Денис Махалов
Штрафбат для Ангела-Хранителя (Часть первая)

Глава 1. Встреча на дороге.

….Наступление 1-го Украинского фронта началось 1 ноября с букринского плацдарма. Бои сразу же приняли ожесточённый характер. Враг оказывал упорное сопротивление и неоднократно переходил в контратаки. Несмотря на незначительный территориальный успех, наступление южнее Киева сыграло свою роль. Противник был не только скован, но и вынужден ввести в бой резервы. Три танковые и моторизованную дивизии немецко-фашистское командование не смогло перебросить на север, где решался исход сражения за Киев.

Большую помощь наступавшим войскам оказывала 2-я воздушная армия. 3 ноября с 10часов 20 минут, как только улучшилась погода, авиация фронта начала активные боевые действия. В первый день операции она произвела 1150 самолёто-вылетов.

Ставка потребовала не позднее 5 ноября перерезать железную дорогу Киев-Коростень и не позднее 5-6 ноября овладеть Киевом.

Командующий фронтом с целью усиления удара в течении 4-5 ноября ввел в сражение 3-ю гвардейскую танковую армию, 1-й гвардейский кавалерийский корпус, вторые эшелоны и резервы общевойсковых армий.

Ввод в сражение новых сил позволил полностью прорвать тактическую зону обороны противника. В ночь на 5 ноября войска фронта устремились на юг.

Почувствовав угрозу окружения, немецко-фашистское командование начало отвод своих соединений в юго-западном направлении. Одновременно оно срочно перебрасывало войска из района букринского плацдарма в район Киева. Только теперь фашистское командование окончательно пришло к выводу, что главный удар советские войска наносят на Киевском направлении.

Советские войска неожиданными ночными действиями и стремительным выходом танков на коммуникации западнее и юго-западнее Киева сломили оборону захватчиков и, сея в их рядах панику, устремились к центру города. В 0 часов 30 минут 6 ноября над столицей Украины Киевом взвилось Красное знамя.

История Второй Мировой войны 1939-1945, том седьмой, стр.258

***

По раздолбанной, осенней прифронтовой дороге неспешно ехала полуторка¹. В её кузове, удобно устроившись на каких-то брезентовых чехлах, полулежал лейтенант Андрей Чудилин. Был он молод, высок, и широк в плечах. Шинель его была расстёгнута на две верхние пуговицы. Время от времени машина подпрыгивала на ухабах, и тогда на его груди тихонько побрякивали две награды: орден Красной Звезды, и медаль «За оборону Ленинграда». На правой стороне груди, чуть выше ордена Красной Звезды, виднелись нашивки за два ранения: красная – за лёгкое, и золотистая – за тяжёлое. Ехал он уже целых полчаса и разные думы одолевали его голову, глаза рассеянно рассматривали проплывающий мимо пейзаж, а тем временем на него нахлынули воспоминания…

Вспомнилось лето 41-го, воскресенье, 22 июня, как стояли всем цехом на заводском дворе родного Кировского завода под репродуктором, как потом хмуро расходились, негромко переговариваясь, вспомнил себя в очереди в военкомате и ответ военкома: «чего пришёл, иди работай – у тебя бронь».

Как потом, уже во второй приход в военкомат, махал перед носом у военкома дипломом об окончании Ленинградского Осовиахимовского аэроклуба (который с началом войны стал рем. базой 13-й воздушной армии) и своим заявлением с просьбой отправить его в лётную школу. Потом были несколько месяцев обучения в лётной школе, затем лётное училище, выпуск, запасной полк, отправка на Ленинградский фронт.

Вспомнил свой первый боевой вылет, своего первого сбитого фрица (Юнкерс-88) – это было в его восьмом боевом вылете. Потом были ещё трое сбитых фашистов – опять Юнкерс, только уже 87-й², «лаптёжник», и два мессера. С теми двумя пришлось рубиться насмерть – бой длился минут 20, немцы попались упорные и настырные. Но зубы крепче оказались у пилота РККА младшего (тогда ещё) лейтенанта Чудилина. Зная о значительном преимуществе мессершмитта в скорости и вертикальном маневре, он не принял бой на навязываемых ему условиях, где он на своём «Ишаке»³ заметно проигрывал, но зато он смог затянуть немцев в бой на виражах, что в конечном итоге, и привело его к победе. Расстреляв в бою с ними почти весь боекомплект, и выработав почти всё топливо, он в результате 15-минутной изнурительной карусели, в которую смог затащить немцев, он всё-таки завалил обоих. Возвращался на остатках топлива, последние километры до своего аэродрома тянул «на соплях», садился уже с сухими баками – движок, дососав последние капли бензина, заглох на пробеге.

Самого же его сбили в тринадцатом вылете, который длился всего полминуты – сбили на взлёте, ещё не успел набрать ни скорости, ни высоты. А куда денешься? Свалились сверху, одна очередь, и всё, привет, пошёл считать сосны на окраине лётного поля. Даже шасси убрать не успел (а попробуй успей – вручную 45 оборотов лебёдкой!). Обрубило движок, зацепился неубранными шасси за кроны деревьев, с треском проломив ветки, камнем плюхнулся в снег, и как назло, кверху пузом. Потом долго, минут десять лежал в отключке. Помощь в виде нескольких солдат с носилками добралась до него только через полчаса: снег глубокий, да и не до него всем было во время боя – немцы штурмовали аэродром. А до их прихода, очнувшись, и срывая ногти с обожжённых пальцев, он с остервенением выкарабкивался из-под медленно разгоравшегося опрокинувшегося «ишачка», и, не чувствуя боли, ломая спиной придавивший его фанерный борт.

Носилки, сан.часть, госпиталь, диагноз – перелом позвоночника. Компрессионный. Что это такое, он не знал, но было понятно – всё хреново. Там же в госпитале, получил письмо от соседки, в котором она написала, что его Марина погибла во время эвакуации из Ленинграда – ещё осенью, до того, как Ладогу сковало льдом, на баржу, на которой везли из блокадного города эвакуированных, в том числе и её с Мариной, налетела немецкая авиация. Утопить не утопили, но половину людей, находившихся на барже, перестреляли из пулемётов. В их числе погибла и Марина.

Потом, ещё когда он был в госпитале, он встретил там своего соседа, дядю Ваню, который и поведал ему, что его родители умерли от голода ещё в январе.

Вспомнилось, как после этого он ругался с лечащим врачом, доказывая ему, что он должен снова летать, как, пытаясь доказать, что он полностью здоров, делал стойку на руках, отжимался и даже в отчаянии пытался танцевать вприсядку. Разрешили. Но только на вспомогательной авиации.

Потом долго возил в тылу всякую всячину на старом, ушатанном Р-5⁴, пока (вследствии неоднократных рапортов), не был направлен на Ленинградский фронт, где ему дали такой же, но ещё более старый Р-5, и он стал совершать челночные рейсы над дорогой жизни, перевозя в осаждённый город продукты питания. А обратно вывозя по нескольку человек – двоих сажали в заднюю кабину, и ещё четверых укладывали в фанерные ящики на крыле, в так называемые кассеты Бакшаева⁵.

И всё это время он искал того самого немца… конечно, это было крайне маловероятно, что он его встретит, и ещё менее вероятно было, что он как-то сможет ему отомстить. Но почему-то он тешил себя этой надеждой, которую подогревала горечь утраты любимой девушки и погибших родителей.

Встреча эта произошла в декабре 42-го, во время его очередного рейса в осаждённый Ленинград. Пара мессеров появилась, как всегда, внезапно. Увидев их, он поддал газу, и пошёл вниз, прижимаясь к поверхности льда, и они тоже поддали, стремясь нагнать его как можно быстрее – это было видно по дымным хвостам форсированного выхлопа, потянувшимися за истребителями. Выждав, пока они выйдут на дистанцию открытия огня, он заложил резкий вираж вправо со снижением, и нырнул под них. Вся бипланная коробка жалобно заскрипела, но это возымело действие – ведущий немец, стрельнув чисто «на всякий случай», естественно, промазал, и они на скорости проскочили дальше.

Сделав пологий вираж и сбросив скорость, пара опять зашла на него. Опять вираж, опять скрип крыльев и жалобный стон проволочных растяжек. Стрельнули, но в этот раз зацепили – на крыле затрепыхался порванный в лоскуты перкаль⁶. «Учатся, суки» – мелькнула мысль, и деться, главное, некуда! Как кошка с мышкой играют! Опять заходят по широкой дуге, примеряясь, как бы клюнуть половчее. Заложив третий крутой вираж, развернулся к ним носом и пошёл под косым углом к их курсу, дав правую ногу почти до предела, скольжением сбивая им прицел. Когда ведущий мессер, немного повихлявшись, вдруг замер («выцеливает гад, сейчас откроет огонь!»), лейтенант Чудилин отпустил правую педаль, резко перебросил ручку к правому борту, довернул прямо на немца, который уже окутался вспышками выстрелов, и всадил в него длинную очередь из единственного курсового ПВ-1⁷.

ПВ-1 – смешная пукалка в сравнении с тем, что было в распоряжении у немца, но ему, видать, хватило. Правда, Чудилин этого уже не видел – немец в него тоже попал. Вдарило так, что показалось – самолёт развалился на части. Спасла высота, вернее, её отсутствие – маневрируя на малой высоте, старенький биплан, ведомый лейтенантом, буквально чиркал законцовками нижнего крыла по льду озера. Потеряв половину верхнего крыла, и разбрасывая обломки, его старичок Р-5 с треском неуклюже хлопнулся на лёд Ладожского озера. Проехался, разваливаясь на части и вспахивая снег, ещё метров 50, и замер, дымя разбитым мотором. Грохот, треск ломающегося крыла, металлический звон лопающихся проволочных растяжек, резкий запах бензина, и… тишина.

Ударившись о приборную доску лицом, но оставшись в сознании, Чудилин с трудом выбрался из того, что ещё совсем недавно было самолётом. С лица капала кровь, ноги подкашивались, тошнило. Поразила тишина. Лишь потом понял – что-то с ушами. Хромая, отошёл от останков самолёта, огляделся. Метрах в пятистах лежал, чадя дымным столбом, и уткнувшись капотом в снег, севший на вынужденную мессершмитт.

Его мессер, тот самый. Почему-то это он решил сразу – другой ему просто не мог попасться. Только ЭТОТ.

Превозмогая боль в ноге, и не обращая внимания на нарастающий звон в ушах, пошёл к мессеру.

Снега было немного, сантиметров десять, и идти было бы нетрудно, если бы не нарастающая боль в ноге и дикая ломота в спине. Когда до немецкого самолёта оставалось метров 100, он вспомнил о пилоте – а вдруг он ещё жив, и поджидает меня? Хотя вряд ли, был бы жив – уже бы выскочил. Но на всякий случай расстегнул кобуру и вынул пистолет. Когда до самолёта оставалось метров 20, на мессере откинулся вбок фонарь и на крыло вылез пилот с окровавленным лицом («при аварийной посадке разбил морду о прицел, потом долго сидел в отключке» – мелькнула мысль). Лейтенант поднял пистолет и выстрелил. Промазал. Немец обернулся, выхватил «Вальтер», и упал, подскользнувшись на крыле. Это спасло его от второго и третьего выстрела Чудилина. Что-то у немца не заладилось с его пистолетом – он несколько раз судорожно понажимал курок, и в остервенении отбросив пистолет в сторону, рванул в сторону от Чудилина. Лейтенант, отчаянно хромая, побежал за ним, стреляя на ходу. После восьмого выстрела затвор застыл в крайнем заднем положении – он выдернул пустой магазин⁸ и вставил второй, последний. Немец удалялся большими прыжками. «Так, спокойно. Сейчас или никогда». Лейтенант выпрямился, широко расставил ноги, взял пистолет обеими руками, и задержав дыхание, стал методично выпускать пулю за пулей в спину немцу. После восьмого выстрела фашист взмахнул руками и упал в снег.

Как дошёл до него, Чудилин не помнил, но в памяти осталось, что раненый немец, лежавший ничком на снегу, вдруг бросился на него с ножом, и как пришлось глушить его по голове рукояткой пистолета, уворачиваясь от ножа, сверкавшего прямо перед носом. Запомнилось, как схватив его за волосы, он в остервенении бил немца мордой об лёд, пока он не затих. Как потом вернулся обратно к мессеру, как нашёл у него на борту лючок аптечки, как перевязывал себе рану на ноге, как добрался потом до фашистского НЗ и, разорвав обёртку, ел копчёную немецкую колбасу, не ощущая на морозе её вкуса…

Помощь пришла через пару часов, которые он провёл у останков своего Р-5. Просто сидел, и спокойно ждал. Он был спокоен – он сделал своё дело. Он нашёл своего немца, и убил его, отомстив ему за тех, кто ему был дорог.

Потом был опять госпиталь, долгое восстановление, переучивание на штурмовика, запасной полк. Почему так получилось, что его взяли в штурмовую авиацию, он и сам не знал, похоже документы о его первой травме, по которой его и списали из истребителей, разрешив летать только на вспомогательной авиации, где-то похерились. А он никому и не напоминал. Правда, иногда мучили боли в спине. Ну, так то ж иногда! Ничего страшного. Самое главное – что опять буду летать. И на чём! На Иле! На мощном и грозном штурмовике Ил-2⁹!

Вот с этими мыслями он и ехал в свой полк, в котором ему предстояло служить, ехал, сидя в грязном кузове полуторки, подложив себе под зад брезентовый чехол.

Как оно там сложится? Эх, дали бы сразу самолёт поновее, да бортстрелка хорошего! И ещё бы техника «золотые руки»! Да-а-а… размечтался, мечтатель… А вдруг старая травма даст о себе знать? Я ведь о ней никому не говорил – да и как? Ведь сразу на землю спишут!

Невесёлые такие думы его внезапно прервались, когда полуторка резко затормозила, и он услышал приглушённый работающим двигателем разговор водителя с кем-то на дороге. Разобрал лишь, что тот, с кем заговорил водитель, имел явно женский голос. Прислушался и разобрал:

– Садись, дочка, в кабину.

– Не… господин хороший, мне в кузов надо…

– Тоже мне, нашла господина! Господа все в семнадцатом кончились! Ну, да ладно, полезай в кузов, коли так. Там молодой лейтенант едет, тебе с ним всё веселей будет, чем со старым дедом.

Над краем борта показались две маленькие девичьи ладошки, ухватились за борт, девица подтянулась, перевесилась через него в кузов и… застряла в таком положении, пыхтя и дрожа от напряжения. Толкнулась мысль: «неужели ей до сих пор не приходилось залазить в кузов грузовика? Кто ж так залазит?! Надо же ногой на колесо опереться, а не так…».

Тем не менее, лейтенант быстро нашёлся:

– Девушка, вам помочь?

– Буду вам премного благодарна, – жалобно просипела она, наполовину перевесившись в кузов и продолжая так висеть, не в силах закинуть ногу на борт.

– Это можно, – бодро сказав это, он, приподнял её за ремень на спине, одним сильным движением затянул её в кузов. Она неуклюже плюхнулась на грязный пол кузова, тихо ойкнула, и схватилась за левую коленку. В ту же секунду машина дёрнулась, трогаясь с места, девушка по инерции опрокинулась назад, раскинув руки, полы её шинели разлетелись в стороны, и лейтенант увидел, что упав в кузов, она в кровь разодрала левую коленку. Ему стало стыдно за свою неуклюжую помощь: «сейчас будет скандалить…» мелькнула мысль.

Но девушка скандалить не стала, а просто села в противоположном углу кузова, поджав ноги и закрыв разбитую коленку шинелью. Поморщилась от боли, закусила нижнюю губку – было видно, что ей очень больно. Девушка была небольшого роста, весьма скромного телосложения. Приятный овал лица, большие и выразительные карие глаза, красиво изогнутые брови, ровный аккуратный носик, пухлые губы. Волосы, видимо длинные, были аккуратно забраны под шапку.

Чувство стыда и неловкости за собственную неуклюжесть не отпускала лейтенанта, и он смущённо отвернулся в сторону. Но смотря на проплывающий пейзаж, он всё чаще стал скашивать глаза на свою попутчицу. И чем больше он на неё смотрел, тем больше она его удивляла.

«Почему она с голыми коленками? Ведь ноябрь на дворе? Неужели не холодно? И почему вообще без вещей?». У девушки, действительно, с собой в руках ничего не было – ни вещмешка, ни сумки, вообще ничего. «Кто она? Медсестра? Связистка?» Никаких знаков различия на её шинели не было. Когда она распахнулась, из-под неё выглянула форменная юбка. На ногах были кирзовые сапоги. «Странная деваха» подумал Чудилин. Ещё больше странности добавилось, когда, ещё раз скосив на неё глаза, лейтенант в очередной раз на неё посмотрел. Она сидела напротив его, держась за борт, и широко распахнутыми глазами рассматривала окружающие её предметы так, как будто она их видела в первый раз.

Он, коренной житель Ленинграда, такой взгляд видел у деревенских, впервые приехавших в большой город, и по-детски удивлявшихся обилию людей на улицах города, сутолоке трамваев на перекрёстках, гудкам машин, множеству магазинов и прочим вещам, которые совершенно привычны горожанину. Точно также и житель города, оказавшись в деревне, рассматривает коров, коз, кур, и – всё интересно и необычно.

Но здесь было другое – девушка смотрела широко раскрытыми глазами буквально на всё, что её окружало: грязный кузов, брезентовые чехлы, раскисшую дорогу, кустарник и чахлые берёзки по обочинам дороги. Складывалось ощущение, что она внезапно проснувшись, оказалась в совершенно непонятном для неё месте, и не совсем понимает, где она находится.

Машину тряхнуло на очередном ухабе, девушка инстинктивно схватилась второй рукой за борт; пола шинели соскользнула с её ноги, и Чудилин увидел, что левая коленка, за которую она держалась, совершенно чистая и неповреждённая. «А где же кровь?!» мелькнула мысль «ведь была же кровь!». Девушка, словно услышав его мысль, стрельнула глазами в его сторону, поймала его вопросительный взгляд, быстро натянула край юбки на обе коленки, и снова запахнула шинель.

«Что за фокусы? Мне что, почудилось? Я же минуту назад своими глазами видел, как она разодрала коленку в кровь об доски кузова? Куда же всё делось?»

Его мысли прервало появление над лесом двух точек, которые довольно быстро росли и приближались. «Истребители, пара, идут с востока. Свои?»

Через пару секунд оба истребителя довернули в сторону машины и заметно клюнули вниз носами.

«Фрицы!» – понял лейтенант. Такое поведение истребителей означало только одно – что это пара немецких охотников, которые, увидев машину, тут же решили её уничтожить. Наши истребители над своей территорией так бы себя не вели – зачем им одинокий грузовик, тем более свой?

Лейтенант вскочил, и со всех сил заколотил по крыше кабине, крича водителю:

– Воздух! Стой!! Стой!!!

Но вместо того, чтобы затормозить и остановиться, водитель, наоборот, втопил педаль газа и полуторка, завывая перегруженным мотором, стала набирать скорость.

– Стой, идиот!! Остановись, сука!!! – в бессилии орал Чудилин, бешено колотя по крыше кабины.

Он, будучи лётчиком, прекрасно знал, какой лёгкой и простой добычей для истребителя является машина на дороге. Чтобы не вытворял водитель, как бы он не бросал машину из стороны в сторону – лётчик не промахнётся. Для него все эти вихляния машины – всего лишь судорожное мельтешение приговорённой жертвы в сетке прицела. Достаточно сделать лёгкое движение ручкой верх-вниз, дать чуть-чуть левую или правую педаль – и машина снова точно по центру прицела. Истребитель машину всегда переиграет. Атака производится в пологом пикировании. Огонь открывается с дистанции 500…600 метров и ведётся до дистанции 150…200 метров. Затем вывод из пикирования. И всё. Как в тире. Результат – 100%, спасения нет. Вариант только один – вовремя увидев самолёт, затормозить, выскочить из машины и постараться отбежать подальше – авось не зацепит. И молиться о том, чтобы лётчику было лень делать повторный заход для того, чтобы добить тех, кто успел разбежаться по обочинам.

На что надеялся водитель? Что успеет до недалёкого перелеска? Не успеет – лейтенант это знал на 100%; он в отчаянии обернулся назад – истребителям до машины оставалось метров 800…900. «сейчас откроют огонь – надо прыгать… ». Но как? Скорость уже под 50, да и девчонка эта ещё в придачу….

Ловко вывернувшись на середину прыгающего кузова, он рванулся к ней с намерением ухватить её за ремень и перевалиться с ней через борт. И тут в этот момент машину жестоко тряхнуло на очередном ухабе. Лейтенанта с силой бросило назад, к кабине, опрокинув навзничь. Девчонку тоже бросило вперёд, на него – он почувствовал, как она ткнулась лицом в его коленки. Всё, что произошло далее, он видел, как в замедленном кино – нос ведущего мессера окутался огненными вспышками и дымные трассы понеслись прямо в лицо. Через полсекунды, когда огненные трассы преодолели уже полпути до машины, машина попала в очередную колдобину, её опять сильно тряхнуло, кузов жёстко ударил в спину, он больно ударился головой о кабину, а девушку по инерции бросило ему прямо на грудь. Ему даже показалось, что она специально оттолкнулась ногами от груды чехлов, чтобы упасть точно на него.

В следующий момент дробь снарядов и пуль хлестанула по машине, выбивая фонтаны острых щепок из досок кузова. Девушку ударило в спину (у лейтенанта было такое ощущение, что как будто его ударили доской через скатку шинели), что-то очень больно кольнуло его в грудь. Тело девушки резко дернулось, напряглось, из уголка рта выбилась струйка крови. Совсем близко от своего лица он на мгновение увидел её огромные карие глаза, в которых плескалась нестерпимая боль. Опять сумасшедший прыжок машины, и мощный удар в спину выбросил их обоих за борт, выкинув из кузова заодно и добрую половину простреленных брезентовых чехлов. Со звенящим рёвом пронеслась над ними пара мессеров¹⁰.

Сделав изящный вираж, они повторно зашли на продолжавшую мчаться к опушке леса машину. Треск очередей, далёкий грохот врезавшейся в придорожную берёзу машины… Пилоты мессершмиттов, сделав победную горку, оценили свою работу и пара истребителей скрылась за кромкой леса.

Глава 2. Ангел во плоти.

Сознания он не терял, просто очень не хотелось совершать каких-либо движений – всё тело превратилось в один большой синяк. Любое, самое мелкое, движение отдавалось нестерпимой болью. Он лежал в каше из перемолотых грязи и снега. Издалека, приглушённые лесом и расстоянием, на фоне звука удалявшихся на запад мессершмиттов, глухо раздались несколько очередей авиационных пушек. В ответ редко, и с опозданием несколько раз протявкала зенитка…

Снег под лейтенантом таял, тело мокло и начало замерзать. В пяти метрах от него на боку лежало тело девушки, и на её спине по шинели, вокруг пулевого отверстия, расползалось кровавое пятно.

«Амба, не жилец» – коротко подумал лейтенант. С трудом перевернувшись на живот, он попытался встать на четвереньки. И с удивлением обнаружил, что то же самое пытается делать и его попутчица, и у неё это получается даже лучше, чем у него. Она встала на четвереньки, судорожно закашлялась, роняя сгустки крови изо рта, выпрямилась, села попой на пятки, и тяжело дыша, стала рукавом вытирать кровь с лица. «Пробито лёгкое, это у неё шок» – шевельнулась у него мысль – «всё равно умрёт, ранение-то смертельное».

Девушка, видимо, умирать совсем не собиралась: кашляя, и роняя на снег густые красные капли, она на четвереньках медленно подползла к нему, стала толкать его в плечо:

– Ляг, ляг на спину, я тебя осмотрю.

Опрокинув его на спину, она стала расстегивать на нём шинель и гимнастёрку. Лейтенант скосил глаза вниз, и увидел на свой груди расползающееся по гимнастёрке красное пятно. Окровавленными пальцами она расстегнула последние пуговки, и он увидел у себя на груди небольшую ранку, из которой наворачивались крупные капли крови.

– Сейчас, сейчас, потерпи, миленький, я сейчас, – зачастила она. Зажав сложенными ладошками его рану, она сильно прижала их к его груди.

– Бля-а-а… – только и смог он прохрипеть.

– Знаю, больно, потерпи, сейчас остановлю кровь, – широко раскрыв глаза, он видел, как у неё и спереди на шинели, вокруг пулевого отверстия, набухает красное пятно.

«Пневмоторакс» – зачем-то всплыл в голове слышанный им в госпитале медицинский термин, не совсем ему понятный.

«Сквозное. Значит, пуля пробив её, сидит во мне. Тогда и мне конец» – вяло шевельнулась простая и логичная мысль.

– Не бойся, пуля во мне – сказала она, как будто услышав ход его мысли, – она тебя только кончиком ткнула. Вот, всё, видишь – хоть и больно, но кровь уже почти не идёт, – она отняла ладошки от его раны, и он с удивлением увидел, что действительно, кровь остановилась и ранка на самом деле совсем смешная, с широким входом и глубиной в сантиметр. Однажды в детстве, он, играя, случайно наступил на доску с торчащим большим гвоздём. Слава Богу, кончик гвоздя выглядывал из доски совсем чуть-чуть, на сантиметр-полтора, и ранка получилась хоть и очень болезненная, но неопасная – широкая и неглубокая. Прямо, как сейчас.

Увлёкшись созерцанием своего ранения, он не заметил, что она, отвернувшись от него, распахнув свою шинель и расстегнув у себя спереди гимнастёрку, задрала вверх тёмную армейскую майку, стала что-то делать. Видимо у неё это не очень получалось – она болезненно стонала, сопела и явно нервничала. Она обернулась, и поймав его полный удивления взгляд, поморщившись, объяснила:

– Не мешай, отвернись, я сейчас, вот только пулю вытащу.

– Пулю?!

– Да, пулю, вот она тут торчит.

Многое он повидал на фронте, но чтобы человек, смертельно раненый, с пробитым лёгким, был способен оказать помощь другому раненому, да ещё и пулю сам себе из груди вытаскивал – это был уже перебор. В такое не верилось в принципе. Он с трудом приподнялся, сел, переместился поближе к ней, и решительно недоумевая, тронул её за плечо:

– Дай-ка посмотрю.

– Не смотри, я стесняюсь! – она сделала попытку отодвинуться от него.

– Дура, я же помочь хочу!

– Не смотри, я сказала! – крикнула она ему сердито, – сама справлюсь!

Лейтенант, конечно, слышал про врачей-кудесников, ставивших на ноги смертельно раненых бойцов, но эта девочка на такого чудо-доктора явно не была похожа. Повернувшись к нему спиной, она что-то там тянула, ковыряла и при этом плакала от боли. Он взял её за плечи и мягко, но решительно повернул лицом к себе:

– Дай посмотрю.

Увидев то, что она скрывала от него, он невольно сглотнул: её окровавленная майка была поднята под самую шею, а из девичьей груди, на пару сантиметров ниже соска торчал окровавленный носик немецкой пули калибра 7,92мм. Вся грудь и живот были залиты кровью.

– Не вытаскивается, подлая! – с плачем сказала она, – пальцы скользят! Попробуй ты, они у тебя сильнее будут – крепче ухватишь!

Как во сне, он молча ухватил небольшой высовывающийся из раны кончик пули и потянул – пуля, скользкая, как кусочек мыла, тут же выскользнула из пальцев. Из ранки, по окружности пули, набухали и скатывались вниз, на мягкий девичий живот, крупные капли крови. Он ещё раз попробовал, и ещё. Тот же результат – пуля, скользкая от крови, каждый раз выскальзывала из пальцев. Она, сжав зубы, зажмурив от боли глаза и стиснув кулачки, тихонько и жалобно скулила.

Не чувствуя холода от растаявшего под ним снега, весь вспотев, он остановился, вытер пот со лба и прохрипел:

– Скользит, сволочь!

– Зубами тяни! – с надрывом простонала она. Лейтенант нерешительно посмотрел на неё. Широко распахнув глаза, в которых плескалась боль, она с негодованием крикнула:

– Ну же! Тяни! Олух царя небесного!

Он молча наклонился, коснулся лицом её тела, упёрся кончиком носа в её грудь, зажал пулю зубами, и крепко стиснув челюсти, потянул…

Девичья плоть вытянулась, как резиновая, как будто не желая отпускать кусочек металла. Девушка запрокинула голову и пронзительно закричала от боли. От неожиданности он разжал зубы и отпустил пулю. Девушка вдруг с внезапной яростью ударила его по голове и крикнула:

– Тяни до конца, дурак!

Сглотнув, он облизнул солёные от её крови губы, левой рукой крепко обхватил её за талию, правой решительно взял за правую грудь, обхватив место с торчащей пулей. Надавил сверху указательным пальцем, вывернув вверх нижнюю часть груди, откуда торчал носик пули. Выдохнул, притянул к себе, молча наклонился, снова схватил кончик пули зубами, сжал зубы, крепко зажмурился, затаив дыхание, и сильно рванул головой назад, отталкиваясь от её тела руками и опрокидываясь на спину.

Она пронзительно и с надрывом вскрикнула. Открыв глаза, и выплюнув в снег окровавленную пулю, тяжело дыша, он сел и посмотрел на девушку. Она лежала, опрокинувшись на спину в снег, и тяжело дышала. То, что увидел лейтенант потом, никак не укладывалось ни в какие рамки: сначала из раны на её груди перестала идти кровь, а потом и сама рана, прямо на глазах, стала сужаться, затягиваться, и наконец, совсем исчезла – на её месте опять было невредимое тело! Только небольшой светлый рубец напоминал о полученной ране. Девушка с трудом села, смотря как будто сквозь него, несколько раз моргнула, с трудом сфокусировала взгляд на лейтенанте. Закрыла глаза, глубоко и судорожно вздохнула, посмотрела на него исподлобья, загребла рукой сбоку чистый снег, стала оттирать кровь со своей груди и живота.

Сказала сердито:

– Отвернись, не смотри. Я стесняюсь.

– Ни хрена ж себе….. – только и смог пробормотать в ответ Чудилин. Он во все глаза пялился на её голую девичью грудь, не веря своим глазам, – ведь ты же была ранена, тебя пуля пробила насквозь?!

– Я сказала, не смотри! И, пожалуйста, сзади ототри тоже, я там сама не могу, – жалобно попросила она, и задрала на спине окровавленные гимнастёрку с майкой. Спина была тоже вся в крови, но пулевого отверстия не было и там!!! О полученном ранении напоминал только небольшой светлый шрамик.

Андрей помотал головой, не веря своим глазам. Пуля – вот она, валяется в метре от него, кровь – тоже на месте, ею всё забрызгано вокруг, пропитана вся её одежда и спереди и сзади. У него самого всё лицо и руки испачканы в её крови! Глаза только что видели сквозное ранение у неё на теле! А сейчас рана, причём, смертельная, куда-то бесследно исчезла! Более того, он сам лично видел, что она была. Только что. А потом пропала. Прямо у него на глазах!

Вспомнилась сказка про Кощея Бессмертного….

– Ты что бессмертная, что ли? – выпалил он, потому что только эта фраза и пришла на ум.

– Можешь считать, что да, – она опустила вниз майку, заправила её под край юбки, – в каком-то смысле, – добавила она, застёгивая пуговки своей гимнастёрки.

– В каком же это смысле? Как так? Почему? – удивлению лейтенанта не было предела.

– Потому что я – твой Ангел-хранитель, – всё ещё морщась от боли, устало ответила она ему.

– Ангел-хранитель? Мой?! Шутишь? – Чудилину всё происходящее казалось каким-то розыгрышем, – сказки! Разве такое бывает?

– Бывает и не такое, – она посмотрела на него в упор, – то, что ты видел – одно из доказательств того, что я Ангел, и я здесь – меня ты тоже видишь. Ты меня трогал руками, слышал мой голос… Что тебе ещё надо, чтобы ты поверил в то, что я реально существую?

Чудилин с крайней степенью недоверия посмотрел на неё – он был убеждённым атеистом, и все подобные разговоры про Бога, ангелов и чертей неизменно отметал в сторону, считая их пережитком старины и наследием царского режима. От попыток переубедить его он всегда отшучивался остроумной (как ему казалось) фразой: «Я лётчик, летаю выше облаков, и не видел там ни вашего Боженьку, сидящего на облаке, ни ваших ангелочков с крыльями. Ничего там такого нет!»

А тут вдруг – бац! Нате вам! Сидит перед ним это худосочное «чудо» с детским личиком в простреленной насквозь окровавленной шинели, и вместо того, чтобы, получив смертельное ранение, лежать замертво, и смотреть стекленеющими глазами в хмурое небо, оно, это «чудо», живее всех живых! Мало того, «чудо» изрекает немыслимые вещи, и…

«Лопни мои глаза! Я сам видел, как сквозное ранение затянулось прямо на глазах» – стучалась в голове очевидная мысль.

«Хрень какая-то, галлюцинация. Видать, здорово меня об землю-то приложило!» – не в силах поверить в невероятное, и собираясь с мыслями, подумал лейтенант. Размышляя так, и морщась от боли в спине, с трудом поднялся.

Девушка внимательно смотрела на него, наблюдая за его реакцией на сказанное ею. Лейтенант Чудилин резкими движениями стал стряхивать со своей шинели снег напополам с грязью, и чтобы успокоиться, начал рассуждать вслух:

– Хм… Ангел… Ранить тебя, значит можно, и боль ты чувствуешь, а убить тебя нельзя? Так, что ли?

– Именно так, – кивнув, согласилась она, продолжая внимательно смотреть на него.

– Хм… – снова с сомнением хмыкнул Чудилин, с трудом разгибаясь, – мне бабушка в детстве про ангелов чего-то там рассказывала, я ещё не верил ей, смеялся. – он испытующе посмотрел на девушку, – эт что же это, неужто бабушка правду говорила?

– Выходит, что так.

– Может, и так, – он застегнул ремень, – да вот только она рассказывала мне про тех, что на небе живут, и с крылышками, – он наградил её скептическим взглядом, – а вот про таких, как ты, которые по земле шастают, она мне ничего не говорила. Ты что, здесь вроде как проездом, так что ли? И где твои крылья?!

– Балбес ты, Андрей! Я здесь не проездом! Меня сюда ПОСЛАЛИ. – Ангел в девичьем обличии укоризненно покачал головой.

И тут же обиженно-порывисто добавила:

– И крылья у меня есть! Просто ты их не видишь. Не всякому дано.

Брови лейтенанта поползли вверх:

– Послали? Кто?! И зачем?! И откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Затем и послали – тебя от смерти спасать, – стала терпеливо объяснять девушка, – и почему твой Ангел-хранитель не должен знать твоего имени? Конечно, знаю! Я всё знаю.

– Хм… знает она… всё… послали её… А там-то, на небе, тебе не сиделось, что ли? – саркастически усмехнулся он.

– Не сиделось, – Ангел в девичьем обличии отвернулся и обиженно надул губки.

– Почему?

– Да потому! – по всему было видно, что девушка явно теряет терпение, – плохо за тобой следила, вот и отправили сюда, – и, видя ошалелый взгляд лейтенанта, с надрывом добавила: – в наказание, чтоб сама прочувствовала, каково это! Что, неужто не понятно?

– Э-э…. не совсем, – растерянно пробормотал Чудилин, в голове у него был полный кавардак.

Девушка встала, поправила волосы, нашла свою шапку, надела её на голову и продолжила свою крайне занимательную лекцию:

– У каждого человека есть свой Ангел-хранитель. Он должен хранить его на протяжении всей жизни. У кого-то получается, у кого-то не очень, – она на пару секунд замолчала и исподлобья испытующе посмотрела на лейтенанта. Он слушал её, а в голове его суетливым, запутанным клубком бегали и метались мысли.

– У меня, например, иногда вообще всё очень плохо получалось, – с виноватыми нотками в голосе продолжила она, – вот и получила наказание, – она горестно вздохнула, и пригорюнившись, сосредоточенно замолчала, опустив глаза и разглядывая что-то у себя под ногами.

Во рту стало сухо… «Она говорит, что ВСЁ знает. Всё?» Медленно, но верно, мысли в голове стали упорядочиваться, и, наконец, выстроились в довольно логичную цепочку. Но требовалось кое-что уточнить…

– Это когда ж у тебя плохо получалось-то? – сглотнув, хрипло спросил Чудилин.

– Ты ещё спрашиваешь? – она сокрушённо покачала головой, – а тот самый компрессионный перелом позвоночника, когда тебя весной сорок второго года сбили, ну, когда ты из-под опрокинувшегося при падении самолёта выкарабкивался, что, не в счёт? А контузии твои, ранения?

Играя желваками, Чудилин напряжённо молчал. Покусав свою пухлую нижнюю губку, Ангел продолжил безжалостно обвинять самого себя:

– А сколько по моему недогляду досталось тебе в детстве? – и загибая пальчики на левой руке, она принялась складывать свои промахи: – в пять лет – сотрясение мозга, в семь лет – ты сломал руку, в одиннадцать попал в больницу с воспалением лёгких, в двенадцать чуть было не разбил себе голову, с размаху ударившись виском об бетонную тумбу, в тринадцать – упал с дерева, и три месяца после этого провалялся в больнице, – пальцы на левой руке у неё кончились, и на перешла на правую: – в четырнадцать – упал с велосипеда, да так, что после этого у тебя три недели голова болела, и это не считая вывихнутой руки… – у неё из глаз по щекам бежали тоненькие мокрые дорожки.

– А когда эта самая война началась, так тут я вообще перестала справляться… – она всхлипнула, – знаешь, сколько ты по госпиталям валялся?

Потемнев лицом, Чудилин упорно молчал, громко сопя и играя желваками.

– А я знаю… С точностью до дня! – со слезами выкрикнула она, – 384 дня! Больше года! А провоевал ты чуть больше месяца весной сорок второго, и четыре месяца в конце того же года, – она виновато замолчала, – а всё я, дура дурацкая… – она трагически взмахнула руками, – тоже мне, Ангел-хранитель называется! И ничего-то у меня толком не получается… – горестно подытожила она, и тяжело вздохнув, повесила голову.

Горькая правда о причине всех несчастий, случавшихся с ним последнее время (да что там говорить, всю жизнь!), внезапно раскрылась перед лейтенантом Андреем Чудилиным. Он всё понял. Все эти маленькие и большие беды в его жизни имели, оказывается, исключительно простое объяснение.

Причина была одна: нерадивый Ангел-хранитель, неумеха, «двоечник».

И эта причина с мокрыми от слёз глазами и с поникшими плечами стояла сейчас перед ним и виновато шмыргала покрасневшим сопливым носом. Явно не по росту шинель висела мешком на маленьком, худеньком теле. Ростом девчушка явно не вышла – метра полтора, не выше. И весу… дай Бог, чтоб кило сорок набралось, да и то, вряд ли…

Чудилин же стоял и молчал, не зная, как реагировать на внезапно обрушившуюся на него правду.

Девушка в очередной раз шмыгнула носом, зябко передёрнула плечами, и удручённо продолжила свой рассказ:

– Мне даден срок – один месяц. Его я должна провести рядом с тобой, вынося все тяготы, и охраняя при этом твою жизнь. И находясь при этом в человеческом теле, – она подняла на него заплаканные глаза, – правда, мне оставлена возможность заживлять раны в своём теле, даже смертельные. Ты это только что видел, – она судорожно вздохнула, – ну, и немного облегчать страдания тебе, вроде того, что я могу остановить кровь из твоей раны.

Ошарашенный такими подробностями из жизни ангелов, он какое-то время переваривал полученную информацию. А потом задал уточняющий вопрос:

– А если тебе снарядом твою дурную башку оторвёт, неужели новая вырастет? – сжимая кулаки, зловеще спросил Чудилин.

У неё задрожали, запрыгали губы, но она молча проглотила оскорбление, и вымученно улыбнулась:

– Нет, не вырастет. Просто моя миссия закончится раньше срока.

– И что потом? – не унимался лейтенант.

Девушку такое обилие вопросов стало явно утомлять:

– Ну чего ты ко мне пристал: что? Почему? – она отвернулась от него и посмотрела вдаль, – не знаю я! Мне не говорили! Сказали: срок – месяц. И всё.

Чудилин стоял, сжимая и разжимая кулаки, и еле сдерживался, чтобы не разбушеваться. Девушка, как будто почувствовав нарастающий «девятый вал», опасливо отступила на пару шагов. Наконец, его прорвало, и на этот раз он разошёлся не на шутку:

– Да ты…! Ты…! – он тыкал в её сторону пальцем и никак не мог подобрать нужных слов, на языке вертелись только непечатности, – Знаешь что?!… Я…! Бля…! Шла бы ты!!! Откуда пришла! Или прилетела! Вали нафиг! Жил без тебя до сих пор, не тужил! Т-твою маковку!! Свалилась на голову, здрасте-пожалуста! Спасительница, бля! Сопливая! Ангел-хранитель, бля… Одно название! Там, двоечница, ни хера не справлялась, так теперь сюда припёрлась! Здесь война, дура!! Здесь ты бессильна! Понимаешь?! Вали, я сказал!

Чудилин даже толкнул её в плечо, да так, что она, оступившись, чуть было не упала назад.

– Не нужна ты мне такая! – кричал он на неё в сердцах. – Проживу и без тебя!!! Давай, маши крыльями своими, или в жопе пропеллер запускай! Улетай к себе на облако, или где ты там ещё обитаешь! Обойдусь без тебя!!!

И Чудилин, в сердцах рубанув рукой воздух, и подхватив с земли свой вещмешок, прихрамывая, быстро пошёл по дороге.

Маленький Ангел-хранитель горестно взмахнул руками, и путаясь в длинных полах шинели, спотыкаясь, побежал следом.

– Подожди-и-и! – всхлипывая, отчаянно завопила она.

Лейтенант, не обращая внимания на её крики, мерно и размашисто шагал к лесу.

– Да подожди же! – задыхаясь, взмолилась она.

Она, наконец, обогнала его на пару шагов, встала, как вкопанная, и оборотясь к нему лицом, ткнула обоими кулачками ему в грудь:

– Стой, дурак! Послушай, что я тебе скажу!

Он нехотя остановился и упёрся в неё жёстким взглядом:

– Ну?!

Она, задыхаясь от быстрого бега, и едва-едва переводя дух, выпалила:

– Не проживёшь… Не обойдёшься… Без меня… ты… вступил в полосу… смерти. Карма, судьба, понимаешь? Ты должен был погибнуть. Сегодня, семнадцать минут назад, в этом треклятом грузовике. Ты видел ту пулю, держал её в руках! Я тебя спасла. Но это только начало. Ты – приговорён. Таковы законы судьбы. Если суждено погибнуть, то ты погибнешь. Если всё же увернулся в этот раз от смерти, выжил, – это ничего не меняет, будет следующая попытка. Если опять сможешь обмануть судьбу и снова выживешь, будет третья, четвёртая, пятая, и так, пока не зевнёшь, и не поймаешь свою пулю или осколок. Восемь заходов сделает на тебя твоя смерть! Восемь! Она будет атаковать тебя раз за разом, пока не укокошит – карма должна быть исполнена!

– А потом? – осипло спросил Чудилин.

– Что потом?

– После восьмой попытки что будет?

– После восьмой Костлявая отступает. Но только никто не доживает до этого. Никто! Она своё дело хорошо знает… вероятность исполнения каждой попытки 99%. С каждой последующей попыткой твои шансы выжить уменьшаются в 100 раз! Первая попытка – 1%, вторая – 0,01%, третья – 0,0001% и так далее. Осознаёшь масштаб проблемы?! У тебя же по математике в школе пятёрка была!

Чудилин мрачно хмыкнул, дёрнув уголком рта:

– Ну… в конце концов… до Победы всё равно дожить не получится, а за Родину погибнуть я всегда готов.

– Да послушай меня, Андрей! За Родину погибнуть много ума не надо, за Родину пожить надо! Понимаешь?

Лейтенант стоял и зло сопел, не в силах произнести ни слова, наконец, через силу выдавил из себя:

– Эта, как её… полоса смерти, или как там… судьба погибнуть… восемь раз… это отчего, откуда? За что? В чём моя вина?

Она отрицательно замотала головой, в глазах её стояли слёзы:

– Это не твоя, это моя вина. Не доглядела. Мои ошибки, неумение. Накопилось, раз за разом. А потом… вот так. В точку сошлось, и всё. Вот меня сюда и отправили. Как гладиатора на арену, читал же ведь про таких? Последний шанс, понимаешь? И для меня – исправить свои ошибки, и для тебя – выжить. Без меня тебе конец. Гарантированный. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Восемь раз смерть будет тебя на зуб пробовать. Восемь раз я должна тебя уберечь. Один раз уже смогла, осталось семь. На всё про всё мне дан срок – месяц. Так что придётся тебе потерпеть. Это не так уж и долго. А потом всё кончится, эта чёрная полоса тебя минует – ты останешься жить, и не погибнешь, и до Победы точно доживёшь.

Лейтенант стоял, чернее тучи, но молчал. Только зубы стиснул ещё крепче и засопел ещё громче, всё ещё не в силах принять тяжёлое решение.

Она стояла перед ним, опустив глаза вниз, и по грязным щекам её бежали слёзы, оставляя на них светлые дорожки. Её трясло от холода, сжатые молитвенно пальцы тряслись, зубы выбивали мелкую дробь. Она стояла и ждала, что он ей ответит…

Она подняла на него зарёванные глаза и взмолилась:

– Если себя не жалеешь, то хоть меня пожалей! Если ты мне откажешь, то я… я… мне придётся… я… – она уже почти не могла говорить, рыдания душили её. Дрожь, пронизывающая всё её тело, сбивала её с дыхания.

Чудилин исподлобья смотрел на неё, молчал, и ждал.

Она, наконец, совладала с собой, и на одном выдохе выпалила:

– Если ты меня сейчас прогонишь, то ты погибнешь, без вариантов, в ближайшие трое суток. А я… А меня, за то, что я тебя не уберегла, в наказание переведут на позорную и ужасную работу: я снова буду ангелом-хранителем, но уже не у человека. Вместо тебя мне дадут выродка.

– Выродки? Это кто такие? – всё ещё хмурясь, разлепил, наконец, губы Чудилин.

– Так у нас называют убийц, насильников, уголовников, душегубов и прочее отребье. И эти… как их… фашисты, с которыми ты сражаешься, тоже там…

Лейтенант почувствовал, как у него под шапкой зашевелились волосы…

Она дёрнула уголком рта и промолвила обречённо:

– А ты думаешь, этим… этим самым выродкам и фашистам ангел-хранитель не положен? Тоже положен! И я буду одним из них!!! – выкрикнула она с надрывом ему в лицо. – Это грязное, мерзкое и унизительное занятие – спасать от смерти этих подлых и отвратительных выползней, вообще недостойных жить на белом свете!! А вот мне придётся!!!

Слёзы опять брызнули у неё из глаз, и она с надрывом завопила:

– Да! Да!! Да!!! Я буду!!! Какого-нибудь гада-фашиста, мучителя людей, от смерти спасать!!! Чтобы ты! Его!! Не убил!!!

Она в исступлении бросилась на лейтенанта и отчаянно замолотила кулачками по его груди. Он сграбастал её обеими руками и прижал, судорожно трепыхающуюся, к себе, даже через две шинели чувствуя, как часто-часто колотится её сердце.

Она, немного успокоившись, освободилась от его объятий, оттолкнулась рукой, несколько раз судорожно всхлипнула, и размазав слезы по щекам, с дрожью в голосе, на одном дыхании выпалила:

– А я хочу спасать от смерти тебя! И я сделаю это!!

И переведя дух, добавила тихо-покорно:

– Если ты мне позволишь…

Лейтенант глубоко и судорожно вздохнул, и сделал долгий-предолгий выдох. Сдвинув на затылок шапку, вытер пот со лба, и уже по-доброму спросил:

– Ну, и что мне с тобой делать?

Она, мгновенно ощутив перемену в его настроении, улыбнулась сквозь слёзы:

– Понять. И простить. Прости меня великодушно.

Потом ухватилась обеими руками за его рукав, заглянула в глаза и с чувством попросила:

– Не гони меня, возьми с собой… Я тебе пригожусь.

Вконец озадаченный такими поворотами судьбы, Чудилин, не найдясь, что ещё такого можно спросить у своей странной собеседницы, буквально свалившейся ему на голову четверть часа назад, мягко вытащил свой рукав из её цепких пальчиков, повернул её к себе боком, и стал заботливо отряхивать сзади её шинель от налипшей грязи и мокрого снега. Девушка стояла покорно, и счастливая улыбка озарила её заплаканное лицо. Было видно, что она очень замёрзла – всё её маленькое, худенькое тело сотрясалось от дрожи. Маленькие пальчики покраснели и были холодные, как ледышки.

– А простудиться и заболеть ты можешь? – примирительно спросил лейтенант.

– Могу, но от этого не умру, – ответила она, снова улыбнувшись ему и стуча зубами от холода.

– Ну, хоть это хорошо, – он вопросительно посмотрел на неё сверху вниз: – и что дальше?

– Ну как что? Пошли. – меся мокрый снег сапогами, она неуклюже двинулась по дороге в сторону леса.

Чудилин догнал её, схватил за руку:

– Да постой ты, шалапутная! Куда пошли-то?

– Ну а куда ты ехал? – она остановилась и обернулась к нему.

– Так это… – лейтенант явно растерялся, – в полк ехал… К новому месту службы, – поправился он.

– Ну, так пошли скорее. Тут же вроде недалеко осталось… – она вырвала свою руку, и опять двинулась пешком по дороге.

– Подожди, подожди! – он опять догнал её, – а ты-то куда?

Она резко остановилась, подняла лицо и серьёзно посмотрела ему в глаза:

– Ты что, не понял? Я – с тобой. Мы же обо всём с тобой уже договорились!

По всему было видно, что она решила ковать железо, пока горячо.

– Да как со мной-то? Договорились мы… о чём?! Ну ладно, не гоню я тебя, шут с тобой, всё, простил, но как я тебя в расположение части приведу? – растерялся вконец Чудилин, – ты кто такая? Что я в штабе полка скажу? Здравия желаю, лейтенант Чудилин, прибыл для прохождения дальнейшей службы, а это вот, знакомьтесь, мой ангел-хранитель? Пусть месяцок побудет рядом со мной? На смех поднимут. И извини, в карман тебя не спрятать! За пазуху, как лягушку, не положить!

– В карман и за пазуху не надо – я буду с тобой служить в этом… твоём, как его… в полку. Ты же лётчик? Лётчик, летаешь! И я с тобой буду летать! – добавила он тоном, не терпящим возражений.

– Летать? Кем? Стрелком, что ли?! Сдурела девка?! – этот дурацкий разговор опять начал доводить Чудилина уже почти до кипения.

– Никакая я тебе не девка, – резко отпарировал ему маленький Ангел, и сердито топнул ногой, – да хоть и стрелком! Да! Стрелком! Дашь мне ружьё, и буду там стрелять, куда скажешь! Или ты думаешь, ты будешь летать, а я с земли на тебя, в небо, буду смотреть? А как я тебя буду там от смерти спасать? А?! Семь раз ещё осталось, забыл?!

Свалившийся ему на голову Ангел, повинный во всех его злоключениях, и, как оказалось, имеющий к тому же и весьма зловредный характер, опять так рассердил Чудилина, что лейтенант аж задохнулся от негодования и снова перестал стеснялся в выражениях:

– Это ты с ружьём меня там спасать собралась?! Вот дура-то, а?! Так ты же ни черта не умеешь! И не знаешь!

– Сам ты дурак! – она обиженно дёрнула плечиком, – ничего, как-нибудь научишь!

Глава 3. Какие ещё

документы?

Меся ногами мёрзлую грязь, они скорым шагом шли по обочине дороги.

– У тебя хоть какие-то документы есть? – остывая, спросил лейтенант.

– Какие ещё документы? Я же Ангел…. – виновато улыбнулась девушка.

Чудилин тяжело вздохнул, и в отчаянии сплюнул: всё было совсем плохо.

Он полез в карман гимнастёрки и вытащил всё, что там было: лётную книжку, офицерское удостоверение, справку из госпиталя¹¹, показал.

– Нет, такого у меня нету, – сокрушённо покачала она головой.

– Нет, ну нормально! – он картинно взмахнул руками, – А мне-то что делать? Явлюсь я, значит, под очи своего нового начальства: «Здравия желаю! Лейтенант Чудилин! Прибыл по новому месту службы! Вот мои документы! А это кто с тобой? А это мой ангел-хранитель! Правда он ни фига не умеет, и документов у него нету, но я его беру к себе в экипаж стрелком!» Так, что ли? И что дальше? Думаешь, мне поверят? Хрен тебе! – лейтенант сложил кукиш и остервенело сунул его под нос ангелу, – Не поверят! Сразу особый отдел эти фактиком заинтересуется, да ещё и в шпионы запишут! – распалялся Чудилин всё больше и больше.

– Ну, придумай что-нибудь, – девушка удручённо повесила голову, – скажи им там, что я их потеряла, что ли…

– Документы? Ага, потеряла, легко сказать…. – он шёл широким, размашистым шагом и сердито сопел. Девушка едва поспевала за ним.

– Хотя… ладно, можно было бы конечно сказать, что они у тебя были, но когда нас обстреляли мессеры, они выпали у тебя из кармана… хотя нет, – он остервенело почесал в затылке, – ведь потребуют сообщить, где, когда и на кого обучалась, пошлют запрос…. Нет, не получится!

Пройдя метров двести по полю, они подошли к лесу и увидели там полуторку, на которой они ехали – она стояла на обочине дороги, с пробитыми, спущенными шинами, уткнувшись капотом в толстую придорожную берёзу. Боковые стёкла были выбиты, уцелела только часть лобового. Вся кабина изнутри была забрызгана кровью. В кабине, уткнувшись лицом в руль, сгорбившись, сидел пожилой водитель. Он был мёртв.

«Видать, раненый, гнал до последнего, и думая, что мы всё ещё в кузове, пытался спасти нас и спастись сам. А мессеры сделали второй заход, и… почитай, у самого леса и догнали, метров пятнадцать всего-то и оставалось. Не успел…» – подумал лейтенант.

– Да, так и было, его ранили, но он всё равно пытался нас спасти, думая, что мы всё ещё в кузове, – вздохнула девушка.

Чудилин с изумлением воззрился на девушку.

– Ты… ты… ты… что, и мысли мои… читаешь?

– Конечно, а ты как думал? Я же ангел! – искренне удивилась она.

– Хорошенькие дела! – опешил вконец Чудилин, – она ещё и мысли мои читает!!! А если я что-то плохое подумаю?!

– А ты думай только хорошее.

Лейтенант ничего не ответил. Только насупился и замолчал. Молча обошёл полуторку спереди – одного взгляда на её капот было достаточно, чтобы понять, что эта машина своим ходом уже точно никуда не поедет: обе крышки капота были сорваны несколькими прямыми попаданиями 20-мм снарядов, а на месте мотора было месиво изуродованного металла с торчащими обрывками проводов зажигания.

Постояли, Чудилин вздохнул, тронул её за плечо:

– Пошли.

– А он? Надо похоронить? – она показала глазами на убитого водителя.

Чудилин отрицательно замотал головой:

– Не имеем права, не положено. Он ехал в полк с грузом, и сам наверняка из этого полка. Надо идти. Придём в расположение – доложим всё, как полагается. В каждом авиаполку есть место, где хоронят погибших. Приедут, заберут, отбуксируют машину. Здесь уже недалеко осталось…. – он прислушался. Вдалеке отчётливо слышался гул авиационных моторов, – ну что, двинули?

Прошли молча по лесной дороге ещё метров сто. Лейтенант тронул девушку за плечо:

– Слушай, а ты не сказала, как тебя зовут!

– Зачем тебе? – ангел поднял на него свои карие глазищи.

– Ну, как зачем? Как нам с тобой общаться-то? Я же должен тебя как-то называть? – хмыкнул Чудилин.

– Зови просто: Ангел.

– Ты чего, вообще? – он покрутил пальцем у виска, – что это за имя такое? Людей так не называют! У тебя что, вообще нет имени?

– Моё ангельское имя ты вряд ли сможешь выговорить, – она поймала его удивлённый взгляд, – нет, я серьёзно – не выговоришь.

– Э-э-э, м-да… проблемка… – лейтенант сдвинул на лоб шапку и в задумчивости почесал затылок.

Они помолчали.

– Слушай, а вот вспомнил: бабушка мне в детстве говорила, что если умирает человек с невинной душой, то на небе он становится ангелом. Так?

– Ну, в общем, примерно так, – утвердительно кивнула она.

– А раз так, – он победно посмотрел на неё, – значит, ты была человеком, и у тебя было имя! Ведь было? Ну, и какое?

Она горько вздохнула, шмыгнула носом и помедлив, сказала:

– Была человеком, и имела имя, – она сделала долгую паузу, – но это очень грустная история…

– Ну, и… – подбодрил её Чудилин.

– Что?

– Ну, так рассказывай! Ты, я так понимаю, про меня всё знаешь, вон, сколько я по госпиталям околачивался, сколько раз был ранен, а я про тебя – ничего. Даже имени. А нам с тобой, как ты говоришь, целый месяц вместе жить. Как же можно без имени-то?

Она молча шла рядом.

– Что, тайна какая-то страшная? Нельзя говорить? – наседал на неё Чудилин.

– Да почему нельзя… можно, – ей явно не хотелось вспоминать былое, – просто не хочется.

Она снова помолчала. Лейтенант терпеливо ждал.

Она сдалась:

– Ладно, так и быть, если это для тебя так важно, то слушай: я родилась в Тверской губернии в 1899 году, там же, в небольшом селе и жила с матерью и своей старшей сестрой. Когда началась война, мне было 15 лет. В 1918-м году, в конце февраля, я пошла в соседнюю деревню, сильно простудилась, заболела и умерла. В 19 лет. Звали меня Агния. По батюшке – Николаевна, фамилия – Ильинская¹². Вот и всё. Перед отправкой сюда я должна была выбрать тело. Я сказала, что хочу своё прежнее тело. И вот я здесь. Достаточно?

– Вполне, – ошарашенно выдавил из себя лейтенант. Он о чём-то напряжённо думал. Было видно, что он на что-то решился. Облизнул губы, почесал ухо:

– Сделаем так: приходим в расположение, идём на КП, говорю только я. Ты – молчишь. Ясно? Расскажу всё, как есть – как ехали, как мессеры атаковали, как меня ранило. Скажу, что ранило осколком, на излёте. Кровь на твоей шинели особо и не видно – мы перемазаны в грязи, как два порося. А кто увидит и спросит – скажем, что испачкалась в моей крови. А если кто заметит дырки на шинели, скажешь, что шинелька не новая, такую выдали. Документы твои выпали из кармана при падении из машины. Искали, но не нашли. Про тебя скажу, что контузило тебя сильно – говоришь с трудом. Ну, шок и всё такое. Впервые под обстрелом оказалась. А ты молчи. Или мычи что-нибудь невнятное. Глядишь, и проскочим.

– А потом? – девушка с надеждой смотрела на него.

– А потом скажу, что окончила ты школу воздушных стрелков, что ехала ты в тот же полк, что и я. Ну, вроде того, что мы, пока ехали, ты мне это всё успела рассказать, а потом нашу машину эти мессеры атаковали, тебя контузило, и по башке приложило, и тебе память слегка отшибло, и говорить теперь нормально ты тоже не можешь – заикаешься, запинаешься, а всё больше мычишь. Ну, и помычи им там, для верности. Вот, а я, значит, согласен взять тебя к себе стрелком. Стрелков в штурмовых полках, как правило, не хватает, поэтому, думаю, ни у кого возражений не будет. Тебя, я так понимаю, с этой контузией в медчасть определят на неделю-другую. А там глядишь, и этот твой месяц пролетит… Хотя, если честно, херня какая-то получается! Не поверят. Пошлют запрос и всё вскроется. Дня два-три, и всё, привет… Особисты свой хлеб не зря едят.

– Особисты это те, кто какими-то особыми делам занимаются, правильно?

– Ага, на этот раз ты правильно угадала, в точку. Вот такими брехунами, как мы с тобой, они и занимаются. – озабоченно вздохнул Чулилин.

Прошли молча ещё метров сорок.

– Слушай, а покажи ещё разок твои эти самые документы, а? – жалобно попросил ангел.

– Зачем тебе? – но он всё же расстегнул шинель и полез в карман гимнастёрки.

– Хочу посмотреть, как они выглядят.

Чудилин удивлённо поднял брови.

– Ну на хрена тебе это?

– Херня…. На хрена…. На каком же мерзопакостном языке ты разговариваешь! – она укоризненно покачала головой, – ну покажи, тебе что, трудно?

– Да на! Смотри, – он вынул с нагрудного кармана личную лётную книжку. Подумал: «хм… язык мерзопакостный …. Дура!»

Она взяла лётную книжку¹³, поднесла к лицу, нахмурилась, и, как бы между прочим, сказав:

– Я всё слышу! – остановилась посреди дороги, прочитала, шевеля губам, несколько строк.

– Слушай, а если бы у меня был такой документ, то он также выглядел бы?

– Ну, примерно так, только там было бы написано не «лётчик», а «стрелок», ну и опять же, я учился в Оренбургском училище, а там стрелков не готовят.

– А где готовят?

– Я ж тебе только что говорил, что в школе воздушных стрелков!

– Ну а где эта школа? Как называется?

Он наморщил лоб, вспоминая.

– Ну, к примеру, есть Троицкая военно-авиационная школа механиков. Сокращённо – ШМАС, то есть школа младших авиационных специалистов. Там их и готовят, этих младших авиационных специалистов : техников там, мотористов, оружейников. Ну, и стрелков тоже.

Она отдала лейтенанту его лётную книжку, залезла рукой в нагрудный карман своей гимнастёрки, и вынула оттуда точно такую же лётную книжку.

– На, посмотри, всё ли правильно там написано?

Чудилин открыл первую страницу и быстро пробежал по ней глазами, после чего у него натурально полезли эти самые глаза на лоб: в руках у него была точно такая же, как и его собственная, лётная книжка, в которой русским по белому было написано, что: «Чудилина Агния Николаевна, 1923 года рождения, успешно закончила курсы воздушных стрелков…» и далее по тексту.

– Это что?! – держа в руке лётную книжку, он в упор и не мигая смотрел на девушку.

– Как что? – её карие, широко распахнутые глаза кротко смотрели на него, – тот самый Документ. Что, плохо получилось? – она озабоченно заглянула сбоку на написанное, – надо было как-то иначе сделать?

– Откуда это у тебя? – грозно посмотрел на неё лейтенант Чудилин.

– Я это сейчас сотворила. Ну, сделала… – она виновато захлопала глазами.

– Не валяй дурака, – он рассердился не на шутку, – и если ты думаешь, что меня можно водить за нос?!

Весь съёжившись, маленький ангел испуганно смотрел на него.

– Зачем ты мне врала?! – гремел Чудилин, – что у тебя нет документов? При том, что всё это время они лежали у тебя в кармане?!

– Да не врала я! – чуть не заревела Агния – я…я… ну просто я могу ЭТО делать! – крикнула она с надрывом и посмотрела на него. И поймав его непонимающий взгляд, быстро добавила: – мне просто нужно было посмотреть. Хоть разочек. Как это выглядит, понимаешь? Потому и попросила! А потом сотворила!

– Как… с… с… сотворила? – у него упал голос, и он почувствовал, как сильно у него пересохло в горле. После того, как он своими глазами видел, как сквозное пулевое ранение затягивается за считанные секунды, и узнал, что его мысли можно слышать, он был готов поверить уже и в гораздо большее.

– Ты можешь, э-э… сотворить, э-э… что угодно?

Агния, быстро-быстро моргая своими заплаканными глазами, виновато смотрела на него. Ему стало стыдно за свою вспышку гнева. Он шумно выдохнул воздух:

– Ладно, прости… Это наверное потому, что ты ангел?

– Да, наверное, потому, что я ангел ….– она отвернулась, шмыгнула носом и обиженно скосила глаза на него, – могу, но не всё, что угодно.

– Хм… – он на секунду задумался, остывая, – ну а, к примеру, э-э-э… спички можешь сотворить? – предложил он первое, пришедшее на ум, но спохватился, и тут же поставил ей непременное условие: – но только так, чтобы я видел!

Она скосила на него глаза, ещё раз шмыгнула простуженным носом, выставила перед ним свою ладошку. Чудилин, вперился взглядом в её ладонь, и натурально вздрогнул от неожиданности, когда на её маленькой ладошке прямо на его глазах медленно появился спичечный коробок. Он как будто протаял из воздуха.

– На! Держи свои спички! – она сунула коробок ему в руку, обиженно развернулась и быстро пошла дальше по дороге.

– Ахххренеть!!! – удивлению его не было предела, – это как же? Как ты это можешь? – он бросился её догонять.

Она даже не обернулась, сердито бросила через плечо:

– Не знаю. Могу, и всё.

Лейтенант, едва поспевая за ней, с удивлением крутил в руках спичечный коробок, на ходу читая надписи на бледно-розовой этикетке:

– Хм… спичечная фабрика №40…. Пэ Дэ Щербакова… в царево…. Чего-чего? – он нахмурился, силясь прочитать незнакомое слово, – санчурске… В царевосанчурске, значит. Хм… Вятская губерния….

Перевернул коробок, прочитал на обороте:

– Ха… безопасныя №1 без серы и фосфора…..

Выдвинул коробок, он оказался заполнен немного странными спичками – розового цвета с серыми головками. Вынул одну, чиркнул: спичка, как и положено, загорелась.

– Это откуда такие спички? – он бросился её догонять.

– А тебе какие надо? – раздражённо обернулся ангел.

– Не знаю…. Просто спички обычно не так выглядят. Ну, там… обычно другое написано. Там… наркомлес, главспичпром, фабрика Демьян Бедный…

– Уж не знаю, как они у вас тут выглядят, и Демьяна вашего, который бедный, я тоже не знаю – она сердито скосила глаза, – а у нас в лавке именно такие продавались.

– Это в какой лавке, в раю, что ли? Или где ты там э…. ну, ангелы, в смысле…. – ляпнул сдуру Чудилин.

– Ты что, совсем сдурел? – ангел уставился на него немигающим взором, – Я. Была. Человеком, -раздельно, чтобы дошло, произнесла она, – давно, понял? И у нас в лавке продавались именно такие спички. Я помню, как они выглядели, и я их сотворила точно такими же, какими я их запомнила. Теперь понял?

– А… так это дореволюционные, что-ли?! То есть ты сотворила именно те спички, которые были тогда! А не те, что сейчас делают! – он стукнул себя по лбу, – а я-то думаю, чего-то странные они немного! Вон оно что! – осенило лейтенанта.

– Ну, наконец-то, сообразил…. – облегчённо вздохнула Агния.

– А что ещё можешь? – не унимался Чудилин, – шинель, к примеру, можешь себе сухую и без дырки сотворить?

– Андрей, ты чего, дурак? Я же сказала – не всё, что угодно!

– Ладно, прости! Ну я же правда не знал! Ну, хватит уже дуться, – он шагал рядом с ней, подстраиваясь под её шаг.

– Ты должна меня понять: сначала мне на голову сваливается ангел, который от смертельных ранений не помирает, при этом он принимает в себя пулю, предназначавшуюся мне, то есть попросту спасает меня от смерти, потом он мне рубит правду-матку про всю мою жизнь непутёвую, при этом попутно не забыв добавить, что это именно он и является причиной всех моих несчастий, потом выясняется, что он читает мои мысли, потом оказывается, что он ещё и творить может! Всякую хр… – он запнулся, поймав её взгляд, – да хотя бы даже спички! Да тут у кого угодно мозги набекрень съедут! – лейтенанту явно хотелось загладить перед ней свою вину за грубое обращение, – да у меня голова от всех этих новостей вот такая! – он показал руками.

– Что, так распухла, что даже шапка не налезает? – язвительно и с явной обидой спросил ангел.

– Ну, прости уже… много я тебе сгоряча наговорил. Ну так и ты меня пойми – не каждый день ты лицом к лицу встречаешься с причиной всех своих проблем! Это же с ума сойти! Не знаешь – смеяться или плакать.

Ангел шагал рядом и обиженно молчал, отказываясь далее поддерживать разговор.

Чудилин не оставлял попыток помириться с этой странной девушкой:

– Мне просто интересно. Расскажи! Что ты можешь, а что нет? Ну, так, для информации, что б знать… на будущее. Расскажешь?

Она нарастила шаг, обогнала его, и теперь молча шла впереди, обиженно насупившись.

Вдруг резко остановилась, развернулась:

– Ладно. Скажу. Могу, но очень немного. Лёгкие и простые вещи – бумажку, коробок спичек, пуговицу, иголку. Ничего сложного и тяжёлого. Почему – не знаю. Мне так сказали. Всё. Пошли. Ну, пошли же уже! – она потянула его за рукав.

– Кстати! Вот тебе пуговица! – она сунула ему в руку новенькую пуговицу, – у тебя на шинели оторвалась, когда мы с машины упали, – потом пришьёшь.

– Ха, надо же, глазастая какая! И нашла же! – лейтенант сунул пуговицу в карман.

Ангел насмешливо-укоризненно посмотрел на него.

– А-а-а! – вмиг осенило Андрея, – так ты это… что, тоже? Сотворила? Вот прямо сейчас?!

Смеясь в кулачок, она отвернулась от его восторженно-восхищённого взгляда.

– Ёкарный бабай! – Чудилин вдруг резко остановился как вкопанный, осенённый внезапной мыслью.

– Чего-чего, ты сказал? – улыбаясь, девушка смотрела на него. Но лейтенанту вдруг стало совсем не до шуток.

– Я же забыл! Идиот! С этими спичками сраными! У тебя же должна быть ещё и красноармейская книжка¹⁴!

– Красно…. какая? – не поняла она, – красноармейская?

– Да, да! Она самая! Ты же сержант! И это… Дай-ка я взгляну на то, что ты там уже успела сотворить! – он протянул к ней руку, – а то всё хиханьки, да хаханьки.

– На, смотри, – она вынула из кармана и отдала ему свою сотворённую ею лётную книжку.

Лейтенант открыл её, стал пролистывать. И похолодел.

– Т-твою мать! – выругался он, – ёкалэмэнэ, чуть не погорели! Вот сейчас бы цирк был! С конями!

– Да что случилось-то?

– Пока ещё ничего, – нахмурясь, он кусал губы, – а вот если мы это кому-нибудь показали бы….

– Там что-то не так написано? – взволновалась девушка.

– Не так…. Мягко сказано! – лейтенант только что зубами не скрежетал. Поймав её вопросительный взгляд, он сунул ей под нос её лётную книжку, – вот здесь! У тебя написано. Налёт, сбитые. Видишь?

– Ну, и что?

– Как что? Всё, как у меня!!! Понимаешь?! Ты полностью скопировала все записи из моей лётной книжки!!! Моей!!! Понимаешь?!

Ангел невинными глазами смотрел на него снизу вверх, ничего не понимая.

– У тебя не может быть 225 часов налёта, понимаешь? Как и не может быть пять сбитых! Ты только что выучилась на бортстрелка! Ты ещё на фронте не была, пороху не нюхала! Какие сбитые?!

– Андрей, ну так я же спросила тебя, как должен выглядеть этот документ, ты и сказал, что почти тоже самое, за исключением названия учебного заведения…. Ну и фамилия, имя, отчество, – она сокрушённо смотрела на него, – а про остальное я и не подумала…. На тебя понадеялась.

– Не подумала она….понадеялась… так, где эти спички? – он полез в карман, – да где они? Бля… Вот сейчас замели бы… прямая дорога в штрафбат. Или сразу к стенке! За подделку документов! По законам военного времени.

– Да подожди ты! Не жги! – она вырвала у него спички, – толком сначала объясни, что, где и как надо исправить. Потом и сожжёшь.

Остывая, он посмотрел на девчонку. А ведь она правильно говорит.

– Хорошо. Только давай с дороги отойдём, – посопев, согласился он.

Следующие пять минут он терпеливо объяснял ей, листая страницы, и тыкая пальцем в нужные графы, про то, что, где, и как должно быть написано.

– И ещё. Печать. У тебя вот здесь должна быть другая печать. Понимаешь? Не Оренбургского училища, а Троицкой школы.

– А как она выглядит?

Тут Чудилин понял, что всё пропало: одно дело объяснить про записи в нужных графах, совсем другое – печать. Он помрачнел. Стиснув челюсти, долго стоял, и озабоченно-растерянно сопел.

– Ты не помнишь?

– Откуда? Я же там не учился! Да и как тебе объяснить, про то, как она должна выглядеть?

– Ну, ты хотя бы хоть раз страничку с этой печатью видел?

– Может и видел. Да какая разница? Если и видел, то мельком, разве запомнишь?!

– Да всё ты запомнил! – она подошла к нему вплотную, положила свои ладошки к нему на грудь, – постарайся вспомнить, где и когда ты её мог видеть, и представь эту ситуацию, а я сделаю всё остальное, ну, слышишь? – она смотрела снизу вверх ему в глаза.

– А что ты сделаешь?

– Я вытащу изображение из твоей памяти.

Чудилин с сомнением смотрел на неё.

– Верь мне, всё будет хорошо, продолжала его уговаривать девушка, – закрой глаза, так тебе будет легче вспомнить.

Андрей послушно закрыл глаза, и стал перебирать в памяти случаи, где он мог бы видеть эту печать. Вот! Вспомнил! Когда добирался сюда из запасного полка, в поезде, с ним рядом ехали попутчики – молодые парни лет 18…19, новоиспечённые бортстрелки, из той самой Троицкой военно-авиационной школы механиков! На одной станции с ним сходили. Ещё сегодня, рано утром! И патруль у них у всех ещё документы проверял. Вот тогда он и мазнул по их лётным книжкам мимолётным взглядом! На пару секунд всего…. Неужели этого достаточно? Ведь не запомнил же ничего!

Погрузившись в недавние совсем воспоминания, он не заметил, что в голове сначала как бы слегка подуло лёгким ветерком, а потом как будто маленький котёнок мягкой лапкой погладил. Прямо по черепушке, изнутри.

– Вот и всё!

Услышав это, он очнулся. Агния стояла, улыбаясь, и протягивая ему ещё одну лётную книжку.

– Проверяй, смотри печать.

Чудилин негнущимися на морозе пальцами взял книжечку, раскрыл.

– Елки-моталки! Как же ты это смогла?!

Печать ни на йоту не отличалась от того, что он сегодня видел утром. Да, да! Именно такая, точь-в-точь! Как же она это смогла?! Он восхищённо смотрел на неё:

– Ничего не понимаю! Но как?!

Она задорно рассмеялась, явно довольная своей работой:

– Как, как! Попой об косяк! Вот как!

Пролистал все страницы, внимательно вчитываясь в написанное. Всё, как надо, придраться вообще не к чему. Всё, как полагается, строчка в строчку, на всех страницах. Включая печать.

– Вот это да! – восхищению его не было предела, – это что ж, получается, ты можешь всё, что угодно, из моей памяти вытащить? Из самого дальнего уголка?

– Да, могу. Из самого дальнего уголка. Вот только копаться долго придётся! – она весело рассмеялась, – потому я тебя и попросила вытащить данные в оперативку, чтобы мне было легче искать.

– Куда-куда? В оперативку? Это что такое?

– Оперативная память, – деловито пояснил маленький ангел, – ну, это у нас там…. – она замялась, – так называется, – и видя, что лейтенант её не совсем понимает, пояснила:

– Память человека имеет огромный объём, там миллиарды и триллионы образов. В том числе и зрительных. И можно потратить уйму времени, пытаясь найти нужное. А оперативная память это…. – она поймала ошарашенный взгляд лейтенанта, – ладно, вот тебе пример: ты пришёл в магазин, чтобы купить для любимой девушки шоколадку, – она стрельнула в его сторону глазами, – а там на витрине уйма всяких сладостей: и шоколадки, и батончики, и халва, и пастила всякая, пирожные, конфет всяких разных…. Глаза разбегаются. Верно?

– Где ты такой магазин-то видела?

– В Вышнем Волочке такой магазин был… До революции. А что, таких больше нету?

– Ну, есть, конечно, и сейчас…. «Елисеевский» на Невском, к примеру.

– Ну, пусть будет твой «Елисеевский», не важно. Суть не в этом. Так вот, видя перед глазами такое разнообразие, ты понимаешь, что сейчас совсем запутаешься, и выбирать будешь долго-предолго. И тогда ты просишь продавщицу показать тебе несколько шоколадок, что она и делает, выкладывая их перед тобой на прилавок. Сужая таким образом зону твоего поиска и облегчая тебе задачу. Понял теперь, зачем я попросила вспомнить ту ситуацию, где ты мог видеть эту печать?

Чудилин шумно выдохнул.

– Ну, вроде дошло, – подытожила Агния, – теперь давай разберёмся с красноармейской книжкой. Давай, вспоминай, как она выглядит, во всех подробностях.

– Ах… да, – он как будто очнулся, – здесь-то посложнее будет, даже образца нету… Вот ведь дурень! – он хлопнул себя по лбу, – ведь у того убитого водителя она должна была быть с собой! Надо ж было посмотреть! – он в нерешительности остановился, посмотрел на девушку, – что, может вернуться? Вроде недалеко отошли-то…

– Да не надо, Андрей! – она весело смотрела на него, в глазах её бегали озорные искорки, – ты эту книжку много раз видел?

– Конечно!

– Ну, вот и вспоминай!

– Выложить шоколадки на прилавок? – улыбнулся он ей в ответ.

– Соображаешь.

Он закрыл глаза. Конечно, красноармейскую книжку он видел великое множество раз, поэтому с лёгкостью представил её себе своим мысленным зрением. Опять где-то в голове как будто прошёлся котёнок, нежно щекоча мягкими лапками… Почувствовав лёгкий толчок, открыл глаза, ожидая увидеть в руках у своего ангела так необходимую им красноармейскую книжку. Даже к чуду привыкаешь быстро…

Но в руках у ангела ничего не было.

– А где…э… – лейтенант удивлённо поднял брови.

– Где, где, в Караганде! – ангел насмешливо смотрел на него.

– Так я не понял… – начал было Андрей.

– Эх ты, непонятливый! Всё я у тебя вот здесь, – она несильно ткнула пальчиком в его лоб, – проштудировала. Да вот только ошибиться снова боюсь: вдруг опять что-нибудь не так будет написано?

– И? – лейтенант облизнул пересохшие губы.

– Давай, поясняй мне – где, что, и как должно быть написано. По каждой страничке. Понял?

– А-а, ну да! Точно! – последующие несколько минут Андрей самым подробнейшим образом объяснял ангелу подробности в части заполнения основного документа рядового и сержантского состава – где, что, и как должно быть написано. Дошли до последней странички.

– Так, ладно, я всё поняла, – она будничным движением залезла себе в карман гимнастёрки и вытащила небольшую книжечку, – на, смотри, проверяй. И не забудь сжечь тот первый неудавшийся образец моей лётной книжки!

– Ага, – Чудилин внимательно проверил записи в красноармейской книжке, затем взял первую, неправильную лётную книжку и с видимым облегчением спалил её, развеяв пепел по ветру.

Через минуту они продолжили свой путь…

Пройдя ещё метров триста, они увидели, как из-за поворота показался шлагбаум и два автоматчика рядом с ним.

– Ну, всё, похоже, пришли… – сказал лейтенант.

Глава 4. Аэродром.

Посмотрев их документы, старшой отдал их, и махнул рукой: мол, проходите.

– Далеко до аэродрома? – спросил лейтенант.

– Да не, недалече, километра полтора, – ответил конопатый автоматчик.

Некоторое время шли молча.

– Слушай, – вдруг вскинулся Чудилин, – а почему у тебя в документах написана моя фамилия? А говорила, что Ильинская. Как так, зачем?

Она остановилась и посмотрела на него снизу вверх:

– Это для того, чтобы ты мог сказать, что я – твоя жена.

– Жена?!

– А почему нет?

– Ну, я не знаю… – лейтенант в смущении почесал затылок, – не тянешь ты как-то на жену.

– В каком смысле не тяну? Мне уже девятнадцать…

– Ну, – он оглядел её с ног до головы – как бы это сказать…. Ты больше на девчонку похожа, а не на жену.

Она в упор посмотрела на него:

– Не нравлюсь?

Он смутился, отвел глаза:

– Нет, ну почему же… нравишься…. Просто…. Просто….

– Маленькая, худенькая, да?

– Ну, есть немножко… – неловкий ответ заставил его отвести глаза в сторону, – слушай, а давай ты будешь лучше моей сестрой? А? – нашёлся он.

Она поджала губы, посмотрела на него исподлобья. Укоризненно так. Да так, что ему стало нестерпимо стыдно. От своих слов он был готов буквально провалиться сквозь землю.

– Нет, – твёрдо сказала она – скажи, что я твоя жена.

Чудилину вдруг сразу полегчало.

– Ладно, хорошо: жена – так жена, – сказал он. А про себя подумал: «А ведь и в правду лучше – хоть приставать к ней никто не будет».

– А будет приставать – ты же сумеешь меня защитить? – весело глядя на лейтенанта, спросила Агния.

– Тьфу ты-ну ты! – лейтенант картинно взмахнул руками, – это мне что ж, и подумать уже ничего нельзя? Ты что, все мои мысли будешь читать?

– Я их не читаю – я их слышу, – улыбнулась она.

Дорога петляла между деревьями, листва на которых давным-давно облетела. Держались лишь некоторые, особо стойкие, дубовые листочки. Под ногами чавкала грязь, которую за день размесили проезжавшие по дороге машины, но на обочинах многочисленные лужи были покрыты тонким осенним ледком. Вся земля была припорошена первым снегом… Гул моторов нарастал – было ясно, что до аэродрома остались считанные сотни метров.

***

На удивление, никаких проблем при явлении под очи нового начальства не нарисовалось. Может, потому, что Чудилин на все вопросы отвечал уверенно и спокойно, а может потому, что у командира полка и начальника штаба и других забот было выше крыши. Агния же вела себя так, что даже заподозрить что-то было просто невозможно. Где надо – молчала, когда надо – кратко отвечала. Ни одного лишнего слова. Как потом она сама призналась, она в тот момент просто следовала за ходом мысли Андрея, и в своих ответах руководствуясь его подсознательными подсказками. Чудилин кратко рассказал про то, как машину, которая их подвозила, обстреляла пара мессершмиттов. Весть о том, что погиб водитель машины здорово огорчила всех в штабе. Ком.полка вздохнул, махнул рукой:

– Михалыча жалко…. Самый старый водила в полку был. Я его с самого начала помню. Ладно, сейчас машину отправим. А ты, Николай Василич, – он обратился к начальнику штаба, – давай, распоряжайся. Мёртвых к мёртвым…. – он вздохнул, – а живых к живым надо определять.

– Лётный состав у нас в основном живёт в соседней деревне. Это 2 км от аэродрома. В избе по 5…6 человек. Тесновато, но потеснятся и вам место найдут, – начальник штаба, капитан Зеленко, взял их под свою опёку и стал прояснять вопросы быта, – тех. состав – здесь, на аэродроме. Здесь прямо у поля – деревня. Правда, уцелела только половина домов. В них и размещается тех. состав. Удобно – ближе к самолётам, правда, условия похуже: дома, в основном, в плохом состоянии – время от времени нас бомбят немцы, поэтому домам постоянно достаётся. Где стёкол нет, где дверей. Часть лётчиков всё же здесь квартируется – удобно, далеко ходить не надо. Быт, правда, похуже. Если трудностей не боитесь – можете и здесь, около лётного поля, расквартироваться. Есть пара домов в более-менее приличном состоянии. Если надо, нач.хоз вам покажет, какие. Получите вещевое довольствие, обустроитесь. Ужин – в восемь. Завтрак в 6.00 , потом – на КП. Всё.

В дальнюю деревню решили не идти, тем более, что было всё-таки далековато – лётный состав вечером туда и утром оттуда возили на машинах. Ради них двоих, понятное дело, никто специально машину средь бела дня гнать бы не стал, а замёрзли и вымокли они изрядно, очень хотелось согреться прямо здесь и сейчас. Да и не особо хотелось тащить свою спутницу туда, где ей будут задавать вопросы, на которые она не сможет ответить. По крайней мере, на первых порах, пока не осмотрится на месте. Да и как селить её в коллектив из 5-6 молодых, здоровых парней? Опять же, проблемы… Известное дело, девушки обычно кучковались в отдельном доме, но она к ним сама не пойдёт – сказала, как отрезала: «должна постоянно быть рядом с тобой». Да и опять же, лишние вопросы… в бабском коллективе их ещё и больше!

Короче, выбрали один из предложенных нач.хозом¹⁵ домов – правда, половина дома была разрушена, но оставшейся кухни и маленькой комнаты хватало для их потребностей. То, что входная дверь болталась на одной петле и стёкла в кухонном окошке были разбиты, Чудилина не особо испугало. Он всю жизнь работал руками, и эта проблема довольно быстро была почти полностью решена: найдя ремонтные мастерские, которые располагались совсем недалеко, он разжился инструментом, гвоздями, и дело пошло…

Агния же, оказавшись в более-менее привычной ей обстановке, сразу же затопила печку, и сравнительно быстро привела кухню и комнату в жилое состояние. Печка поначалу безбожно дымила, но труба, в конце концов прогрелась, и дым наконец-то пошёл куда надо. Агния ловко выгребла кучу золы из поддувала – огонь в печке загудел, забился оранжевым зверем, в избе стало понемногу теплеть.

Устроились, по мнению Чудилина, очень даже неплохо: в числе вещевого довольствия выданного им, оказались даже две простыни. Стиранные-перестиранные. В куче дырок, но лейтенанту, привыкшему за годы войны спать на сене, или в лучшем случае на голом тюфяке, и это показалось верхом комфорта. Ловко выменяв у оружейников оставшуюся у него с запасного полка пачку «Казбека» на старый помятый чайник и горсть парафиновых свечей, он поднял их бытовые условия на приемлемый уровень. Мятая, ржавая, но совсем без дырок шайка и ржавое ведро дополнили список домашней утвари.

Для начала лейтенант приладил на место входную дверь, затем заколотил разбитую половинку окна фанерой, после этого довольно быстро починил и пару развалившихся деревянных кроватей. В общем, часа через полтора хозяйственные хлопоты благополучно закончились. Лейтенант посмотрел на часы – шестнадцать двадцать пять…. До ужина оставалось ещё три с половиной часа. Но осталось одно очень важное дело… Дело в том, что в том виде, который они имели после барахтанья в дорожной грязи, ну никак нельзя было идти в столовую. Прибыть под очи начальства и доложиться – да, можно. Тут никуда не денешься. Сбегать за инструментом к ремонтникам, по пути выменять у оружейников папиросы на чайник – тоже вполне допустимо. Рабочие моменты, так сказать… А вот показаться в таком виде будущим сослуживцам – стыд и позор (встречают-то по одёжке…), тем более было время привести себя в порядок. Дело стало за малым – помыться, и постираться. Как только была затоплена печка, предусмотрительный Чудилин поставил греться на печку ведро с водой, и к тому моменту, когда была закончена починка кроватей, вода в ведре согрелась.

– А это нам помыться, да? – спросила Агния.

– Да надо бы… – он смущённо почесал кончик носа, и искоса поглядывая на девушку.

– Кто первый? – весело спросила она.

– Э-э… девочки вперёд, – быстро нашёлся Чудилин.

– Хорошо, – спокойно ответила Агния, пошла за печку, громыхнув, поставила шайку на пол. Всё, что было дальше, Чудилин, понятное дело, лицезреть не смог, так как перед тем, как раздеться, она его строго предупредила:

– Не подглядывай!

Сидя на кровати, и разглядывая засиженные мухами шторки на окне, лейтенант живо представлял себе то, что происходило за печкой, в двух метрах от него, и от таких мысленных видений у него сначала шустро зашевелилось в штанах, а потом и вовсе вся его мужская сущность встала колом. Плескание за печкой продолжалось, и чтобы прекратить это титанические мучения, лейтенант решил выйти из избы. Но только он подошёл к двери и приоткрыл её, из-за печки донеслось строгое:

– Ты куда? Не уходи.

– Это ещё почему? – удивился Чудилин.

– Ты должен быть всегда рядом со мной!

– Да почему?

– Почему, да почему! Да потому!! Иначе я не смогу тебя защитить.

– Так что ж, а если я в уборную пойду, так ты будешь под дверью стоять? Так что ли? – искренне возмутился он.

– Буду стоять, – последовал категоричный ответ, – Я – ангел-хранитель. И я должна быть рядом с тобой круглосуточно!

– А если пойдёшь ты, то что, мне, значит, тоже под дверью торчать прикажешь?!

– Андрей! Я, как ангел-хранитель, должна находиться рядом с тобой постоянно. Понял ты, наконец, или нет?! – по её голосу из-за печки было слышно, что на этот раз своего ангела-хранителя он рассердил всерьёз.

– Понял, – упавшим голосом обречённо вздохнул Чудилин, и снова сел на кровать.

Ах, если бы он знал, какое испытание предстоит ему сегодня ночью!!!

– Полотенца куда дел? – послышалось из-за печки.

– Тута, – холодея всем сердцем, сдавленно и хрипло произнес Андрей, нащупав справа от себя пару вафельных полотенец, выданных им пару часов назад пожилым старшиной-сверхсрочником при получении ими вещевого довольствия.

– Давай сюда. И отвернись.

Держа полотенце на вытянутой руке, тщательно отвернувшись, и стараясь не высовывать из-за печки нижнюю часть тела с оттопыренными штанами, он обогнул печку и подал ей полотенце.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – сипло прохрипел он: в горле всё пересохло.

Хлопнув дверью, выскочил на крыльцо, невзирая на её возмущённые возгласы, и подставил лицо холодному воздуху. Дышалось легко и свободно. «Надышаться можно только ветром» – подумалось внезапно. Через пару минут скрипнула дверь, из-за неё высунулась весело, с хитринкой в глазах, улыбающаяся Агния:

– Иди, страдалец, теперь твоя очередь!

Наскоро помывшись (и не забыв взять при этом полотенце, чтобы не просить его принести), Чудилин, крякая от удовольствия, растёрся полотенцем и вышел из-за печки. Агния, поджидая его, сидела, забравшись на кровать с ногами, в одних трусах и майке, обхватив коленки руками и прижавшись спиной к тёплому боку печки. Сидела, и в глазах её был вопрос: «Что дальше?»

Чудилин смутился, отвёл глаза – он понял, что она не имеет ни малейшего понятия о том, что и как нужно делать дальше. В смысле, она была совсем не в курсе, как будет проходить их совместная служба. Ждала, одним словом, его распоряжений. Или не ждала?

– Послушай, Андрей! – развеяла она его сомнения, – ты уж меня извини, но я действительно не знаю, как тут у вас и что. Тебе придётся всё мне объяснять, по ходу дела.

Встретив его вопросительный взгляд, она, горестно вздохнув, пояснила:

– Ты, конечно, удивлён: как так – ангел-хранитель и ничего не соображает. В смысле, чем и как живёт его подопечный. Извини, – она пожала плечами, – я этого действительно не знаю. Ну, если точнее, знаю, но только в общих чертах. Понимаешь?

Чудилин отрицательно помотал головой. Она вздохнула и продолжила:

– Ладно, слушай: главная задача ангела-хранителя заключается в том, чтобы именно хранить своего подопечного, а не вникать в тонкости его бытия. Это как бы…. Как бы… Некое сито. Насыпал муку, потряс – мука просеялась, а мусор остался. Так вот, все эти подробности твоего бытия – мусор. Информационный мусор. У нас это там…. – она неопределённо помахала ладошкой, – автоматически фильтруется. Для того, чтобы…. чтобы ангел не загромождал своё сознание лишней информацией, которая мешает ему выполнять его основную работу. Теперь понял?

Раздражение опять овладело всем его существом, и он не удержался:

– Да понял я, понял. Вот только в толк не возьму: тебе-то что мешало? Работу свою выполнять?

Ангел в трусах и майке обиженно насупился, и уткнувшись носом в колени, молча сидел, виновато скосив глаза в сторону. Дрова в печке трещали, заново налитая в ведро вода снова согрелась. Грязная одежда лежала на лавке…

На улице смеркалось…

Чудилин посмотрел на девушку, потом на часы. До ужина предстояло решить ещё одну проблему. Вещевое довольствие на складе они получили не полностью – старшина-сверхсрочник смущённо косил глазами в сторону, говорил что-то про ключ, который случайно унесли, но «вот-вот принесут, да вы подождите здесь полчасика». Полчасика ждать не хотелось – одежда на них была мокрая, пропитавшаяся грязью, девушку буквально трясло от холода, и они вернулись в выделенную им избу, где уже горела растопленная Агнией печка.

Наконец, он принял решение:

– Так! Сейчас семнадцать десять. Нач.штаба сказал, что ужинают здесь в восемь. Должны успеть, – и стараясь на неё не смотреть, деловито собрал их вещи и понёс за печку.

– Неужто стираться задумал? – послышался вопрос со стороны кровати.

– Задумал. Без этого никак. – он оценивающе посмотрел на пышущий жаром бок печки, – думаю, что успеем высушить.

– Давай-ка лучше я постираю! – она спрыгнула с кровати и босиком побежала к нему.

– Куда босиком!? Мне ещё тут ангела с соплями не хватало! – накинулся на неё лейтенант.

Она остановилась на полпути, опешив от такого обращения.

– Сапоги надень! – он взял за голенища её сапоги и бросил в её сторону. И бурча себе под нос, стал наливать в шайку тёплую воду для стирки, – Навязалась мне тут на голову, дурёха!

– Я всё слышу! И я не дурёха! – сердито сопя, она натянула сапоги на босые ноги, – так пойдёт?

Чудилин улыбнулся: перед ним стояла худенькая девчонка-подросток в чёрных мужских трусах и в тёмной армейской майке. Спереди майка топорщилась от двух маленьких, развёрнутых вверх девичих грудей с торчащими сосками. Красивые, с правильными пропорциями, но явно худоватые ноги утопали в кирзовых сапогах. По всей открытой поверхности ног бежали мелкие пупырышки гусиной кожи. Она, обхватив себя руками, зябко поёжилась. Острые плечики выступали, выделялись ключицы, большие глаза вопросительно смотрели на него.

«а фигурка ничего, правильная» – по-мужски про себя оценил её Чудилин, – «вот подкормить бы её маленько….» а вслух сказал:

– Слушай, полезай-ка ты вообще на печку! Чего ты тут бродишь, коленками отсвечиваешь? А там отогреешься. А я пока быстренько здесь всё простирну, да на печку сушиться повешу. Идёт?

– Нет! Не идёт! Я не согласна! – она вздорно вздёрнула носик, – стирать – это женское дело. Дай я!

– На войне нет женских дел! – отрезал лейтенант, – И каждый боец Красной Армии…..

– Слушай ты, боец! Красной армии! У тебя что, других дел нету? Мужских дел? У нас вон, на крыльце две доски проломлены, пойди, да почини! – она сердито махнула рукой в сторону входной двери, – или хочешь себе ногу сломать? Или, хуже того, голову разбить? Что, ангел-хранитель тебе обязан ещё и доски на крыльце прибивать? – она в ответ разошлась не на шутку, – иди, займись! А это…. Дай сюда!

Она неожиданно сильно и решительно оттеснила его от шайки с тёплой водой, бросила туда кусок мыла. Обернулась на топтавшегося в нерешительности сзади неё Чудилина и сильно толкнула его попой:

– Иди давай! С женскими делами я и без тебя справлюсь.

– Хорош толкаться-то! – возмутился лейтенант, – и куда я в трусах на улицу пойду? Холодрыга!

– Навязался на мою голову! Ну, не ходи на улицу! У тебя и в доме есть чего делать! Вон, – она ткнула пальцем в сторону стола, – одна нога у стола сейчас отвалится. Я, что ли, должна её на место поставить? Вот и сделай!

Чудилин отошёл, похмыкал, бурча себе под нос:

– Навязался…. Это ещё неизвестно, кто к кому навязался! – и взяв в руки молоток, пошёл чинить стол.

– Я всё слышу! – послышалось из-за спины.

Но лейтенант бег мыслей удержать уже не мог: «борт-стрелок, бля…. Командира не слушает, каково, а? Засранка… мать твою…».

Ответка прилетела мгновенно:

– Засранка, значит?! Я тебе! – она резко лягнула ногой, метя треснуть его каблуком своего сапога. Вместо этого, тяжёлый кирзач, не удержавшись на её босой маленькой ноге, слетел с неё и упал на пол рядом с Чудилиным.

– Да ты охренела! Бунт на корабле?! – уже не по-детски вскипел лейтенант.

– А не надо такие слова про меня думать! – обиженно надулся ангел, – дура-а-ак! Отдай мой сапог!

Она стояла у шайки с грязной замоченной формой, и сердито смотрела на него через плечо. Лейтенант поднял с пола сапог и шумно и зло сопя, набычившись и широко расставив ноги, стал перебирать в голове всевозможные способы наказания строптивой девчонки. Вариант надрать ей жопу ремнём показался ему самым подходящим…

Точно! Именно, что надрать! Достала уже!

Рука сама собой уже потянулась к ремню, висевшему на спинке кровати. Он на мгновение поймал её взгляд. В нём читался ужас и отчаянный вопрос: «Неужели ты на ЭТО способен?!».

Из Чудилина как будто вышел весь воздух – он сдулся, поник плечами, брови, сведённые к переносице, встали на своё обычное место. Стало нестерпимо стыдно. Блуждая потерянным взглядом, он посмотрел на её маленькую босую ногу. Агния её зябко поджимала, не желая ступать ею на холодный пол. В её глазах тоже отражалось раскаяние. Она тихо произнесла:

– Андрей, я больше не буду, отдай сапог, ну по-о-ожалуйста! – протянула она.

– Ну ладно, но больше так не делай! – Андрей подошёл к ней и надел ей сапог на ногу.

Но червячок самолюбия никак не хотел отпускать… «Истеричка» – подумалось в голове.

– А ты больше не говори такие слова про меня! И не думай тоже – я ведь всё слышу, понимаешь? – она откинула мокрыми руками прядь волос со своего лба. – И не истеричка я! Мне просто обидно!

– Ладно, мир, – нехотя согласился Чудилин, и пошёл приделывать к столу отвалившуюся ножку.

Некоторое время тишина разбавлялась только стуком молотка да жмаканьем мокрой формы в шайке.

Через четверть часа она поставила перед ним шайку с постиранной формой:

– Поможешь отжать? А то у меня сил не хватит. Давай, я с этого конца, а ты с того…

Чудилин отобрал у неё всё, что она постирала, и быстро отжал всё это сам, мотивировав свой поступок просто:

– Если я закручу с одного конца – ты же второй не удержишь. Я ж тебя вчетверо сильнее. Один справлюсь.

Она пожала плечиками, молча отвернулась. Когда он отжимал постиранное, она бросила украдкой пару взглядов на его мощную мускулистую спину, где от каждого его движения играли узлами комья мышц. В свои 23 года Андрей Чудилин был развит прекрасно: высок, строен, подтянут, красив. Пока он развешивал сушиться на печке постиранную и отжатую форму, она исподтишка рассматривала его со спины…

Через два с половиной часа, когда чистая, отстиранная и почти досуха отжатая Андреем форма подсушилась на печке, он оделся во всё чистое («Эх, погладить бы! Да где же сейчас этот утюг найти?!»), застегнул ремень, заправил складки гимнастёрки за ремень, и надел сапоги.

– Двадцать-ноль-ноль, – он посмотрел на часы – почти. Можно сказать, успели. Пошли в столовую.

– Зачем? – захлопала она ресницами. Агния тоже уже успела переодеться в выстиранную и высушенную форму.

– Здрасьте, я ваша тётя! – Чудилин раскинул в стороны руки, – Как зачем? На ужин! Или ангелам и на земле кушать не полагается?

– Ну почему же… – она смутилась. – Полагается, наверное… Я не знаю… Да я что-то не хочу….

– Не хочет она…– он весело хмыкнул, и за плечики легонько подтолкнул её к выходу, – Положено! Пошли!

– Так, стоп! – он резко остановился, и критически осмотрел её с обеих сторон, поворачивая её как куклу, за плечи.

– Чёрт! – он поспешно полез в свой вещмешок, секунд десять тщательно в нём рылся, и тут три его пальца вдруг высунулись в прореху в дне мешка, – едрит твою налево! – выругался он, – осколком пробило!

– И что? – девушка наклонилась к его вещмешку.

– Да вывалились иголка с ниткой… и зубная щётка вроде тоже, – расстроенно сообщил он.

– Это чтобы дырочки от пули на моей э-э… гимнастёрке зашить, да? – поймала она его мысль.

– Для этого самого…. Тьфу ты! – он в сердцах плюнул, и засунув руки в карманы галифе, прошёлся по горнице, – ну, непорядок же! Как людям-то на глаза показаться?!

Сзади послышался шелест снимаемой одежды…

Он обернулся и обомлел: девушка тихонько сидела на лавке, держа свою гимнастёрку на коленях и быстрыми, отточенными движениями ловко зашивала дырочку от пули.

– Это ты… ты… как успела? Откуда иголка с ниткой…. Взялась? – опешил лейтенант.

0на перегрызла нитку зубами, перевернула гимнастёрку другой стороной, и бросила на него быстрый взгляд:

– Ты забыл, кто я?

Чудилин с шумом втянул воздух:

– Мда-а… сотворила, значит? Что, опять? Теперь уже и иголку с ниткой?

– Ага, – она быстро кивнула, – давай и твою. Снимай уже, я заканчиваю.

Лейтенант стянул с себя гимнастёрку, и держа её в руках, с неподдельным восхищением смотрел, как её маленькие и ловкие пальчики буквально порхали, доштопывая уже вторую дырочку в её гимнастёрке…

Она оделась, протянула руку:

– Давай!

– Слушай, я вот что подумал… – начал было лейтенант свою очередную мысль.

– Да поняла я, – она кивнула головой, – эту дырочку я зашью немного иначе. Чтобы вопросов было поменьше.

– А…. м-да… – привыкнуть к тому, что кто-то схватывает твою мысль быстрее, чем ты её успеваешь озвучить, было очень непросто, – я ещё вот о чём хотел сказа….

Она, перекусывая нитку, опять кивнула:

– Ага. Буду помалкивать, иначе могу наговорить лишнего, – она сунула ему в руки его гимнастёрку, – а если мне всё-таки надо будет ответить, то я должна сначала прислушаться к твоим мыслям – там я найду подсказку. Так?

– Ну, в общем, ты всё правильно понимаешь, – он действительно сильно беспокоился о том, чтобы его спутница не послужила причиной какого-нибудь неожиданного конфуза при встрече с будущими сослуживцами. Он вздохнул, ещё раз бросил взгляд на часы, – Ладно, пошли. Авось пронесёт.

Глава 5. Пойдёшь ко мне ведомым?

В столовой для лётного состава было людно и весело – за этот день был всего один вылет шестёркой, и похоже, удачный: все вернулись целые и невредимые. Совершившие в этот день боевой вылет весело опрокидывали свои заслуженные 100 грамм, остальные их дружно подначивали и шутили. Чудилин, войдя, представился:

– Лейтенант Чудилин, будем воевать вместе, это мой стрелок, сержант Чудилина.

Со всех сторон нёсся весёлый гогот, подтрунивания:

– Жена, что ли?

– Жена, – коротко ответил Чудилин.

– Давай к нам, лейтенант, со своим стрелком! И жену свою сюда тащи! – зареготали дружно несколько молодых парней.

Поговорив немного с лётчиками, лейтенант сел за свободный стол, и посадил Агнию рядом. Подошла официантка, и поставив перед ними тарелки с ужином, стрельнула глазами на нового офицера, затем скользнула взглядом по девушке, сидящей рядом с ним.

– Компот сейчас принесу, – бросила она через плечо, удаляясь в сторону окошка раздачи.

– Это что, ресторан? – наклонившись к лейтенанту, шёпотом спросила Агния.

– Ну, какой же это ресторан? – оглянувшись («не услышал бы кто…»), пояснил лейтенант. – Просто столовая. Я ж тебе говорил. Для лётного состава, – добавил он.

– А это – лётчики? – она показала глазами на окружающих их людей.

– Лётчики. И стрелки тоже¹⁶

Она внимательно оглядывала окружавшую её непривычную действительность. Всё было внове, всё удивляло. Всё требовало хоть минимального, но разъяснения.

– А вон те, – наклонившись к нему и негромко, на ушко, – за дальним столом – что, водку пьют? Да?

– Водку, – кивнул лейтенант, – им полагается.

Чудилина здорово напрягал этот диалог: в любой момент их могли услышать и задать неудобный вопрос: «ты кого сюда привёл, лейтенант?».

Желая прервать поток неуместных сейчас вопросов, Чудилин придвинул к ней поближе тарелку:

– Ты, вот что, налегай-ка давай на котлеты.

Официантка принесла обещанный компот. Ушла, ещё раз стрельнув глазами.

– А за что водка полагается? – не унимался любопытный ангел.

– Ну как за что? За боевой вылет. Кто сегодня не летал – тем не полагается. Традиция, – пояснил он.

– Поня-я-ятно… – задумчиво прошептала она. – А что, и стрелки пьют?

– Конечно.

– Можно я не буду? Потом. Ну, когда мы тоже полетим…

– Можно. Слушай, давай уже ешь, хватит болтать!

Агния попробовала принесённый ужин. Немного подумала, потом встрепенулась, и опять потихоньку, на ушко:

– А что, пить не обязательно?

– Нет, не обязательно, – говорить с набитым ртом было трудно, – можешь не пить.

– А ты не будешь?

– Так, всё! Об этом – потом. А сейчас….

Договорить он не успел – к ним подсела пара опоздавших летунов (лётчик и стрелок – это было видно по их погонам). А лётчик, видать, был целый комэск – погоны-то у него были капитанские. На гимнастёрке капитана отсвечивал красным лаком орден «Красной Звезды», и ещё редкий пока орден «Отечественной Войны». Андрей Чудилин видел его впервые.

Капитан – молодой, лет 25…26, здоровый, плечистый, с уверенностью в движениях, сел за их столик, и просто, по-свойски протянул крепкую ладонь:

– Капитан Миронов, командир второй эскадрильи. Ты – Чудилин?

– Так точно!

– А это твой стрелок? – он кивнул в сторону смутившейся девушки.

– Он самый, сержант Чудилина, – и добавил: – жена.

После этого лейтенант скосил глаза на Агнию и подумал специально для неё, надеясь, что она услышит его мысль: «молчи, ради Бога, молчи!». Но она и сама, видать, поняла, что с лишними вопросами надо обождать, и сидела теперь молча, как будто набрала в рот воды.

Капитан коротким кивком головы влево показал на своего стрелка:

– Старший сержант Никишин. Николай. Очень рекомендую: лучший стрелок эскадрильи и внучатый племянник барона Мюнхгаузена.

Стрелок комэска, тоже плечистый, но поменьше ростом, чуть постарше капитана, с живыми глазами, и с модными косыми бачками на висках, от неожиданности аж поперхнулся. Капитан похлопал его по спине могучей ладонью:

– Кушай, кушай, Колян! – засмеялся капитан, – не обращай внимания, – и повернувшись к Чудилину, продолжил:

– Мне про тебя в штабе сказали, что ты к нам из истребителей попал. После ранения, стало быть?

– Так и есть, – нехотя подтвердил Чудилин, – переучился, потом запасной полк.

– Да это ерунда! Главное, что не желторотый. У тебя же и сбитые вроде есть? – слегка прищурился комэск.

– Ну, есть, – и поймав вопросительный взгляд, Чудилин скромно добавил, – пять. Просто повезло.

– Ну да, «повезло»! За «повезло» такие награды на грудь не вешают! – капитан кивнув, показал глазами своему товарищу на награды лейтенанта, – понял, Николай, каких нам людей порой судьба присылает? – он обратился к своему стрелку.

– Угу… – кивнул тот с набитым ртом.

– Тогда слушай сюда! – он немного наклонился к своему собеседнику, – у меня как раз забрали ведомого. Вон, вчера молодые пришли – он показал глазами на соседний столик, – одного из них ведомым к старшему лейтенанту Кутееву поставили. А старший лейтенант Кутеев до этого сам был ведомым. У меня. И вот теперь мы с Колькой, – он ещё раз хлопнул по спине своего стрелка, – вроде как сироты. Сапожник без сапог. Короче: пойдёшь ко мне ведомым?

Андрей так и просиял от счастья: быть ведомым у командира эскадрильи – это высшая степень доверия к новичку. Но и большая ответственность: облажаешься – потом вовек не отмоешься.

– Конечно, пойду!

– Ну и отлично! Значит, договорились!

– А самолёты свободные в полку есть? – чтобы закрепить успех, решил на всякий случай уточнить лейтенант.

– Ситуация каждый день меняется: сегодня есть, завтра нет. Потери материальной части почти каждый день. Что-то ремонтируют, что-то списывают. Мы вон, с Колькой, – он оказал глазами на своего стрелка, – за неделю уже две машины сменили. Короче, завтра утром разберёшься. Да завтра и погоды лётной не будет: в метеослужбе об этом однозначно сказали. Так что время у тебя есть…

Некоторое время ели молча, насыщаясь котлетами с жареной картошкой.

– На Ленинградском фронте воевал? – как бы между прочим поинтересовался стрелок комэска, кивнув на медаль «За оборону Ленинграда», висевшую на груди Чудилина.

Тот молча кивнул.

– Сам-то из Ленинграда, так, что ли? Или нет? – прищурился старший сержант.

– Ага, из него самого, – лаконично ответил лейтенант.

– Ого! – воскликнул старший сержант, – земляки, значит! Я ж тоже – Ленинградский! А ты где жил-то, землячок?

– Так на Новоовсянниковской улице, недалеко от Кировского завода. На нём же и работал. Электромехаником, – спокойно и с достоинством ответил лейтенант.

– Новоовсянниковская… Новоовсянниковская… О! Это же… это же… – старший сержант приставил палец ко лбу и картинно наморщил лоб: – рядом с Огородным переулком, верно? Там ещё рынок на углу! Отчего же?! Очень нам это место хорошо знакомо! Эта улица твоя на улицу Стачек¹⁷ выходит, точно! – радостно вскричал Коля Никишин, – считай, соседи! Я-то с Лиговки! Совсем рядом!

– Ну да, – кивнул, соглашаясь, лейтенант Чудилин, – недалеко.

– Слушай, а это… товарищ лейтенант, – сержант Никишин вытер губы тыльной стороной ладони, – а это что, тебе на груди ещё для одного ордена пуля пыталась дырочку просверлить?

– Осколок, маленький, – спокойно ответил на подколку лейтенант, – сегодня на машине сюда ехали, пара мессеров нас обстреляла.

– А так это что ж, вы на той самой машине ехали? – Коля аж перестал жевать, – так ведь там Михалыча убило, ну, шофер пожилой такой был…

– Мы же и сообщили об этом, когда добрались.

– А-а-а… вон оно как было-то! – протянул Николай, – жалко Михалыча… А вы как же? Всё-таки пометило? – он кивнул на заштопанную дырочку на груди Чудилина.

– Да-а-а… так, ерунда! Гимнастёрку порвало да царапнуло слегка, йодом в медчасти помазали, и всё, а дырочку Агния заштопала уже, – Чудилин тепло посмотрел на тихо сидящую рядом девушку, – да и постирала тоже. Нас же из машины выбросило. В грязи побарахтаться пришлось…

– Агния. Агния… – пару раз произнёс Николай её имя, как бы пробуя его на вкус, – ничего, хорошо звучит. Слушайте, – он перескочил на другую тему, – а вы чего, на складе-то вещевое довольствие ещё не получили?

– Да там какая-то история приключилась, – замялся лейтенант Чудилин, – старшина говорит: это мол, могу выдать, это не могу… ключа какого-то он якобы не может найти…. Попозже, говорит, зайдите.

– А-а! Цукерберг! – Коля наклонился поближе, и произнёс тихо и конфиденциально: – жидовская морда. Опять что-то мутят. Снабженцы, – пояснил он, – сегодня уже не ходи, там замок висит. Иди завтра утром, и требуй, всё, что положено. А будут артачиться…

– Так, Колян, завязывай, – оборвал его комэск, – на тебя уже оборачиваются…

Коля уткнулся носом в тарелку. Хватило его ненадолго:

– Э-э… товарищ сержант, – это уже к Агнии, – а вас, что, тоже – осколком?

И показал глазами на заштопанную дырочку в её гимнастёрке. Девушка немного помедлила, как будто к чему-то прислушиваясь, и ответила:

– Не-е… это мне в госпитале выдали при выписке. Это чья-то чужая гимнастёрка. Там и сзади есть, вот, – она в пол оборота повернулась к сидящим напротив них комэску и его стрелку. Коля заглянул сбоку, чтобы лучше рассмотреть, и аж присвистнул:

– Ого! Сквозное! Вот парню-то не свезло! С покойничка-то одёжка! А ты то сама каким боком в госпитале оказалась? Ты ж вроде сюда прямо из училища приехала, на фронте ещё не бывала. Как успела-то?

Она ответила, опять немного помедлив:

– Да очень просто – за неделю до выпуска живот заболел. Доктор в сан.части посмотрел, посмотрел, и говорит: аппендицит, надо резать. Вот в госпиталь и отправили. Шесть дней там провалялась.

– К выпуску-то успела, получается?

– Успела… да только другую гимнастёрку уже выдавать не стали. Сказали: до части доедешь, там тебе всё одно новую выдадут.

– Дадут, дадут, – Николай жадно и со смаком выдул свой компот, – всё дадут. А потом догонят и ещё добавят!

Агния в лёгкой панике непонимающе посмотрела сначала на Андрея Чудилина, затем на капитана. Ей ещё многое предстояло понять….

Глава 6. Ангелы не спят.

В тот вечер лейтенант и его стрелок перезнакомились в столовой со всеми, кто там был, особенно с лётным составом второй эскадрильи. Народ был в основном, молодой, лет 20…23, некоторые чуть постарше. Молодые, здоровые, весёлые, они очень понравились Агнии. Как она позже призналась Андрею, она очень волновалась вновь оказаться среди людей. Но всё прошло, как нельзя лучше – сам факт наличия девушки-стрелка не особо удивил присутствующих – в первой эскадрилье таких было аж целых две. Да плюс обилие женского пола среди тех.персонала: техники, вооруженцы, мотористы, водители, парашютоукладчицы. В БАО¹⁸ было несколько зенитчиц, персонал столовой, опять же…

Опасаясь наговорить лишнего, Агния всё больше помалкивала, смущённо улыбаясь, но как губка, впитывала информацию, вихрем проникавшую в её сознание по всем каналам: зрение, слух, обоняние, осязание. Был ещё один канал: мысли окружавших её людей. Её буквально захватил вихрь непонятных для неё слов, понятий и устремлений этих, без сомнения, замечательных людей. Её личные ощущения и переживания, связанные с войной, которые ей тоже пришлось пережить при той её жизни (тогда, много лет назад), кардинально отличались от того, что её окружало в данный момент. Она помнила те голодные годы Империалистической войны, которую она застала, помнила то ощущение тотальной тоски и обречённости, которая сквозила во всех разговорах, читалась на всех лицах, особенно на лицах тех, кто ехал в теплушках на фронт. На убой, как тогда говорили. Хотя везде, во всех газетах писали иначе: «За веру, царя и отечество».

Здесь же, в столовой лётного состава, окружённая со всех сторон несколькими десятками жизнерадостных молодых парней, она видела и чувствовала совсем другую атмосферу. Ловя обрывки мыслей, и вслушиваясь в разговоры окружающих, она ощущала непоколебимую веру в победу, уверенность в своих силах. А небольшие и редкие признаки страха, которые нет-нет, да и проскальзывали у некоторых в обрывках их мыслей, тщательно скрывались от своих сослуживцев.

И теперь, после ужина, она молча шагала по темноте рядом с Андреем и раскладывала по полочкам в голове всё то, что она узнала во время посещения столовой. Вера у этих людей определённо была, но не в том привычном ей варианте веры в Бога, а вера в Победу. Поразмышляв над этим, она пришла к выводу, что это тоже неплохо, а в данной ситуации может быть, даже и лучше. Понятие Отечества у них было тоже в приоритете, правда, использовалось другое, но очень близкое слово – Родина. И они действительно готовы были отдать за неё свои жизни. И…. странно… ни одного слова, ни одной мысли про Царя… И даже портрета на стене нет…. Почему?

***

– Завтра подъём в пять тридцать! – вернул её к действительности голос её подопечного. Они уже пришли в своё жилище, и Андрей, присев на корточки у печки, подбросил в неё ещё несколько поленьев.

– Надо уже ложиться спать, да?

– Да надо бы… – смущённо сказал лейтенант Чудилин.

– Ну, ладно, я сейчас постелю, а ты иди, мойся там, зубы чисти и прочее… – весело сказала Агния, – и кстати! Вот тебе новая зубная щётка, – она протянула к нему свою маленькую ладошку, и на ней прямо из воздуха появилась зубная щётка, точно такая же, какая выпала у него сегодня утром из порванного осколком вещмешка, – не теряй больше, потеряшка!

Не найдя слов, Чудилин, благодаря, только кивнул в ответ – ну как привыкнуть к тому, что можно вот просто так взять и сотворить заново утерянную вещь, да ещё и покопавшись перед этим у него в мозгах, чтобы вытащить оттуда образ того, как эта вещь выглядела? Да ещё и эти её слова… Скажет что-нибудь эдакое, а ты потом расшифровывай!

Слегка озадаченный этим «и прочее», Чудилин, прихватив зубную щётку и коробочку с зубным порошком, шарахнулся за дверь.

«Что она имела в виду? Что я ещё должен сделать? Может что-то ещё надо помыть?» Ломал он себе голову. «Ё-мое!!» пронзила его внезапная догадка. «Неужели ЭТО?! Нет, не может быть – она же Ангел! С ней делать ЭТО никак нельзя! Или всё же можно?! Женой назвалась… Нет, нет, нет! Ни в коем случае!» рассуждая так, он не заметил, что увлёкшись, чистит зубы уже по четвёртому кругу. «Ёлки-палки, а если сама предложит, что тогда?» – терзал он себя.

В голову полезли воспоминания… После десятого класса он «ходил» с Мариной, красивой и смешливой соседкой, и по совместительству бывшей одноклассницей, которая почему-то выбрала его. Кино, мороженное, поцелуи, прогулки по ночному Невскому проспекту… Но ничего более. Вскоре выяснилось, что подобные прогулки она совершает и в обществе других парней. Последовало бурное объяснение, в ходе которого Андрей узнал, что у девушек, оказывается, бывают «искания», и что «…если он думает, что он самый-самый, то он слегка ошибается». И что любовь «надо завоёвывать». На следующий день он, как назло, столкнулся нос к носу со своим бывшим одноклассником Федей Столешниковым, который вел под ручку его (его!) Марину. Федька был шире в плечах, обладал здоровенными кулаками, славился как первый драчун в их классе. Что, однако, не остановило Андрея. Он встал на пути Федьки, и когда парочка поравнялась с ним, и упёрлась в него, каменными губами спокойно произнёс:

– Стол! Я ж тебе говорил, что Маринка моя. Вали отсюда.

Федька небрежно перебросил прилипшую к языку папироску справа налево и, быстро косанув взглядом куда-то вбок, выдохнул Андрею прямо в лицо:

– Тебе, что, зубы жмут, или глаз лишний? Я ж тебя…

Договорить Федьке Андрей не дал – врезав с ходу ему в переносицу, и оглушив его первым же ударом, и тут же левой врезал под дых, заставив согнуться. Третьим ударом снизу Андрей ловко поддел его под челюсть, а затем, не давая опомниться, под истошный визг Марины, несколько секунд отчаянно молотил его руками и ногами, пока тот не свалился на землю. Сбоку послышались крики, шум и матюги. Бросив туда заполошный взгляд, Андрей сразу вычленил из толпы двух бугаёв – Федькиных дружбанов (вот куда Федька косил глазом!). Два широкоплечих здоровяка расталкивая зевак, уже почти вырвались на свободное пространство, где зажимая руками разбитое в кровь лицо, корчился на земле их атаман. Андрей отскочил в сторону, сунул правую руку с разбитыми костяшками в карман, и удерживая её там, ощерясь, угрожающе прошипел:

– Ножа, падлы, захотели?!

«Падлы» как-то сразу сбляднули, и не желая вписываться за своего подрастерявшего авторитет пахана, ограничились посылом в сторону Андрея обещаний «ещё, сука, встретимся!», и пожеланий «теперь, гнида, ходи и оглядывайся!». Одновременно с этим пытаясь поставить на ноги своего атамана. А Андрей, воспользовавшись заминкой и общей суетой, быстро и благоразумно растворился в темноте.

Потом, петляя по тёмным переулкам, долго приходил в себя, засасывая кровь на разбитых костяшках, и пытаясь унять поганую дрожь в ногах – ведь никакого ножа у него в кармане не было…

После этого случая Федька обходил его десятой стороной, а Марина заявила Андрею, что «если он будет продолжать в таком же духе, то очень скоро сядет в тюрьму», и что Федьку она совсем не любит, но теперь сильно его жалеет, ведь ему «было так больно». Но на предложение Андрея сходить в кино, отказом, впрочем, не ответила, и всё-таки пошла…

Правда, подобные неприятности с прочими претендентами потом были ещё пару раз, но к тому моменту Андрею Чудилину стало понятно – это всё же не то, чего он хочет. Конфетно-букетный период прошёл, тайные кавалеры остались, и разбираться с каждым из них уже не было никакого желания… Но история их отношений так и не подошла к логической развязке, так как началась Война. А дальше его закрутило, завертело, и стало не до любви.

Правда, потом было несколько мимолётных, по-фронтовому ни к чему не обязывающих связей: в каждом авиационном полку всегда было некоторое количество женского пола – поварихи, буфетчицы, связистки, техники, оружейницы. Связи возникали, обрывались – люди гибли, получали ранения, их переводили в другие части…

А тут… Тут что-то совсем другое… Агния… Живой, реальный ангел! С ума сойти! За те несколько часов, что они провели вместе, он успел привязаться к этой вздорной, своенравной, но такой ранимой и наивной девчушке. И от неё зависела его жизнь. Целиком и полностью. В самом прямом смысле этого слова. В это он поверил сразу, после того, как она в деталях описала ему всю его жизнь, с точностью чуть ли не до минуты. Поверишь тут!

А сама-то, сама-то! Махонькая, силёнок у неё, как у цыплёнка! Как такая защитит? Да её саму защищать надо! Тоже мне, Ангел-хранитель называется! Ещё и загадки всякие задаёт: «иди, мол, чисти зубы и мой всё остальное! А что остальное-то?!»

Он очнулся от скрипа.

Открылась входная дверь, из неё вышла Агния с зубной щёткой в руках, и глядя на него, спокойно произнесла, чётко отделяя фразы:

– Я не предложу. И ты. Даже. Не пытайся. Я Ангел – и делать ЭТО в принципе не имею права. Иди, ложись, я тебе постелила.

На ватных ногах и с горящими ушами он ломанулся в дверь. Чуть не опрокинув по дороге скамейку в тёмном коридоре, добрался до своей кровати перед печкой, он, быстро раздевшись, бухнулся на кровать.

«Даже через две двери мысли слышит! Охренеть! Нигде не спрячешься! А сам-то, сам-то! Хорош гусь, нечего сказать! Со своим ангелом-хранителем женихаться собрался! Дурак! Идиот! Идиот!!»

Так, ругая себя последними словами, лежал он на своей кровати, от стыда за свои мысли, отвернувшись к стене.

Он слышал, как через пару минут она вошла в дом, притворив за собой дверь, потом повозилась немного у него за спиной, задула свечу и затихла. Он лежал, стараясь ни о чём таком постыдном не думать. Что бы хоть как-то занять голову, стал вспоминать тактические приёмы работы штурмовиков, вопросы навигации и пилотирования. Увлёкшись, не заметил, как прошло несколько минут.

В окошко заглядывала луна, своим призрачным светом освещая горницу. У него за спиной тихонько скрипнуло. Повернувшись, он в темноте обнаружил Агнию, сидевшую на колченогой табуретке в метре от его кровати. Она сидела спиной к нему. В майке и трусах, зябко обхватив себя руками за плечи.

– Ты чего тут сидишь?! – вскинулся он, приподнимаясь на локте, – чего не спишь-то?

– Ангелы-хранители не спят. – пожала она плечиками в темноте.

– А что они делают?!

– Не спят, и всё. Им нельзя – они оберегают.

– Даже ночью?

– Конечно.

Он опешил от такого её ответа, но потом быстро нашёлся:

– Слушай, так это там, на небе вы не спите. Ничего против не имею. Но здесь ты человек, и без сна тебе точно не обойтись. Физиология, понимаешь? Тем более, ты теперь – мой стрелок. И ты должна высыпаться, а иначе ты будешь сонная тетеря, а не стрелок. Как ты меня будешь в полёте защищать? Так что, иди давай, спи…

Его доводы, видимо, её убедили. Она встала и пошла за печку, где была её кровать. Но потоптавшись там секунд десять, она вернулась и снова села на табурет. Теперь уже лицом к нему.

Он повернулся к ней:

– Что ещё за фокусы?

– Нет. За печку не пойду – я должна быть рядом с тобой.

Он растерялся окончательно:

– Со мной на одной кровати?

– Ну-у, совсем необязательно… на кровати. – она дёрнула плечиком. – Могу и рядышком, здесь на табуретке.

Чудилин весь покрылся липким потом, в горле пересохло:

– А как же… как же…– дальше он не договорил, но, конечно же, подумал.

– А ты, Андрей, будешь держать себя в руках, вырабатывать характер, – предупредила она его.

И замолчала, выжидающе глядя на него. Язык как будто присох к нёбу, он облизнул внезапно пересохшие губы, не в силах вымолвить ни слова.

– Ладно, – она обиженно дёрнула плечиком, – ничего, посижу на табуретке.

Он решительно выдохнул, и откинул одеяло. Подвинулся, насколько мог, к стенке, и коротко сказал охрипшим голосом:

– Ладно, фиг с тобой, ложись….

Она молча просеменила босыми ногами по полу и быстро юркнула к нему под одеяло. Повернулась лицом к нему, поджала коленки к животу. Он почувствовал, как она прикоснулась к его телу холодными пальцами ног.

– Можно я погреюсь?

– Конечно, – он помолчал, затем добавил, – грейся, а то холодная, как лягушка.

– А ты бы ещё дольше держал бы меня на табуретке.

Он не нашёлся, что сказать ей в ответ. Стало стыдно и неловко.

– Мне всё равно холодно, так я не согреюсь, – она настырно просунула свои холодные маленькие ступни между его бёдер, чуть повыше его коленок. Он лежал, боясь пошелохнуться, и опасаясь подумать что-нибудь похабное, зная, что она всё равно это услышит. Она сложила руки на груди, сунулась к нему всем телом и ткнулась носом ему в грудь. Тут он уже полностью потерял над собой контроль. Вернее сказать, потерял контроль над одной из частей своего тела. Самый главный мужской орган, почти мгновенно налился силой, и по-предательски упёрся ей в ноги. Он попытался отодвинуться подальше, но она тут же, поёрзав, переместилась в его сторону:

– Не уползай, холодно. Дай погреться!

Он упёрся спиной в стенку – отодвигаться дальше было уже некуда. Пытаясь отвлечься, стал вспоминать варианты боевой загрузки Ил-2. (так: четыре «сотки» в бомбоотсеки, или туда же 192 ПТАБа, или в каждый бомбоотсек по четыре АО-25…. 4 ЭРЭСа… 132-х… или 8 штук РС-82…¹⁹)

Но орган жил своей жизнью, как разумный организм, пульсировал, и совершенно не собирался расслабляться. От слова вообще. Андрей от стыда был готов провалиться сквозь землю.

– Я…. – начал было он, – я…. это… это… тово…

Она прижала свой палец к его губам и произнесла:

– Молчи. Пожалуйста! Я всё понимаю. Все твои чувства для меня – как на ладони. Лежи спокойно, и послушай меня. Я тебя знаю уже 23 года, с момента твоего рождения – всё это время, круглосуточно я была рядом с тобой. И пипку твою распрекрасную видела каждый день, и по нескольку раз, если тебя это интересует. И в таком виде, как сейчас – тоже.

В голове вихрем стремительно пронеслись несколько жизненных эпизодов, о которых он даже под угрозой расстрела не пожелал бы никому рассказывать, касающихся этого самого… Чудилин почувствовал, как нестерпимым жаром, буквально адским огнём полыхают его уши. Было ощущение, что они превратились в два факела. В горле пересохло так, что казалось, там раскалённый, сухой песок…

– Так что этим ты меня не удивишь, – тихонько продолжала она. – Но я тебе хотела сказать совершенно о другом. Слушай внимательно, – она подняла к нему своё лицо, и посмотрела ему в глаза.

Выглянувшая было из облаков луна снова скрылась, горницу окутала кромешная темнота, и видеть он ничего не мог по определению, но! Он вдруг с замиранием сердца увидел, что её лицо сейчас само является источником света: оно едва заметно светилось в темноте – так светятся циферблаты на часах или шкалы на приборах в кабине самолёта. Но в отличии от того мертвенного, зеленоватого света, её лицо светилось мягким, тёплым и живым светом. Глаза блестели, как два самоцвета. От этого фантастического зрелища сердце у него в груди беспокойно заворочалось. Она, выдержав паузу, продолжила:

– Умирая, человек может стать ангелом-хранителем только в том случае, если он в своей жизни не познал греха. Ну, ещё иногда и те, кто погиб мученической смертью, сражаясь за свой народ и своё отечество. Ну и то, это только те, у кого других грехов немного. Эти становятся, как правило, очень сильными А-хранителями. Их ещё иногда называют Ангелы-воители. Но таких очень мало. Именно поэтому ангелами становятся в основном те, кто по молодости лет так и не успел нагрешить в своей жизни. Дети в том числе. И девственницы тоже, – она помолчала, – мне было 19, когда я умерла. Фактически ребёнок, понимаешь? И я была девственна, я даже ни с кем не целовалась, не успела… – добавила она.

– И если сейчас, уже будучи ангелом, даже временно пребывая в человеческом обличии, я совершу ошибку, и потеряю свою девичью честь, этим я перечеркну всё, – она пристально посмотрела ему в глаза, – Понимаешь? Всё! И я больше не смогу быть ангелом-хранителем. Ни твоим, ни чьим больше. Никогда.

Он сглотнул, и сдавленно спросил:

– Ты станешь человеком?

Она горько усмехнулась:

– Ох, если бы… Это было бы прекрасно. Но этого не будет – я стану падшим ангелом. А это…. – она помолчала, – а это… – она горько вздохнула, – хуже этого для ангела быть не может.

Они долго молчали. Андрей, потрясённый до глубины души, не мог вымолвить ни слова.

Она мягко улыбнулась, положила ладошку ему на лоб:

– Закрой глаза. Я сейчас тебя успокою, тебе станет очень хорошо и легко. Закрой глаза…

Андрей послушно смежил веки… и вдруг, о чудо! По телу стала разливаться, захватывая его, какая-то благость. Она накатывала волнами, она шумела галькой под потоками воды… волосы трепал лёгкий, тёплый ветерок, в нос били запахи воды, мокрых камней и сухих водорослей. Он увидел рядом с собой маленького мальчика в шортиках и рубашке с коротким рукавом. Мальчик сидел на корточках с лопаткой в руках и увлечённо строил из мокрого песка крепость на берегу реки. Время от времени мальчик бросал тревожные взгляды на середину реки и ещё быстрее работал лопаткой, почему-то стремясь как можно быстрее достроить свою крепость из песка. Андрей посмотрел туда, куда бросал свои быстрые взгляды мальчишка, и увидел, что посередине реки, хлопотливо выбрасывая чёрный дым из трубы, маленький буксир натужно тащит здоровенную баржу, гружёную щебнем. А на противоположном берегу угадывается Зимний Дворец. Андрей обернулся через плечо – за его спиной вырастала из песка покатая стена Петропавловки с острыми бастионами и маленькими башенками. За серой шершавой стеной из гранита высился золочёный пик Петропавловского собора. В нескольких метрах от мальчика, примостившись на брёвнышке, сидит, уткнувшись в газету, какой-то молодой мужчина…

Андрей, вглядываясь в его, такие знакомые черты, вдруг узнаёт его! «Это же мой отец! А что он здесь делает?»

Догадка внезапно озаряет сознание. Андрей поворачивается к мальчику, и узнаёт в нём себя: «так это же я!» И тут же, как из кусочков мозаики, сложилось понимание: «это я и мой папа, мне 6 лет, Это Ленинград, Дворцовая набережная, пляж у Петропавловской крепости, где мы часто гуляли с папой. Сейчас придёт волна, и я буду смотреть, выдержит ли моя крепость накат стихии, или нет? Это очень интересно!». Мальчишка с замиранием сердца наблюдает, как огромная волна, поднятая тупым носом баржи, добралась, наконец-то, до берега и обрушивает свою мощь на прибрежный песок. Она играючи захлёстывает песочную крепость, и шипя, мчится вверх, накрывая добрую часть пляжа. Мальчишка в диком восторге вскрикивает, и с опаской отбегает подальше, не отрывая восторженных глаз от могучей волны. Волна добегает до брёвнышка с папой, захлёстывает ему ботинки. Он, пропустив подкатившую к нему мокрую беду, чертыхаясь, поднимает ноги, но это не помогает – волне на излёте хватает энергии, чтобы захлестнуть брёвнышко, на котором он сидит, и изрядно намочить ему брюки… Вот это волна! Размахивая лопаткой и весело крича, мальчишка носится кругами по мокрому песку. Вот это волна! Не только его крепость перехлестнула, но и папе (папе!) штаны намочила! Счастье!! Восторг!!!

Андрей крепко спал, счастливо улыбаясь во сне… Агния ещё долго не могла уснуть, таращилась в темноту, потом тихонько встала, на цыпочках подошла к печке, взяла в руки старую, тяжёлую кочергу, и взвесив её на руке, вернулась к кровати. Осторожно, стараясь не шуметь, приставила её сбоку, ручкой поближе к себе. Тихонько, чтобы не разбудить Андрея, забралась под одеяло. И только после этого уснула беспокойным сном.

Глава 7. Безлошадный.

Андрей Чудилин озадаченно вертел в руках кочергу:

– Это что?

Агния, сидя на кровати, стягивала волосы назад, в задорный хвостик, и косила на Андрея глазом:

– Ну, кочерга…

– Зачем? – недоумевал он.

– На всякий случай. Мало ли что…

– Это с кем ты тут кочергой вздумала воевать? – хохотнул лейтенант.

– С кем, с кем… С кем надо, с тем и воевала бы! Да с кем угодно! – обиженно надулся маленький Ангел.

Лейтенант недоумённо хмыкнул.

– И не хмыкай мне тут! – она сердито смотрела на него, – моё дело – защищать тебя. Всеми доступными способами.

– Что, и кочергой тоже? – Андрей Чудилин едва сдерживал улыбку.

– Надо будет, и кочерга сгодится! Вот подкрался бы кто-нибудь ночью… Пока ты тут храпака задавал! А я бы – хрясь! И отоварила бы его по репе! Мало бы не показалось! – сказал, как отрезал, маленький Ангел, – и вообще, мне нужно настоящее оружие! Лётчикам на войне оружие полагается? Там, ружьё, какое ни то? Или ещё что-нибудь?

– Ружьё ей… ты ещё саблю попроси. И коня…

И видя её негодующий взгляд, внёс ясность:

– Да полагается, полагается! Пистолет. Токарев, ТТ.

– А мне дадут? – оставив обиду, с надеждой спросила Агния.

– Дадут, дадут. Всё дадут. – поспешил её успокоить Андрей, – всё, собирайся давай, пора уже в столовую на завтрак идти!

***

С утра моросил противный, осенний дождь. Вчерашний снег растаял почти весь. Под ногами смачно чавкала грязь. Идя из столовой после завтрака на КП, Чудилин особых иллюзий насчёт того, что всё сразу образуется в первый же день, не питал. Так оно и вышло: нач.штаба отправил его к инженеру полка, а тот, на ходу выслушав Чудилинское: « …готов получить техника и самолёт!», продолжая размашисто идти, только отмахнулся:

– Самолёты свободные есть, аж две штуки, но у одного двигатель менять надо, а у второго фюзеляж и левая консоль как решето, и обшивка с половины стабилизатора сорвана. Надо делать, а людей лишних нету – вчера утром пара мессеров на аэродром выскочила, прошлись над полем разок, штурманули, а там как раз техники самолёт в укрытие закатывали. Ну, и всех, что там были, одной очередью и прострочили. Четыре человека – сразу, да пятеро раненых, двое из них тяжело. Так что извини – с техником придётся подождать! Побудешь пока в резерве…

Не солоно хлебавши, Чудилин вернулся на КП.

Нач.штаба, капитан Зеленко, обернулся:

– Ну, с инженером что, разобрались?

– Разобрались, – с досадой выдохнул лейтенант, – самолёт есть, но надо ремонтировать, а техников, говорит, свободных вообще нет ни одного. Сказал, что мессеры вчера утром в гости наведались. Ну и прошлись по стоянке… народу поубавили. Как раз техники, говорит, и были.

– Да, было дело, – кивнул капитан, – охотники. Они к нам частенько наведываются, Да это, наверное, те же самые, что тебе по дороге встретились, ведь ты вчера около 13.00 к нам в расположение прибыл?

– Что-то около того.

– Ага, а они минут за сорок до этого здесь отметились. Они самые…. Так, вот что лейтенант! – нач.штаба поправил ремень, – ты не кипишуй, и лошадей не гони. Придёт и твоё время, – капитан подошёл и ободряюще хлопнул лейтенанта по плечу, – займись пока бытовыми делами, осмотрись, – он покосился на дырочку в Чудилинской шинели, – вещевое довольствие, наконец, получи!

Чудилин окончательно расстроился, виду, правда, не показывал, а в голове крутилась одна единственная, дрянная мысль: «всё, безлошадный…». Да-а… всё вышло так, как он изначально и предполагал…. Держа себя в руках, и никак не показывая того, что у него творилось в душе, лейтенант козырнул:

– Могу быть свободным? – и, получив подтверждение, он вышел из землянки, в которой расположился КП. На выходе его ждала Агния, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Ну?

– Баранки гну! – раздражённо ответил Андрей, – пошли, потом расскажу.

– А что с техником? Не дадут?

– Ага! Дали уже! – лейтенант еле сдерживался, – говорят, нет техника. Вчера те самолёты, что обстреляли нашу машину, дальше полетели. И прямиком на этот аэродром выскочили. И здесь порезвились – четверых убили, пятерых ранили. А это как раз и были техники. Так что теперь даже некоторые из тех, кто летает, тоже без техников остались. Мы тем более в пролёте. Не до нас им теперь. В резерве пока, говорят, побудешь. Да что я тебе рассказываю? Сама же слышала, как мне это инженер полка говорил! Приехал воевать, здрасьте-пожалуйста! Тьфу! – он горестно сплюнул.

– И, что дальше? – она сочувственно смотрела ему в глаза.

– Ждём. Сидим в резерве… Получаем довольствие, обустраиваем быт, он помолчал, и полминуты спустя добавил: – ладно, умереть всегда успеем, – и, увидев её расширенные глаза, невесело улыбнулся, – шучу.

– Дур-р-ак!! – она в сердцах стукнула его кулачком в грудь, – что ты такое говоришь? Не шути так.

– Ладно, прости, больше не буду, – ему стало стыдно за своё грубое обращение: она то в чём виновата?

Дождь зарядил по полной, и стало ясно, что погода на сегодня окончательно испортилась. Агния молча шла рядом, пытаясь примериться к его широкому шагу. Она прекрасно чувствовала смятение его мыслей, но понимала, что сейчас любые попытки успокоить его ни к чему хорошему не приведут.

Сначала они зашли на склад вещевого довольствия и сполна получили всё то, что им не выдали вчера: еле-еле унесли в четырёх руках. Кроме этого оба получили личное оружие – у каждого теперь был пистолет ТТ в кобуре и запасной магазин с восемью патронами. Дойдя до своего жилья, они разложили всё это богатство на обеих кроватях, и настроение у Чудилина заметно приподнялось.

Агния тонко уловила изменение его эмоционального состояния и, улучив момент, попросила:

– Слушай, Андрюш! А пойдём, ты мне самолёты покажешь, а? А то мы всё по каким-то складам да столовым ходим!

Идея Андрею понравилась:

– А почему бы и нет? Времени у нас навалом. Айда! – он махнул рукой и вышел из избы. Девушка торопливым шагом последовала за ним, через каждые пять-шесть шагов поправляя кобуру на правом боку. Кобура мешала, непривычно давила на бок. Агния, догнав лейтенанта, несильно затеребила его за рукав:

– Андрей, а Андрей…

– Ну? – он, нахмурившись, обернулся.

– А это… из пистолета-то я стрелять не умею… Научишь?

– Научу, научу. Потом. – отмахнулся он от неё, как от назойливой мухи – все его мысли в данный момент занимали самолёты, и ни о чём ином думать в данный момент он уже не мог.

Лётное поле располагалось в трёх сотнях метров от полуразрушенной деревни, и их разделял небольшой перелесок. Здесь же, немного особнячком от сохранившейся части деревни, в большом бревенчатом доме, находилась столовая для лётного состава и некоторые хозяйственные службы. Склад вещевого довольствия обретался в большом крепком сарае, тоже стоявшем неподалёку.

Шагая по дороге, которая вела к лётному полу, Чудилин читал наставления своему стрелку:

– Только ты вот что: не особо там ушами хлопай, и пальцем не тычь!

– Это как, ушами хлопать? – изумился ангел.

– В смысле, никак не проявляй своего удивления. А то у окружающих возникнут неудобные вопросы. Ведь все они уверены, что ты – борт.стрелок, который обучался несколько месяцев, и ты хорошо шурупишь во всех вопросах, так? И никакого удивления у тебя возникать не должно в принципе. Верно?

– Верно, – она, соглашаясь, кивнула, – а шурупить – это как?

***

Вид аэродрома Агнию поразил, она ошарашенно пялилась на острые, задранные вверх бронированные носы штурмовиков, на широкие распластанные крылья. Самолёты были покрыты камуфляжем, некоторые уже поверх камуфляжа были закрашены белой извёсткой. Бочки, штабеля ящиков, что-то ещё, крупное и объёмистое, накрытое брезентом; машины, передвижные печки для прогрева двигателей, обилие техников, мотористов, вооруженцев, которые, как муравьи, копошились вокруг техники, – всё это было для неё внове, всё поражало воображение.

Она шла, открыв рот, рядом с лейтенантом, и чуть ли не ежесекундно теребила его за рукав, задавая вполголоса очередной вопрос. Недалеко от них раздался хлопок, – в паре десятков метров от них крутнулся винт одного из Илов²⁰, гулко ухнуло, отдавшись в печёнках, и полсекунды спустя мощный, низкий гул заполнил всё вокруг.

Девушка от неожиданности вздрогнула, схватилась за рукав Андрея.

– Движок прогревают! – наклонился он к ней, и прокричал ей в ухо: – видать, что-то проверяют там!

– А что, полетят? – она тянулась снизу к его уху, пытаясь перекричать 12-цилиндровый, сорокалитровый двигатель, работающий на самых малых оборотах.

– Никуда они не полетят! Погода нелётная! Просто проверяют! – говорить действительно было трудно, и он поспешно потащил её, зажимающую уши, подальше от этого места.

Пройдя вдоль стоянок, прикрытых маскировочными сетями, под которыми стояло около трёх десятков Илов, они, наконец, вышли к другому краю лётного поля, где на козлах стоял один из штурмовиков. Фюзеляж его был выставлен в «ноль», а его центроплан²¹ облепило несколько вооруженцев, один сидел в кабине. За дальностью расстояния (а до них было около ста метров), было не разглядеть, чем именно они там занимаются. Рядом с самолётом стояли несколько ящиков, один из них был открыт, и в его нутре просматривалась лента с остроносыми 23-мм снарядами для пушек ВЯ-23²².

– А это что они такое там делают? – опять затеребил его за рукав ангел.

– Пристреливать оружие будут сейчас, – замедлив шаг, пожал плечами Андрей.

– А это как? И почему они этот самолёт на это… на эти деревяшки взгромоздили?

– Всё просто. Вот смотри! – Чудилин показал ей пальцем на видневшийся в четырёх сотнях метров от них большой деревянный щит, на который смотрел нос штурмовика, – во-о-он там, видишь? Это мишень. Вот туда сейчас и будут стрелять.

Вооруженцы, копавшиеся на центроплане Ила, тем временем гуртом слезли на землю по лесенке, приставленной к задней кромке крыла, и торопливо отошли подальше за хвост. Один из них остался в кабине.

– А зачем будут стрелять? – не унимался любопытный ангел.

– Ну как зачем? Это обязательно надо делать после того как….

Договорить он не успел: самолёт содрогнулся от короткой очереди, из стволов выметнуло огромные и ослепительные в утренних сумерках языки пламени, через долю секунды их обоих накрыл оглушительный грохот залпа, отдавшийся эхом от дальней кромки леса. От неожиданности немного вздрогнул даже Андрей. Девушка же буквально осела на землю, безвольно повиснув у него на руке. Ноги её подкосились, левой рукой она мёртвой хваткой вцепилась в рукав его шинели, да так, что маленькие костяшки её пальцев побелели.

– Господи!!! Так…так…так громко!! – она с перепугу таращила на него почти круглые глаза.

– Да ладно, не дрейфь! Нормально! – снисходительно рассмеялся лейтенант, поднимая её на ноги, – это с непривычки. Потом привыкнешь.

– Мне кажется, я к этому не смогу привыкнуть… – она замотала головой.

– Придётся.

Вооруженцы снова полезли по лесенке на центроплан самолёта. Чудилин же, как будто о чём-то вспомнив, потянул её к самолёту:

– А ну-ка, пойдём!

– Зачем ещё?! – она, испугавшись не на шутку, упёрлась ногами, – а вдруг он опять стрельбанёт?

– Не стрельбанёт, вон, видишь, – он показал рукой на вооруженцев, – опять полезли на крыло, – пока регулируют, никакой стрельбы не будет, пошли!

Она, крепко держа его за рукав, настырно упиралась ногами в землю. Он обернулся:

– Так, слушай! Ты мой стрелок? – он строго посмотрел на девушку.

– Да! – и упрямый взгляд из-под девичих бровей.

– А раз ты стрелок, то ты не должна бояться стрельбы! – он подождал секунду, и, стряхнув её руку, пошёл один. Она сорвалась с места, и побежала, догоняя его…

Пока шёл до Ила, стоявшего на козлах, сообразил, что, скорее всего, его дело – табак. Вряд ли у оружейников найдутся гильзы крупнее, чем те, что только что вывалились при стрельбе из окон выброса гильз в нижней части консолей штурмовика.

А вспомнил он минуту назад вот о чём: что неплохо бы им для дома сделать коптилку. А для этого требовалась гильза средних размеров, идеально 37мм, от пушки НС-37²³. Или чуть побольше…

А ещё пару минут назад, проходя мимо самолётов на стоянках, он не видел там ни одного самолёта с пушками НС-37, все с ВЯ-23. Отличить-то просто: торчит этакая оглобля из каждого крыла чуть ли не на два метра – увидишь, мимо не пройдёшь! Но, с другой стороны, может, всё-таки есть? Ведь, в конце концов, он ещё не знаком с расположением всех самолётных стоянок, может, где в отдалении и стоит звено самолётов с такими пушками? Просто он их ещё пока не увидел…

Короткий разговор с оружейниками развеял все надежды: на вооружении полка все Ил-2 были только с пушками ВЯ-23.

– Лейтенант, бери эти, – хлебосольным жестом оружейник повёл рукой в сторону выпавших на землю нескольких гильз, – для коптилки, и правда, маловаты, зато какую зажигалку козырную можно сочинить! Эх!

– Да не курю я! – махнул Чудилин в расстройстве рукой, – ладно, спасибо, мужики…

– Слышь, лейтенант! – окликнул его другой оружейник, – а ты к зенитчикам сходи, у них этого добра – как грязи! Вон они на окраине аэродрома стоят! – он показал пальцем на задранный в небо ствол 37-мм зенитки.

– И то верно, – хлопнул себя по лбу Чудилин, – спасибо! А ну-ка, пошли! – увлёк он за собой свою спутницу.

Пока топали по раскисшей земле до зенитной батареи, Чудилин успел объяснить Агнии, что такое гильза и как из неё делается коптилка.

– Ну не вечно же нам при свечке сидеть? – пошутил он, – а светильник сделаем, сразу светлее станет. Удобство!

Агния рассмеялась в ответ:

– Удобства у нас на дворе! А это так, что-то вроде масляной лампадки, что у образов ставят.

Лейтенант не нашёлся, что ответить, и продолжал идти, молча меся грязь.

Гильз на батарее тоже не оказалось – вчера эта зенитка огонь открыть не успела, а то, что настреляли пару дней назад, народ уже успел растащить.

– Не ты же один коптилку себе хочешь сделать? – усмехаясь, спросил степенный зенитчик, – Да ты не журысь, лейтенант! Вон там, за опушкой, на том конце поля, стоит ещё одна батарея – я видел, они вчера стреляли – мессеры как раз на них выскочили. Жалко промазали, – он не спеша раскурил свёрнутую загодя цигарку, – Километр отсюда, не больше. Только по полю не ходи – там дальше болотина – не пройдёшь. Вон там, – он показал рукой, – по лесу дорожка идёт, хоть и вкруговую, зато посуху. Чуть подольше получится, но зато как раз к батарее и выйдете.

Пошли по указанному зенитчиком направлению, и действительно, вышли на дорожку, которая по осеннему лесу шла в обход аэродрома. Агния шла рядом. Донимала его множеством вопросов, он думал о своём, невпопад ей отвечал. Она остановилась:

– Ну что ты всё время о другом думаешь?! Я же тебя об одном спрашиваю. А ты всё о другом думаешь, – и встретив его удивлённый взгляд, быстро пояснила: – о том, как бы умереть побыстрее!

– Это как? – насторожился Чудилин.

– А так! – она стала его передразнивать: – «где я техника найду?! Когда у меня самолёт будет?! Когда я полечу фашистов громить?!»

– А о чём ещё я должен думать? Я боевой лётчик! – вспыхнул в негодовании лейтенант, – я что, сюда прибыл на земле сидеть? Пока остальные летают? Ну, день, два… А потом будут уже в глаза смеяться! Безлошадный…²⁴

– Безлошадный? Зачем тебе лошадь? И кстати, кто такие эти мессеры, фоккеры, юнкерсы и хейнкели²⁵? Вчера в столовой о них очень многие…. Э-э… думали.

– А ты, получается, всем окружающим вчера в бошки залазила, так значит?! – опешил от неожиданности лейтенант. – И тебе не стыдно? Чужие мысли подслушивать?

Она смущённо потупилась:

– Стыдно. Очень, – она вскинулась: – а что я могу поделать? И не влазила я к ним в головы. Эти мысли у них вот так, – она покрутила пальцем вокруг своей макушки, – вьются. Никуда лезть не надо, они и так хорошо видны.

Встретив его недоверчивый взгляд, пояснила:

– Это только если надо вытащить из памяти что-то глубоко закопанное в ней, вот тогда надо в голову лезть, понимаешь?

Чудилин вздохнул, махнул рукой: мол, ладно, пошли дальше.

– А всё-таки, кто такие эти самые мессеры, фоккеры и прочие?

Он тяжело вздохнул, и, пока они шли по лесной тропинке, стал ей терпеливо растолковывать технические аспекты, касающиеся авиации противника, её деление на истребители, бомбардировщики, транспортные самолёты, и разведчики. Всё то, что является аксиомой для любого советского пилота, но совершенно непонятное для ангела-хранителя, спустившегося с небес для того, чтобы взять под личную защиту одного из этих пилотов.

– А безлошадный это кто?

– А это я! – горестно взмахнув руками, сокрушённо ответил ей лейтенант, и наткнувшись на её непонимающий взгляд, стал терпеливо пояснять: – безлошадным называют лётчика, у которого нет самолёта. Поняла?

– Ага! – ангел понятливо кивнул, – это я поняла, а скажи ещё вот что…

Так, оживлённо болтая, они подошли к небольшому сухому дереву, упавшему на дорожку, и перегородившему её. Лейтенант Чудилин подошёл с стволу. Взялся за него со словами:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

полуторка – ГАЗ-АА, небольшой советский грузовик, грузоподъёмностью 1,5 тонны.

Вернуться

2

Юнкерс-87 (Ju-87) – немецкий одномоторный пикирующий бомбардировщик с неубирающимися шасси в характерного вида обтекателях, за что и получил прозвище «лаптёжник». Юнкерс-88 – немецкий двухмоторный бомбардировщик. «Мессер» – немецкий истребитель Bf.109.

Вернуться

3

«Ишак» – советский истребитель И-16 начального периода войны.

Вернуться

4

Р-5 – тихоходный советский биплан 30-х годов, устаревший к началу войны.

Вернуться

5

Кассеты Бакшаева – лёгкие обтекаемые капсулы из деревянного каркаса, обтянутого авиаполотном, формой напоминающие кабачок или толстый огурец. Иногда их называли «люльками». Устанавливались на крыле самолёта, и использовались для транспортировки различных грузов, в том числе и людей в лежачем положении.

Вернуться

6

Перкаль – высококачественное тонкое полотно, применявшееся для обтяжки поверхностей самолётов в первой половине 20-го века. Пропитывался лаком.

Вернуться

7

ПВ-1 – авиационный вариант пулемёта Максима, но с воздушным охлаждением. Калибр – 7,62мм, 750выстр/мин. Ставился на самолёты с 1927 по 1940 год. Позже его сменил ШКАС такого же калибра. Но гораздо более скорострельный (1800 выстр/мин)

Вернуться

8

вообще-то, в обиходе, применительно к пистолетам, более привычно звучит слово «обойма», но с точки зрения оружейника, правильнее писать не «обойма», а «магазин». А посему этот термин и будет применяться далее по тексту.

Вернуться

9

Ил-2 – основной самолёт советской штурмовой авиации. Имел бронекорпус из брони толщиной 4-12мм от носа до кабины стрелка. Экипаж 2 человека – пилот и бортовой стрелок (сокращённо – бортстрелок, или просто стрелок). Для защиты задней полусферы бортстрелок имел в распоряжении крупнокалиберный (12,7мм) пулемёт. Полётный вес Ил-2 – чуть более 6 тонн, из них около 1 тонны приходилось на броню. Боевая нагрузка – до 600кг. Бомбы, реактивные снаряды (сокращённо РС), пушки и пулемёты позволяли успешно поражать наземную технику противника: танки, орудия, укрепления, а также живую силу противника. Огромную опасность Ил-2 представляли для механизированных колонн. Пулемётно-пушечное вооружение позволяло постоять за себя при атаках истребителей противника, и представляло большую угрозу для бомбардировщиков и транспортных самолётов.

Вернуться

10

«Мессер», «Мессершмитт» – немецкий истребитель Bf.109 немецкого конструктора Вилли Мессершмитта.

Вернуться

11

здесь могут быть некоторые расхождения с реальным положением – к сожалению, автор не обладает достаточными знаниями в этой области, и может ошибаться.

Вернуться

12

сюда вставлен кусочек реальной жизни действительно жившей в селе Берёзка (Тверская обл.) девушки Агнии Николаевны Ильинской. Похоронена в селе Берёзка на горе у храма.

Вернуться

13

Лётная книжка – персональный отчётный документ лётного состава, в котором, помимо прочего, указывается суммарный налёт на разных типах самолётов, а также показатели боевой работы, в том числе боевые вылеты и сбитые самолёты противника.

Вернуться

14

Красноармейская книжка – основной документ рядового и сержантского состава.

Вернуться

15

Увы, автор не может знать всё до тонкостей, возможны ошибки. Некоторые подробности вообще очень трудно узнать, приходится додумывать самому.

Вернуться

16

экипаж штурмовика Ил-2 состоял из двух человек: лётчик и бортовой стрелок, сокращённо – бортстрелок, или просто стрелок.

Вернуться

17

улица Стачек в Ленинграде впоследствии стала называться проспектом Стачек. Улица Новоовсянниковская и Огородный переулок – есть в Санкт-Петербурге и сейчас. Рынка на углу Огородного и Стачек давно уже нет, но были перед войной.

Вернуться

18

БАО – батальон аэродромного обслуживания

Вернуться

19

сотка – ФАБ-100, бомба весом 100кг, АО-25 – небольшая бомба весом 25кг, ПТАБ-2,5 – маленькая противотанковая кумулятивная бомба, РС-132, РС-82 – реактивные снаряды калибром 132 и 82мм.

Вернуться

20

Ил-2 – основной самолёт штурмовой авиации, имел бронированный корпус (бронирован был только нос и средняя часть фюзеляжа) и мощное вооружение. Экипаж: два человека – лётчик и бортстрелок. Полётный вес более шести тонн. Чтобы таскать всё это хозяйство, самолёт был оснащён рядным двигателем водяного охлаждения мощностью 1720 лошадиных сил.

Вернуться

21

центроплан – та часть крыла, которая непосредственно примыкает к фюзеляжу, а точнее, та его часть, что ограничивается стойками шасси.

Вернуться

22

ВЯ-23 – авиационная пушка «Волков-Ярцев, калибр 23мм», устанавливались на Ил-2

Вернуться

23

НС-37 – авиационная крупнокалиберная пушка «Нудельман-Суранов, калибр 37мм», с 43-го года устанавливалась на отдельных партиях Ил-2, проходивших войсковые испытания.

Вернуться

24

«безлошадный» – лётчик, у которого временно нет самолёта.

Вернуться

25

сленговые названия немецких самолётов, распространённые у советских лётчиков.

Вернуться