное. Когда уже, наконец, наступит весна? Закрепляю кресло, и сын весело залезает в него. Заглядываю в огромные синие глаза Фредди, и меня охватывает внезапный восторг и неутихающее удивление: этот мальчуган, это чудо – мое. Восхитительное маленькое сокровище. Нам было непросто. Год назад мы и не думали, что у нас когда-нибудь будет ребенок. А теперь… вот он. Солнышко, осветившее наш мир.

Лишь бы только ничего не открылось и все не пошло прахом.

Я нервно сглатываю. Нет, ничего такого не будет. Не следует так думать. Ничего не изменится. Сажусь на переднее сиденье, чувствуя прилив уверенности. Мне нельзя бояться Грега Страссера. Это моя жизнь, мое будущее, я должна сама им распоряжаться. Достаю телефон и читаю письмо, которое отправила Грегу на этой неделе: «Я получила ваше письмо. Обязательно приму это во внимание. Но пока мне не нужно. Благодарю». Оно тоже появилось во вскрытой почте, но, если кто-нибудь спросит, у меня есть объяснение. Проблема в том, что Грег мне не ответил.

Ни за что не стану снова писать ему по электронной почте и рисковать, что это снова окажется на хакерском сайте. Отправляю СМС: «Прошу. Нам нужно поговорить. Вы пойдете на благотворительный бал?»

Телефон сигналит, что сообщение отправлено. С бешено бьющимся сердцем жду ответа от Грега – в былые времена он отвечал мне почти мгновенно. Нужно держать себя в руках. Нужно все уладить. И вдруг в голове как молния мелькает отчетливая мысль: Насколько все было бы проще, если бы Грега Страссера просто не стало.

* * *

Когда я вхожу в сестринскую, там стоит гул возбужденных голосов. Тина, хирургическая сестра, которая работает здесь сколько же, сколько и я, заметив меня, усмехается.

– Что? – спрашиваю я.

Тина отвечает что-то, но я не разбираю слов. Не могу сосредоточиться, то и дело посматриваю на телефон в ожидании ответа от Грега, который так до сих пор и не написал.

У Тины бегают глаза.

– Слышала о докторе Страссере?

Голос у нее насмешливый, знающий. У меня падает сердце. На ум приходят страшные вещи: Грег написал всю правду на доске, где сестры отмечают, какой больной за кем закреплен. Объявил обо всем по громкой связи. Разослал электронные письма всему университету.

– Н-нет… – Горло вдруг пересохло. – Что случилось?

Вперед выходит Марджори. Ее губы кривятся в ухмылке.

– О нем в открытом доступе выложили кучу всякого дерьма, – шепчет она. – Он, судя по всему, с кем-то спутался – и обалдеть можно, какую же похабщину он ей пишет по почте! Это стало хитом. Настоящим!

Тина обмахивается ладонями, как веером.

– Он там таким собирается заняться с ней прямо на томографе! Я теперь никогда не смогу смотреть на этот прибор спокойно.

– Бедная Кит, ей-то каково, – бросает Марджори, скрестив руки. – Такая потрясающая женщина! А помнишь, когда они только стали встречаться? Это же когда было, всего два-три года назад? Он был прямо как Том Круз на шоу Опры, разливающийся соловьем насчет Кэти Холмс.

– Мужчины, – как будто сплевывает Тина. – Им вечно молоденьких подавай. На все готовы.

– Если, конечно, письма настоящие, то девчонка – та еще штучка, – Марджори хихикает и смотрит на Лору. – Чонси в бешенстве. Говорит, что это пятно на всем отделении. Мы, дескать, выглядим непрофессионально.

Чонси руководит больницей, и мы все его побаиваемся.

– Из-за этого взлома все выглядят непрофессионально, – пожимает плечами Тина.

– Интересно, кто его так подставил? – Марджори возится у кофемашины. – Кто-то же выложил все это дерьмо о Греге на «Фейсбук»! В открытый доступ попали тысячи писем – но за другими почему-то никто не гоняется.

– Видно, есть у него враги. – Взгляд Тины снова падает на меня, и что-то в ее взгляде мне не нравится. Неужели знает? – Я очень удивлюсь, если Страссер сегодня явится на работу. Случись со мной такое, я бы навсегда залегла на дно. Может, и из страны бы уехала.

Тут как по заказу звонит мобильник Марджори. Ее брови поднимаются.

– Легок на помине. Доктор Страссер слег с гриппом. Надо же, как вовремя! Просит Элис перенести его операции.

– Трус, – ядовито замечает Тина. И опять смотрит на меня. Я делаю вид, что играю со своим шагомером.

Окутанная облаком ароматов жевательной резинки и антисептика для рук, Тина мчится, чтобы сообщить Элис об изменениях в расписании. Марджори отправляется в послеоперационные палаты. Я, сидя за столом, таращусь на записи, временно заменяющие нам электронные материалы, но мысли мои далеко. Мне нужно знать.

Выйдя в женский туалет, запираюсь в кабинке. Без труда нахожу ссылку на базу данных, в которой открыто болтаются все электронные письма Олдрича. Папка Грега Страссера тоже обнаруживается сразу. Быстро проглядев входящие и не найдя ничего предосудительного (даже каких-нибудь странных покупок на «Амазоне»), я открываю его корзину, и вуаля. Вот они, письма – единственные, которые Грег удалил. И у каждого темы вроде «Целую твои сладкие сисечки» или «Я кончаю от одной мысли о тебе» и «Обожаю твою сочную попку». Я только читаю – и то чувствую себя вымазанной в грязи.

Но, возможно, этот скандал мне на руку. На какое-то время Грег переключится на него и забудет обо мне. Станет сговорчивей. Уступчивей. И, чем черт не шутит, может, я смогу-таки добиться своего и получу от него то, что мне необходимо.

Мое дыхание понемногу успокаивается. Да, я поговорю с Грегом. И заставлю его встать на мое место. Я должна.

5
Кит

Среда, 26 апреля 2017

Утром в среду, перед работой, я заглядываю в отдел сыров супермаркета «Хоул Фуд» с Авророй под ручку. Дочка ищет для школьного ланча обезжиренную моцареллу определенной марки – она обожает этот сыр. А я до сих пор как в тумане после ночи в Филадельфии. Ни о чем не могу думать, кроме смешливых глаз Патрика. Крепком пожатии его руки. Касании его губ. Неужели это произошло на самом деле? Всю ту ночь в отеле я пролежала без сна, надеясь, что он постучит ко мне в дверь. Я и хотела этого, и до ужаса боялась. Но, когда он не появился, я испытала разочарование. Между нами проскочила искра, так неожиданно и так мощно нас связав, – полная противоположность тому, что у нас с Грегом. Я даже вспомнить не могу, когда в последний раз Грег смотрел на меня так страстно… да и посмотрит ли еще. Может, не стоило упускать возможность.

Но потом я говорю себе – слава богу, что ничего не было. Сейчас у меня есть все, чего хочу. Ну да, в нашем с Грегом браке почти не было этапа медового месяца. Мы с ним вместе прожили очень непростое (хотя и ужасно романтичное) время, но трудно долго сохранять такой накал чувств. Я прямо-таки упала Грегу в объятия, когда мой первый муж совершенно неожиданно умер совсем молодым. Грег тогда был настоящим рыцарем на белом коне. Но мне больше не нужны спасители.

А возможно, мы так быстро утратили иллюзии по поводу брака потому, что вступили в серьезные отношения, недостаточно присмотревшись друг к другу. Я была поглощена ролью потрясенной и хрупкой вдовы, а Грег вел себя идеально, как настоящий герой из фильма… но это были не настоящие мы. А стоило нам сбросить эти маскарадные костюмы, не оказалось ли, что мы вовсе не интересны друг другу?

И все же. Я не сдаюсь. Возможно, нам с Грегом неплохо было бы провести отпуск вдвоем, только удачней, чем та поездка на Барбадос на праздники. Может, стоит придумать какое-нибудь общее хобби. Или нужно уговорить его опять сходить к семейному психологу? Я впервые настойчиво заговорила об этом после той самой поездки на Барбадос, уговаривала, упирала на то, что у бывшей однокурсницы есть отличный специалист, и живет всего в нескольких кварталах от нашего дома. Грег на это не купился:

– Ага, прекрасно, мы ей выложим все свои проблемы, а потом наткнемся на нее в местном магазине, где она будет покупать туалетную бумагу. Нет уж, спасибо.

Я кладу в тележку упаковку сыра «Гауда». Добавляю туда же коробку крекеров. В этот момент мой телефон вибрирует. Я совершенно иррационально надеюсь на то, что это СМС от Патрика, что он каким-то непостижимым образом разыскал меня. Но это Аманда, моя помощница. «Ты должна это увидеть».

В прикрепленном файле – скриншот из базы данных, о которой я уже знаю. О хакерской атаке на Олдрич мне сообщили, как только приземлился мой самолет из Филадельфии. Я даже уже встречалась с нашей пиар-командой, чтобы обсудить, как и что говорить, если у меня будут брать интервью как у дочери президента университета. На сервере, в открытом доступе выложена личная жизнь двадцати тысяч студентов, таких как моя дочь Сиенна, сотрудников администрации, таких как я сама; спортсменов, моего отца, президента, и даже студентов прошлых лет, как мой первый муж Мартин.

И, помяни чёрта… открывается на экране папка с письмами Грега. Он, будучи работником больницы, тоже пользуется этим сервером. Несколько писем, адресованных какой-то Лолите Бовари, обведены кружками.

Я хмурю брови. Я уже просматривала почту Грега, а также свою и Сиенны, чтобы убедиться, что в ее письмах нет чего-то такого, о чем я не знаю. Но эта переписка Грега из папки «удаленные», открыть которую сама я не додумалась.

Телефон жужжит. Вторая эсэмэска, за ней третья. Не веря себе, я просматриваю новые скриншоты от Аманды, не понимая, что я читаю. Все больше отмеченных кружком сообщений, судя по дате, отправленных несколько месяцев назад. В них примерно такое: «Хочу завалить тебя прямо на томографе. Сегодня я вспомнил тебя и побежал в туалет мастурбировать. Ты такая сексуальная в своей короткой юбочке. Потанцуй для меня, когда увидимся в следующий раз».

Эти письма адресованы не мне.

Я прислоняюсь к сырным полкам. Женщина, которой пишет Грег, подписывается «Лолита». И отвечает ему, как послушный ребенок. «Спасибо», пишет она. «Я польщена. Ты очень милый». Сама она ничего не просит, но нет сомнений, что его внимание ей приятно.

К горлу подкатывает желчь. Поверить не могу, что это происходит.

Тут я понимаю кое-что еще: сама Аманда не стала бы разыскивать грязь о моем муженьке. Кто-то ей это прислал. Кто-то обратил ее внимание.

– Мам? Ты что?

У дочери озабоченный вид. Аврора, с ее темными волосами, зелеными глазами и пухлым ртом, очень похожа на моего первого мужа Мартина – иногда до ощущения, что я вижу призрак. Я не успеваю спрятать телефон, и ее взгляд падает на экран. Она хмурится. На шее у нее пульсирует жилка.

Я прижимаю мобильник к груди.

– Со мной все в порядке.

Но Аврора бледнеет. Конечно же, она увидела имя Грега в адресной строке.

– Мам? – резко спрашивает она. – Это из-за взлома?

Я поспешно подхожу к стойке с голубым сыром, не глядя беру большой кусок и швыряю в тележку. Терпеть не могу такие сыры. Он неделями будет гнить у нас в холодильнике. Но мне необходимо было отвернуться от Авроры. Я не могу смотреть ей в глаза.

– Все нормально. Не волнуйся.

Мы идем к кассе. Сердце у меня колотится. Взяв себя в руки, я отвожу Аврору в школу. Прежде чем выйти из машины, она долго вопросительно смотрит на меня, но я делаю вид, будто очень увлеченно слушаю диктора, вещающего об экономике по радио. Как только девочка скрывается в здании школы, я срываюсь с парковки и выношусь на шоссе, одновременно набирая текст.

«Кто об этом знает?» – пишу я Аманде трясущимися руками.

В ответе Аманды печальный сочувственный смайлик, будто она хочет выпалить то, что знает, и поскорее убежать (типа, только не стреляй в меня): «Все».

* * *

Вечером я стою у подножия лестницы Олдричского музея естественной истории, разглядывая фиолетовый баннер, извещающий о сегодняшнем мероприятии. Вечер именно такой, каким я его себе представляла: ранняя весна, красивейший закат. У края тротуара тормозят роскошные автомобили. Волшебно мерцают огни города. Я воображала, как буду стоять здесь рука об руку с Грегом. Представляла, как люди, видя перед собой привлекательную женщину в графитово-сером шелковом платье с глубоким декольте, будут обсуждать, что в свои тридцать девять я свежестью и красотой не уступаю старшекурсницам и просто невозможно поверить, что моей дочери уже девятнадцать лет. В моем воображении я ослепительно улыбалась, а мой супруг время от времени целовал меня в уголок рта. Этого маленького жеста было бы достаточно, чтобы показать всем – наш брак прочен как скала, не придерешься.

Из всего этого я угадала только с платьем.

Снова смотрю на свое отражение в пудренице. Внутри у меня все дрожит – на самом деле я в ярости, – но ни один волосок не выбился из прически. Небрежно бросив пудру в клатч, подбираю подол платья и с независимым видом поднимаюсь по ступеням… как будто с самого начала планировала прийти одна.

– Миссис Мэннинг? – окликает меня кто-то, и на миг мне кажется, что это он. Призраки Патрика мерещатся мне повсюду. Но это совсем молодой паренек в джинсах и черной футболке. – Вы могли бы прокомментировать хакерский взлом?

Стало быть, репортер. Видно, узнал дочь президента.

– Нет, – бормочу я и торопливо отхожу.

– Вы связывались с другими пострадавшими университетами? – это уже другой голос. – Есть какие-то предположения, кто за этим стоит?

Я низко наклоняю голову. Если бы я знала, неужели вы думаете, что давно не приняла бы меры?

Но Кит Мэннинг-Страссер не огрызается, разговаривая с журналистами. Опустив голову, я проталкиваюсь к двери, за которую, к счастью, репортеров не пускают. Мне не по себе. Хорошо, что репортер не спросил про переписку Грега. Он почти единственный, кто этого не сделал.

Бал уже начался, все происходит в музейном зале, среди костей динозавров, картин с шерстистыми мамонтами и мемориальными табличками, чествующими Артура Олдрича, железнодорожного магната девятнадцатого века, за финансирование палеонтологических изысканий по всему миру. Обслуживающие вечеринку студенты выглядят весьма презентабельно в черных смокингах, даже несмотря на разноцветные волосы и растянутые серьгами мочки ушей. Я осматриваю собравшихся. Люди пьют и смеются, но у многих вид… отсутствующий.

– Кит, дорогая! – ко мне подходят судья Пакард и его супруга Джоанна, отрывая меня от тягостных мыслей. Я выпрямляюсь – это одни из самых важных моих спонсоров, значит, надо сосредоточиться. Я мило улыбаюсь Пакардам и, когда они наклоняются поцеловать меня в щеку, понимаю, что судья уже успел пропустить пару стопок водки.

– Прелестная вечеринка, – говорит судья, и в его стакане шумно звякают кубики льда.

– И какое занятное место вы выбрали! – поддакивает Джоанна. – Я не бывала здесь с тех пор, как дети выросли. А где ваш замечательный муж?

Я настораживаюсь. Будь бдительна.

– Грег не смог прийти, – отвечаю я, сияя. – Ему нездоровится.

– Что вы говорите? Какая жалость…

Выражение лица у Джоанны недоверчивое, говорящее «кого ты хочешь обмануть». Значит, Джоанна в курсе. Должно быть, читала переписку – по какой-то причине письма Грега к Лолите, наряду с несколькими другими шедеврами мерзости, попали на «Фейсбук», пост назывался «Олдричский университет: худшее». Похоже, что никому за пределами университета это неинтересно – хотя могу поспорить, что в Гарварде, Принстоне и Брауне собирают свои коллекции «худшего» – но здесь-то каждый, разумеется, знает обо всем.

Утром, высадив Аврору у школы, я поехала прямо домой, потому что знала, что в первой половине дня у Грега нет операций. Его я нашла в кухне, читающим свежий номер «Гольфа». При моем появлении он даже головы не поднял. Какой контраст с тем, как он, бывало, меня встречал: бурно, выскакивая мне навстречу, осыпая поцелуями, а иногда даже сразу тащил меня в спальню.

– Я прочитала твою переписку, – хмуро сказала я. – Потрудись объяснить, кто такая Лолита?

Лицо Грега омрачилось. Он опустил глаза.

– Если уж тебе так важно знать, до сегодняшнего дня я в жизни не видел этих писем.

Если мне важно знать? То есть, посвящая меня в свои шашни, он делает мне одолжение?

– Они были в твоей папке «удаленные». Ты не мог их не видеть.

– Кто-то взломал мой ящик. Подсунул их туда. Честно, Кит, я понятия о них не имею. – Он запустил руку в волосы. – Но из-за этого я могу потерять работу.

Голос его звучал жалобно – даже испуганно. Но глаза часто моргали, верный признак, что у него рыльце в пушку. Он врет. Я вспомнила последнее письмо от этой Лолиты: «Не отвергай меня. Единственное, что скрашивает мое обыденное существование, – это ты». Грег даже не удостоил ее ответом. Порвал с ней? Бросил без всяких объяснений? Должна ли я чувствовать сочувствие к этой девице? Она хоть совершеннолетняя?

Дрожа от гнева, я сказала Грегу, чтобы он не приходил на бал. Я хотела успеть первой, чтобы это было моим решением, а не его. Потом я поднялась наверх. Грег за мной не пошел. Он даже не пытался больше защищаться и доказывать, что не писал этих писем. Когда я снова спустилась, он, запершись в своем кабинете, разговаривал по телефону. Первой моей мыслью было: ей звонит. Но, скорее, он беседовал со своим начальником, заведующим хирургическими отделениями больницы. Наверное, пытался спасти свое место.

Теперь я думаю, что, возможно, ошиблась, позволив Грегу остаться дома этим вечером, – я ему прямо подарок сделала. А было бы приятно посмотреть, как он корчится под взглядами. Пусть бы Джоанна Пакард ему вопросы задавала. Пусть бы он, а не я, мучился от перешептываний и косых взглядов.

Кто-то трогает меня за плечо. Мой отец, президент Олдричского университета. В смокинге он выглядит элегантным и стройным. За последние месяцы он подтянул живот, наверное, помогло его увлечение зарядкой. Будь я в лучшей психологической форме, обязательно расспросила бы, какие упражнения ему помогли.

Но у меня перехватывает горло. Я надеялась, что отец из-за неприятностей в университете пропустит сегодняшнее сборище. Но, с другой стороны, может, он показался здесь именно потому, что не хочет спугнуть спонсоров.

– Папа, привет.

Отец улыбается Джоанне Пакард ослепительной, тысячеваттной улыбкой, которая оказывает какое-то магическое воздействие на дамочек определенного возраста.

– Я понимаю, что Кит рассказывает вам что-то невероятное, но все же позвольте мне похитить ее у вас на минутку?

Уже отойдя на несколько футов, отец поворачивается ко мне, подняв бровь и будто говоря: Идем со мной. Вокруг меня шум нарастает, и я ловлю обрывки разговоров. Какой-то человек машет перед женой айфоном. «Давно это все началось?» Другой, могучего сложения мужчина, прижимает свой мобильник к уху. «Ты хоть понимаешь, что эти снимки сейчас выложены на всеобщее обозрение?»

С каждым шагом я чувствую себя все хуже. Почему я не узнала у Патрика его фамилию? Почему утром не проснулась одновременно с ним и не натолкнулась на него в вестибюле гостиницы? Если бы только я могла ему сейчас позвонить, услышать его голос, забыть обо всем этом кошмаре…

Отец останавливается у реконструкции доисторического крокодила и смотрит на меня строго, даже укоризненно.

– Ну, и где твой муженек?

Твой муженек. Он даже не хочет произносить имени Грега. Я изо всех сил стараюсь не опускать голову.

– Я сама велела ему не приходить.

– Понятно.

Чтобы отвлечься, я машу рукой стоящим поодаль супругам Лоурис, еще одной парочке Крупных Рыб.

– Ну что, айтишники прикрыли, наконец, эту страницу на Planett? – спрашиваю я отца. – Какой прогноз, скоро компьютеры заработают? Спонсоры испуганы.

Глаза у папы становятся узкими, как щелки.

– Я этим занимаюсь. Не беспокойся, – он вздыхает. Мотает головой, будто от стыда. – Я поверить не могу, что он так с тобой поступил, Китти.

Киваю. Я играю роль униженной, оскорбленной женщины с разбитым сердцем. Но на деле я чувствую далеко не только это. Часы летят, и мои обиды вытесняет новое чувство. Узнай я раньше то, что знаю сейчас, по-хорошему надо было бы перепихнуться как следует с Патриком. Думаю, это было бы классно, лучший секс в моей жизни. И уж конечно я была бы гораздо более осмотрительна. Уж я ни за что не доверила бы это сраной электронной почте. Измена Грега отвратительна сама по себе, но еще хуже то, что изменял он так глупо, неосторожно, как будто нарывался на то, чтобы его поймали, а его семья была унижена.

Теперь все будут уверены, что наш брак – фальшивка. Люди будут меня жалеть. Будут шептаться, обсуждая, почему Грег ходит налево. Даже мои дочери могут быть втянуты в эти пересуды. Народ может докопаться до того, как мы с Грегом познакомились и как это связано с моим первым мужем. И будут думать: Ну и ну, настоящая ирония судьбы.

– Кит? Эй! Кит!

Это Линн Годфри, моя коллега. Сегодня вечером на ней красное, в пол, платье без рукавов и пятидюймовые шпильки, а светлые, почти белые волосы уложены на затылке в затейливый пучок. Она машет мне с другого конца зала, как старой подруге, но я убеждена, что Линн сейчас переполняет злорадство – уж она-то наверняка знает про переписку Грега. От меня, к тому же, не ускользнуло, как Линн рассердило, что я отправилась в Филадельфию встречаться с ее клиентами.

Пробормотав извинения, я объясняю отцу, что мне нужно идти. После чего иду навстречу Линн. Она ждет меня с двумя бокалами мартини.

– Прихватила для тебя, – она протягивает мне один коктейль. – Кажется, тебе это нужно.

Я взмахом руки отказываюсь.

– Никогда не пью на подобных мероприятиях.

Линн фыркает.

– Мне не так-то просто было его добыть. Там, в баре, настоящий сумасшедший дом.

Наманикюренным пальцем она тычет в сторону одного из баров, а я замечаю там подругу моей дочери, Райну Хэммонд, которая смешивает коктейль. Райна радостно машет мне. Можно подумать, что она специально пыталась перехватить мой взгляд. Я в ответ не улыбаюсь – что-то в этой девице меня нервирует. Перед уходом на бал я позвонила Сиенне, та сказала, что планирует провести сегодняшний вечер с Райной. Еще дочь упомянула хакерскую атаку, делая осторожные паузы, словно хотела мне о чем-то сообщить, но боялась моей реакции. Разумеется, о переписке Грега – она наверняка тоже ее читала. Я почти бросила трубку, так мне хотелось поскорее закончить разговор.

В конце концов я все же решаю выпить коктейль. Делаю большой глоток и собираюсь спросить Линн, как проходит вечеринка, – нужно сверить наблюдения за спонсорами. Внезапно кто-то толкает меня в спину. Мартини выплескивается мне на руки и на платье.

– Что за… – невольно выдыхаю я.

– Боже мой, миссис Страссер! – От меня с круглыми от ужаса глазами пятится молодая русоволосая женщина. – Простите, простите!

Это Лора Апатреа, хирургическая сестра из отделения Грега. На ней дурно сидящее черное платье и тупоносые туфли на толстых каблуках. Для мероприятия такого масштаба ее темно-русые волосы причесаны вопиюще небрежно, будто она наспех кое-как заколола их в туалете.

– Я вас облила? – Лора хватает со столика салфетки. – Ну надо же, какая я…

– Все в порядке, – произношу я сквозь зубы, – ничего страшного.

Она до смерти напугана, но я без всякого сочувствия поскорее от нее отделываюсь. Мне не до Лоры с ее наивными глазками. Зато Линн оценивающе смотрит вслед удаляющейся вперевалку медсестре.

– Мне птичка на хвосте принесла, что врачи оплатили некоторым медсестрам билеты на бал. – В ее глазах вспыхивает озорная искорка. – Может быть, ваш муж ее проспонсировал?

Что-то в том, с какой интонацией она произносит «муж», меня задевает, но я не покажу вида, не доставлю ей такого удовольствия.

– Так вот, – оживленно говорю я, – с судьей и его супругой я уже побеседовала, и теперь собираюсь окучивать чету Лоури, а ты займись…

Но я смолкаю на полуслове. Линн, почти меня не слушая, отвернулась, чтобы поймать за плечо кого-то проходящего мимо нас. Мужчина стоит так, что вижу только его спину, но что-то в нем кажется мне странно знакомым, и это узнавание задевает во мне какие-то тайные, глубинные струнки.

– Кит, – голосок у Линн прямо медовый. – Я хочу познакомить тебя с моим мужем. – Она гладит мужчину по руке. – Дорогой, это Кит Мэннинг-Страссер, мы вместе работаем.

Мужчина поворачивается, и мне кажется, что я падаю в шахту лифта. Та самая мальчишеская улыбка. И очаровательная ямочка на левой щеке. Я усиленно моргаю в надежде, что меня подвело зрение, но нет… это он.

Патрик – ураганный пилот-автогонщик. Патрик, не имеющий фамилии. Мужчина, чей запах я до сих пор ощущаю, тот, о ком я мечтала, бесцельно бродя по супермаркету. Я чуть не роняю бокал. Ноги сразу стали ватными.

На лице у Патрика тоже мелькает изумление, но, мгновенно овладев собой, он протягивает мне руку.

– Кит, ведь так?

У меня язык не ворочается, кое-как удается пробормотать лишь:

– Да.

Линн сияет. Я вспоминаю все, что она рассказывала мне о муже: он успешный бизнесмен, ее любовь еще с колледжа. Они в браке одиннадцать лет, двое детей. Я должна бы беситься из-за того, что Патрик мне врал, но с какой стати? Он же сказал мне, что все выдумал. Это была игра.

– Очень приятно, – добавляю я, потому что надо же сказать хоть что-то. После чего залпом приканчиваю свой коктейль. Мир покачивается. Алкоголь действует на меня мгновенно. Я вдруг понимаю, что меня сейчас стошнит.

– Извините. – Я поворачиваюсь к ним спиной… и убегаю.

6
Линн

Среда, 26 апреля 2017

Когда людей просят назвать самое смертоносное морское животное, большинство наверняка вспоминают акулу, но это неправильный ответ. По мне, лучший охотник в море (я думаю об этом, ловко огибая стеклянную музейную витрину, в которой представлено нечто вроде ископаемой версии этой рыбы), так вот, лучший охотник в море – это морской конек. Их необычная голова так устроена, что рыбки тихонько рассекают толщу воды, почти не волнуя ее. Они могут подплывать к добыче, оставаясь совершенно незаметными. Если жертва не догадывается, что сзади приближается опасность, как она узнает, что нужно спасаться бегством? Просто лишнее напоминание, что коварные проныры всегда, всегда побеждают. Почти полчаса я болтаю с Рупертом ван Григом, одним из крупнейших наших спонсоров. Интересно, понравилась бы пухленькому, розовощекому и уже подвыпившему Руперту моя пикантная эволюционная фишка насчет морского конька или ему больше пришлась бы по душе слегка непристойная шуточка о католических священниках? Руперта обхаживаю я, потому что Кит сейчас не в лучшей форме. Она что-то невнятно мямлит. Путает слова. Джордж, наш босс, уже пару раз кинул в ее сторону озабоченный взгляд. Это не та Кит Мэннинг-Страссер, которую все мы знаем и любим.

Потихоньку и незаметно, вот как мы побеждаем. Потихоньку и незаметно.

Кроме одного мартини, выпитого раньше, у меня не было во рту ни капли алкоголя. Именно благодаря этому мне сегодня все удается, и плевать я хотела на хакерский скандал. Даже Хозеры, та пара, ради которых Кит специально моталась в Филадельфию, где так и не довела дело до конца, нынче прилетели сюда с другого конца штата. Тут-то их и заполучила я.

Я наблюдаю, как Кит едва не падает лицом на стол, заставленный вазочками с тирамису. Да уж, как говорится, не выносишь жара – уходи из кухни.

Руперт складывает губки бантиком, и я понимаю, что ему не терпится услышать очередной мой анекдот (и, посмотрим правде в глаза, как бы невзначай погладить меня по заднице). Тут я обнаруживаю кого-то слева от меня. Мой муж не столь незаметен, как морские коньки; я вижу, как он приближается, и, повернувшись к нему, тяну за рукав, приглашая присоединиться к нам. При виде смокинга, идеально облегающего его фигуру, у меня приятно екает сердце. С того дня, как мы познакомились, Патрик не постарел ни на один день – жуткая несправедливость, учитывая, на какие ухищрения приходится идти мне, чтобы приостановить отвратительное наступление времени.

Но что-то не так. Он не берет меня за руку. И не улыбается. Его глаза обшаривают зал. Вид у него отсутствующий. Он застыл в неподвижности, почти как динозавры.

– Ты в порядке, милый? – шепчу я с легкой ноткой тревоги.

Уголки рта Патрика ползут вниз.

– Кажется, сегодняшние закуски не пошли мне на пользу, – и для большей выразительности он шлепает себя по животу.

Я хмурюсь.

– А я себя прекрасно чувствую, – и поворачиваюсь к Руперту. – Мы с Патриком перед тем, как идти сюда, заглянули в «Белого кита». Любим мы морепродукты.

– А, – Руперт кивает. – Да, там отличная еда, но ужасный сервис.

За ужином Патрик тоже показался мне рассеянным. Он то и дело поглядывал в свой телефон. Но, когда я попыталась заглянуть, то ничего не увидела, кроме экранной заставки – фотографии наших детей, Коннора и Амелии, на пляже острова Киава. Мне пришло в голову, что Патрик о чем-то переписывался с приглашенной няней – он очень волнуется, когда мы оба не дома, регулярно надоедает няне своими напоминаниями и советами, – но муж покачал головой и сказал, что с детьми все в порядке.

– Боюсь, придется мне откланяться, – извиняющимся тоном говорит Патрик. – ты не против, если я возьму машину, дорогая? А ты можешь вызвать «Убер» – я все равно не хочу, чтобы ты садилась за руль.

– Почему? Я не пью, – я шутливо подбочениваюсь. И вдруг замечаю, как сильно утягивающий корсет впивается мне в талию. – Да будет тебе. Такая отличная вечеринка. Останься.

Оглянувшись на дверь, Патрик бледнеет.

– Думаю, без меня ты лучше повеселишься.

Над нами парит тираннозавр, скаля ископаемые челюсти. Я прикидываю, сколько времени заняла у меня подготовка к этому балу: визиты к парикмахеру и косметологу, депиляция и массаж, нанесение конопляного масла на ноги ради того, чтобы выстоять долгие часы в этих туфлях. Моделирующее белье, в которое я мучительно втискивалась, ювелирные украшения, тщательно отполированные, винтажный клатч от Шанель, которого я обыскалась, пока не вспомнила, что сама и убрала его в сейф, стоящий в шкафу. Все это время в моей голове звучал голос матери, которая твердила, что я недостаточно красива, что мне нужно больше стараться, чтобы скрыть свои несовершенства. Но, взглянув, наконец, на конечный результат в зеркале, я буквально захотела сделать селфи и отправить ей – в могилу. Смотри, мама, может, наконец, одобришь.

И все это плюс к тем часам, которые ушли у меня на запоминание важных подробностей, связанных со спонсорами: что жена любит оперу, что семья мужа из Венгрии, что у пары шесть пуделей, что отдых они обожают проводить в кемпингах в стиле Старого Запада, где изображают ковбоев. Я даже сделала чертовы шпаргалки, чтобы все это упомнить. И вот вам результат: я выгляжу грандиозно, все делаю суперпрофессионально – этот вечер очень важен для меня. Патрик просто обязан остаться. Мне нужно, чтобы он держал меня за руку, смеялся над дурацкими шутками спонсоров и давился очередным бокалом вина. Он должен бы это понимать. И обычно понимает – и выполняет мои просьбы.

Я вовсе не подавляю его, как может показаться, – просто Патрик нуждается в контроле. Нас познакомила общая подруга. Я тогда училась в университете Вирджинии, а Патрик парой лет раньше окончил Дьюкский университет. Патрик был красив, атлетически сложен и амбициозен. Уже в двадцать три года он начал свой первый бизнес-проект. Но без матери он был растерян, и бизнес оказался ему не по зубам. Попав в нелегкую ситуацию, он искал личную ассистентку, которая не только помогла бы ему стать достойным руководителем, но и взяла на себя хлопоты по дому. Патрику нужен был кто-то, чтобы организовать его рабочее расписание, устраивать деловые встречи, отвечать на звонки, но еще и делать покупки, выбирать меню на ужин и даже подсказывать, как вести себя на различных мероприятиях, чтобы не выглядеть посмешищем.

Мне всегда отлично удавалось все устраивать и при этом достойно себя вести: бесконечные уроки этикета и сверхкритичные родители – поневоле научишься. В старших классах моя ближайшая подруга мечтала стать кинозвездой. Она и впрямь укатила в Голливуд и сделала очень неплохую карьеру в качестве характерной актрисы – а помогала ей всем я, я была ее первым менеджером. И мне это давалось без особого труда. Я шла напролом, устраивая ей пробы и интервью, – даже сумела свести ее кое с кем из крупных продюсеров в Лос-Анджелесе. Я не делала ничего особенного, просто вела себя так, будто уже сто лет этим занимаюсь, – и люди мне верили. Некоторое время я вела свой небольшой бизнес, довольно успешный, но, поступив в колледж, забросила его, так как на него уходило слишком много времени.

Как бы то ни было, после нескольких месяцев чисто деловых отношений у нас с Патриком все стало серьезнее, мы поженились, бла-бла-бла, жили долго и счастливо. Сейчас я вижу себя персональным ассистентом Патрика, его инструктором по личностному росту и секс-бомбой в одном флаконе. Мне завидуют все матери и жены, потрясенные тем, какой у меня приятный супруг. «Такой милый и красивый, и богатый, да еще и образцовый папочка?» (Этому последнему я его никогда не учила: Патрик с ума сходит по детям, иногда даже чересчур.) Приятели Патрика могут звать его подкаблучником, но мне нравится думать, что мы под каблуком друг у друга. Не буквально – но и я тоже иду на определенные жертвы. Например, уже несколько лет не ем хлеба. Ежедневно неукоснительно выполняю упражнения и отслеживаю норму шагов по браслету-шагомеру. Ложусь в постель в макияже, который смываю только когда муж заснет – это, кстати, тоже совет покойной матери, которая всегда называла мое лицо без грима слишком простецким и неинтересным.

– Может, просто примешь таблеточку? – шепчу я ему сейчас.

На лице Патрика отчаяние.

– Буду рад снова вас увидеть, – говорит он Руперту, пятясь к выходу.

Руперт приобнимает меня мясистой рукой.

– Если вы уходите, то я могу отвезти эту даму домой, – и он прижимает меня крепче. От его кожи пахнет скотчем, а еще угадывается запах обезболивающей мази. Я ему подхихикиваю, но внутри вся киплю. Предложи я этому толстяку раздеться вместе со мной, он, глядишь, в штаны напустил бы.

– Но, если серьезно, – добавляет Руперт, обращаясь к Патрику, – эта милая дама – настоящее сокровище. Вам с ней повезло. И анекдоты рассказывает, и владеет четырьмя языками, а раньше она призналась мне, что прекрасно готовит блюда французской кухни! Берегись, Джулия Чайлд![5]

Патрик неискренне смеется.

– Да, Линн во всем этом поднаторела.

Пожав мне руку, он еще раз целует меня и направляется к двери. Я скашиваю глаза, чтобы посмотреть, заметил ли это еще кто-нибудь. Если бы он хоть уносил ноги из музея не на такой скорости. В смысле, это выглядит так, будто он буквально чуть ли не бежит от меня прочь.

Эх, вот бы на этом взломанном сервере оказались письма Патрика. Хочется надеяться, что он мне не изменяет – только попробовал бы! – но, увидев в той базе данных такое множество аккаунтов, я уже не так безоглядно верю людям. Интрижка мужа Кит – далеко не единственная измена, которую я обнаружила, и ведь замешаны совершенно неожиданные люди, те, на кого я никогда бы не подумала. Вот хоть, например, мой милый, слегка наивный сосед Чарли с медицинского факультета Олдрича. Трахает, представьте, свою лаборантку. А Томико Кларк, которая занимает руководящую роль в отделе по связям с выпускниками, изменяет своей жене с мужчиной! Я нашла даже десяток длинных, задушевных писем, адресованных некой Сэди в папке моего босса Джорджа. Знать не знаю, кто такая Сэди, – и, учитывая, что сегодня Джордж здесь с женой, либо они уже это разрулили, либо она его почту еще не читала.

Но Патрик был бы дураком, если бы затеял игру с огнем. Нечего даже заморачиваться насчет этого – мне сегодня еще работать и работать. Я должна выбивать пожертвования, зарабатывать деньги. А еще надо понаблюдать за представлением, которое устроила Кит. Так что я нахожу ее взглядом – вон она ковыляет, взмахивая руками, качаясь всем телом. У меня приятное чувство, что после сегодняшнего вечера многое пойдет по-другому.

7
Кит

Четверг, 27 апреля 2017

Первое, что я чувствую, войдя, – запах хлорного отбеливателя. И это скверно, потому что я ненавижу запах хлорки: он всегда, все эти годы напоминает мне о морге. Изнутри поднимается волна тошноты, и я зажимаю рот руками. Открываю глаза – они сухие, как у рептилии. Во рту – вкус смерти. Черт знает что! Где я?

Весь мир идет кругом. Я вижу кафельную плитку, комок пыли, ярко освещенную прядь собственных волос. А потом вижу фотографию. Это Энсел Адамс, фотография озера Сиеста в Йосемити-парке. Настоящая авторская копия Энсела Адамса, а не какой-то дешевый отпечаток, который каждый может купить в торговом центре, – свадебный подарок Грега. Я даже помню сопроводительную надпись: «Тихая, спокойная гавань для моей тихой, спокойной гавани». Поначалу, пока чувства были свежи, Грег был такой поэтичный, прямо лорд Байрон.

Ну ладно. Ясно, что я лежу на полу в своей ванной. В моем доме в стиле крафтсман, на Хейзел-лейн в Блу Хилл, в полутора милях от музея, где проходил бал. Как это случилось? Я что, пешком сюда дошла?

С трудом поднимаюсь на ноги. Мир вокруг кренится, и я еле успеваю схватиться за край раковины. Определенно, я еще не успела протрезветь после бала. Что я там пила? Не помню ничего, кроме одного мартини. Внезапно замечаю свое отражение в зеркале: серое платье измято, будто слоновья шкура. Вокруг глаз размазалась тушь, как у призрака. Помада давно съедена.

Из прихожей тянет холодом, как из тундры, и вскоре я понимаю причину: огромная дверь аркой— в стиле крафтсман – распахнута настежь. Ледяной ветер принес запахи земли и торфа. Господи. Я в самом деле оставила дверь открытой? И тут я замечаю свою машину, кое-как припаркованную на подъездной аллее. Закрыв глаза, стараюсь выбросить из памяти то, что в ней теперь есть. Я сама вела машину до дома. Это просто не укладывается в голове: я никогда не сажусь за руль, если выпью.

Рзворачиваюсь и стараюсь рассмотреть, что там, в ванной. На кафельном полу валяется мой клатч, из него выпали губная помада и ключи. Собираю все, вынимаю мобильник и смотрю на часы: второй час ночи. Меня охватывает холодная, липкая паника. Последний раз я проверяла время около десяти. Три часа куда-то провалились.

Пытаюсь вспоминать шаг за шагом: пришла на бал. Поговорила с отцом. Встретилась с Линн Годфри. А потом… Патрик. Закрываю глаза. На время я о нем забыла.

Восстанавливаю в памяти ужин, насколько могу, – милые разговоры с Фэрроу, Ридами, Лечтерами, но еще вдруг вспоминаю, как громко икала. Все снова глядят на меня. Кое-кто недобро хихикает. Кто-то вспоминает томограф. Линн Годфри с веселым интересом наблюдает за мной… ее муж рядом с ней. Но я избегаю смотреть в сторону Патрика. Не хочу знать, видит он меня в таком виде – или не видит.

В какой-то момент ко мне подошли Льюисы, раскланялись, сообщили, что уходят – и, о да, в этом году они воздержатся от спонсорского взноса, учитывая связанные с хакерской атакой скандалы. «Вы намекаете на моего мужа?» – выпалила я. Боже, я что, правда это сказала? Они смотрели на меня едва ли не с жалостью. Морин Льюис еще сказала, что мне стоит пойти домой и как следует отдохнуть.

Но все остальное… все эти часы и минуты… не могу вспомнить. Вообще.

– Аврора! – кричу я через весь коридор. Ответа нет.

– Грег! – голос у меня, как у ведьмы, хриплый и надтреснутый. Опустив глаза, я обнаруживаю, что на мне только одна туфля.

На кухне горит свет, и это очень тревожный сигнал. Помимо прочих своих милых качеств Грег – настоящий маньяк в том, что касается экономии электроэнергии. Он буквально впадает в истерику, если мы не гасим свет, выходя из комнаты. Неужели это я оставила свет? Что же, я сначала заходила на кухню? Ничего не помню.

И тут я вижу.

На белых плитках кухонного пола раскинуты ноги. Я резко останавливаюсь, решив, что мне это мерещится спьяну. Это ноги Грега. Домашние брюки «адидас», тоже принадлежащие Грегу. Футболка из Бар-Харбора, штат Мэн, а дальше… Господи. Грег лежит лицом вниз в луже… чего-то.

– Грег! – кричу я и падаю на колени.

Его спина резко вздымается и опускается, он издает булькающий звук. Теперь, опустившись на колени, я вижу, что за лужа на полу – это кровь.

– Господи боже мой. Черт. Черт. – Я внезапно трезвею. Хватаю мужа за руки – они холодные и липкие. – Грег! – кричу я. – Ты меня слышишь? Кто это сделал?

Я переворачиваю его голову, чтобы рассмотреть лицо, и к горлу подкатывает тошнота. Никогда и никого я не видела таким бледным. Никогда не видела таких синих губ. Глаза Грега стали мутными. Левую руку он прижимает к кровавому пятну на животе. С бешено бьющимся сердцем отвожу его руку в сторону. Между моими пальцами струится горячая кровь, и я снова начинаю вопить. Кажется, я нашла рану. Обшариваю безумным взглядом кухню, огромный деревенский стол. Никаких острых предметов не вижу. Не вижу ничего подозрительного.

– Грег, – я шлепаю его по липким щекам. – Грег, пожалуйста! Что случилось? Кто это сделал?

Мои руки покрываются гусиной кожей. Я вся мокрая, измазана кровью. Интересно, упаду ли я в обморок?..

– Милый… – и тут я будто получаю удар под дых: Аврора тоже дома. Я зажимаю рот рукой. – Аврора!.. – Я обращаюсь к нему: – С ней все нормально? Где она?

Грег смотрит мне в глаза. Потом моргает один раз. Это какой-то шифр? Я должна бежать к дочери, узнать, что с ней. Но ее комната наверху, целых три лестничных пролета, а я боюсь, что, если отойду от Грега, он умрет. Или он умрет в любом случае? Я чувствую себя последней сволочью, потому что весь вечер думала о нем с такой ненавистью. И еще чувствую себя никчемной идиоткой, потому что не умею оказывать первую помощь.

Я в таком шоке, что целую вечность ищу мобильник. Окровавленными пальцами пачкаю экран, из-за этого не сразу удается набрать 911.

– Не уходи, – прошу я мужа, дожидаясь ответа оператора. Зажимаю рукой рану на его животе, откуда хлещет кровь. Этого всего просто не может быть.

К счастью, скорая помощь приезжает быстро. Открываю дверь фельдшерам, что-то им говорю, но из-за страха и растерянности в голове все путается. Они входят, позвякивая оборудованием и распространяя запахи дезодоранта «Акс» и бургеров из «Макдоналдса», от которых снова начинается тошнота, напоминающая мне: эх, Кит, да ты пьяна. Медики сразу же опускаются над Грегом. Один выкрикивает показатели – давление низкое, пульс «нитевидный», уровень кислорода «опасно низкий». В следующее мгновение один из них смотрит на меня. Я понимаю, что он задал мне вопрос. Переспрашиваю. «Каким оружием нанесена рана, мэм?»

Я моргаю.

– Не знаю, – отвечаю я наконец. – Я нашла его в таком виде.

А потом снова вспоминаю: Аврора. Я должна найти ее. И бросаюсь к лестнице.

На втором этаже темно. Шум и суета внизу тут почти не слышны. Деревянные половицы зловеще скрипят под моими ногами. Я останавливаюсь посреди коридора, заметив тень в гостевой спальне. Черт. Что, если тот, кто сделал это с Грегом, еще здесь? Сердце колотится. Я включаю свет. В коридоре пусто, фотографии на стенах висят идеально ровно.

Поднимаюсь еще на один пролет, на верхний этаж, где спит Аврора, а еще недавно спала и Сиенна. Перед тем, как мы сюда въехали, Грег заказал перепланировку верхнего этажа: стены маленьких комнат были снесены и создано одно общее пространство, где жили обе девочки. В их комнате несколько мягких кресел-мешков, балетный станок, телевизор с гигантским экраном. Нам еще удалось впихнуть туда два встроенных шкафа. Но в розовой кровати у окна Авроры нет. Сердце уходит в пятки.

– Аврора! – зову я, вдруг ослабев. Никакого ответа.

Дрожащей рукой достаю мобильник и с третьей попытки мне все-таки удается набирать ее номер. Гудок, второй…

– Мам? – сонно отвечает Аврора. – Который час?

– Ты где?! – визжу я.

– Я у Эрики, – недоуменно говорит Аврора. – А что? Что-то случилось?

– Мэм!

Это меня окликают снизу. Я смотрю вниз через перила. Это не один из фельдшеров скорой, а коренастый, небольшого роста полицейский. Рыжие волосы коротко острижены, глаза косят. Он часто моргает, как будто выпил слишком много «Рэд Булла».

– Аврора, я перезвоню, – бормочу я. С недоумением смотрю на офицера. И вдруг меня пробивает холодный пот. Надеюсь, от меня не слишком сильно несет выпивкой?

– Вы его жена? – спрашивает полицейский.

Я киваю. Кажется, киваю.

– Можно вас попросить спуститься сюда?

Я киваю, но не трогаюсь с места. Чувствуя себя так, будто меня вдруг опустили в ледяную воду. Не знаю, откуда эта уверенность, но я убеждена, что муж умирает. Возможно, уже мертв.

Я вдруг вспоминаю, как запретила ему сопровождать меня на праздник.

– За что ты меня-то наказываешь? – протестовал Грег. – Ты правда веришь какому-то дурацкому сайту?

– А ты правда веришь, что хакер стал бы тратить время на подделку писем в твоем аккаунте? – рявкнула я. – Просто признай это, Грег! Признай, что ты сделал жуткую, жуткую гадость!

Но он не признавал. И продолжал мотать головой… неправда неправда неправда. Я так обозлилась, что швырнула в него туфлей. На высокой, острой шпильке: я целила прямо ему в голову. «Какого хрена?» – завопил Грег, уворачиваясь от летящей туфли, чтобы та не пробила ему череп.

И это были последние слова, которые он мне сказал. Какого хрена.

Я закрываю лицо руками. Внезапно мне приходит на ум мысль, которая давно вертелась в голове. В сырном отделе, когда я прочла ту самую переписку. И на балу, когда все на меня пялились. А если быть до конца честной, то, возможно, даже и раньше, до того. На Барбадосе, когда Грег отказался идти к семейному психологу и вел себя как сволочь. В Филадельфии, когда мы с Патриком прижимались друг к другу в лифте. Насколько все было бы проще, если бы Грега просто… не стало.

Я думала об этом постоянно. Это стало навязчивой идеей. Наилучший сценарий. И вот, пожалуйста, это происходит по-настоящему. Моя мечта сбылась.

Часть 2

8
Уилла

Пятница, 28 апреля 2017

Когда я выхожу из аэропорта, в Питтсбурге шесть часов утра. Но поскольку я пока еще живу по калифорнийскому времени, то чувствую себя, как какая-то трясущаяся, окосевшая болотная тварь. Откуда-то из темноты, совсем как в аттракционе про дом с привидениями, выруливает «фордик», раздолбанный минивэн с логотипом «Такси Айрон Сити». Водитель, желтокожий парень с выбитым зубом, зажав двумя пальцами «Мальборо», выглядывает на меня из окна. Я пячусь, охваченная внезапным ощущением опасности. – Подвезти? – спрашивает он неожиданно добродушно. Я, Уилла Мэннинг, не могу ехать в машине с курильщиком. Я пью свежевыжатый свекольный сок. Я проверяю наличие парабенов на этикетке шампуня. Залезть в эту машину для меня – все равно, что улечься в ванну с плутонием. Лучше бы мне никогда не выезжать из Лос-Анджелеса.

Вот только этот парень – единственный таксист здесь в этот утренний час. К тому же по какой-то причине приложение «Убер» у меня не работает. Вздохнув, я забираюсь на заднее сиденье прокуренного минивэна, стараясь не приглядываться к подозрительным пятнам на обивке. От вездесущего запаха сигаретного дыма у меня слезятся глаза. Я буквально чувствую, как в легких образуются раковые клетки.

– Колтон-стрит, – говорю я водителю, выезжающему на дорогу. – Один квартал от Олдричского университета.

А потом, хотя на улице только двадцать один градус[6], опускаю стекло и высовываю наружу голову, как какой-нибудь лабрадор.

Таксист приподнимает густую бровь.

– Олдрич, э? – он присвистывает. – Об убийстве уже слыхали?

Я удерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос. О да, ковбой Мальборо. Еще как слышала.

– Что там, есть у них уже какие-нибудь зацепки? – интересуется водитель. Как будто я коп.

Я бормочу что-то неопределенное и, закрыв глаза, притворяюсь, что сплю. До сих пор не могу осмыслить случившееся. Вчера утром я занималась на Западном побережье своими делами, а точнее, ехала на работу, в офис «Источника», весьма уважаемого новостного сайта, который специализируется на глубоких и серьезных журналистских расследованиях. Я была на нервах из-за протечки в моей квартире и из-за того, что квартирный хозяин упорно не брал трубку. И вдруг у меня в голове явственно зазвучал наставительный, нудный голос: Будь у тебя мужчина, Уилла, он мог бы сам справиться с протечкой, так что тебе не надо было бы дергать мистера Линнкинса.

Кто она, эта женщина в моей голове? Я слышу ее голос уже не первый месяц, и она меня порядком достала.

Потом позвонил отец. Не люблю отвечать на звонки, когда я за рулем, но что-то подсказало мне, что это важно. И он невнятной испуганной скороговоркой сообщил мне, что муж моей сестры убит. Хорошо бы я приехала домой.

И вот я здесь.

Очевидно, Грега зарезали на кухне. Кит наткнулась на него, вернувшись с университетского бала. (Ремарка: у меня было несколько пропущенных звонков от Кит примерно в пять вечера. Тихоокеанское время. Я была на интервью с одной из героинь моих последних материалов – поджигательницей, которой скоро предстоит выйти из тюрьмы.) Примерно в два часа ночи Грег умер в машине скорой помощи по пути в больницу. Похороны назначены на завтра.

Первой моей мыслью, когда отец все рассказал, было: Надо же, Кит теперь дважды вдова. Второй мыслью было: Блу. Совсем недавно я о нем вспоминала. Но сразу же выкинула его из головы.

Прежде чем сесть на ночной авиарейс, я проверила, просочилась ли уже эта история в новости. Ага, вот: «Известный хирург убит в собственном доме в Питтсбурге – возможна связь с хакерской атакой». Читая сообщение, я ощутила укол ревности. Не из-за содержания, а потому что это как раз такая тема для журналистского расследования, которыми мне нравится заниматься: трагическое убийство знаменитого человека, с неизвестными виновником и мотивом. Я люблю докапываться до сути. Такие истории всегда сложнее, чем мы думаем, и развязка их всегда бывает неожиданной.

В статье рассказывалось о хакерском взломе в Олдриче, о базе данных, полной электронных писем, и о том, как кто-то выложил переписку Грега сразу в несколько социальных сетей. Вроде как доктор Грег описывал там свои грязные фантазии насчет секса на томографе с некой женщиной, которая не была моей сестрой. Классно. К сведению: я никогда не понимала, чем этот Грег Страссер так приглянулся Кит. Он хорош собой, успешен, и деньги у него есть… были. Господи. Но мне он всегда казался… фальшивым. Лицемерным. Может быть, даже хищным. Не то чтобы я желала ему смерти или чего-то в этом роде, но…

Во время пересадки в Чикаго я попробовала дозвониться Кит. Ее автоответчик был заполнен. После нескольких попыток оставить ей сообщение я махнула рукой и вернулась к изучению новостей. Вот новое интервью с человеком по имени Морис Рердон, ведущим следователем по делу Грега. Детектив Рердон намекнул, что в деле может быть замешана Кит – но это смехотворно. Вероятность того, что моя сестра могла кого-то убить, примерно так же велика, как то, что я соглашусь положить в рот хоть что-нибудь синего цвета (и даже не пытайтесь убедить меня, что сухие завтраки «Фрут Лупс» полезны для иммунитета). Впрочем, есть одна маленькая нервирующая деталь: я наконец добралась до сообщений в своей голосовой почте, и одно из них было от Кит. Я прослушала его: шорох, неясные звуки от беспорядочных движений телефона. Двадцать секунд спустя я услышала Кит. Думаю, что это была она – так невнятно и безысходно звучал голос, ничуть не напоминая мою искрящуюся оптимизмом сестру. «Должна ли я отомстить? Должна ли?»

Пожалуй, не стоит рассказывать об этом сообщении детективам.

Таксист включает радио и находит местные новости. Я слушаю, как репортер рассказывает о Дональде Трампе, о неудачной трансплантации матки, а потом сообщает новые подробности о хакерских атаках на университеты. У меня замирает сердце. Наклоняюсь вперед, прислушиваюсь.

– Специалисты до сих пор не сумели выйти на след хакера, вскрывшего сотни тысяч электронных адресов сотрудников и вообще всех, кто имеет какое-либо отношение к Олдричскому университету в Питтсбурге (Пенсильвания), Гарвардскому университету (Массачусетс), Брауновскому университету (Провиденс, Род-Айленд) и Принстонскому университету в Нью-Джерси, – говорит репортер. – Альфред Мэннинг, занимающий пост президента Олдричского университета уже более пятнадцати лет, заверил нас, что команда специалистов в области информационных технологий круглосуточно трудится над решением этой проблемы. Президенты других университетов сообщили, что их специалисты принимают аналогичные меры.

Я напрягаюсь. Скандалы вспыхивают налево и направо – во всех колледжах, но меня волнует только один, в Олдриче. Стало известно, что у одного из профессоров медицинского факультета Олдрича даже нет диплома врача. Глава исторического факультета торгует кокаином прямо у себя в кабинете. Некоторые игроки престижной университетской баскетбольной команды платят другим студентам, чтобы те сдавали за них экзамены.

Рушатся жизни. Я слушаю, как журналист перечисляет версии, предполагая, кто может за этим стоять: старшеклассник, который пытался поступить во все эти университеты, но не был принят. Террористы. Северная Корея.

Водитель продолжает ехать по трассе 376, и вскоре мы оставляем позади туннель Форт-Пит и направляемся к Блу Хилл, в район, где я выросла. Дом, милый дом – хотя это не совсем так. В душе у меня пробуждаются ужас и стыд. Я возвращаюсь в Питтсбург только в тех случаях, когда не сделать этого было бы совсем уж неприлично, – Рождество, рождение дочек моей сестры, похороны первого мужа Кит, ее свадьбы – в остальное время я держусь отсюда как можно дальше.

Мы проезжаем центральную улицу, битком набитую модными бутиками и студиями йоги. Я могу на память перечислить все архитектурные стили построек до дома моих родителей: сначала викторианские здания, в стиле королевы Анны, трехэтажные, с башенками. Затем – великолепие стиля «искусств и ремесел» с цветными витражами, потом мраморный монолит, похожий на музей искусства «Метрополитен». В конце Логан-стрит стоит дом, который известен мне лучше всех: внушительных размеров, величавый, в колониальном стиле, из кирпича и серого камня, он окружен свежескошенным газоном. Родители купили его в 1970-е, экономя каждый грош, – это было задолго до того, как отец сорвал банк в Олдриче. «Ради такого дома стоило идти на жертвы, – говаривала моя мама. – Как только я его увидела, сразу же поняла, что здесь мы будем счастливы».

Столько лет прошло, а я все еще слышу ее голос. И это одна из причин, почему мне так трудно сюда возвращаться. Каждое приметное здание, каждый поворот – все заставляет меня снова и снова думать о том, что она покинула нас слишком рано. Моя мать ни разу не была в Лос-Анджелесе – она даже не узнала, что ее дочь решила туда переехать. Это значит, что я могу спокойно ездить по городу, не натыкаясь на воспоминания о ней, не впадая внезапно и неожиданно в приступы тоски.

Перед домом стоят два микроавтобуса служб новостей. Не успевает мое такси притормозить, как к нам устремляются два репортера.

– Офигеть, – комментирует таксист.

Бросив ему несколько смятых двадцаток, я отодвигаю в сторону роликовую дверь. На меня обрушиваются вспышки фотоаппаратов. Перебросив через плечо сумку, я бегу к дому. Репортеры не отстают.

– Извините, – обращается парень с микрофоном. – Что вы можете сказать по поводу убийства?

– Вы знакомы с Кит Мэннинг-Страссер? – перебивает его другой голос. – Это правда, что это она обнаружила тело Грега?

– Как вы считаете, это она сделала? – кричит еще кто-то. – Это из-за имейлов?

Входная дверь не заперта, я распахиваю ее и, влетев внутрь, захлопываю за собой. Кто-то принимается звонить. «Вы очумели! – ору я сквозь закрытую дверь. – Еще даже семи нет!»

Заперев дверь на засов, я захожу в дом. Запах в прихожей все тот же, что и в нашем с Кит детстве: пахнет кожей, пылью, полировкой для мебели. На перилах зазубрина – здесь Кит, упав, отколола себе кусочек зуба, когда мы запускали воздушного змея в коридоре. А напротив батареи пятно – здесь я просидела, кажется, много-много дней, когда узнала, что какой-то пьяный водитель убил маму. Я зажмуриваю глаза. Это уже слишком.

Слышится скрип. Сначала я чувствую запах папиного «Олд Спайса» и только потом вижу его самого.

– Уилла, – он выходит из кухни, раскинув руки. Глаза его печальны. – Спасибо, что приехала.

С Рождества, когда папа сел на диету, «чтобы избавиться от пивного живота», он похудел еще сильнее. Его рыжеватые волосы, обычно такие ухоженные – папа был редким мужчиной, готовясь к выходу в свет, он тратил на это больше времени, чем мама, – сейчас торчат во все стороны, почти как у Эйнштейна. Подхожу ближе, и он крепко обнимает меня. Я чувствую то же, что обычно: мы далеки, как два острова, и давно уже не можем похвастаться, что знаем друг друга.

– А где Кит? – я отстраняюсь.

– Спит.

Я киваю. Трудно представить, какой денек вчера был у Кит: больницы, морги, полицейские участки, похоронные агентства. И в собственный дом на Хейзел-лейн она вернуться не может, пока там копошатся судмедэксперты. Наверняка вчера ей пришлось что-нибудь принять, чтобы отключиться. Я бы так и сделала.

– Ну, мне сейчас надо ехать в колледж – разбираться с этой хакерской атакой, – папа трет переносицу. – Ты слышала?

– Еще бы. Я у себя на работе каждый день о таком слышу.

– Китти этого не делала, ты же знаешь.

Я пристально изучаю резные перила. Сначала я решаю, что отец говорит, что моя сестра не взламывала компьютеры, но потом соображаю: это он об убийстве Грега.

– Я-то знаю, – отвечаю я.

– Мы должны ее уберечь. От сплетен. Кто же это совершил? Так или иначе, он до сих пор на свободе.

Да уж, этот слоган определенно поднял бы Олдричский университет на первое место в рейтинге лучших колледжей США по версии «Ньюс & Уорлд репорт»: «Сперва взлом электронной почты, а там – и серийные убийства!» Я вздыхаю.

– Иди, папа. Ты там сейчас нужен.

– Ты уверена? – в его глазах тревога. Сомнение.

Я киваю.

– Я побуду с Кит. Не переживай, – и я внимательно вглядываюсь в его исхудавшее лицо. – А вот ты ужасно выглядишь. Ты хоть высыпаешься?

– Конечно.

– Ешь нормально, не голодаешь?

Неожиданно нас прерывают.

– Тетя Уилла? – слышится удивленный голосок.

На лестничной площадке стоит девятнадцатилетняя дочь Кит, Сиенна. За ней, словно русская матрешка поменьше, которая могла бы идеально вписаться в свою старшую сестру, стоит шестнадцатилетняя Аврора. Только сейчас я вспоминаю: отец сказал мне по телефону, что девочки тоже живут у него – даже Сиенна, которая фактически могла бы съехать к себе в студенческое общежитие. Они похожи, но контрастны, как фотография и ее негатив: Сиенна – белокожая блондинка, а у Авроры оливковая кожа, как у ее отца Мартина, но у обеих одинаковый, с чуть приподнятыми уголками, разрез ясных глаз, пухлые губы и округлые лица. Аврора, как всегда, щуплая, словно балерина, а Сиенна одета в черное платье в обтяжку, подчеркивающее ее формы. Черт побери. Когда она-то успела?

– Господи, – я бросаюсь к ним. – Девчонки.

Смесь ароматов чуть не сшибает меня с ног: фруктовая пена для ванны, кисловатый запах залежалого постельного белья, приторно-сладкие шампуни. Они замерли в моих объятиях, как деревянные. Кожа у обеих холодная. Сиенна дрожит.

На ступенях выше нас раздается кашель – это Кит, которая стоит, обхватив себя руками. Под глазами у нее круги, вид несколько одуревший. Хотя она тепло одета в толстый бежевый кардиган и плотные пижамные штаны, все равно зябко кутается с таким видом, будто всю ночь гуляла в метель. При виде меня она резко останавливается, широко открыв глаза.

– А ты что здесь делаешь?

Кто-то рядом ахает. Возможно, я сама. Не такой встречи я от нее ждала.

Но, если подумать, я вроде как это заслужила.

9
Кит

Пятница, 28 апреля 2017

– Прости, – спохватившись, говорю я Уилле. – Я не то хотела сказать. Это просто… от неожиданности. – Нормально, – отрывисто бросает Уилла и отворачивается. – Ладно. Давайте уже уйдем с этого сквозняка, а? Кофе хотите? Она направляется в кухню, а я все стою, облокотившись о перила. Уилла. При одном ее виде у меня на глаза наворачиваются слезы. Я так редко ее вижу. Она появляется только по печальным поводам – похороны, несчастные случаи, разводы, – так что ничего удивительного, что меня разом охватывают воспоминания о грустных моментах наших встреч. Но не только это. Уилла – ниточка к моему прошлому. Ниточка к маме. У нее мамины глаза, и они смотрят на меня. Вот только не знаю, о чем она думает. Кто виноват в эмоциональном разрыве между нами? Хотя, может, и никто не виноват. Может, мы просто обычные сестры, только общаемся меньше, чем стоило бы. И все же из-за этого ее появление здесь и сейчас выглядит даже еще более значимым. Я уверена, что ей не хотелось приезжать. И понимаю, что сесть в самолет было для нее настоящей жертвой. У меня перехватывает дыхание от смеси неловкости (из-за одолжения, о котором я не просила) и благодарности (она пошла на неудобства и трудности ради меня).

А еще от того, что Уилла здесь… все происшедшее становится реальным. Грег мертв. Его кто-то убил. Я не знаю, почему это произошло, чем было продиктовано и планирует ли убийца нанести новый удар. Я даже не знаю, насколько близко была от собственной гибели. Я уже поняла, что, пока полиция ищет настоящего преступника, они могут подозревать меня – по крайней мере, немного. С появлением Уиллы прошедшие несколько дней вдруг перестают казаться сном. Это все по-настоящему, реальнее и быть не может.

А я совсем не готова с этим разбираться.

Уилла хлопочет на кухне, она ориентируется на ней с закрытыми глазами – отец годами ничего здесь не менял. На ее маленьком лице с заостренными чертами, как обычно, ни капли косметики. В рыжевато-каштановых, подстриженных до плеч волосах я вижу светлые пряди – скорее всего, они просто выгорели на солнце, потому что Уилла не жалует салоны красоты. Ее подтянутое, спортивное тело в легинсах и коротком худи, открывающем тонкую талию, излучает здоровье. Меня поражает, что она до сих пор не замужем. Понимаю, конечно, что в Лос-Анджелесе полно изящных красоток с внешностью супермоделей, но Уилла даже среди них выделяется.

Приготовив кофе, она берет две кружки, выходит в коридор и уверенно направляется в дальнюю комнату, наше с ней любимое место. Здесь мама дала волю своим дизайнерским талантам: обивка мебели яркая, пестрая, предметы не подходят друг к другу. Полки забиты птичьими гнездами, сосновыми шишками, фигурками из резного дерева, поделками из старых яичных упаковок (мы с Уиллой делали их еще в детском саду). Здесь же старый бакелитовый телефон с диском из шестидесятых и диорама: две крошечные фигурки – из игрушечной железной дороги – заключены в стеклянные пробирки, они тянутся друг к другу, но не соприкасаются. В углу свалены старые мамины альбомы для рисования. На мольбертах у стены – пара незаконченных картин. Это натюрморты, изображающие всякую всячину на нашем старом кухонном столе. Время не коснулось этой комнаты. Здесь по-прежнему 1997-й – год той роковой аварии.

Я сажусь на диван с леопардовым принтом. Уилла – на низкое кресло у камина, расписанное галлюциногенными маками. Это наши обычные места. Рассеянно оглядываясь, замечаю в прихожей на коврике чемодан Уиллы.

– Хочешь поднять его наверх? – указываю я на него.

– Хм, – Уилла неловко отводит взгляд. – Вообще-то я заказала номер в «Мариотте». Позже отвезу туда свои вещи.

Я облизываю сухие потрескавшиеся губы. Что за дела, какой еще «Мариотт»? Но в каждый свой приезд – с тех пор, как у нее появились деньги – Уилла останавливается там. Она объясняет это тем, что не хочет нас стеснять, но… я вижу в этом отчуждение. Особенно сейчас.

Я молча сижу на диване. Мысли путаются. Наконец, беру упаковку сливок, которые захватила с кухни, и от души наливаю себе в кружку. Уилла с ужасом смотрит на меня.

– Что? – недоумеваю я.

– Ты знаешь, сколько в них всякой химии?

Дернув плечом, выливаю в кружку все до конца. Теперь мой кофе стал светло-коричневым. Делаю большой глоток, но теперь эту бурду и пить противно. Вечно скажет что-нибудь под руку.

– Ты все еще занимаешься серфингом? – спрашиваю я вдруг, вспомнив, что, когда в последний раз была у Уиллы в Лос-Анджелесе, заметила на заднем крыльце две доски для серфинга. Она еще сказала, что одна принадлежит ее приятелю. Мне этого приятеля увидеть не довелось.

Сестра удивлена.

– В последнее время некогда. Слишком занята работой.

– Ясно. – Я плотнее кутаюсь в свитер.

– Но не могу дождаться, когда снова начну. Я потому и перебралась в Калифорнийскую Венецию. Серфинг мне… зашел.

Я никогда не понимала, что люди имеют в виду, говоря, что им что-то зашло. Но это не удивительно, ведь мы с Уиллой с разных планет. В юности мы были ближе, но только потому, что жили в одном доме, с общим укладом и правилами. Но мы и тогда были совершенно непохожи. У нас одна фамилия, но учителя удивлялись, узнав, что мы сестры. Я была общительной, у меня было столько друзей, что к концу года в моем школьном альбоме не осталось пустого места, все было исписано автографами. Я была настоящей девочкой, вечно боялась испачкаться в кабинете химии, а на физкультуре предпочитала командным играм беговую дорожку в зале. У меня были способности к математике и истории, но английский казался скучным – к великому папиному сожалению, ведь до того, как отец начал работать в администрации, он преподавал на кафедре английского языка.

А вот о такой ученице, как Уилла, преподаватели английского могли только мечтать. Она занималась разными видами спорта, даже играла в мужских командах, если женских не было. Всегда была сильной – это даже немного пуга2ло, – из тех девчонок, кто сразу выбивается в лидеры… но мало кому хочется с ними дружить.

После маминой смерти – я тогда только поступила в Олдрич, а сестра перешла в старшие классы – Уилла стала… странной. Забросила спорт. Завела большого паука, назвала его Стьюи и пускала ходить по своей руке, отпугивая людей. Начала зависать в панк-клубе в центре города. Писала злобные стихи прямо на стенах своей комнаты и, не стесняясь в выражениях, посылала окружающих подальше. Словом, паинькой она не была, но папа никогда ее не наказывал – по-моему, он считал, что в такой форме выражается ее горе. К тому же оценки у нее всегда были блестящие, а папе, честно говоря, только это и нужно было. Он совершенно не разбирался в эмоциональных аспектах общения с подростками. Возможно, потому я так рано и выскочила замуж – мне необходим был кто-то надежный. И, возможно, поэтому Уилла уехала.

Через год после гибели мамы я целиком посвятила себя общению с друзьями, с моим парнем Мартином и всевозможным занятиям. Мартин был для меня всем: красивый, симпатичный, преданный, забавный, чуткий, внимательный. Он стал жилеткой, в которую я могла поплакать, и день за днем помогал мне выживать. Я почти поселилась в его комнате в общежитии, когда Уилла внезапно заявила, что отказывается поступать в Олдрич и уезжает в Калифорнию. Наверное, следовало с ней поговорить, обсудить причины этой внезапной перемены – Уилла всегда утверждала, что хочет учиться только в Олдриче и нигде больше. Возможно, я даже пыталась, но не помню ни одного содержательного разговора на эту тему. Сестра была настроена решительно. Она хотела уехать.

С тех пор, как Уилла переехала, мы общались еще меньше. Трагедии с мамой мы не касались никогда, эта тема была под запретом. Мы двигались каждая по своей траектории, каждая занималась своим. Я стала той Кит Мэннинг, которая вышла замуж за Мартина и забеременела в двадцать лет, которая пробивала стены головой, чтобы устроить ребенка в ясли и доучиться на последнем курсе колледжа. А Уилла… Что ж, она стала той Уиллой Мэннинг, с которой я, можно сказать, незнакома. Работает репортером? Не употребляет заменителей молока? Убежденная холостячка? Приезжает домой на праздники и торжества вроде свадьбы, но о себе предпочитает не распространяться.

Сквозь поднимающийся туман я вижу за окном три репортерских микроавтобуса. Журналисты сидят на краю тротуара с бумажными стаканчиками кофе в руках. Рядом с ними коробка пончиков из «Данкин Донатс» – завтракают все вместе.

– Ты заглядывала на «Фейсбук»? – спрашиваю я. – До чего же там дикие посты о Греге, такая мешанина. Все эти осуждающие комментарии по поводу его писем… и сразу, как только речь заходит об убийстве, те же люди пишут: Какой кошмар. Светлая память. Такой прекрасный человек. – Я мотаю головой. – Ну и лицемеры.

– Помнится, хакер говорил то же самое? Назвал всех лицемерами?

Я резко поднимаю голову.

– Где ты это слышала?

– Читала в новостях.

Господи, как все переплелось: хакерская атака, интрижка Грега, его убийство. Как во всем этом разобраться?

– Тебе пока не разрешили его увидеть? – спрашивает Уилла.

– Кого?

Сестра смотрит на меня так, будто ей неловко, и опускает голову, как бы говоря: кого же еще? Я вздрагиваю.

– С тех пор, как его увезли в больницу, нет. Они делают вскрытие. Хотя я не понимаю зачем. Он же явно умер от потери крови, получив колотую рану. Что еще они там надеются найти?

– Возможно, они хотят понять, чем была нанесена рана. Ведь орудие убийства не найдено, так? А может, выяснить, не принимал ли он каких-то препаратов. Не был ли пьян.

– И что, зарезал сам себя? – Я вздыхаю. – Не самый простой способ самоубийства. Я до сих пор так зла на него. Из-за этой переписки.

Уилла отводит глаза. А мне становится стыдно, хоть я и знаю, что причин для этого нет. Все читали эти письма, включая, возможно, мою девяностодвухлетнюю бабушку в пансионе для престарелых.

– Что Грег тебе об этом говорил? – спрашивает она.

– Что в глаза не видел эти письма. Он считал, что кто-то взломал его ящик и закачал письма в папку с удаленными сообщениями.

Уилла недоверчиво смотри на меня.

– Пусть Грег покоится с миром, но готова поспорить: любой мужчина, которого застукали с любовницей, сказал бы то же самое.

– Знаю. Но я уже сама не уверена, что виню его в измене. У нас был… кризис отношений.

– Серьезно? – Уилла удивлена.

– В последнее время мы совсем перестали друг друга понимать. Все, что мне в нем нравилось, стало раздражать. Он был таким циничным. Вечно все ему было не так. Абсолютно все и всегда. И он стал так же относиться ко мне.

– Хм, – реагирует Уилла.

– А я месяцами все это глотала, притворяясь, что все в порядке. Я не говорила: «Эй, Грег, хватит брюзжать! Ты меня достал уже». Нет, я просто… тихо кипела. И только в Филадельфии на меня снизошло озарение. Я поняла, что должна это прекратить. – Я вздыхаю. – Но, боюсь, было уже поздно.

– Филадельфия? А что случилось в Филадельфии?

Голова у меня мутная, как у пьяной. Боже, я ведь чуть не проболталась Уилле про Филадельфию.

– Там случился тревожный звоночек – надо меньше пить, – увиливаю я от ответа. – Домой я возвращалась с твердым намерением все исправить. Или хотя бы поговорить с ним. Пару месяцев назад я предлагала ему пойти к семейному психологу, но… – Я опускаю глаза. – А потом я увидела эти письма, и… – развожу руками.

– Господи, я даже представить не могу, каково тебе теперь. – Плечи Уиллы поникли. – Я имею в виду, кипеть от негодования, когда все ждут, что ты будешь скорбеть. Круче американских горок.

– Да уж, точно.

С улицы доносится шум двигателя. Это папин сосед, мистер Лидс, отправляется на работу. За машиной бегут репортеры. Интересно, что им рассказывает обо мне мистер Лидс.

Уилла вздыхает.

– Что же все-таки произошло той ночью? Ты ушла на спонсорский бал. У меня были пропущенные вызовы от тебя. Грег, как я понимаю, с тобой не пошел? А потом я получила от тебя голосовое сообщение, и ты показалась мне вроде как… пьяной.

Я и забыла, что звонила Уилле, но сейчас это воспоминание обрушивается на меня, как поезд, несущийся на всех парах. Это было уже после того, как я увидела на балу Патрика. У меня тогда мелькнула безумная мысль купить билет на самолет до Лос-Анджелеса и прямо отсюда отправиться в аэропорт. Исчезнуть на какое-то время. Вот я и позвонила Уилле из туалета, но услышав автоответчик, почувствовала, что меня вот-вот вырвет. Пришлось срочно бросить телефон и… больше я ничего не помню.

– Вообще-то, я почти не пила, – говорю я. – Но меня как-то внезапно вырубило. Нервы, что ли. – Я протяжно вздыхаю. – Следующее, что я помню, – как проснулась на полу в своей ванной, но это было несколько часов спустя. Я уже была дома.

– А как ты попала домой? – Уилла в ужасе. – Ты вела машину?

Я деревенею.

– Я сама в шоке. Но да, на камерах наблюдения есть записи: я сажусь в машину на стоянке у музея… Даже думать об этом не хочется. Мысль о том, что я вела машину, пьяная в хлам, приводит меня в ужас.

– А что было на балу? Ты хоть что-нибудь помнишь?

– Не очень. – Я рассматриваю свои ногти. – Разговаривала со спонсорами, начала спотыкаться и заикаться, потом у меня началась паранойя. Мне казалось, что все кругом знают про Грега, и это такой позор для меня. А при мысли, что девочки тоже прочитают эту переписку, все стало казаться просто безнадежным. Помню, что захотела уехать. Я искала отца, чтобы он меня подвез, но не смогла его найти. И кажется, вспоминаю, как сидела в машине до того, как уехать.

Я, конечно же, помню, как сидела в машине. И рыдала. Даже не могу сказать почему. Оплакивала свои разрушенные отношения. В груди бушевала настоящая буря из-за того, что натворил Грег. А каким унижением было увидеть Патрика с Линн Годфри!

– Что было после того, как ты пришла в себя на полу в ванной? – спрашивает Уилла.

Облизывая пересохшие губы, рассказываю, как мне показалось, что в доме стоит мертвая тишина.

– Я пошла на кухню… и наткнулась на Грега.

– Прости, что спрашиваю, но он… Грег… что-нибудь сказал тебе?

Я мотаю головой. Рассказываю дальше – как набрала 911 и приехала скорая, как я побежала наверх, убедиться, что Аврора не пострадала, – я еще не знала, что она ушла к подруге. Но я умалчиваю о странном облегчении, которое испытала, когда скорая увезла Грега.

И о мучительном чувстве, что это я навлекла на Грега смерть.

– Полиция обнаружила следы проникновения в дом? – интересуется Уилла.

– Кажется, нет. Но я не уверена. Они еще работают.

– У вас что-нибудь украли?

– Полицейские велели мне все осмотреть, когда я вернулась за одеждой. Мои украшения были на месте. Все лежало в сейфе. Телевизоры, компьютеры – они ничего не взяли.

Уилла нервно качает ногой.

– А может, его убила эта штучка, Лолита?

Я дергаю плечом.

– Ее так уж смутила огласка после нападения хакеров?

– В письмах главная роль была скорее у Грега. Это он писал всякую похабщину. По сравнению с этим ее ответы выглядят… сдержанными. Но, с другой стороны, она даже не пыталась его одернуть. Потом все изменилось. В последних письмах она его умоляет. Может, он решил с ней порвать и перестал встречаться?..

Я закрываю глаза. Какой стыд: Уилла так внимательно читала эти письма, что может их анализировать. Вдруг у меня возникает нехорошее предчувствие. Я сурово смотрю на сестру.

– Ты что, пишешь статью?

Глаза Уиллы округляются.

– Нет! Как ты могла подумать?

На солнце ярко блестят золотистые нити в обивке диванных подушек. Наша 24-каратная кушетка, шутила мама.

– Мне много кто звонит. Все умирают от любопытства, хотят знать, что случилось, и я далеко не уверена, что у всех чистые намерения.

Уилла обеими руками обхватывает себя за плечи.

– И ты думаешь, что я такая же?

– Прости. – Сама не понимаю, почему я цепляюсь к Уилле. Я же хочу поговорить с ней об этом. Мне необходимо с кем-то поговорить. – Не обращай внимания. – Я опускаю глаза. – Извини. Наверное, ты права. Может, это и Лолита, не знаю. Я же все равно понятия не имею, кто она такая. Я перебрала всех женщин, с которыми Грег встречался в больнице, в спортзале, в той благотворительной организации, где он был волонтером… но никто на эту роль не подходит. Никто не в его вкусе.

– А кто в его вкусе? – спрашивает Уилла словно нехотя. Заметно, что она все еще дуется.

Я, чуть не срывается у меня, – но я в этом больше не уверена.

Перед глазами проносится наша первая встреча с Грегом, которая произошла три года назад. Мартин страдал врожденным пороком сердца – он галантно скрыл это от меня, когда мы решили быть вместе, но довольно скоро выяснилось, что эта проблема существует и она очень серьезна. В ту зиму он три раза кряду попадал в больницу. Большинство людей с таким диагнозом просто падали и умирали мгновенно, а врачи только на вскрытии узнавали, с чем имеют дело. Дни Мартина уже были сочтены, он очень ослабел и похудел. Муж вынужден был уменьшить свою нагрузку в школе, что, конечно, отразилось на нашем семейном бюджете. Некоторые врачи предлагали подумать о сердечном протезе, но мы не хотели так рисковать. По всем отзывам доктор Грег Страссер был лучшим. Мы были рады, попав к нему на консультацию.

Когда ассистентка выкликнула имя Мартина, мне пришлось помочь ему подняться с кушетки в приемном покое. Сутулясь, тяжело дыша, он поковылял к смотровой комнате. Войдя, мы переглянулись и уселись на стулья. Я настроилась на долгое ожидание – чем важнее доктор, казалось мне, тем больше он опаздывает.

Мартин нахмурился.

– Ты видела расценки? Сто семьдесят только за консультацию.

– Вообще-то, больше, – возразила я. – Папа с ними торговался и уговорил принять нас за полцены.

Доктора Грега Страссера не интересовала наша страховка, но, поскольку он числился в Олдричском университете, отцу удалось нажать на какие-то рычаги.

Мартин провел ладонью по редеющим волосам. В колледже у него была густая шевелюра, но операции и лекарства ее погубили.

– Значит, и дальше все будет так же дорого? Даже за полцены мы не можем себе это позволить.

– Это твое здоровье, – прошипела я. – Деньги мы найдем.

Мартин выпятил подбородок, будто зная, что я скажу дальше: всегда можно взять в долг у моего отца. Это было вечным камнем преткновения, при покупке ли дома больше и лучше старого или машины, у которой не визжали тормоза, даже если речь шла о том, чтобы съездить с детьми в Диснейуорлд. Я знала, что папа всегда рад помочь, но Мартин и слышать ничего не желал: он хотел сам обеспечивать нас, целиком и полностью. Оба мы выросли в благополучных семьях, однако мало думали о деньгах или о выборе профессии, которая приносила бы большой доход. Я была в восторге от того, что Мартин хочет преподавать в начальной школе. Меня не волновало – тогда, – что его зарплаты едва хватает на семью из четырех человек, тем более в нашем престижном и дорогом районе. Еще меня прельщала идея стать родителями рано, пока у нас есть силы и возня с малышами доставляет радость.

Но когда появилась Сиенна, а следом за ней почти сразу Аврора, я стала замечать, что многие люди вокруг нас – да что там, почти все – способны гораздо лучше обеспечить и себя, и своих детей. Другие матери могли позволить себе нанять помощницу по хозяйству, чтобы иметь возможность в выходные сводить ребенка в музей или на спортплощадку. Другие родители не моргнув глазом отправляли детей в творческие лагеря, записывали в популярные школы танцев или всей семьей отправлялись на пару недель в Европу. Другие мамочки не падали в обморок, увидев, сколько стоит спортивная форма или ночевка в детском лагере… или даже няня на одну ночь. Эти примеры были повсюду, они окружали меня. Неудивительно, что и мне хотелось того же.

Однако Мартина устраивало существующее положение дел. Он удивлялся, что я изменилась, а я спрашивала, почему не меняется он. Между нами возникла все расширяющаяся трещина – между желаниями и их отсутствием. Конечно, все это мелочи… но именно такие мелочи определяют разницу между унылыми серыми буднями и счастливой жизнью. Так я тогда думала.

Дверь в смотровую комнату вдруг распахнулась. Доктор Страссер пристально смотрел на нас – скорее даже на меня. Он оказался выше, чем казалось по фотографии в журнале «Питтсбург». Доктор выглядел солидно в белом халате, широкая открытая улыбка обезоруживала. Он поздоровался за руку сперва с Мартином – «зовите меня Грег», – потом со мной. И, стыдно признаться, но, когда наши руки соприкоснулись, когда он посмотрел мне в глаза, мое сердце взволнованно забилось.

– Вижу, у вас внушительная история болезни для такого молодого человека, – доктор Страссер присел к своему компьютеру.

Я похлопала по толстой папке, лежавшей у меня на коленях.

– Здесь все бумаги. Все это продолжается уже почти семь лет.

Мне показалось, что Страссер удивлен.

– Вы женаты уже семь лет? Такие юные.

– Вообще-то, мы поженились четырнадцать лет назад, – сказала я. – Сразу после колледжа.

Мартин недовольно покосился на меня: зачем обсуждать с врачом подробности нашей личной жизни?

Страссер мельком взглянул на папку.

– Кое-что из истории болезни я получил, но уж точно не за все семь лет. – Он протянул руку: – Можно?

– Ой. – Я поспешно передала ему папку. – Здесь заключения врачей, снимки, даты операций, а еще… вот здесь… я записывала, какие лекарства принимал Мартин, и когда они переставали действовать, и побочные эффекты. Здесь также информация по кровяному давлению.

– Ого, как досконально. Вы проделали большую работу.

Боже, как он смотрел на меня, уже тогда. Где же ты пряталось от меня, божественное создание? – казалось, говорил его взгляд.

Куда ушла та любовь? И когда она ушла?

– У Грега были другие враги? – вопрос Уиллы заставляет меня вздрогнуть.

Я сегодня медленно соображаю, голова мутная – наверное, еще действует вчерашнее снотворное.

– Он был общим любимцем. Правда. Единственный человек, у которого был на него зуб, это… – Я замолкаю. Машу рукой.

– Кто? – хмурится Уилла.

– Забудь. Не обращай внимания, – потому что я собиралась сказать: это я.

Догадалась ли об этом сестра? Судя по ее встревоженному взгляду, можно сказать, что догадалась. Я выдавливаю неискренний смешок.

– Я у копов первая в списке подозреваемых. Мотив у меня определенно есть. И нашла его я.

– Но ты этого не делала, – голос Уиллы звучит решительно, категорично. И на том спасибо.

– Они должны проверить все версии. У них есть запись того, как вечером я сажусь в машину в определенное время. Если ехать быстро – миль этак девяносто в час, – вбежать в дом и немедленно прикончить Грега, времени должно хватить.

– Но ты говоришь, что была в отключке в ванной на полу.

– Знаю. Так и было. Но никто этого не видел. И еще, нет свидетелей, которые бы подтвердили, во сколько именно я доехала до дому на самом деле. А та запись с камеры на стоянке, я тебе о ней говорила, делает теоретически возможным, что я успела долететь сюда и прирезать Грега.

Уилла садится, обеими руками обхватывает колени.

– А что твои девочки?

Я долго молчу.

– А что мои девочки?

– Где они были ночью, когда все это случилось?

– Я думала, что Аврора дома, но оказалось, что она ночевала у подружки – та живет в двух шагах от нас. – Я медленно повожу головой из стороны в сторону, разминая шею, и слышу хруст. – Лилли. Они часто устраивают ночевки в домике для гостей на заднем дворе. Полиция уже опросила обеих. Они ничего не слышали.

– А Сиенна, как насчет нее?

Я смотрю на свой кофе. Остывшие сливки толстым слоем плавают наверху.

– Была в университетском кампусе. На вечеринке.

– Они обе сегодня какие-то странные, не в своей тарелке.

– Тебя это удивляет? Для них это тоже потрясение.

– Вообще-то, вид у них не просто потрясенный.

Я хмурюсь.

– Ты о чем это?

Скрип.

В коридоре возникает фигура: очаровательная девушка лет двадцати с небольшим, пышные рыжие волосы, темно-синяя кожаная курточка. Это Райна Хэммонд, университетская подруга Сиенны. От неожиданности я вскакиваю на ноги. Она-то здесь откуда, что за чертовщина?

– Миссис Страссер. – Глаза Райны полны сочувствия. – Господи, миссис Страссер. Я как раз была с Сиенной, прямо рядом стояла, когда она узнала об этом. Поверьте, мне очень, очень жаль.

– Райна… – Как она вошла в дом? Я проверяла – дверь была заперта. Может, она рассказала что-то журналистам? Или она сама журналистка? – Сейчас не самое подходящее время.

Райна высоко поднимает брови.

– Меня Сиенна позвала. Она наверху, да? Поживет немного здесь вместо общежития? – Она издает какой-то странный звук, будто поперхнулась. – Мне правда, правда важно с ней повидаться, убедиться, что она в порядке.

Я замечаю припухшие красные глаза Райны, покрытую пятнами кожу. Она плакала… из-за Грега? Я в недоумении. Райна и Грег были едва знакомы.

Райна промокает глаза. Ее взгляд падает на Уиллу.

– А вы Уилла, тетя Сиенны?

– Да… – настороженно отвечает Уилла, ей явно передались мои сомнения.

– Приятно познакомиться. Сиенна говорит, что вы очень крутая. – Райна сморкается, затем показывает наверх. – Можно мне подняться на секундочку? Пожалуйста!

– Ээ… – Господи, я слишком устала, чтобы спорить. – Ладно. Конечно. Как хочешь.

К моему ужасу, Райна обнимает меня за плечи. От нее пахнет цветочными духами, дорогой кожей и водкой. Прядь шелковистых волос щекочет мне шею, как паук, заставив меня инстинктивно отпрянуть.

– Хорошо, хорошо, – повторяю я. – Иди.

Ботинки Райны стучат по ступенькам. С третьего этажа доносится шепот. Уилла неотрывно следит за мной, и я вздыхаю.

– Это подружка Сиенны из колледжа – она, собственно, была с Сиенной в ночь убийства Грега. – Я слышу голос Райны на третьем этаже. – Они вместе ходят в Олдрич. Райна какое-то время работала у папы – там они с Сиенной и познакомились. Но сейчас уже не работает, уж не знаю почему. Мне она не очень нравится.

– Почему?

Я пожимаю плечами.

– Один раз я вернулась домой и застала ее у себя в спальне, у комода. Ящики были задвинуты, непохоже, чтобы она что-то трогала… но я не понимаю, что она вообще там делала.

Уилла смотрит наверх. До нас доносятся голоса, но слов не разобрать.

– Она была близко знакома с Грегом?

– Мне об этом ничего не известно. Хотя… – Я снова гляжу на лестницу. Эти заплаканные глаза Райны. Этот несчастный, потрясенный голос.

И вдруг я кое-что вспоминаю. В ту ночь, когда убили Грега, я звонила Сиенне из больницы. Прежде чем ошарашить ее новостями, я спросила, где она. «На вечеринке, – сказала дочь. – Но тут все заканчивается. И я не пьяная. Вот только найду Райну и сразу отчалю.

Вот только найду Райну. Но Райна только что сказала мне, что была с Сиенной, когда моя дочь узнала о Греге. Даже сделала упор на то, что стояла с ней рядом. Что она была свидетельницей разговора.

Выходит, она мне только что солгала.

10
Райна

Пятница, 28 апреля 2017

Я понимаю, что должна держаться подальше от дома Альфреда Мэннинга – по многим причинам. Вряд ли сейчас я вхожу в число его любимчиков. Но, приближаясь к дому, я еще издали заметила, как он сворачивает за угол, так что уверена, что уж этого минного поля мне удалось избежать. Я пришла к Сиенне. Мне так важно сейчас побыть рядом с тем, кого случившееся потрясло так же, как и меня. Ах, если бы я могла рассказать ей правду… но я не идиотка. Сиенна бы меня не поняла. Еще и обиделась бы. Я бы и сама обиделась… И все же она мой друг. А раз так, я имею право утешить ее и поддержать. Поэтому я здесь. Поднявшись наверх, туда, где находится комната Сиенны, вижу, что она сидит на полу, на коленях у нее желтый флисовый плед. Она не плачет. Почти не дыша, напряженно смотрит на экран своего мобильника. Ее палец летает над экраном, прокручивает вниз, вниз, вниз – видно, это очень длинное письмо. Или домашнее задание. Я реально надеюсь, что в такое время Сиенну волнует не домашка, но уж такая она, помешана на оценках. В тот день, когда мы с ней познакомились – я работала в офисе ее дедушки, – она влетела в приемную чуть не плача, потому что не поняла задание по органической химии и была в ужасе от мысли, что завалит его. Альфреда на месте не было, я вызвалась помочь. Органическая химия не такая уж сложная, если разобраться с формулами и уравнениями. Сиенна была так благодарна за урок, что тут же записала меня в подруги… что ж, мне это было только на пользу.

А сейчас Сиенна поднимает голову и видит мои слезы, и на ее лице непонимание. Наверное, думает, что я истеричка. Или вспоминает письма Грега – наверняка она их читала. А кто не читал?

А может быть, она ломает голову над тем, кто его убил.

Я опускаюсь рядом с ней на колени.

– Как ты, держишься, подруга?

Сиенна моргает медленно, как черепаха. Глядя на меня, снова непонимающе сдвигает брови.

– Прости, прости. – Я смахиваю слезы и беру себя в руки. – У меня ПМС. И я до чертиков напугана. Где-то рядом бродит убийца, ты не забыла?

Сиенна кривит рот, но так ничего и не говорит.

– Полиция уже что-нибудь раскопала? – спрашиваю я. – У них есть подозреваемый?

– Не знаю, – голос Сиенны ровный, безжизненный. – Они снимали отпечатки пальцев по всему дому. Даже в моей комнате. Наверное, все полки обшарили. И в белье рылись, и в тампонах.

Сиенна в ступоре, ее веки опускаются будто сами собой. Она похожа на корову, которая спит, стоя в стойле. У меня болезненно сжимается сердце. Поначалу нашу дружбу с Сиенной нельзя было назвать искренней – я считала ее еще одной ступенькой на пути к Альфреду Мэннингу, – но со временем она все больше мне нравилась. Думаю, смерть Грега ее потрясла. Не могу представить, как бы я себя чувствовала, будь Грег моим отчимом.

– Ты как? – мой голос предательски срывается. – Все нормально?

Еще один медленный кивок.

– Я приняла успокоительное, – говорит Сиенна. – Такое чувство… даже не знаю, как объяснить. Как будто все кости ватные.

Я выдыхаю. Уф, значит, все дело в таблетках. Она ничего не знает. И я даже рада, что Сиенна что-то приняла. Это, наверное, разумно – попытаться смягчить ощущения в ближайшие несколько дней… или даже недель.

– Хочешь, я позвоню кому-нибудь? – предлагаю я. – Ребятам из общежития? Может, Антону? – это парень, о котором Сиенна как-то говорила, что он ей нравится, но у нее не хватает духу признаться. Они просто друзья, но, я уверена, Сиенна могла бы свести его с ума, если бы только захотела.

Сиенна закрывает глаза.

– Нет, – тихий голос звучит отстраненно. Она расслаблена.

– Ладно. Поспи, – я похлопываю ее по плечу. – Давай-ка я отведу тебя в постель. А где Аврора?

– Не знаю, – Сиенна послушно встает и позволяет подвести себя к узкой кровати в углу. Она обмякла, как тряпичная кукла, садится, и я закидываю ее ноги на матрас. – Она на меня злится. Ночью даже не захотела спать со мной в одной комнате.

– Почему? – спрашиваю я, но Сиенна уже посапывает.

* * *

Десять минут спустя я бреду по кампусу Олдрича. Что же здесь творится? Настоящий балаган. Занятия никто не отменял, но многие отправились домой, решив устроить себе выходной. Оставшиеся устраивают шумный митинг – у библиотеки собрались те, кто возмущен расистскими комментариями кого-то из сотрудников. У кирпичного, с колоннами здания управления стоят девчонки с плакатами, на которых я вижу перечеркнутые греческие буквы – очевидно, узнали что-то неприглядное об ассоциации студентов. На каждом углу репортерские микроавтобусы. Мне не по себе – все это так грустно. Я обожаю Олдрич, и мне не нравится, что кто-то пытается подмочить его репутацию. Я через многое прошла, чтобы поступить сюда, и не хочу, чтобы все это оказалось напрасным. Но сумею ли я удержаться здесь? Что мне теперь делать?

Свернув за угол, снова чувствую неприятное покалывание. Кто-то на меня смотрит. Я резко останавливаюсь и оглядываюсь, но тротуар пуст.

Натягиваю на голову капюшон. Тебя никто не видит. Никто не знает того, что знаешь ты. Ты должна в это верить.

За углом больницы находится кафе «У Бекки». Толкнув дверь, попадаю в темноту и промозглую сырость. Мы с Грегом часто здесь встречались. Садились за столик в глубине, следили, чтобы не попасться на глаза знакомым. В конце концов, мне тоже было что терять – не меньше, чем ему. Одно дело, если студентку Олдрича увидят со старшекурсником, даже с аспирантом, но с мужчиной, который ей в отцы годится? У меня репутация приличной, старательной девушки. Я не раз повторяла Грегу, что хочу получить от Олдрича все, что только можно: комнату в общежитии, должность редактора в литературном журнале, может, даже место в студенческом правлении. Я хотела посещать футбольные матчи, поединки по фехтованию, ралли. У меня в шкафу три фиолетовые кофты с эмблемой Олдрича, я носила их с гордостью. Мне было приятно, когда меня узнавали на улице, когда люди одобрительно кивали, прочитав название университета. Да-да, я там учусь. Я умнее вас.

Помню, как я в первый раз встретила Грега. По иронии судьбы мы увиделись мимоходом, почти на бегу. Я пришла на собеседование в офис президента Мэннинга – он искал новую секретаршу, потому что прежняя внезапно уволилась. Кстати, я к этому имела некоторое отношение. Проследив за тем, как Тара проводит выходные, я узнала, что она употребляет наркотики. Тщательно выбирая слова, я отправила ей сообщение: она должна как можно скорее оставить эту работу, иначе все узнают о ее секрете. В общем, это было нетрудно.

В тот день, когда она ушла, я сразу позвонила в офис – Мэннинг даже не успел еще обратиться в службу подбора персонала. Вот так и вышло, что на собеседовании я оказалась первой. Я знала, что президент меня выберет. Должен выбрать. Не потому, что ему срочно требовалась замена – он из тех, кто не пропадет и без помощника, – просто я была убедительной и понравилась.

Сидя в приемной перед его кабинетом, я разглядывала картины на стенах – портреты президентов Олдрича. Все президенты, разумеется, были мужчинами, сидели в креслах со своими трубками и самодовольными улыбками. На каком-то сайте я прочла, что президенты лучших университетов зарабатывают в год больше трех миллионов долларов. С такими деньжищами я бы, пожалуй, тоже самодовольно улыбалась.

Дверь в кабинет приоткрылась.

– Райна Хэммонд?

Это был не Альфред, а худощавая блондинка с фальшивой улыбкой. Она представилась: Мэрилин О’Лири, заместитель Мэннинга.

– Мы работаем вместе, очень тесно сотрудничаем, – объяснила она, окинув меня взглядом с головы до пят, и мне показалось, что в ее глазах мелькнуло неодобрение. – Все, что касается Мэннинга, сначала проходит через меня.

Ее слова мне не понравились, как и то, что она зашла в кабинет президента вместе со мной. Возле письменного стола стоял Альфред Мэннинг: золотистая кожа, сияющие глаза, выразительные кустистые брови, которые он так забавно поднимал, когда давал интервью по Си-эн-эн или в «60 минутах» как руководитель прогрессивного и престижного университета. Он был в рубашке с воротником на пуговицах и в отлично сидящих шерстяных брюках и, как мне показалось, буквально излучал превосходство. Я могла бы растеряться, почувствовать себя букашкой, но я ощутила гордость. Мне удалось проникнуть в святая святых этого прекрасного учебного заведения. Я не сомневалась, что получу эту работу. Слышите, уроды, – все, кто во мне сомневался и говорил, что я никчемная, звучал голос у меня в голове. Посмотрите-ка на меня сейчас.

Когда Мэннинг меня увидел, на его лице появилась одобрительная улыбка. Он этого не афишировал, но я-то знала, что он оценил мою внешность – лицо, размер груди и длинные стройные ноги.

– Входите, входите, – сказал он, сопровождая приглашение гостеприимным жестом. Потом обернулся к Тощей Блондинке: – Мэрилин, все в порядке. Благодарю вас.

И Сушеной О’Лири пришлось уйти с поджатыми губами.

Я осмотрела кабинет Альфреда Мэннинга – книжные шкафы из дерева теплого вишневого оттенка, низкий кожаный диван и громадный письменный стол во всю ширину комнаты. На столе стояли бюстик Уильяма Шекспира, фотография самого Альфреда Мэннинга (моложе, чем сейчас) с Робертом де Ниро, получающим звание почетного доктора Олдрича, и золотой «Ролекс», брошенный так небрежно, что вы могли бы принять его за подделку.

Мои пальцы так и потянулись к часам. Не исключено, что я бы их стащила, продала и не связывалась бы больше со всей этой ерундой. Но тут Мэннинг сел за стол, и я вздрогнула.

– Итак. – Мэннинг побарабанил пальцами по столу. – Мисс… Райна.

Порывшись в большой сумке, я протянула ему резюме.

– Я слышала, вы не большой любитель электронной почты, поэтому решила распечатать его, чтобы вы смогли еще раз прочитать.

– Вы слышали, что я не люблю электронную почту?

В улыбке старика было что-то вызывающее, словно он относился ко всему этому как к игре. Вот и хорошо. Игры я люблю.

– Ну, мне известно, конечно, что вы ею пользуетесь. Просто я узнала, что для вас это не предпочтительный способ получения информации. А я, кстати, с техникой на дружеской ноге и могла бы взять на себя все, что связано с компьютерами. Социальные сети и прочее, – и я скромно опустила ресницы (долго репетировала перед зеркалом). – Если, конечно, я получу работу.

– Мне нравятся люди, которые проявляют инициативу, – одобрительно заметил Мэннинг. Заигрывал ли он со мной? Я решила, что да.

Он посмотрел на лежащий перед ним листок.

– Вы учились на Колумбийском летнем творческом семинаре по писательскому мастерству. С кем вы там работали?

Я напрягла мозги.

– С профессором Кордоном. И с другими.

– А, да, Джеральда я знаю.

Профессора на самом деле звали Арчер, но поправлять я не стала. Все равно мы с ним не были знакомы.

– Хочу стать писателем, – добавила я. – Как вы.

Мэннинг изобразил удивление:

– Вы читали мои книги?

– Вы шутите? – Я подошла ближе. – Я ваша большая поклонница.

Мэннинг прижал руку к груди.

– Серьезно?

– Особенно мне понравился детектив, где действие происходит на ярмарке. Вы написали его в восьмидесятых. – Я непринужденно наклонила голову. И почувствовала, как тщательно уложенный завиток волос ожидаемо лег на мое голое плечо.

– Поразительно. – Мэннинг выглядел польщенным. – Большинство моих студентов и не подозревают, что я когда-то публиковался. Это ведь просто хобби… Мои книги выходили весьма скромными тиражами.

– Напрасно вы скромничаете. Вы очень хороший писатель.

Мэннинг пожал плечами, но было заметно, что ему приятно. Он встретился со мной глазами и первым отвел взгляд.

– Тогда, э-э… Может быть, немного расскажете мне о работе? – спросила я.

– Ах да. – И Мэннинг объяснил, что я должна буду делать. – Все довольно обычно. Отвечать на звонки. Планировать встречи. Следить, чтобы я вовремя являлся туда, где должен быть, – он серьезно посмотрел на меня. – В календаре в каждом месяце есть несколько дней, обведенных кружком, когда я недоступен и меня не следует беспокоить. Я рассчитываю, что в эти дни вы, как верный сторожевой пес, никого ко мне не подпустите.

То, что меня назвали собакой, мне не понравилось – эту роль я бы предпочла оставить тощей О’Лири. Поэтому я сказала:

– Я стану вашим верным стражем.

– Очень хорошо.

В голубых глазах старика мелькали рыжие крапинки, и этим он был похож на волка. Наверняка в молодости Мэннинг был неотразим. Да и сейчас он красивее, чем доктор Розен.

– Мне не терпится проявить себя, – промурлыкала я. – Это такая честь.

– Превосходно. – Вокруг глаз Мэннинга собрались морщинки. – Знаете что? Место ваше. Не возражаете, если я взгляну на ваш студенческий билет? За работу у меня вы получите зачет по курсовой автоматом. Хоть какая-то компенсация низкой оплаты. И я тут ни при чем, ставку одобрил университетский бюджетный комитет.

– Ой. – Я похлопала по карманам. – Я потеряла студенческий и все никак не соберусь восстановить. А что касается зачета – не беспокойтесь. Я лучше буду ходить на занятия. И низкая оплата меня не беспокоит.

Мэннинг озадаченно смотрел на меня.

– Как же вы вошли сюда без студенческого?

Я с невинным видом пожала плечами:

– Мы с охранником уже столько времени знакомы! – И Мэннинг поверил. Симпатичные дядьки вроде него всегда верят.

– У тебя все в порядке?

Вздрогнув, я снова оказываюсь в кафе. Передо мной стоит девушка, лица в полумраке не видно. В руках у нее чашка кофе, на плече – тяжелая кожаная сумка.

– Все нормально? – снова спрашивает она. – Ты плачешь.

Проведя рукой по щекам, обнаруживаю, что они мокрые. Черт. Я думала, что уже отплакалась. Шмыгнув носом, отворачиваюсь.

– Все в порядке. Ничего страшного.

– Это ты из-за хакеров? – спрашивает она, понизив голос. – Они тебе как-то навредили?

От любопытства кошка сдохла!

– Я не такая дура, чтобы оставлять что-то личное на своей олдричской почте.

Она кивает.

– Да уж. И о чем только люди думают? А про доктора, которого убили, слышала? Это совсем рядом, всего несколько кварталов отсюда, – она ежится и озирается. – Убийца может сидеть прямо здесь, сейчас.

– Будем надеяться, что не сидит, – говорю я и делаю глоток кофе.

Девушка опускается на стул напротив меня.

– Вот, – она двигает через стол тарелочку. – Лимонные с черникой, только что испекли.

Аромат лимона и сахарных сконов ласкает ноздри. Подняв глаза, я вижу яркие синие глаза, бледную кожу, темные волосы, убранные под ленту, и розовые губы. Она как две капли похожа на Одри Хепберн, от которой я без ума. Но отвлекаться нельзя. Мне нужен план.

Но я благодарю ее.

– Лимонные с черникой, правда, очень вкусные, реально лучшие. – Я отламываю кусочек и придвигаю сконы обратно к ней. – Я Райна.

– Алексис Барнс. – Она откусывает кусочек, жует. Такие, как она, кажутся красавицами, даже когда едят.

– Как ты узнала, что я из Олдрича? – спрашиваю я между глотками кофе.

– Я и сама туда хожу. Видела тебя в кампусе. – Ее губы изгибаются в смущенной улыбке. – Такую, как ты, забыть трудно.

Крупинка сахара тает на языке. Что-то во взгляде Алексис напоминает, как несколько месяцев назад Альфред Мэннинг смотрел на меня в своем кабинете. Или, если хотите, как в тот самый день на меня смотрел Грег Страссер. Я замечаю в ушах Алексис серьги с бриллиантами размером с ягоду черники. Верблюжье пальто небрежно брошено на спинку стула, похоже, что оно от Тори Берч. На черной кожаной сумке нет фирменного лейбла, но я, кажется, видела такую на сайте Селин. У меня глаз наметанный, по нескольким деталям могу определить, кто чего стоит.

Алексис рассказывает, что изучает искусство. Живет в общежитии «Гудзон» – не в том корпусе, где я, – и собирается вступить в женскую студенческую ассоциацию, «хотя все они там выглядят какими-то овцами».

– Правда? – удивляюсь я. – А мне кажется, они прикольные.

Алексис поводит плечами.

– Ну, если тебе нравится «объединяющий университетский дух» и все такое. Меня это не особо вдохновляет.

В ответ я потчую ее своим обычным враньем: я из пригорода Филадельфии, отец преподает в Пенсильванском университете, мать – художница, мы жили в старом сельском доме, и я ходила в частную альтернативную школу. Повторяю заезженный рассказ о том, как прошлым летом я участвовала в Колумбийском летнем творческом семинаре. Желание стать писателем – не ложь, я уверена, что когда-нибудь напишу книгу. Я уже и сейчас закручиваю такие сюжеты… Так что это будет нетрудно.

Постепенно мне и правда становится лучше, спокойней. Не из-за выпечки, а из-за чудесных розовых щек Алексис и ее огромных глаз. Она придвинулась к столу, наши колени почти соприкасаются. Еще одна вещь, которую я чую за версту, – когда кому-то нравлюсь. Но с девочками у меня еще никогда не было. Интригующая возможность. Может, немного развлечься? Как раз то, что мне сейчас нужно. А когда она закидывает ногу на ногу, я успеваю заметить кроваво-красную подкладку ее ботиночек на высоких каблуках: Кристиан Лубутен.

Что ж, возможно, решение проблем лежит прямо передо мной, рядом с чернично-лимонным сконом.

Взглянув на часы, Алексис объявляет, что ей пора на пару. Надевая пальто, она смотрит на меня, словно хочет сказать еще что-то.

– Слушай, если ты плакала из-за парня, поверь, он тебя не стоит.

Я чуть не прыскаю, но подавляю готовый вырваться смех. Как будто я хоть когда-то плакала из-за разрыва. Но ее забота трогает.

– Спасибо. Но это был не парень. – Меня так и подмывает «признаться» ей, что мужчины мне не нравятся. Хочу знать, что она на это сказала бы.

– Завтра у нас вечеринка, не в кампусе, – добавляет Алексис. – Из серии «давайте дадим шороху, пустимся во все тяжкие, все равно нас всех хакнули»! Хочешь пойти?

– Конечно, – киваю я.

Мы обмениваемся координатами. На прощанье Алексис чуть касается моей руки и выбегает из кафе. Я смотрю ей вслед. Как только она скрывается, я нахожу ее на «Фейсбуке». Ее страничка не закрыта – Алексис словно хочет, чтобы я нашла ее. В хронике – фотографии лета, проведенного на юге Франции. Очень гламурные снимки на борту яхты. И – Господи Иисусе! – еще один, сделанный в Рождество, где Алексис прижимается щекой к чудовищно огромному «мерседесу», перевязанному пышным бантом. Подпись: «Санта меня любит!»

Я снова в игре. Любопытно, что сказал бы Грег, если бы увидел меня сейчас.

В тот день в кабинете Мэннинга мы с Альфредом расстались, крепко пожав друг другу руки и договорившись, что я приступлю к работе с понедельника. Когда он вышел, чтобы проводить меня до дверей – Мэрилин Страшной Рожи нигде, к счастью, не было видно, – в приемную вбежал убийственный красавчик с темными волнистыми волосами. Его синий блейзер идеально подходил к такого же цвета глазам. Это он и был. Грег Страссер, зять Альфреда. Расследование я провела заранее. И знала о нем все. Я знала все обо всех членах клана Мэннингов.

– Альфред, – доктор Страссер помахал мобильным телефоном. В его голосе явственно слышалось раздражение. – Мы с Кит уже полчаса ждем вас внизу.

Мэннинг удивленно заморгал.

– Ждете меня? Почему?

Преувеличенно терпеливый вздох.

– Ланч в «Клубе Дьюкейна». Помните? Мы опаздываем.

– Ох! – Мэннинг воздел руки вверх. – Ну, не будем нервничать. Я все же член их клуба уже сорок лет. Убежден, они подержат для нас столик.

– Дело не в столике, – еле сдерживаясь, тихо процедил Страссер. – А в том, что кое у кого из нас сегодня есть еще и другие дела.

Либо Мэннинг не слышал его, либо притворился глухим. Он радостно, с энтузиазмом улыбнулся мне.

– Ну, что же! До понедельника!

– До свидания, – и я выскочила из кабинета.

Взявшись за ручку двери в коридор, я еще раз оглянулась назад. Мэннинг стоял ко мне спиной, но что же доктор? Он таращился на меня. Наши глаза встретились, и он улыбнулся мне то ли раздраженной, то ли заговорщицкой улыбкой.

Мне показалось, что он видит меня насквозь, хоть я и не сказала ни слова. Как будто он все понимает про таких, как я. Грег знал, каким был мой конечный план с этим стариком. И по этому взгляду я могла точно сказать, что ему все это очень нравится.

11
Лора

Суббота, 29 апреля 2017

Утром в день похорон Грега Страссера я в нижнем белье стою у себя спальне. Ноги будто приклеены к полу. Ребенок разрывается от крика, лежа на кровати, но я не могу заставить себя к нему подойти. Я, как привязанная, тупо уставилась в темные глубины своего шкафа, точно кто-то поставил меня на паузу.

В дверь стучат.

– Малыш, у вас все в порядке?

Приоткрыв дверь, Олли видит завывающего ребенка и меня. Он хмурит брови. Метнувшись к Фредди, подхватывает его на руки.

– Лора, какого черта?

Эта вспышка недовольства вырывает меня из оцепенения.

– Все в порядке. – Внезапно меня охватывает чувство вины. – Прости. Фредди просто капризничает. Ничего страшного.

– Он надрывается уже минут пять как минимум. – Олли подозрительно оглядывает меня, одновременно массируя спинку ребенку. – Ты даже не одета?

Я снова поворачиваюсь к шкафу. Чувство такое, будто все тело набито мелкими булавками. Возьми хоть что-нибудь, командую я себе, но мозг ужасно тормозит. Неужели все это происходит на самом деле? Я действительно собираюсь на похороны Грега Страссера? Невозможно вообразить, что Грег не проснулся сегодня и не отправился на утреннюю прогулку на велике. Что он не возьмет в больничном кафетерии свои любимые яйца вкрутую, не поблагодарит на бегу кассиршу Глэдис. Что он больше не дышит. Больше не думает. Больше не ненавидит меня.

Олли стоит у большого, в полный рост зеркала, все еще с Фредди на руках.

– Давай я его возьму, – я протягиваю руки. Возможно, это паранойя, но мне не нравится, что он с Фредди стоит у зеркала.

Олли отодвигается и не отдает мне ребенка.

– Все нормально.

Я покорно отворачиваюсь к шкафу. Но спиной чувствую на себе взгляд.

– Малыш, – у Олли встревоженный голос, – что это у тебя на ноге?

– Ты о чем? – я изображаю полное непонимание.

– У тебя там большая царапина.

Мне не нужно даже опускать глаза, чтобы понять, куда он показывает. Царапина с ровными краями у меня на икре сегодня воспалилась и покраснела. Я бережно дотрагиваюсь до нее.

– Наверное, веткой оцарапалась. Мы с Фредди вчера вечером гуляли по лесу. – Я быстро мысленно прикидываю: погода вчера вечером была пасмурная, но теплая. Вполне подходит для прогулки.

Олли кивает. Напряжение с его лица уходит, когда он смотрит, как я выбираю платье и туфли.

– А с Рердоном вчера все прошло гладко?

Я счастлива, что стою, отвернувшись к шкафу, потому что не хотела бы, чтобы Олли видел сейчас выражение моего лица. Он говорит о детективе Рердоне, который ведет дело Страссера. Вчера он вызывал меня на допрос, поскольку мы с Грегом вместе работали.

– Все было отлично. – Черт, почему у меня так дрожит голос? – Мне ему и рассказать-то было нечего. – Я хватаю с вешалки кардиган. – У них уже есть какие-то улики, зацепки против убийцы?

Спиной чувствую, как напрягся Олли.

– Ты же знаешь, я не могу это с тобой обсуждать.

У меня сжимается сердце. Я пытаюсь кивнуть, понять, но лучше бы он мне хоть что-нибудь рассказал. Кого копы подозревают? Что они вообще знают? И много ли, соответственно, известно Олли?

– Могу сказать одно: дело осложняется тем, что орудия убийства до сих пор не нашли, – Олли вдруг решает заговорить. – Когда найдут, тогда и получат этого парня. Или девчонку.

У меня подергивается щека.

– А что, если орудия не найдут?

– Да что ты, найдут, обязательно. – Не выпуская Фредди, Олли направляется к двери. – У Рердона лучшая команда. Они так и перекапывают сейчас всю жизнь Страссера. Что-то мне подсказывает, что «веселая» переписка, всплывшая после взлома, это только верхушка айсберга, который скрывал наш доктор. – Он с сожалением качает головой. – И это говорит о том, что мы никого до конца не знаем.

Я открываю свою шкатулку с украшениями. Не так уж я люблю их на себя вешать, но сейчас надо занять чем-то руки. Олли, однако, прав. Грегу было что скрывать. И гораздо больше, чем эти дурацкие электронные письма. Меня окатывает жаром, глаза щиплет. Кажется, я сейчас отключусь. Возьми себя в руки, Лора, уговариваю я себя. Ты должна через это пройти.

Мне нужно пару минут побыть одной, прийти в себя, поэтому я ласково улыбаюсь Олли.

– Ты мог бы взять Фредди вниз и покормить его? Там на столике бутылочка со сцеженным молоком.

Перед визитом в полицейский участок я заранее продумала все свои ответы. Рердон держался мягко и доброжелательно, но я почувствовала, что спуску он не даст никому.

– Вы слышали об электронных письмах Страссера, которые стали общим достоянием? – спросил он меня.

– Мы все о них слышали. Многие сестры говорили, что это испортит ему карьеру.

– Можете предположить, кто та женщина?

Я покачала головой. Но поверил ли он мне? По его непроницаемому лицу было не понять. Потом он стал спрашивать про благотворительный бал. Я рассказала, как Кит Мэннинг-Страссер пила мартини залпом, и о том, что Грега там не было, и как репортеры приставали ко всем с расспросами о хакерах. Сказала, что все мероприятие показалось мне претенциозным и ужасно скучным, особенно из-за того, что я была одна. Тогда Рердон захотел узнать, куда я отправилась после бала.

Я оторопела.

– А это здесь при чем?

– Мы стараемся воссоздать максимально точную картину того, где кто находился. – Он отхлебнул кофе. – Расставить, так сказать, все точки над «i».

У меня даже ладони вспотели.

– Вы меня подозреваете?

– Нет, нет, конечно же нет. – Он приподнял кустистую бровь. – Если, конечно, вам нечего мне рассказать…

У меня на кончике языка вертится самое элементарное алиби – что я ушла с бала часов в десять и поехала прямиком домой, к сыну. Да только это неправда. Рердону и делать бы ничего не пришлось, только позвонить Люси, нашей милой няне с полной сумкой университетских учебников и рюкзаком с развивающими играми и игрушками для Фредди, – и она поведала бы, что я появилась дома только в два часа ночи. Люси заснула на кушетке, а рядом с ней притулился Фредди.

И как бы это выглядело?

Сейчас я с трудом сглатываю возникший в горле комок, вспоминая, что я наплела Рердону вместо этого. Олли ведь не мог прочитать, что я говорила о своем алиби, ведь не мог же? Он слишком правильный, чтобы нарушать полицейскую этику. Муж ничего не знает. Ни про бал, ни про то, что произошло год назад. Про Грега, про ту ночь. Ночь, когда все началось. Рердону я об этом тоже не рассказывала. Этого я не расскажу никому. А теперь Грег унес эту тайну с собой в могилу.

Тогда было ужасно холодно, в тот январский вечер год и три месяца назад. Вьюга так и бушевала – даже воздух пах снегом, – а у нас выдался трудный день, и мы оба хотели выпить. Я скользнула в приятный полумрак «Модерна», шикарного бара в новом пафосном отеле, открывшемся напротив больницы. Всю мою шапку облепили кристаллики льда. И шапку Грега тоже.

Мы с Грегом устроились рядом на банкетке возле аквариума с экзотическими рыбами. Я заказала бокал вина. Когда нам принесли напитки, Грег поднял тост: «После такого денька, как сегодня, мне это необходимо, – он покрутил головой, разминая шею. – Даже не знаю, как мы ухитряемся выдерживать некоторых коллег в этой больнице, день за днем? Ты понимаешь, о чем я?»

Мне всегда льстило, когда Грег говорил, что считает меня «одной из своих». Только было непонятно, почему он так считает. Но мне нравилось, что он видел во мне какую-то глубину, что-то особенное, что выделяет меня среди прочих, – что-то, чего я даже сама в себе не различала.

Так мы просидели час, болтая на обычные темы – безобидные сплетни о пациентах, последний сериал на «Нетфликсе», который нам обоим понравился, забавные фишки из девяностых. Мне отчаянно нужен был этот вечер. Дома обстановка была напряженной и мрачной, я постоянно балансировала на грани – хотелось либо запустить чем-то в стену, либо разразиться слезами. Казалось, глядя друг на друга, мы с Олли постоянно видим только одно: мы неспособны стать семьей. Я не понимала, в чем дело, что не так. С моей стороны все было в полном порядке. Овуляции шли как часы. Месячные тоже. Я даже тайком от Олли сдала анализ крови на бесплодие – со мной все было отлично. Постепенно у меня зародилось ужасное подозрение – что проблема, возможно, не во мне, а в моем муже. Но я не могла даже представить, как подступиться к разговору с Олли, и уж совсем не хотела, чтобы он подумал, будто я обвиняю его. Потому я просто тянула время. Мне необходимо было побыть где-то в другом месте, с другими людьми, разговаривать о чем-то другом. Не о том, чего мы так хотели и в чем нам так жестоко было отказано.

Допивая вино, я почувствовала, что напряжение меня отпустило. Имею я право немного развлечься, в конце-то концов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Look What You Made Me Do (Посмотрите, до чего вы меня довели) – песня американской певицы Тейлор Свифт из альбома Reputation (Репутация). Песня была выпущена 25 августа 2017 г. Видеоклип начинается с того, что Свифт в образе зомби вылезает из могилы, на надгробии написано: «Здесь покоится репутация Тейлор Свифт». Здесь и далее – примеч. переводчика.

Вернуться

2

Социальная сеть, запрещенная в Российской Федерации.

Вернуться

3

Американский предприниматель, миллиардер.

Вернуться

4

Ashley Madison – канадский сайт знакомств, рассчитанный в основном на людей, состоящих в браке. Подвергся хакерской атаке в 2015 г.

Вернуться

5

Джулия Чайлд – американский шеф-повар французской кухни.

Вернуться

6

21 градус по Фаренгейту – это 6 градусов ниже нуля по Цельсию.

Вернуться