Александр Мурадян
Время собирать пазлы

Слово предоставляется выпускнику школы №4…

 Четвёртая школа, так её мы сами называли. Ребята нашего околотка называли её Русской школой. Наши школьные тетрадки мы помпезно подписывали обычно так:

Тетрадь по (предмет)

ученика русской средней школы №4

имени А.С. Пушкина

Имярек

На фотографии, которую мне удалось найти в сети, виден фасад первого корпуса, некогда единственного, куда первоклашками мы впервые вступили в храм приобретения знаний и опыта пребывания в социуме. Это поздняя фотография, окна пластиковые, серый туф обновлён пескоструйной шлифовкой, вместо литого чугуна кованое железо уныло завершает мощный каменный забор. Память сохранила узор другой ограды. Через эту ограду в воскресенье, при закрытых на висячий замок воротах, мы с дворовыми мальчишками перелазили к фонтанчику чудесной прохладной воды. Вид ограды сохранился на групповых классных фотографиях многих поколений. Фотографу было удобно выстраивать композицию в три ряда именно там, и освещение этого места, у стены смежного дома, где был хлебный магазин и галантерея, было оптимальным. Хочется повторить вслед за Пушкиным: «Люблю твой строгий, стройный вид, … Твоих оград узор чугунный…»[1]

Четвертый класс мы отучились в двухэтажном новом корпусе на улице Фрунзе, это был корпус 12-й школы, переданный временно нам. А к пятому классу за спортивной площадкой старой школы нам построили новое трехэтажное современное здание с тематическими кабинетами, оборудованными для уроков физики, химии, биологии. Там мы и продолжили своё взросление, пока не стали выпускниками 1972 года.

Писать летопись десяти школьных лет у меня нет намерения. Я собираюсь представить то, что запомнилось, отрывочно, фрагментарно, с пристрастием, но sine ira[2]. Я бы очень хотел, чтобы кто-то из моих сверстников написал нечто подобное, не для восстановления документальной правды, а потому, что интересна другая точка отсчёта, другое запечатление. Как известно из психологии, человек способен осознавать до семи единиц информации текущего момента. И это только при спокойном восприятии, а в состоянии углубленного сосредоточения на чём-нибудь, в состоянии эмоционального напряжения и прочих переживаний, – и того меньше. То, что я изложу, это часть моего мира, моей души, моей персоны. Это то, что поддерживает во мне уверенность, что я это я, ибо только то, что зафиксировал мой мозг, только то, что питает мою память, то, на основании чего я объясняю себе себя, – только это и отличает мою уникальность, мою неповторимость, мою самость. Как сказано у классика: «И всё это моё, и всё это во мне, и всё это я!»[3]

Я изложу только то, что сохранилось в моей памяти, именно так, как оно сохранилось – однобоко, искаженно, путая персонажей и даты, выдавая хорошее за плохое и наоборот, присваивая чужие истории, опуская или выставляя напоказ свои позорные моменты страха, испуга, стукачества, фетишизируя темы юношеской влюбленности, сексуальных томлений и фантазий, вставляя пересказанные друг другу сальные шутки и анекдоты, матерные слова и грязные характеристики… Нет конца этому списку, как нет конца восполняемой развивающейся жизни, жизни школы, школы жизни. При этом мы были и смелыми, и воспитанными, и умными, талантливыми, иногда на грани гениальности, и галантными, и уважительными, и целеустремленными… И этот список тоже бесконечен. Вот эту живую жизнь, этот «юношеский реализм» я намерен оформить в сколь-нибудь читабельное повествование. Интриги и сложной фабулы придумать не удалось, пусть это будут своеобразные «былое и думы», да простит меня Герцен.

Я готов любому из учеников нашего выпуска 72-го года и смежных годов предоставить электронный вариант моего опуса на прочтение, если появится такое желание. С нескрываемым интересом почитаю любые воспоминания одноклассников на школьную тему нашего поколения. Я не приму только высокомерного осуждения своей испорченности в освещении некоторых деталей и требований сатисфакции за искажение правды. Какой правды? Это не свидетельские показания. Это не исповедь, хотя элементы её прослеживаются вкупе с самоанализом и покаянием во многих местах. Это бедно собранные пазлы большой школьной жизни, поблекшие от времени, но ещё живые. Живые, пока жива моя память. Наша память о десяти главных годах становления нас как личностей.

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ПАЗЛЫ
Моя Четвёртая школа
(роман-перекличка)

Весь материал я систематизировал в шесть блоков, на моё усмотрение. Иногда содержание выходит далеко за рамки школьного времени, школьных персонажей. Это отражение моих ассоциаций, наблюдений, предпочтений. Что действительно для меня важно, так это то, кем мы стали, прожив уже больше половины жизни, как и куда нас раскидала судьба, смогли ли реализоваться наши намерения, притязания. Ведь у нас у всех были очень близкие исходные возможности, почти одинаковое начало.

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

Говорить! Говорить!

Мысленно и вслух, обращаясь к себе и к окружающим, рассказывать о каждой ситуации, называть каждое состояние, искать слова, примерять их – туфельку, волшебным образом превращающую Золушку в принцессу. Перебирать слова, точно жетоны в казино. А вдруг на сей раз получится? Вдруг повезёт?

Говорить, дёргать ближнего за рукав, требовать, чтобы он сел рядом и слушал. А потом самому становиться слушателем для чужих «говорить, говорить». Разве не сказано: я говорю, а, следовательно, существую? Сказано, а, следовательно, существует?

Использовать для этого все возможные средства, метафоры, параболы, запинки, незаконченные фразы, не обращать внимания, если предложение обрывается на середине, словно за глаголом внезапно открылась бездна.

Ни одну ситуацию не оставлять не проясненной, нерассказанной, ни одну дверь – закрытой, высаживать их пинком проклятия – даже те, что ведут в стыдливые и позорные коридоры, о которых нам хочется забыть. Не стесняться ни одного проступка, ни одного греха. Грех рассказанный – отпущен. Рассказанная жизнь прожита не зря. Кто не научился говорить, тот навеки в ловушке.

Ольга Токарчук «Бегуны»

АЛЬБОМ ВЫПУСКНИКА – 72
ПЕДАГОГИ 1970 – 1972

МИНАСЯН Марклен Гарегинович, директор школы, его семья и другие персонажи

Это был крупный, рослый мужчина с пышной шевелюрой черных волос, аккуратно зачесанных назад. Костюм, галстук. Жена его, Роза Аветиковна, преподавала нам армянский язык, младшая дочь Карине училась со мной, старшая Марине – с моей старшей сестрой Асей. Сам Марклен Гарегинович преподавал старшеклассникам географию. Говорил он по-русски с акцентом и традиционными ошибками армянина, выросшего в армянской среде. Его фразу, ставшую «крылатой» в нашей семье, принесла из школы сестра. Обычно она с ходу уже в раскрытой двери начинала рассказывать всё, что было в школе. В тот день Марклен Гарегинович подошёл к доске и чётко произнёс: «Сегодня нас интересуются окрестности Парижа».

По натуре он был человек незлобивый. Уж как он справлялся с таким норовистым контингентом, как педагоги, я не знаю. Но не помню громкого «директорского» голоса, гневного осуждающего пафосного выступления. Этим отличалась предыдущая директриса Мария Давыдовна[4]. Я её плохо запомнил, это было в начальных классах.

А как мужчина Марклен Гарегинович был из клуба ходоков. В одно время в школе появилась третья «англичанка», белокурая Лилия Фёдоровна, с крупными локонами закрученных волос, с яркой помадой, широкой улыбкой, звонким голосом и бросающейся в глаза неприкрытой сексапильностью. Я помню своё очарование («какая красивая!») раннего подростка, неотрывно наблюдающего за ней на улице или во дворе школы. Однажды я увидел её, завораживающую, привлекательную, в светлом плаще, на высоких каблуках, идущую под руку с мужем, кажется старшим лейтенантом. Он был явный лох. У таких жёны всегда гулящие. Так вот, уже давно окончив школы и институты, уже, будучи зрелыми семейными людьми, в одном разговоре Дирёп[5] рассказал, что как-то вечером уж не помню, по какой причине он рыскал по школе и распахнул дверь одного из дальних кабинетов на третьем этаже и… Судя по тому, что сразу после этого события у него по английскому пошли сплошные пятёрки, англичанка поняла, что ученик застукал её на грехе и посильно компенсировала его молчание.

Жена директора, Роза Аветиковна, преподававшая нам армянский язык и литературу, очень меня любила. Она написала на полях книги, служившей альбомом памятных записок выпускника: Չկա՛, Ալեքսանդրի նմանը չկա՛[6]. Здесь уместно разъяснить причину моего хорошего знания родного языка.

Началось это значительно раньше, в классе седьмом. Тогда учительницей армянского была Джульетта Аршалуйсовна, полная женщина с очень приятными чертами лица персидского типа, кстати, знавшая фарси и написавшая мне в альбоме выпускника мою фамилию и имя арабицей, справа налево. Я до сих пор помню, как пишется Саша: ساشا. Диктанты я писал безупречно, у меня чутьё к правописанию. Кроме диктантов, изучение родной литературы состояло в прочитывании дома заданных произведений и пересказе содержания у доски. В один день я попросил отца помочь, ибо не успевал прочесть, а читал я, увы, медленно, язык родной знал абы как, только бытовой, сильно засоренный русскими словами. Этот позор был свойствен всем нам, армянам, учившимся в русской школе. До сих пор мне стыдно за моё бедное знание родного языка, незнание истории моего народа, незнание моей страны, по которой тоскую с годами всё больше, любимой, но не познанной, не исхоженной, не облюбованной. Я ещё не утратил надежды, что смогу вернуться и возвратить долг моей родине, моему народу. Я уже более четверти века служу Русскому царю, русскому народу. А своему отдал только пятнадцать лет профессиональной деятельности. И кто я после этого? Без пафоса, увы, не получилось.

Итак, папа, мой родной папочка, на первый раз рассказал мне содержание повести. Я потянулся рукой отвечать еще раньше, чем Джульетта Аршалуйсовна стала оглядывать приникший класс. Никто не учил армянский толком. Шла третья четверть, самая длинная, восемь уроков армянской литературы. После первой пятёрки пошли один за другим. Папе, похоже, просто понравилось перечитывать и пересказывать хорошо знакомые ему произведения. Я никакого дискомфорта от этой ситуации не испытывал. В классном журнале напротив моей фамилии выстроилась шеренга из восьми пятёрок. Более всего мне не понятно, как Джульетта Аршалуйсовна всю третью четверть обходилась ответами одного ученика? И всегда говорила классу: Ալեքսանդրից օրինակ վերցրե՛ք[7].

Так продолжалось всю школу. Я плавно перешёл с моим отцом-наставником к Розе Аветиковне в девятом классе. Я окончил школу с десятью «отлично» в аттестате, из которых одна, за родной язык и литературу, не была заслуженной. Папа, прости! Я тебя понимаю, твоя помощь была в стиле соцреализма. Я же свою леность преодолел только к 40 годам, уже в России. Преодолению себя и своих недостатков я обязан циклу по психотерапии под началом Михи Исаева и Валеры Хмелевского, а затем многолетней приверженностью к учению толтеков – Кастанеде, Марезу, Санчесу[8]. И моей ностальгии.

Отношение Розы Аветиковны ко мне имело некоторую нездоровую окраску. У меня была пара случаев диктантов и изложений, где я точно знал, что сделал ошибку в правописании, но получив свою работу после проверки с неизменной пятеркой, замечал там исправления, якобы сделанные мною (на правах помарки). Вот такая учительская «любовь»! Кстати, у нашего старшего сына, Алекса, в школе[9] была обратная ситуация: химичка Любовь Ивановна Миронова «исправляла» синей ручкой правильное решение на ошибочное и «обоснованно» занижала оценку. Такая вот учительская «нелюбовь»!

Раз уж глава о директоре школы разрослась на всё его семейство, пару слов скажу о его дочках. Старшая, Марине, ровесница моей сестры Аси, безуспешно попыталась поступать в мединститут в 70-м, когда Ася поступила в университет, также безуспешно попыталась в 72-м, в год моего поступления. Помню, тогда Ася спросила меня, если Марине поступит, буду ли я с ней дружить во время учёбы? Ситуация не сформировалась, Марине провалила экзамены в очередной раз. И я не был склонен проявлять искусственную дружбу по местечковому принципу. У меня с ней не было ничего общего, только здоровались при встрече.

Карине Минасян, как и её старшая сестра, рано вышла замуж и рано развелась. Несколько раз мы виделись после школы, когда собирались выпускниками. Помню, мы собрались у Толика Дзюбы дома, а Карине пришла с городским приблатненным парнем с погонялом Քեռի[10]. Казо по этому поводу плевался и крыл матом.

Я уже работал рентгенологом, как однажды Марклен Гарегинович зашёл ко мне, чтобы сделать снимок. А в конце, как-то смущенно проговорил шаблонную армянскую фразу, знакомую каждому врачу, мол, как отблагодарить тебя за услугу, Александр? Я не без пафоса, но с удовольствием ответил моему директору школы: «Марклен Гарегинович, вы научили нас грамоте, дали фундаментальное образование и подготовили к взрослой жизни. Это мы, ученики ваши, должны всю жизнь быть благодарны школе и нашим учителям». Тут Марклен Гарегинович с легкостью перешел на разговор двух взрослых мужчин и спросил, что я люблю пить. Я в ту пору предпочитал красное вино, что ему очень понравилось, и он обещал к осени красного домашнего вина. А я добавил, что хорошо бы распить это вино вместе. На том и расстались…

ВАРДУМЯН Галуст Нерсесович, классный руководитель, физика

Галуст Нерсесович принадлежал к тем учителям старшего поколения, которые пользовались непререкаемым авторитетом среди школьных учителей, а, главное, среди учеников. Авторитет не возникает на пустом месте, его зарабатывают годами. Для учителя – это знание предмета со способностью доходчиво донести этот предмет до ученика, объяснить. Вторая составляющая – личностные качества учителя, объективность и последовательность, помощь отстающему за счёт дополнительного времени, требование с отличника максимальной отдачи и проявления данных от природы способностей. Третья составляющая, я думаю, это то, что было сказано устами учителя Мельникова в фильме «Доживём до понедельника»: держать дистанцию с учениками. Никакого панибратства, никакой дружбы[13]! Всё должно быть в пределах устава: учитель – ученик – школа.

С физикой у меня проблем не было. Хотя я эту науку мало любил. Математика без тригонометрии – вот моя душа. В физике решение большинства задач сводилось к подстановке нужной формулы. Там было мало логики, если не брать кинематику и динамику. Галуст Нерсесович как-то говорил маме: «Саша более способный, чем Ася, но он ленивый, его способности не раскрываются». Да, я могу подтвердить эти слова. Сама моя жизнь подтвердила это. Я всегда бежал к конформизму, к удобству, легкости. И всегда разменивал престиж и продвижение на удовольствие и развлечение. А тот постыдный случай, когда я списал с Асиной тетради решение очень сложной задачи и, единственный в классе, «решивший» её, выдал за своё! Это подробно описано во фрагменте о Жене Фандунц в «Альбоме выпускника – 72. Школьники».

На торцевой стене дома 12 проспекта Ленина, где жил я, красовалась табличка: «В этом здании живёт Герой Советского Союза Вардумян…» Инициалов не помню. Это был родной брат нашего класрука. Он жил в дальних подъездах, в пятом или шестом, я его не знал, не видел и не запомнил. А вот брат Героя – Галуст Нерсесович был настоящим Народным учителем, звание, которое не нуждается в грамоте Президиума Верховного Совета. Я думаю, любой выпускник нашей школы это подтвердит.

ХАЧАТРЯН Софья Рубеновна, русский язык и литература

Софья Рубеновна была в числе самых авторитетных учителей школы. И хоть её фотографии нет в моём альбоме, как педагог она сыграла в моей жизни важную роль. Главное в преподавании предмета – это умение заинтересовать, умение вести открытый и скрытый диалог, умение быть искренней. Вот подтверждение моим словам. Я писал грамотно ещё с младших классов. Кроме нескольких грамот, у меня в домашнем книжном шкафу есть третий том собрания сочинений Льва Кассиля с записью на форзаце[14]: «Саше Мурадяну, ученику IV б класса за участие в городском конкурсе «Кто пишет грамотно», III место».

Итак, я писал грамотно, но чтение книг было для меня тяжелой обузой. Я доставал из папиного книжного шкафа два громадных тома – «Войну и мир» и «Тихий Дон», прикидывал их на вес и думал, неужели столько можно прочитать? Чтение было для меня тяжкой необходимостью. У меня не было любимых писателей и книг. Но был сильно ра́звитый дух противоречия. Поэтому я назло прочитал то, что в школе традиционно не любят: «Мертвые души» Гоголя и «Преступление и наказание» Достоевского. На сочинениях я всегда выбирал только свободную тему, благо, Софья Рубеновна всегда одну из трёх тем оставляла свободной. Однажды в десятом классе, она высказала свою неудовлетворенность однообразными куцыми списанными сочинениями по литературе. А после паузы добавила: «Только Мурадян пишет искренние творческие сочинения, с размышлениями и анализом». Я ликовал в душе! Потому что это было правдой. В другой раз я писал «Образ Раскольникова». Не помню, как именно я раскрывал образ Родиона Романовича, но заканчивал я свой опус словами: «На месте Раскольникова я поступил бы так же!». Софья Рубеновна приписала на полях: «Убил бы человека?» и поставила тройку. Надо сказать, что я только после этого серьезно задумался над романом. Мне казалось, раз главный герой, значит прав. Глупо, но я так мыслил.

САРКИСЯН Вероника Никандровна, математика

Вероника Никандровна преподавала нам математику с пятого класса, то есть алгебру, геометрию, тригонометрию. Арифметику мы учили с Лаурой Грантовной, интересной тётей-пышкой с тонким голоском.

Лучшей математичкой нашей школы считалась Светлана Егишевна, но я прошагал школу мимо неё. Все эти табели об учительских рангах, суета, чтобы выгадать хорошего педагога – это удел родителей, их постоянные разговоры, оценки, осуждения или похвала. Ученик сам не способен понять, насколько качественно преподан материал. Конечно, в вопросах подготовки к высшему образованию имели значения тематические кружки, дополнительные занятия, уже в наше время набирало обороты репетиторство, некоторые учителя вели дополнительные группы для поступления в вуз. Но я, к счастью, учился в то хорошее время, когда объема школьной программы было достаточно, чтобы сдать экзамены в институт хотя бы на четвёрку.

С Вероникой Никандровной не было проблем, она всё объясняла доходчиво, и сама была такая домашняя, простая русская баба, невысокая, с выпирающим животом и бедрами, курносая, со светлыми стеклянными глазами.

Математика закончилась в моей учебной жизни после первого семестра первого курса с познанием красиво звучащих на слух понятий интеграл и дифференциал. А Вероника Никандровна появилась снова, но уже как пациентка. Я работал рентгенологом, наверно, уже лет пять. Сделав ей рентгенографию и томографию легких, пришёл к выводу, что у неё опухоль бронха закрыла ток воздуха в нижнюю долю, вызвав пневмонию.

Примерно в это время как-то так получилось, что ко мне на работу зашёл Арут Алхазян. Он жил и работал в Киеве, был торакальным («тараканьим», подчеркивал Алхаз) хирургом. Я, недолго думая, достал отложенные снимки. Мы обсудили их как знатоки (первые пять лет врачебной практики очень способствуют росту амбициозности). Мы вынесли вердикт: prognosis pessima[15]. Тогда же я услышал впервые непривычное для слуха «рачок» от Алхаза. Этот и многие другие профессиональные термины использовались в России, в русском мире, именно так, легко и немного цинично, без драматизма, который они несут больным людям. Только после обсуждения снимков я открыл Алхазу, что снимки принадлежат Веронике Никандровне. Он принял эту информацию безэмоционально, как и положено врачу. Это спустя десятки лет накапливается и начинает мешать работе сентиментальность и сопереживание.

Вероника Никандровна вскоре умерла, и я больше не помню ни одной подробности.

Наш младший, Юрик, учился с Гарником, внуком Вероники Никандровны в одном классе. Ребята были дружны, а со временем, когда дети выросли, мы стали дружить с семьёй Саркисянов, с дочерью Адой, сыном Арменом и с мужем Карленом Егоровичем.

Карлен Егорович был такого же невысокого роста, как Вероника Никандровна, тоже светлоглазый. Но, тем не менее, как и какими судьбами, молодой армянский парень привёз из России такую невзрачную жену, – осталось загадкой. И всё было бы ничего, достойная семья, хорошие дети и внуки, но уже на седьмом десятке вдовца Карлена Егоровича искусил бес плотской утехи, он потянулся к молодой любовнице, и, как это нередко бывает, на одном из свиданий испустил дух прямо во время любовной кульминации, как говорят в народе, «остался на бабе». «Опозорил нас на весь город!» – причитали и Ада, и Армен.

Когда я вошёл первый раз в квартиру Вероники Никандровны, меня одолела хорошая зависть. Темный дубовый паркет вперемежку со светлым буком был уложен в сложный орнамент. Я мог представить, сколько времени елозил на коленях мастер, формируя такую красоту! Армен так и сказал, что к вечеру каждого дня не чувствовал под собой онемевших ног. Были и весьма драматические события в их семействе, но всё это не относится к теме моей школы и учителей.

Веронику Никандровну я вспоминаю с тёплой улыбкой, она не была ни крикливой, ни жесткой, ни несправедливой, объясняла предмет наглядно, доходчиво, терпеливо, вела внеклассный кружок по математике, который я посещал с Юрой Мысоченко.

Вероника Никандровна была хорошей учительницей!

МИКАЭЛЯН Михаил Амбарцумович, химия

Химик Михаил Амбарцумович, Мхо, стоял, мне кажется, на вершине пирамиды уважаемых и справедливых учителей, чья строгость не раздражала, а мобилизовала. Характеристика педагога всегда опережает его появление в твоей жизни. Мы все, только заступив в девятый класс знали, что с Мхо никакие фокусы не проходят, только знания. Он носил очень тёмные очки, скрывая искусственный глаз, но эта пара коричневых стёкол в роговой оправе сверлила нас насквозь, разоблачая интригу в самом зародыше. Невозможно было, не выучив урок, выкрутиться, проскочить. Он как лазером бегло сканировал класс, пока мы ещё стояли в приветствии, и уже знал, кто сегодня примет хвалу, а кто пойдёт на заклание. Именно так я попался в третьей четверти в десятом классе. В этот день была новая тема, новый тип задач, и я, уж не помню почему, это было для меня нехарактерно, не подготовился к уроку. Михаил Амбарцумович безошибочно выделил жертву этого дня и позвал меня к доске. Там я с первой же минуты поднял лапы кверху – не готов! Двойка для меня, конечно, ЧП, но не смертельно. А вот на следующий урок я не подготовился сознательно, думая, оценка есть, пусть двойка, но клеточка в журнале заполнена, ещё не скоро спросят. Но наш химик имел на этот счёт другое мнение, очень отличное от моего, и сразу позвал меня к доске…

Это уже был позор! Двадцать два в классном журнале, причем, не карандашом! И это по химии, профилирующему предмету для будущего медика! Выпускной класс!

После урока Михаил Амбарцумович подозвал меня и предложил сделку. «Смотри, – говорит, – Мурадян, в третьей четверти у тебя двойка, значит годовая тройка. Аттестат на два балла будет ниже. Подумай! Я могу тебе поставить пять, но при условии, что ты гарантируешь сдать вступительный экзамен по химии в мединститут на отлично. Даю тебе на раздумывание два дня».

Кому-то это могло показаться глупым, что я мучился два дня, прежде чем дать слово, т.е. взять ответственность. Я мучился тем, что задача была поставлена некорректно. Если бы речь шла о выпускном экзамене, я бы легко согласился. Но как я могу быть уверенным, что сдам вступительный экзамен по химии на пять, и не куда-нибудь, а в Ереванский медицинский институт! Кто-то мог сказать: подумаешь, не сдержал слова, – аттестат на всю жизнь даётся. Но М.А. недаром был уважаемым учителем и опытным педагогом, он знал не только психологию каждого ученика, но и его родословную. Именно он открыто восхвалял принцип потомственности и говорил, что для правильной оценки знаний ученика имеет большое значение, когда учитель знает не только родителей ученика, но и его родню, среду проживания и происхождения.

Через два дня я дал это вымученное обещание. Лучше всего охарактеризовал эту ситуацию Арут Алхазян. Он сказал: «Это пятёрка заставит тебя готовиться к экзамену более ответственно, чем могла бы тройка». Да, это было в духе социалистического реализма – жить и оценивать события как будто лучшая, светлая, счастливая жизнь уже наступила. Не уверен, что в литературе это направление себя оправдало. Но в моей жизни – на все сто! Я сдал химию на отлично, причём только её. Физику и русский сдал на тройки, биологию вытянул на четверку. Аттестат мой «весил» четыре с половиной балла. Всего 5+4+3+3+4,5=19,5 балла, и это был минимальный проходной балл на русский лечебный факультет.

Конечно, если бы… Если бы[16] я сдал химию даже на три, тоже поступил бы, только на другой факультет, санитарно-гигиенический или педиатрический, или фармацевтический. Окончив их, я получил бы другую специальность, другое назначение и прожил бы другую жизнь, неизвестно какую, но явно не вот эту, мою. Вот как одно событие может повлиять на всю последующую биографию.

Биологию, как и анатомию, и ботанику нам в школе преподавали. Но кто и в какой последовательности – не помню. Пока никто из моих одноклассников не вспомнил тоже. Тёмная история. Были версии, что эти предметы преподавала нам Раиса Терентьевна. Но это пока версии памяти. Запомнилось одно имя – Венера Серобовна. Да, похоже, она вела биологию в десятом классе. Но ни её облика, ни фотографии, ни хотя бы одного эпизода у меня из глубин памяти не всплывает. Венеру Серобовну последующие поколения учеников прозвали Планетой Лимонадовной. И это милое прозвище единственное, что я могу упомянуть сейчас.

Возможно, тема биологии прояснится со временем. Также, возможно какие-то фотографии лучшего качества появятся в моём распоряжении. А пока, feci, quod potui, faciant meliora potentes[17].

АЛЬБОМ ВЫПУСКНИКА – 72
ШКОЛЬНИКИ 1970 – 1972

Головинова Валя открывает мой альбом выпускника. Порядок очередности фотографий, возможно, кем-то регулировался, но по какому принципу – неизвестно. В разных альбомах разные последовательности. Тем не менее Валя была в числе лучших учеников, а по прилежанию и аккуратности, видимо, просто первая. Со Светкой Захаровой они вместе заполняли все официальные документы, например, наши аттестаты.

Я с ней познакомился уже в девятом классе, нас объединило два года совместной учёбы и каких-то внеклассных массовок типа новогоднего утренника или праздничной вечеринки. Несомненно, можно сказать, что мы были дружны. Валя была невысокой, ладненькой, на пределе ядрености, милой девушкой деревенского типа, с сочными губами, с хорошим голосом, музыкальностью, ровным, спокойным характером. У меня не было к ней чувства влюбленности, что давало возможность непринужденного общения.

Несколько раз во время классных вечеринок я с ней кружился в медленном танце, именуемом тогда танго. Это было время созревания плоти и формирования гендерной индивидуальности. В танцах я определял чувство ритма моих партнерш, в танце всегда можно было невзначай слегка коснуться девичьей груди, определить её упругость. Ещё я скрупулёзно оценивал симметричность икр и прямизну голени, не более того. Интерес к остальным параметрам женского тела пришли позже, в определенной последовательности, но эта тема другого контекста.

Однажды я послал Вале анонимную записку. Смелости написать по-русски не хватило, и я, как мог, изложил на английском, не совсем грамотно, но искренне. «It’s very pleasant to press oneself against your breast? Don’t you?[18]» Через одну перемену получил свою писульку обратно (она поняла, что от меня) с пометкой: «Переведи».

Эпизод, который первым всплывает в памяти при созерцании фотографии Вали, даже не содержит её присутствия. Это картина, которую мы с Павкой Телегиным наблюдали однажды вечером, огибая угол здания на перекрёстке проспекта Ленина и Теряна. На первом этаже угловой квартиры жили Головиновы, одно окно выходило на проспект, второе на Теряна. Был тёплый вечер, окна распахнуты, занавески пропускали приглушенный свет торшера, а из глубины квартиры доносилось «…я в подъезде возле дома твоего стою…» «Восточная песня» стала для нас символом возрастной влюблённости, или, лучше сказать, настроенности и готовности быть влюблённым. Она вошла в моё поколение символом романтической и ожидаемой любви, стала культовой.

В то время и я, и Павка, и Масео, и многие из ребят бренчали с разным успехом на девятирублёвых гитарах, подбирая аккорды и к «Восточной песне» Тухманова тоже. Всё слилось в одно целое, в один визуально-звуковой конгломерат, в синестезию: окна первого этажа на перекрёстке Теряна, из которой доносится голос Валерия Ободзинского «…сердце любит, но не скажет о любви своей…», я с Павкой на эмоциональной волне, проходящие мимо углового дома и милый образ Головиновой Вали, несомненно, одной из лучших девчонок нашего класса.

Щетинин Саша жил на Ленина, 10, в соседнем доме. По двору я его не вспоминаю ни в одном эпизоде. Трудно предположить, чтобы мы десять лет не сталкивались друг с другом. Но ничего в памяти не осталось. Щитка, так мы его звали, был дружен с Робсоном и Андреем Атоевым. Кроме как одноклассник Щитка мне никем не был.

Захарова Света, она же Блондинка, она же VV Цефея[19]. Последнее имя использовали только я и Фауст. Цефея была пассией и моей, и Фауста. Она была очень стройной, с ровными длинными ножками, прямой спиной, широковатыми плечами с узким тазом. Но в этой спортивной фигуре выделялась хорошо развитая грудь. С миленькими чертами лица, натуральная блондинка, Света укладывала стрижку в крупные кудри. Валя Головинова в одной из доверенных бесед со мной сказала, что Свете нравится, чтобы ее называли Светланка. Я так и не осмелился хоть раз так её окликнуть. Училась Света так же хорошо, как и Валя, они дружили, сидели за одной партой, выполняли поручения Галуста Нерсесовича, требовавшие аккуратности и хорошего почерка. Кажется, Света была из семьи военнослужащего. Голоса ее я не помню, но пела она хорошо, обычно дуэтом с Валей. Танцевать с ней мне, увы, не довелось. Помню, как Фауст в новогоднюю вечеринку топтался с ней, плотно прижавшись и обхватив всю её на уровне лопаток. На наши вечеринки старших классов иногда пробирались (или их приводили друзья) парни из города или из других школ, обычно наглого поведения. В этот день один хмырь клеился к Светке, три раза пригласил её на танец! Мне ничего так и не досталось.

В том же старом доверительном разговоре Валя спросила меня: «Тебе нравится Света?» Я кивнул, что-то промычал неотчетливое и покраснел.

Но все эти размышления, эфемерные переживания, мимолётные доверительные беседы и обсуждения школьных тем растворялись в широком потоке учебных забот, подготовки к поступлению в институт, предощущения исполнения жизненных предназначений. В этом потоке Света Захарова была милым островком нежных чувств и юношеских томлений, островком, расположенном на расстоянии достаточно далёком, что соответствовало ее красивому псевдониму VV Цефея.

Берберян Айкуш училась со мной с первого класса. Айкуш была девочкой сбитой, с хорошими бёдрами и тазом, приятной наружности. У меня не было с ней за все школьные годы ни дружбы, ни увлечения. Но о ней я должен рассказать в контексте одного из множества моих позоров, моих грехов, в которых я раскаиваюсь и прошу Господнего прощения.

Кажется, это было в пятом классе, мы уже учились в новом корпусе, расположенном за старым и выходящим на улицу Лазяна. В то время практиковались ежедневные дежурства по классу. Дежурный, или их бывало двое, после занятий наводил порядок: расставлял сдвинутые парты, собирал брошенные листки из тетрадей, фантики, обломки ручек и карандашей, вытирал до основания доску, расставлял новые кусочки мела и тому подобное. В тот злополучный день моего дежурства я, проверяя содержимое парт, обнаружил там портмоне. У меня вместо того, чтобы вспомнить, чье это место, сработал рефлекс заглянуть внутрь. Там были деньги, для нашего возраста немалые – трёшка, рублёвка и несколько монет. Это была сдача с пятирублёвой купюры после какой-то покупки. Радуясь удаче, я положил портмоне в карман. Никакой мысли объявить о находке, узнать, кто потерял, у меня не было, а сразу сработало чувство такого барства. Я говорю Юре Мысоченко, мол, пойдём по магазинам, накупим всего, что нам надо! Я не помню и даже не представляю, что я мог предложить в качестве «угощения», может быть, какие-то товары, канцелярию или марки, кафе тогда в Кировакане ещё не появились, да и мороженое я не любил никогда. Суть моего предложения Юрке была в том, что «пойдём, я плачу!» – «А деньги у тебя откуда?» – «Нашёл», – как ни в чём не бывало, ответил я, и это было правдой. Случись такое на улице, в подъезде чужого дома, в кинотеатре, – я был бы с оговорками чист перед законом совести.

Мы, не торопясь, подходили к воротам, чтобы выйти со двора школу на улицу, как в них вбежала Айкуш Берберян с подружкой и помчалась в новый корпус. Надо сказать, что в этот момент я мгновенно всё понял, парта была её. Но я прикинулся невинной овечкой. Через одну минуту Айкуш уже мчалась к нам, мы ещё не успели выйти со двора. «Саша, ты не находил в моей парте портмоне?»

Пишу я это сейчас, когда мне 65 лет, и стыдно, стыдно! За достаточно длинную жизнь следом за мною тянутся и более тяжелые грехи, но есть ли грех малый и большой?

«Нет, ничего не находил», – ответил я ей, и она с подругой тут же убежала. Юра Мысоченко мне сразу и говорит: «Ты же сказал, что деньги нашел!» – «Нет, не сегодня». Поверил ли мне Юра, я не знаю. Мы вскоре разбежались по домам. Никакого «угощения» не состоялось. Деньги эти я прикарманил, можно сказать, своровал, ибо уже было известно, кому они принадлежали. Портмоне я выкинул, понимая, что это – разоблачающая меня улика. И жил дальше со спокойной совестью. О греховности вранья, т.е. даче ложных показаний, что я нашёл деньги не сегодня, я тогда вообще не имел представления. Мало ли сколько раз на дню я говорил такую «мелкую» ложь.

Айкуш, моя милая одноклассница! Прости меня! Прости, Господи, вора и лгуна, раба Божьего Александра, пишущего эти строки.

Асламазян Камо был парнем «В» класса, это мы пришли к нему, не гостями, но поначалу чужаками. А это значило, что в имеющуюся, устоявшуюся социальную структурную единицу, коим является класс, мы должны были аккуратно и уважительно влиться.

Камо был сыном то ли партийного чиновника, то ли городского бонзы, из той формирующейся прослойки учеников, которые со временем стали неприкасаемыми или блатными. Отличительная их черта – скрываемое до поры до времени высокомерие, агрессия, нетерпимость, снисходительное презрение к ученикам плебейским, без роду и племени.

Впрочем, я бы мог всего этого не знать, если бы не тот единственный случай на уроке истории. Мелик Аршакович, наш историк, бывало, вёл себя несолидно, над ним откровенно посмеивались. В тот день он что-то писал у доски, и тут в доску полетели несколько монет. Не знаю точно, но не исключаю, что кто-то соревновался в меткости, а может, решил унизить старого учителя, подкидывая мелкие монеты, как уличному музыканту. Мелик Аршакович, заметив это, обернулся, тут же определил зачинщика – Камо – и гневно выдал: «Что, отец ворует, а сыночек сорит деньгами?» Камо мгновенно подбежал к учителю и дал ребром ладони по седой голове. Мы еле его оттащили.

Камо был симпатичный, уверенный в себе парень, у него был свой круг друзей в школе, тоже из хамоватых ребят блатного круга, а внутри класса явных близких друзей у него не было. Я не помню, как получилось, что я стал ему помогать в учёбе, наверно, «прикрепили» отличника к отстающему. Я даже не помню, по физике ли, по английскому, математике или какому другому предмету. Но какое-то время я с ним занимался отдельно, несколько раз был у него дома. Визиты в их квартиру обратили мое внимание на некоторые вещи, о которых я раньше не задумывался. У них была изысканная мебель, хороший интерьер, без китча и со вкусом. У них был выдержанный домашний этикет, Камо, провожая сестру, галантно поддерживал ей пальто. Я принял это сразу как образец для подражания.

Вместе с этим, я хотел ему понравиться, стать другом. Срабатывала плебейская угодливость представителю элиты. Однажды в классе, видимо, всплыла тема, что кто-то из учеников упражняется в стихосложении. Узнав, что я тоже грешен в этом, он без всякого стеснения тут же сказал: «Ну, если пишешь стихи, мне тоже посвяти одну оду». И я на следующий же день в первую очередь поднес ему свои вирши, названные как у классиков «К Асламазяну». Найти бы сейчас этот позорный текст!

Сколько раз, заканчивая наши внеклассные занятия после уроков, я провожал его до дому (он жил за пединститутом) только потому, что Камо говорил: «Мне скучно одному идти!» Чего изволите, проводить? С великим удовольствием! Да, это был я. Я уже тогда имел немало близких, верных, открытых и привязанных друзей, но это качество – готовность услужить, чтобы понравиться, идущее из глубин детства, осталось во мне навсегда.

Асламазян Камо женился на Алековой Армине, Бригитте, девушке из нашего класса, в которую был влюблён и Лувра, и я. Эта тема освещена подробно в другой сфере моих мемуаров.

Игитян Гагик, Игит, невысокий мальчик, на школьной фотографии он стоял на левом фланге после меня. Парень он был тихий, но время от времени отличался вбрасыванием метких коротких шуток. Он жил на Ленина, 14. Иногда я сталкивался с ним в заднем дворе. Однажды я увидел у него в руках степлер (тогда и слова такого не было, говорили сшиватель). Это был первый степлер, виденный мною. Гагик сгибал листик из блокнота и скреплял скобой. Я изнывал от зависти. Моя любовь и тяга ко всему канцелярскому – одна из главных страстей моей жизни.

Игит учился весьма средне, но в наш политехнический поступил, стал инженером-строителем и подвизался на Кироваканских стройках. Уже будучи врачом, мне как-то понадобилась краска для пола табачного цвета, я обратился к Гагику, и он обменял мои банки с красной краской на нужные мне, взяв их со стройки. Вот, собственно, и всё, что вспомнилось о Гагике Игитяне.

Алхазян Арутюн, Алхаз, был парнем «В» класса и числился вместе с Алековой Армине в передовиках учёбы, был весьма амбициозным и, соответственно, состязался с нами в негласном соревновании «кто лучше». Говоря «с нами», я имею в виду нашу команду «Б» класса, свалившихся им на головы и задававших тон и в учёбе, и в спорте, и в культмассовых мероприятиях. Алхаз был светлорусым голубоглазым рослым армянином, с крупным свисающим носом. Он был дружен с Игитом, в отношениях же с остальными был ровен, в пределах школьных занятий.

На литературе, бывало, мы читали у доски стихотворения наизусть. Показывать какую-то интонационную декламацию, проявлять отношение к содержанию стиха или другие эмоции, короче, читать «с выражением» в школе как-то не принято, это явный выпендреж, и мало кто так делал. А тут Алхазу привелось читать «О доблестях, о подвигах, о славе…» Блока. Стихотворение о том, что от лирического героя ушла любимая. Алхаз эти стихи прочитал так задушевно, что на словах «… Не знаю, где приют своей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла…», у меня прошла с ног до головы волна эмоциональной дрожи.

Примерно в это же время в моей жизни появилась, или правильнее будет сказать, промелькнула Оля Аветисян, девочка из восьмого класса. Я сейчас не помню, как наши пути могли сойтись. Оля говорила, что пишет стихи, что дружит с Арутиком (так она называла Алхаза). Они жили в одном доме на улице Кирова, в здании старой автостанции. Оля была очень миленькой девочкой, а я был тогда в переходном состоянии, когда Женя Фандунц остывала в сердце, а Армине Алекова ещё не обжигала. Я прозондировал тему Оли у Алхаза, на что он ответил: «Я с ней больше не дружу, если хочешь, возьми её себе». Вот так и сказал: «Если хочешь – возьми».

Оля Аветисян – мимолётность в моей школьной жизни – впоследствии снова появилась и упрочилась в моём большом мире друзей. Она вышла замуж за Гагика Навояна, с которым мы сдружились после института, и который стал свидетелем с моей регистрации.

Алхазян Арутюн окончил Киевский медицинский, стал торакальным хирургом, там и живёт. После школы и института мы коротенько пересекались. Один памятный эпизод я описал в главе о Веронике Никандровне.

Алекова Армине, она же Бригитта, девушка, которую я узнал в девятом классе, а в десятом уже влюбился и молча «страдал».

Почему мы её прозвали Бригиттой, я не помню. Видимо, с целью шифрования, чтобы никто не догадался, о ком идёт речь. Девятый класс, время, когда мы дня не пропускали, чтобы не пойти в кино. Тогда было много детективов, восточногерманских, чехословацких, венгерских, герои носили имена из другой неведомой жизни, Катарина, Сесилия, Лола, Эстер, Хелен, Софи. Оттуда и выбрали, это был коллективный выбор. Мы сами тогда окончательно перешли на клички: Мур, Масео, Фауст, Лувр, Козрь. До сих пор мы при тех именах, дети друзей обращаются ко мне «дядя Мур».

Итак, она средь нас звалась Бригитта, а в школьном журнале значилась под именем Алекова Армине. Она была светлокожей армянкой с каштановым волнистым волосом, голубыми глазами, хрупкой, тонкой, но с большим горбатым носом. Нос был основным препятствием, тормозом раскрытия чувства. Козрь громко подшучивал: «Представляете, ребята, у Мура нос такой, у Армине такой! Какой же нос будет у их ребёнка? Ха-ха-ха!» – и показывал на пальцах, какое носище имело бы наше потомство.

Я бросал томные взгляды на Бригитту, тайно вздыхал. Лувр, ещё один из нашей дружной семерки, сплотившейся в девятом «В», тоже влюбился в неё. Мы стали братьями по неразделённой любви. Я и сейчас не представляю, как тогда могла бы проявляться разделенная любовь. Может, провожания после уроков домой? Нет, это русские традиции, у нас такое не практиковалось. Может, вместе в кино? Без подруг, без друзей – нет, слишком открыто бы заявлялись притязания. А что оставалось? Вот так вздыхать, стараться находиться рядом, обращаться по учебным вопросам (она была девушкой умной, сложные задачки нередко разбирались нами вместе). А ещё, это было время первых классных вечеринок, где можно было сорвать медленный танец. Это было время, когда на смену твисту пришёл шейк, и мы неумело изображали что-то ритмическое, весьма далёкое от хореографии и культуры танца, стыдливо наблюдая друг за дружкой. А ещё были какие-то игры, где были элементы взаимоотношений полов, где нужно было обозначить открыто свою гендерную принадлежность. Например, двое садились на стулья спиной друг к другу, и по неожиданному хлопку ведущего поворачивали головы. Если совпадали стороны – следовал поцелуй, стыдливый чмок в щеку или губы. Если поворачивали в разные стороны – то ли щелбан, то ли пощёчина. Один раз я с Бригиттой попали на стулья, Фауст хлопнул в ладоши – наши головы дружно в одну сторону, и он провозгласил, подражая брату Лоренцо[20]: «Целуйтесь, дети мои!..» В другой раз условия игры были такие: по какой-то случайности выбиралась пара, которая уединялась в отдельной комнате на три минуты. По условиям уединившимся разрешалось всё при взаимной договорённости. И тут мне снова выпала масть, мы с Бригиттой ушли в другую комнату. Но я не представлял, как такое происходит, как надо начать, что сказать, как приблизиться, молчать или попросить разрешения, стоять или присесть на стул? Было столько «не знаю, как», что я никакой инициативы не проявил. Мы, молча, просидели отведенное время и вышли.

Бригитта была умной, способной ученицей, заслуженно числилась в классных лидерах. Она закончила биофак Ереванского университета, вышла замуж за Асламазяна Камо.

У Астхик, фамилию вспомнить не удалось, был большой горбатый нос и серые глаза[21]. В смысле учёбы она была весьма средненькой ученицей, внешностью мало привлекательной. Запомнилась мне только одна деталь, и обратил на неё моё внимание Серёга Татевосян, он же Ճուտ[22]. В десятом классе была вечеринка, видимо, к окончанию занятий, перед экзаменами. В этот день 17-летние парни и девушки, те, кому было уже невтерпеж, понимая окончание учительского надзора и контроля, позволяли себе элементы взрослости: помаду, тени, шиньоны, серьги и т.д. В частности, Астхик сделала себе роскошные локоны и высокую укладку, или нацепила шиньон, я в этом не разбирался тогда, но она преобразилась во взрослую девушку. А юбка у неё в тот день была выше колен на целую ладонь и открывала ядрёные девичьи бедра. Плюс босоножки на каблучке, – вот вам и школьная девичья сексапильность в натуре. Серёга, маленький, юркий, шебутной, носился туда-сюда, периодически подкидывая нам как особенную новость: «Ребята, видали, какая сегодня Астхик красивая! Какие у неё ляжки![23]»

Серёга Татевосян отстал от своих одноклассников «В» класса, но был дружен с ними и появлялся периодически на каких-то праздничных мероприятиях. То есть, он персонаж «Школьного двора», но в контексте удобнее обрисовать его несколькими штрихами здесь. Ճուտ не отличался успеваемостью, троечник, рыжий с веснушками башибузук[24], с чрезмерной гибкостью суставов (он разгибал кисть другой ладонью так, что тыльной стороной пальцев касался предплечья). До десятого класса он был маленьким птенчиком, просто задержался в росте. После школы он вымахал выше меня. Его любили в классе как маленького шкодливого малыша. Армаганян Гоар, я видел, обнимала Серёгу, усадив на колени и прижимая его голову по-матерински плотно к своей груди. Этого я не мог не запомнить, потому что в том возрасте прижаться щекой или ладонью к девичьей груди было пределом мечтаний.

Сергей Татевосян появился в моей жизни позже ещё раз, больше косвенно, в виде визитов его жены на рентген с травмами ребер, рук, спины. Как она стыдливо признавалась мне, муж отрабатывал на ней приёмы карате, видимо, киокушинкай[25].

Позже я видел иногда Серёгу уже в военной форме, он пошёл служить в национальную армию, ему, видимо, это нравилось, эта беспечность служивого, казарменное мужское общение, автоматы, простое разделение всего большого мира на свой-чужой, прав-не прав, сильный-слабый. Есть люди, склонные к войне, к её простоте и грубости, не способные к тихому семейному счастью и почитанию женщины. Мне кажется, Ճուտ был из таких.

Джулакян Роберт, он же Робсон, хороший парень «В» класса, и ничего, кроме этой характеристики к нему не добавить. Робсон дружил со Щиткой и Атоевым Андреем, жил в доме на Шаумяна, построенном позже всех остальных и замкнувшим каре[26] нашего большого двора из пяти зданий. Учёбой Робсон не блистал, немного бренчал на гитаре.

Не знаю его жизненного пути, но, когда после института я вернулся врачом в родной город, Робсон работал на станкостроительном заводе. В какой-то момент моей жизни я собирался освоить ремесло ювелира и начал собирать ստրումենտ – набор необходимых инструментов. Робсон по моей просьбе сделал мне вальцы. Потом землетрясение разрушило полгорода и раскидало нас по миру. А недавно, в 2016-ом, когда я приехал в отпуск в родной Кировакан, в магазине спортивной одежды меня окликнул громкий баритон: «Мурадян Александр Арамович!» Из глубины торгового зала навстречу мне шёл и широко улыбался мой одноклассник Робсон, Роберт Джулакян, хороший парень.

Атоева Андрея я помню с детского сада. В последние полгода перед школой год меня родители перевели в русскую группу, ибо я должен был пойти в русскую школу, а языка русского я ещё толком не слышал. У меня в памяти остался один фрагмент, когда после обеда нас отправляли на ковёр посидеть, пообщаться. Андрей, с ним мы в тот день до обеда о чём-то увлеченно разговаривали, но тему не завершили, – Андрей сидит на ковре у стенки посередине, на самом престижном месте и, стуча ладонью по ковру, скандирует: «Сашино место! Сашино место!»

Это в моей памяти одно из самых ранних воспоминаний, когда я представлял собой что-то значимое для сверстников.

Андрей жил в четвёртом подъезде нашего дома. Но пути наши пересеклись только на время 9 – 10 классов, когда я попал в 9-й «В». Андрей родился 8 марта, это запомнилось по той простой причине, что на школьном утреннике по поводу Международного женского дня он расхаживал по классу радостный и говорил всем и мне в том числе, что его тоже надо поздравлять в этот день. Высокий, симпатичный, общительный, совсем незлобивый, Андрей был всегда свойским, всегда к месту. В 10-м он привёз из Еревана знаменитую песню Артура Месчяна «Ուր՞ էիր, Աստված»[27], по тем временам подпольную. Андрей женился на первом же курсе и привёз на каникулы жену в Кировакан, собрал одноклассников у себя дома. Где-то в архивах моих фотографий она, кажется, Наташа, запечатлена на кухне с подносом.

Много лет спустя, я уже работал врачом, уже был женат, мы со старшим сыном в зимние студенческие каникулы возвращались из Красноярска домой, везли с собой новенький телевизор «Šilelis[28]», и в Шереметьево, столкнулись с Андреем. Рейс задержали на весь световой день. Мы сдали багаж в камеру хранения и с Андреем, по его инициативе, пошли на выставку в Художественную галерею, кажется, были выставлены картины модерна XX века. Точно помню, там был этот знаменитый «дорожный знак[29]» – «Черный квадрат» Малевича. Андрей восторженно рассказывал о своей командировке в Чикаго. «Шикарный город!» – несколько раз повторил он. Это прочно засело в мою память.

Младший брат Андрея, Жора, Георгий Робертович, стал врачом, работал терапевтом в районной больнице. После школы он служил в десантных войсках, спортивно выглядел. Но, увы, он умер в достаточно молодом возрасте от инфаркта. Запомнился смешной эпизод из институтского времени. В зимние каникулы мы, несколько школьных друзей, собрались у Андрея дома, провели интересный вечер. А, засобиравшись домой, я впопыхах надел ботинки Жорика, такой же модели и размера. Вечером он стучится к нам в дверь с парой моих ботинок в руках – на обмен. Как же ты вычислил, говорю, нас же было четверо таких? – Смеётся…

А потом Андрей выехал в Москву, дальнейшее в тумане.

Селимян Земфира, Селимян Карине, сестрички.

Земфира очень типажная, самая запоминающаяся девушка нашего класса. Крупная, рослая, громкая, говорливая. Её яркой особенностью был их семейный признак – рыжие кудри с веснушками. Младшая сестра, Карине, была другой масти. Хотя они жили в нашем здании, наверно, в 5-м подъезде, я не знал родителей Селимян и не запомнил их. Почему сестры учились в одном классе, я тоже не знаю. Может, Земфира оставалась, может, пропустила год по болезни или по другим причинам. После института Земфира иногда попадалась мне во время прогулок по проспекту, встречи наши были с нескрываемой радостью, Земфира громко интересовалась текущими новостями, делилась своими свежими впечатлениями от встреч с одноклассниками, достаточно безапелляционными. Она всегда была в курсе новостей. Я, перебирая эпизоды с Земфо́ – так мы её звали – невольно улыбаюсь, реагируя на чувство теплого воспоминания далёких школьных событий и послешкольных коротких встреч.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.