Российский колокол
№ 5–6 (36)2022

Ежеквартальный журнал художественной литературы

Издаётся с 2004 года

Слово редактора

Андрей Ложкин

шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Жизнь непредсказуема. Этим она интересна и одновременно тревожна. Человеку хочется нового, но вместе с тем – чего-то надёжного и неизменного. Как времена года, как осень, которая приходит в свой срок после лета.

Поэтому «Российский колокол», несмотря ни на что, остаётся со своими читателями, приходит к тем, кто его ждёт, вопреки всем трудностям.

Новый номер – хорошая возможность поставить на паузу тревоги, ненадолго от них отрешиться и в то же время через чужое слово новыми глазами увидеть реальность.

В этом выпуске представлено продолжение романа Александра Лепещенко «Смерть никого не считает». Необычное плаванье необычных людей, которые по-особому смотрят на мир, продолжается. Где оно закончится, неизвестно, как неизвестно, куда может завести человеческая мысль, начавшая своё движение сквозь эпохи и культуры.

У поэта и писателя Василия Стружа – своя дорога, свой нелёгкий поиск того, что в смутную эпоху стало неясным и неуловимым.

Но проза представлена не только крупными формами. Любителей малой прозы заинтересуют миниатюры Елены Трухан, «краткосрочные опыты» Владимира Крупина, очень разные – от житейских заметок до социально-философских рассуждений. Рассказ Алексея Яковлева привлечёт тех, кому по душе объединение фантастики и реальности. Проза Якова Канявского – образец грустного юмора и тонкой иронии. Николай Куклев говорит о Библии и науке, которые в его интерпретации – отнюдь не две несовместимые вещи. В творчестве Владимира Миллера отражены лихие девяностые, в рассказах Людмилы Лазебной – более далёкое прошлое, а также настоящая жизнь.

Людмиле Лазебной и её роману «Цыганский конь земли не пашет» также посвящена рецензия поэта и общественного деятеля Андрея Ложкина. Кроме того, в журнале опубликована рецензия Олега Куимова на роман Александра Проханова «День» и статья Андрея Полонского «Осмысленная свобода», затрагивающая целый круг вопросов, касающихся философии и политики.

Ценителей гражданской поэзии, которая в то же время остаётся лирикой, порадует творчество Дмитрия Мурзина. Стихи Татьяны Баталовой привлекают обострённой внимательностью к жизненным впечатлениям, поэзия Вячеслава Теркулова – строгой мудростью, тревожным настроением с нотой надежды. А стихи Игоря Павлюка – это труд двух мастеров: украинского поэта и его переводчицы Любови Либуркиной. Другой переводчик – Энния Емельянова – знакомит читателей со скандинавской поэзией и представляет им собственные стихи.

Читайте! Пусть эта встреча с современной литературой порадует вас и пусть впереди будет ещё много таких встреч!

Поэзия

Татьяна Баталова

Родилась в Новосибирске в семье военнослужащего. Фамилия Баталова – литературный псевдоним, родовая по материнской линии. С раннего детства Татьяна живёт в Подмосковье.

Окончила Московский авиационный институт. Писать стихи начала уже в зрелые годы. Печатается в различных изданиях, в журналах и альманахах. Публиковалась в альманахе «Тени странника» журнала «Юность», во многих сборниках «Всенародная поэзия России» МГО СП.

Член Союза писателей России (МГО СП России) с 2010 года. Член Клуба мастеров современной прозы «Литера-К» журнала «Клаузура». Лауреат литературной муниципальной премии им. Андрея Белого (2016). Дипломант и лауреат международного литературного конкурса «Славянское слово» (2019, 2022).

Снегопад

Россия, детство, снегопад —
Слова, хрустящие снежками.
Они летают, гомонят,
Свет убеляя кружевами.

Белым-бело на белый лист
Ложатся хлопья-завитушки.
А снег искрится, бел и чист,
Фарфоровой небесной стружкой.

Ах, сколько снега! Знать, зима
Пылит пушистыми снегами.
Я зиму праздную сама
Своими снежными словами.

Россия, детство, снегопад —
Слова, летающие рядом.
Не уследить за снегопадом.
А звёзды всё летят, летят!..

Небо рядом

А небо рядом, небо рядом —
Вот только руку протянуть.
Заворожило снегопадом,
Запорошило чей-то путь.

И вьётся в снежной карусели
Пушистых звёзд весёлый рой,
И кружат шарфики метели,
И дразнят дерзкою игрой.

Я прислоняюсь к снегопаду.
Я с зимним небом говорю,
Не понимая – счастье рядом
И я в глаза его смотрю.

Там, по умытой акварели,
По розовой и голубой,
Плывут янтарики апреля,
Отмытые голубизной.

Тепло весеннее, отрада —
Вот только руку протянуть!..
А я стою под снегопадом,
И к солнцу загорожен путь.

В том царстве

В том царстве снежном – метельно, бражно.
Мукою снежной чадят холсты.
Люблю привычно, люблю отважно
И потаённо. А ты, а ты?..

Зима ли, лето… Уж лучше зимы
Залепят вьюгой небес стекло.
Качель качаю, а ты, любимый?..
Скользни недужьем в моё тепло.

Терпи поляны в прожилках света
В лиловых платьях с печалью глаз,
Качели солнца, качели лета
И странно нежный любви атлас.

К фривольным запахам приласкайся.
Дымки фиалок обвеют нас.
Укутать облаком не старайся,
Не обжигает любви атлас.

Невыразимо, печально, нежно
Снуют пылинки, струит тепло…
И я качаюсь в тумане снежном.
Меня в град сказочный занесло.

Сонатина

Всё выстрадано, пей или не пей —
Глоточек счастья, утра сонатина…
И этот марта высохший ручей,
И это небо будто из сатина.

Опять она – заступница-весна!
Вдохну поглубже воздух бередящий.
На голубой перине полусна
Танцует солнца луч – покой бодрящий.

И снова небо тянется ко мне:
Всплывает грусть, душа вздыхает жарко.
В её прозрачно-мутной глубине
Живёт любовь в предчувствии подарка.

Ах, музыка – случайный лёгкий бриз!
Душе приятна та ватага юных,
Смеющихся янтарно-острых брызг —
Напиток освежающий тархуна.

Он ожил – жизни маленький ручей,
Глоточек счастья, утра сонатина!
Я понимаю – это игры фей!
Моей любви чадящая лучина…

Блёстки детства

Мир детства блёсткой отзвучал.
Умолкли праздничные струны.
Балов сиреневый причал
Оставил в сердце воздух юный.

Как целомудренно капель
Танцует на упругой ножке,
И машет веточкой апрель
В раскрытое в весну окошко.

Как голубеет синева,
Растягивая дней гармошку,
Пушится на лугу трава,
И в пятнах солнечных дорожки.

Не покидает тень поста,
Сосна макушкой кружит небо.
Ромашка – девочка-мечта —
Впивается губами в небыль.

И та вселенная жива
Души рассеянной и щедрой!
Облиты солнцем кружева,
И дарит сад янтарь и цедру.

«О боже мой! Как хочется взлететь…»

О боже мой! Как хочется взлететь
Над суетой безумной власти мира.
Что я могу? Мне нестерпима клеть,
Но здесь со мною в закуточке – Лира!

Я вижу как лучом преображён
Тот холод на ступенях мирозданья.
И мне уже не страшен жизни стон
И жуткий отблеск вечного сиянья.

Как сладко жить и ложечкой звенеть,
Когда со мною Ангел божий – Лира!
Расплавился на блюдечке на треть
Молочный шарик нежного пломбира.

Не мучьтесь понапрасну. Жизнь права.
В один прекрасный полдень всё вернётся:
И пахнущая мёдом синева,
И милый мальчик, что всегда смеётся.

О боже мой! Как сладко луч ловить,
И прижимать ладонью к мирозданью,
И странный этот мир боготворить
За трепетное жизни колыханье.

«О боже мой! Как много мне дано…»

О боже мой! Как много мне дано,
Когда есть сад и жаркий цвет сирени,
Цветов сорочка, света полотно,
И радуги дождей, и светотени!

Гори, фонарь весёлых перемен!
Сплетай цветы, и запахи, и слухи.
Мне разбивать тугую кладку стен,
Я светлячок в руках у повитухи.

Сто первый раз сиреневую вязь
Переплывают ветра поцелуи.
Цветущий сад бормочет, подбочась,
И моет в небе розовые струи.

А в старом цветнике без перемен:
Идут дожди, и лето на подходе
Зовёт меня в душистый утра плен,
Где свет блажен и солнышко восходит.

О боже мой! Как много мне дано:
Моих надежд исхлёстанные тени,
Шеренги строчек, свитых в полотно,
И ветка сада дивного цветенья.

Божья светёлка

Стрекозка иль кузнечик,
не важно – синева!
Иду к тебе навстречу
пока душа жива.

Здесь красные цветочки,
роса и лопухи,
Здесь вяжутся сорочки
и пишутся стихи.

Иду к тебе два века,
несу любви багаж,
надежды человека,
грехи да сердца блажь.

Меж летом и зимою,
меж счастьем и бедой
светёлку божью мою
золотенькой водой.

С лежанкой – окна в лето,
а ставни на весну,
да с веточкой рассвета,
да с яблонькой в цвету.

Ты погоди, не ахай!
Коль выдержат шелка,
нательная рубаха
спасёт от сквозняка.

«Никому не нужны страдания…»

Никому не нужны страдания,
Никому.
Только ветер колышет здания,
Да во тьму

Убегают дороги. Пристально
Горячи
По ночам полыхают пристани —
Звёзд лучи.

Я устала скрывать ненастия
Всех побед.
Мне бы каплю земного счастия
Да разбег

В колоски золочёных зёрнышек
Птичьих нег
Полетели бы мысли-пёрышки,
Словно снег.

Тяжко мне без любви-участия,
Без тепла.
Я б взяла только кроху счастия.
Я б взошла

Синим солнцем, капелью, зёрнышком,
Колоском.
Будет тёплым для зорьки-скворушки
Новый дом.

Позолота

Моих печалей забытьё,
Высоких мыслей миг полёта.
Моё тончайшее шитьё,
Минутной славы позолота.

Мне горестно, коль нет мечты.
Мне горестно в кругах печали.
А эти радуги-мосты
Ужели вы не замечали?

Свет беспокоен и лучист.
Он тянет к вам свои излуки.
Он и скрипач, он и горнист.
Он извлекает солнца звуки.

Мелодия его легка,
Мелодия любви лучиста.
Плескаясь в венчике цветка,
В блеск окунает золотистый.

И эти радуги-мосты
Заворожённые стихали.
Цветок нездешней красоты
Ужель в душе не ощущали?

Бессмыслица моих потуг —
Такая странная работа.
И солнечный очерчен круг,
Мерцаний дивных позолота.

Летний снег

Не хочу я метаться по полю,
Словно снег.
Я росточек зелёный тополя.
Я побег.

Пахну сладко весенним паводком,
Синевой.
Дух мой плещется в синей заводи
Смоляной.

Я весне раскрываю листики
Солнце пить.
Я любви постигаю истину,
Чтобы жить.

Сладким духом, немыми воплями
В сини рек
Я плещусь тополиной тополя
Сластью нег

Я в плену гиблых ямок запаха —
Западня.
Синевы родники и заводи
Мне родня.

И со мною летает по полю
Миг иль век
Тополиное платье тополя —
Летний снег.

Энния Емельянова

Родилась 21 августа 1979 года в Киеве, где окончила девять классов средней школы. В 14 лет увлеклась Древним Римом и стала учить латынь самостоятельно. После начала украинизации отказалась переходить в 10-й класс. Семья переехала в Севастополь, чтобы Энния смогла получить достойное образование на родном языке. Там 10 лет прожили на Стрелке недалеко от Херсонеса. Вскоре после переезда стала ученицей, а затем выпускницей Севастопольской гимназии № 1 им. А. С. Пушкина.

После окончания МГУ получила российское гражданство и переехала в Москву. Владеет исландским, норвежским, английским языками, а также как филолог-германист может работать с древнегерманскими языками (основная специальность-древнеисландский). Продолжает изучение ирландского языка. В настоящее время переводит с исландского как поэзию, так и прозу, сотрудничая с издательствами. Работает в РАНХиГС в должности преподавателя на кафедре гуманитарных дисциплин Института общественных наук.

А у дома не молчит трава
(Севастополь)

I

А у дома не молчит трава,
Летняя иссохшая трава
Звуками знакомыми жива.
Там звенит земля летним стрекотом,
Отзывается птичьим рокотом,
Разливается высь искристая,
Ветерком плывёт даль игристая.
Ветер нас зовёт, море пенится.
Знать бы наперёд, что же станется.
Не молчит трава незаметная.
Там любовь жива беззаветная.
Не молчит листва. Я признаю всё.
Пусть восстанет явью, а не сном,
Пусть начнётся что-нибудь ещё
Где-то там, где наш остался дом.

II

Кружит кипарисовая высь,
Льётся бело-золотая резь.
Мы у дома снова собрались.
Высь пронзает звон, песня тихая.
Знаю горести, но не лихо я.
Знаю горести, знаю сложности
В мире чуждой мне осторожности,
Чуждой нам и мне. Нам ли каяться?
Бурями во сне грусть размоется.
Синева плывёт, воздух плавится,
А простор зовёт, сердце ловится.
Уходя в полёт, бойся пустоты.
А у дома не молчит трава,
Вторят ей деревья и кусты.
Будит память, памятью жива.

«Боготворю круженье старых крон…»

I

Боготворю круженье старых крон.
Они проносятся над головой,
Шумят и стонут, навевая сон.
Отец сказал: «Они качают небо».
Но здесь вас пробирает до озноба.
Мелькание белеющих стволов,
Блуждание берёз, тропинки, травы,
Изменчивая даль, холмов обрывы,
Земли родящей влажная утроба.
Водоворот лучей и облаков —
Листвы, воды и воздуха слиянье,
Стволов, ушедших в небо, переливы.
Безумство ветра Воробьёвых гор,
Земли и неба исступлённый спор,
Воды и выси дальнее сиянье.

II

Не только на границе двух миров,
Где облака качают пьяный лес,
Я слышу голос, кровный слышу зов.
Но вот укол знакомой милой болью.
Застигнутые памятной печалью…
И снова даль, и снова мы с тобой.
Мы выстоим и извлечём уроки,
Нас не утешит таинство разлуки
Тобой давно завещанной мне далью.
Не обратится призраком родной, —
Благословляя кровь свою и семя,
Всегда теплы родительские руки.
Отец, они качают облака,
А в отдаленьи катится река.
Смотри: наш мир и это наше время.

Солнце

Я желаю в движеньи лучей наблюдать
Вновь сияющей дали рожденье,
Я желаю почувствовать вновь благодать
В том священном и дивном вращеньи.

Первый свет мне глаза застилает волной,
Будит землю живительным током.
Пахнет в воздухе влагой и свежей листвой,
Её терпким, волнующим соком.

В то, что слепит глаза, я желаю войти
Своим взглядом и слиться в движенье
С тем, что в мире нам дарит и жизнь, и пути
К постиженью и дарит горенье.

Переводы

Ты была словно луч

Ты была словно луч, прорезающий тучи,
И на мокрой земле золотистый огонь,
Словно луч, что на жизнь, истощённую ветром,
Возлагает ладонь.

Ты была словно тот ветерок, что под вечер
Охлаждает цветок, день уносит сухой,
Словно тот ветерок, будто пальчики гладят
Серый камень глухой.

Ты была словно песня ночного покоя
Тех лебяжьих озёр, песня южных ветров,
Словно в летнем лесу, разогретом лучами,
Песня звонких дроздов.

Браги Сигурйоунссон, перевод с исландского

Скала и волна

Где волна о скалы бьётся,
В этом странном хоре
Радость лета раздаётся,
Плачет песня боли.
Стонет, рушится скала,
Сыплется песками.
Гладят камушки ладонь,
Стёртые волнами.

Где волна о скалы бьётся —
Двух миров граница.
Камень порче поддаётся,
Но не прекратится
Битва тверди и воды.
Издавна известно:
Никому не победить
На полоске тесной.

Где волна о скалы бьётся,
Пеньем всё объято.
Издали, где солнце льётся
Парусом заката,
Новое выносит к нам,
Битва претворяет
Твердь и воду… Брызги ран
Утро обагряет.

Кари и Ула Бремнес, перевод с норвежского

Дмитрий Мурзин

Родился в городе Кемерово 28 апреля 1971 года. Окончил математический факультет Кемеровского государственного университета (1993) и Литературный институт им. М. Горького – семинар И. Л. Волгина (2003). Ответственный секретарь журнала «Огни Кузбасса». Лауреат Всесибирской премии им. Л. Мерзликина (2015).

Печатался в журналах «Петровский мост», «Дети Ра», «День и ночь», «Наш современник», «Москва», «Октябрь», «Огни Кузбасса», «Сибирские огни», «Байкал», «Балтика» и др.

Автор восьми книг стихов. Член Союза писателей России. Член Русского ПЕН-центра. Живёт в Кемерове.

«Снимается наш Афоня на фоне Левиафана…»

Снимается наш Афоня на фоне Левиафана
То трезвый, то в шлемофоне, то, извините, пьяный.

Снимается наш Афоня – да там этих снимков с горкой! —
В Берлине и на Афоне, да в Пальма-де – блин! – Мальорке.

Афоня дерзит – но в меру, Афоня наш меру знает,
Терпеть не может премьера, но Путина – уважает.

Афоня такой спокойный, Афоня такой понятный,
Откроет окно Овертона, потом закроет обратно.

Афоня будильник вертит, ему на работу рано…
Пройдут и Левиафаны, Афоня и не заметит.

«У меня большая нога…»

У меня большая нога.
Неудобно.
Сорок шестой – сорок седьмой размер.
С юности я ношу не то, что нравится,
а то, что не сильно жмёт.
Раньше это были боты «прощай, молодость»,
сейчас какие-нибудь китайские кроссовки.
Невидимая рука рынка
не помогла
моей видимой,
заметной,
большой
ноге.
Однажды
на чердаке отцовского дома
я нашёл свои старые боты.
Удобные боты «прощай, молодость».
Примерил.
Оказались впору.
Молодость меня простила.

«Сергеев-Мценский, Новиков-Прибой…»

Сергеев-Мценский, Новиков-Прибой.
Как странен нынче путь в макулатуру…
Найти между страницами купюру
Страны иной.

И прошлое вскипающей волной,
Пощёчиной и бешеным аллюром,
Забытым поцелуем, пулей-дурой,
Беспомощностью, счастьем и виной

Нахлынет неотвязно, как икота…
Откуда здесь зелёная банкнота,
Прекрасен ли, ужасен наш Союз
Советский – и поди не разбери.
Аптека, ночь, канал и фонари…
Над трёшкою слезами обольюсь.

«Всё смешалось в миксере Облонских…»

Всё смешалось в миксере Облонских,
Перед тем как вырубили свет
И спустили прошлое в клозет.
Нам казалось, рынок – это просто.

Но ещё в начале девяностых
Человечек-горемыковед
Прикупил себе абонемент
На кончину круглой или плоской.

И, пробившись кое-как в партер,
Морщась от литавры и софитов,
Он считает раненых, убитых…

Кто-то ему сунул револьвер…

Нежно пахнет кровью дольче вита.
Человечьей кровью, ясен хер.

«Мы брали – ну и перебрали…»

Мы брали – ну и перебрали,
Затих наш умный разговор…
О чём играет на рояле
Непросыхающий тапёр?

Как у него выходит гладко,
Слащаво, всё да об одном…
Играет он о чём-то гадком,
О чём-то мерзком, неродном…

О чём-то гадком, чём-то мерзком,
Неторопливо, не спеша,
Так не по-русски, не по-детски,
Что аж кукожится душа.

Я морщусь, а сосед икает,
И нужно что-то предпринять…
Пока в тапёра не стреляют —
Он не научится играть.

«Разберите на запчасти…»

Игорю Дронову

Разберите на запчасти
Молодого донкихота.
Человек рождён для счастья,
Словно рыба для полёта.

Сердце разорви на части,
На четыре части света.
Человек рождён для счастья,
Как ондатра для балета.

Ничего не в нашей власти,
Только выбор: либо-либо.
Человек рождён для счастья,
А ондатра – это рыба.

Нашей долей даже глыбы
Начинают тяготиться:
Человек рождён для рыбы,
А ондатра – это птица.

Всё, чему учили в школе,
Позабудьте, перекрасьте.
Человек рождён для боли,
А ондатра – это счастье.

«Господь, свинью сооружая…»

Господь, свинью сооружая,
Соорудил её нелепо:
Свинья хорошая, большая
Не видит неба.

Свинья живёт иных не хуже,
Несёт свой поросячий хвост,
Она, к примеру, смотрит в лужу,
А видит отраженье звёзд.

Не видит звёзд потомок Евы,
Мычит, мол, скука.
Господь тебя нормально сделал,
Так что ж ты, сука?!

Январский сонет

Кончалось всё, особенно – январь,
Морозноликий, перегаростойкий…
Но дворник наш, пропивший инвентарь,
Вдруг отгвоздил себя от барной стойки.

Его запой – ровесник перестройки —
Закончился, как майя календарь,
И осветил починенный фонарь
Наш двор, враз переставший быть помойкой.

Сосед не верит: всё, мол, бесполезно,
Напьётся завтра хуже, чем вчера…
А я взглянул в глаза ему с утра,
И, кроме шуток, – там такая бездна…

Бормочет дворник: «Русский – значит трезвый!»
И добивает лёд в углу двора.

Новое кино

Прогуляться выйти субботним днём,
Завернуть в кафе невзначай.
И давайте папе пива плеснём,
Маме с дочкой заварим чай…

Но в кафе какой-то холодный свет,
Пиво – тёплое, чай – с тоской,
Потому решит семейный совет
Двинуть дружно в сад городской.

Там в саду стоит голубая ель,
Там когда-то белка жила,
Там в саду лошадка и карусель
И пин-понговских два стола…

Продают какую-то ерунду,
Постоять – устроит цена…
Духовой оркестр в городском саду
Так хорош, словно завтра война…

«Какое сильное звено…»

Какое сильное звено,
Но – выпавшее из цепочки…
Уменье свыше нам дано —
Как пропадать поодиночке.

По одному нас ловит стая:
Под дых – ага, по морде – хрясь,
Как бы резвяся и играя,
Но не играя, не резвясь.

«Вяло сигарету разминаю…»

Вяло сигарету разминаю.
Не курю. И не прошу огня.
Будто бы не знал, но вспоминаю
Тех, кто жил на свете до меня.

Как они здесь сеяли-пахали,
Как бывали здесь навеселе.
Как они наивно представляли
Всё, что будет после на земле.

Вот уж на чужом пиру похмелье,
Вот уж пальцем не туда попал…
Вряд ли они этого хотели,
Ничего-то я не оправдал.

Нет печи. А так – считай, Емеля,
Полон весь намерений благих,
Даже помолиться не умею
За безвестных пращуров своих.

Вздрогнув и очнувшись от напасти,
Брошу сигарету – баловство,
Задыхаясь от стыда и счастья,
Как Иван, припомнивший родство.

Вячеслав Теркулов

Родился 6 января 1965 года. Доктор филологических наук, профессор. Работает в Донецком национальном университете. Член Союза писателей ДНР. Автор поэтических сборников «Рябиновый сад», «Его величество сон», «Вечный подданный души». Лауреат литературной премии им. П. Беспощадного (1997), лауреат III Международного арт-фестиваля, посвящённого памяти Владимира Высоцкого «Я только малость объясню в стихе – 2021» в номинациях «Авторская» (3-е место) и «Специальная» (посвящения В. С. Высоцкому; 2-е место). Обладатель медали А. С. Пушкина «За большие заслуги в распространении русского языка» (2010). Публиковался в журналах «Молодая гвардия», «Родная Кубань» и др., в поэтических сборниках «Час мужества», «Выбор Донбасса», «Время Донбасса» и др.

«Допить этот август, возможно последний…»

Допить этот август, возможно последний,
По капельке, вязкую терпкость смакуя,
Шагнуть в свою жизнь, совершенно другую,
Как в поезд, идущий из области летней

В осеннюю область: там звон колокольный
Стучится в висках перебором вечерним.
Уйти в листопады, и это, наверно,
Окажется верным поступком безвольным.

Увидеть дожди на границе Вселенной,
Стучаться в окошки оставленных хижин…
Мы всё-таки ходим, мы всё-таки дышим
И в жизни обыденной, неполноценной

Пытаемся пить этот август последний
По капельке, вязкую терпкость смакуя.
Сентябрь одежду свою дорогую
Уже примеряет. Почти незаметны

На линии жизни следы исправлений.
Как весь этот август печальный, последний…

«Бессильный душ напоминает дождь…»

Бессильный душ напоминает дождь…
Как продолженье радиоэфира
В ночном дожде живут царицы мира,
И среди них монахинь не найдёшь…
Найдёшь блудниц и гордых поэтесс,
Безвестных повелительниц трамваев.
И дождь идёт, и город изнывает,
Прочувствовав весенний перевес
Пасхальных дней… Воистину воскрес
Твой Бог, твоё пленительное чудо.
И душ пошёл по телу многолюдно,
И дождь пошёл, как чудо из чудес.

«И море далеко, и образы печальны…»

И море далеко, и образы печальны,
Томительный рассвет переполняет дом,
И кофе поутру горчит необычайно
В пространстве городском…

В пространстве городском бесцветные маршрутки
Развозят суету по душам по утрам,
Преобразуя мир в расплавленные сутки,
Преобразуя нас, и терпкая жара

Нас заставляет жить без лишних одеяний,
И мы хотим туда, где море и песок.
Нас одевает день в неощутимость ткани,
В неощутимость слов, в неощутимость строк.

О мой короткий век, не прожитый у моря,
Ты так стремился в даль непознанных миров,
Ты продолжаешь жить с непризнанною болью
Разрушенных войною городов.

О мой короткий век, прощальным сообщеньем
Ты ходишь по умам возлюбленных друзей,
И ритмы лишних слов глухим сердцебиеньем
Звучат в тиши музейных галерей…

«Ну, что там у тебя? Опять весна?…»

Ну, что там у тебя? Опять весна?
Опять сирень и томное броженье
Души, её тоска подтверждена
Свеченьем окон: их предназначенье —
Светить всю ночь, как светится маяк
Под Севастополем, где стаксельная шхуна,
Плывущая по морю кое-как,
Спасается от гибели. Лагуна
Твоей квартиры создана судьбой,
Судьба твоя обыденно-печальна,
Но всё-таки, мой ангел, Бог с тобой,
И всё, что было, так необычайно,
Так удивительно. Вся прожитая жизнь
Полна событий, странных и обычных.
Прекрасно всё, ты заново родись,
Живи у моря в свете фантастичных
Июльских звёзд. Обыденный прибой,
Цикад звучанье, клёкот томных чаек…
И всё-таки, мой ангел, Бог с тобой
И этот сонный мир с индийским чаем…

«И ночь твоя уже не ночь…»

И ночь твоя уже не ночь:
В сплошном тумане сновидений
Ты никому не нужный гений,
Ты гений, убежавший прочь
Из лабиринта этих стен,
Из однокомнатной квартиры,
Из дома, города и мира,
Из преклонения колен
Перед бесстыдным божеством,
Живущим где-то по соседству.
Проходит по задворкам детства
И возвращается в твой дом
Твоя обычная тоска
И дрожь болезненная пальцев.
Бредут по улице скитальцы,
И ищет смыслы «Гугл Хром».
А смыслов, как обычно, нет,
Остался лишь в воспоминаньях
Последней встречи миг прощальный
И неуслышанный ответ…

«И в эти дни – жара и полный фарш…»

И в эти дни – жара и полный фарш:
Гипертония, вызов на работу.
И это так обычно для кого-то,
И этот кто-то – я. Желанен дождь,
Как для данайцев – проститутки Трои.
Но что-то тут летает над тобою,
А что это – не сразу и поймёшь.
Под вечер только пение цикад,
Стихает шум привычных комбатантов,
Все ходят тихо, словно на пуантах,
О чём-то очень важном говорят.
К примеру, что закончилась вода
На время или, может, навсегда,
Но это так… Лишь Гефсиманский сад
Цветёт-цветёт, стремясь плодоносить
Всё то, что так желанно для народа:
Котлеты, сплетни, дождевую воду,
Оранжевый платок, приятный вид
Из окон на прозрачный перекрёсток.
Так день проходит. Ты опять подросток,
И ночью мир с тобою говорит…

«Гуденье пчёл в предчувствии плодов…»

Гуденье пчёл в предчувствии плодов,
Ночного сада томное кипенье,
Как будто корабельных парусов
В преддверьи бури светопреставленье.
Есть сад, есть дом, есть полночь и покой.
Деревья, ощутив порывы ветра,
Качаются над грешной головой,
Прощая всё и разгоняя лето.
И кажется, предчувствие грозы
Важней грозы. Остановись, мгновенье!
Гуденье пчёл и трепет стрекозы,
И несколько минут – без сожаленья.

«Я закурю. Закончится война…»

Я закурю. Закончится война,
По улицам пройдут войска, и ночью
Всё так же будет виден из окна
Весь этот мир усталый и порочный.
Соседский заиграет патефон
Какую-то мелодию из детства.
И всё пройдёт, как марево, как сон,
Без ощутимых смыслов и последствий.
Я закурю. Бессонный интернет
В компьютере запомнит всё, что нужно,
И всё, что нужно, он сведёт на нет,
Оставив только то, что равнодушно
Признает верным. Кончится война.
Закончатся слова и недомолвки,
Но, как обычно, виден из окна
Ночной туман. Пустынной остановкой
Ночной троллейбус брезгует. Звенят
Под напряженьем голые троллеи,
А небо завершает звездопад,
Погасших звёзд ни капли не жалея.
Я закурю. В пред восхищенье сна
Я закурю, усталый и голодный.
Ну что ещё? Закончилась война.
И город спит всемирно, всенародно.

«И окно в этот мир на границе судьбы и безвестия…»

И окно в этот мир на границе судьбы и безвестия
Занавешено тонкой прозрачной дневной занавеской души,
И автобусы медленно движутся прочь из безвестной глуши,
Ну а мы остаёмся дышать, говорить, лицедействовать.

Лицедействует город в своей театральной извечности,
В лицедействе кофейных бесед зарождается день.
Этой новой весны отражённая в зеркале тень
Остаётся штрихом моей выстраданной человечности.

И, оставив портфель у двери, обожжёнными крыльями
Ты взмахнёшь, превратившись в небесный бесстыдный полёт.
Город смотрится в небо, живёт и чего-нибудь ждёт,
Ну а ты пролетаешь, и ангельскими эскадрильями

Заполняется день, город машет раскрытыми окнами,
Повинуясь желанью лететь в исключительный мир…
Только души в тиши растворённых в пространстве квартир
Остаются дышать кислородом дождя одинокого.

Эти крылья раскинутся в небе пространства безвестного,
Это небо останется жить в пелене облаков.
Этот тонкий рисунок значительней тысячи слов,
Этот день продолжает дышать, говорить, лицедействовать…

«В моих безумных сутках сто часов…»

В моих безумных сутках сто часов.
Сто демонов стоят за каждым часом
И смотрят на меня и безучастно
Губами шевелят. А в сотне слов,
В пыли, и в чьих-то странных политесах,
И в трепете вечерних занавесок,
И в скрипе переполненных шкафов

Я нахожу мгновенья прежних дней,
Которые в пространстве сточасовом
Меня зовут к моим первоосновам:
Дела, давно забытые, людей,
Людей, давно забытых и умерших,
Каких-то никому не нужных женщин
И корабли на берегах морей.

В моих безумных сутках корабли
Плывут и оставляют всякий мусор
На глади сочинений безыскусных.
А демоны мне шепчут: удали
Все глупости, все городские мысли.
Есть сто часов для сочиненья истин
В предвосхищенье берега земли

Пустого острова. Есть только сто часов.
Есть только миг в пространстве сточасовом.
Ты соберись: порой одно лишь слово
Важнее, чем сто тысяч тормозов,
Которые, возможно, не спасут.
А демоны опять чего-то ждут,
Безмолвствуя под тиканье часов.

«Мечешься, ходишь гоголем по улицам суеты…»

Мечешься, ходишь гоголем по улицам суеты,
Сетуешь о потере нравственных ориентиров,
Но мир, тебя окружающий, – это всё-таки ты,
Не станет тебя – и больше не будет этого мира.

И, может быть, это надо куда-нибудь записать,
Чтобы потом, перелистывая старый блокнот с подсказками,
Всё, что тобой забывается, медлительно забывать,
Как и положено богу, спокойно и беспристрастно.

Просто смотреть на небо – в небе сияет Ра,
Мыть свои ноги в речке, от холода цепенея,
Пить своё крепкое пиво, закусывая фуа-гра,
Выслушивая на видеохостинге вымыслы чародеев

О том, что мир – это ящик или подземный лаз,
О том, что вершина мира находится возле носа.
Тот, кто тебя рисует, по сути, твой богомаз.
Ты просто пьёшь своё пиво, выкуривая папиросу.

Мир сложен из стёкол окон и тёплых ночных дождей,
Мир – это только тобою придуманное пространство.
И если тебе не нравится, не сваливай на людей,
А просто поверь в своё вымученное постоянство.

Так заполни баклажку пивом ночных дорог
И положи в котомку махорку и бутерброды.
Нет ничего в этом мире, в нём ты сумасшедший Бог,
Придумавший его случайно вечером после работы.

Писатели ближнего зарубежья

Игорь Павлюк

Известный украинский поэт, один из ярчайших представителей современной литературы Украины.

Родился в Волынской области 1 января 1967 года. Учился в Санкт-Петербургском военном училище, работал журналистом. В 1992 году окончил Львовский государственный университет им. Ивана Франко, факультет журналистики. С 2003 года живёт в Киеве.

Доктор наук по социальным коммуникациям. Член британского ПЕН-клуба. Автор многих книг. На основе стихов Игоря Павлюка созданы театральные постановки. Его пьеса «Вертеп» входит в репертуар Львовского драматического театра им. Леси Украинки. Произведения переведены на русский, белорусский, польский, английский, латышский, болгарский, японский, китайский и другие языки.

Стихи из романа «Мезозой»,
где их автор – Андрей Наюк – лирический герой,
alter ego писателя

Перевод с украинского Любови Либуркиной

«Снова осень среди рощи плачет…»

Снова осень среди рощи плачет.
Золотеют люди и дожди.
Помним мы с тобой о том, что значит
Шёпот верб у ночи на груди.

Мы одни снимаем боли белым,
Жизнью полны с пятки до брови.
Тополя, опавшие несмело,
Молятся о смерти и любви,
Что тонки, как ми-струна на скрипке.
Светит рай в красе осенних ид.
Мы любви напуганы улыбкой,
А она смеётся и стоит…
Как в раю…
Печальная, босая.
Как в душе – туман,
Перун и крест.

Осень захлебнулась голосами,
А на небе светлый серп воскрес.

«Прочитана книга – твоя ладонь…»

Прочитана книга – твоя ладонь,
Написано – сто страниц.
Иду я, расхристанный, как огонь,
Людей изучать и птиц.

Покончил с собою вчерашний дождь.
Белеет весна вокруг.
Не первый, не ранний…
Ну что ж, ну что ж…
Податливость сладких рук.

О, если б я выучил, если бы смог -
Воск на святой воде…
Из глины лепил бы святых богов,
Из рёбер их резал чертей.

А люди похожи, как иваси.
В глазах у них чёрный цвет.
Мы мордами тычемся в небеси,
И в звёздных сосцах ответ.

«Почему нетороплива вечность?…»

Почему нетороплива вечность?
По земле протоптано полвека -
От печали идола до свечки,
К человеку.

Видел дар: «Фемиде от Иуды».
Яблони мне любы и собаки.
Да святятся тут всех женщин груди,
Крылья чайки, профиль гайдамаки.

Сильные святятся в свете этом,
Мавки – в танце диком на поляне.
Да святятся сильные Тем светом,
Терпкие романтики – цыгане.

И луга, моря под чёрным сподом,
Как короны высохших империй.
Пусть святится рваная свобода,
Двери рая, адовые двери,
Тайна сини космоса, кургана,
Милая твоя улыбка тоже,
Тот, кто издавна стихами ранен,
Кто из рук не выпускает вожжи.

… Почему полынью пахнет вечность
И болит душа сильней, но реже?
Потому что Старая при встрече
Путь, как пуповину, перережет.

«Живу…»

Живу.
Стараюсь ненавидеть деньги,
Узнав о счастье радуги и гроз.
И женщины мои, роняя серьги,
Тугие косы кутают в мороз.

Я заблудился в зорях и ресницах,
Пропах мой хлеб собором и вином.
И в глубине меня скрипит криница,
Мой правнук от неё идёт с Днепром.

Печаль густеет.
Мотылёк бледнеет.
И кровь из носа, капельки тихи.
И кто-то туго и медово мелет
Мои секунды, вросшие в стихи…

«Печаль такая есть, которую не сгладить…»

Печаль такая есть, которую не сгладить,
Ломает берега -
Такая есть печаль…
А есть такая, словно ветер садом,
Когда пройдёт она, её бывает жаль.

А жизнь такая есть, которая над храмом,
И мельница веков такая как трын-трава.
И росчерком крыла она начертит шрамы -
Там умирать спешишь, где юность всё жива.

Прозрачны до костей стают слова поэта,
Но как они смешны перед лицом ножа!
Над сердцем, как слеза, замедлилась планета.
Не вытирай слезу, пускай стоит, дыша.

В старинный монастырь пойду учиться дружбе
С горами, небом, посланным судьбой.
И что ещё нам в этом мире нужно?
Чтобы цвела заря в короне золотой,

Чтоб мучили цветка вечерние минуты,
Надежда чтоб жила – там, за чертой, цветёт.
Ведь есть черта – её не обминуть, и
Печаль такая есть – зовущая в полёт.

«Печаль на сердце всё сильней…»

Печаль на сердце всё сильней -
Как лист к листочку.
Свист разгоняет голубей
И ставит точку.

Боимся тех, кто любит нас,
Как диких парков.
Солёным сном щемит вина
В глазах канарки.

Витрины дней.
И ресторан.
И песня Дива.
И кажется, уже пора
Уйти красиво.

Земля других родит, как сад.
А мы растаем…
Порезал палец – и роса
Течёт из раны…
И недожитая судьба
Мне так знакома.

И деревенская тоска,
Вселенной кома.

«Забытый дом…»

Наталье Старун

Забытый дом.
Река.
Нам так тогда любилось!
Зловещий счастья блеск,
Недолгий, как наш век.
Прошло.
Сбылось.
Взлетело.
Надорвалось -
Пророки, жулики,
Трава и человек…

Куда-то всё летит -
Стропила не удержат.
От магмы до зари
Ведёт печаль струна.
День светлый был, как сон.
Теперь такие реже.
Лимонно-чёрный блюз
У твоего окна.

Теперь куда идти?
Я стал твоим, набожным.
И рядом никого.
Я полюбил свой край.
И продана судьба.
В асфальте – подорожник.
А на костях полков
Сутулится трамвай.

Убили высоту.
Вам даль теперь как вымя.
Замёрзли от сует,
От руконеподач.
Тебя в себе века небритые носил я,
А после, как листок,
Сорвалась голова.

Смолчит двенадцать раз
Песочный сторож века.
И корень наш простит
Смирение крылу.
Ведь даже в лес идём -
А ищем человека…
Душа идёт к душе,
Как пуля ко стволу.

Шикарный был презент -
Прожить на этом свете,
В политики не лезть
И падаль не любить.
Забытый дом.
Река.
И никуда не деться,
Душою оторвавшись от земли.

Лебединая песня

Лебеди над полем пролетали
В розовой хрустящей тишине.
Скинули по перышку печали,
Словно гадкому утёнку, мне.

Над кострищем осени холодным
Пролетали лебеди, проле…
Над степями, где поэты модны -
Инопланетяне на Земле.

Там, где мхи как бороды пророков,
Души умерших давно людей…
Пролетали лебеди высо́ко -
И не видно больше их нигде…

И не будет…
И никто не знает,
Мир какой теперь им гнёзда вьёт.
А как вспомнишь стон их -
Так светает…
И душа готовится в полёт.

«Вот и всё…»

Вот и всё.
Скоро мёдом запахнет снег -
И ручные птенцы возле сердца
Собьются в стаю.
Напоследок приснишься,
Искорёжено всё во мне.
Я не знаю тебя, не знаю тебя, не знаю…
Я и косы твои целовать уже опоздал.

И крыло у печали моей каменеет рано.
Тихо, свято заходит наша с тобой звезда,
Чтобы после осыпаться цветом на мира раны,
Хотя мир и не сто́ит, поверь мне, таких, как ты.

Он не стоит любви,
Ибо истины в ней не хватает.
Улыбнись же мне перед тем,
Как навек уйти.
Только память, как птичка,
В родное гнездо возвращает.
Беловинными вишнями
Пенится юный свет.
И ничто не волнует.
И грусть по тебе случайна.
В пустоте можно жить,
Ведь и тени живут в траве.
Вот и всё…
Тихо-тихо.
Серебряно стонет тайна.

Созвездие

Созвездие похоже на людей -
Тех, что боятся правды и пророков,
И в молодости плещется своей.
Оно ещё, похоже, невысо́ко.

Кругом сияют Дева, Лебедь, Рак,
Неясную печаль успев отведать.
А Баба, как галактика, стара,
Легла, храпит на шкуре от Медведя.

И русый Овен ластится к вербе́…
И тихо так, словно целуют Рыбы…
Так вольно там, Заря, жилось тебе…
Нас подпали́ -
И мы вот так смогли бы…

«Нам можно всё…»

Нам можно всё.
Таким прощают зори.
А дети…
Дети детям не простят.
Горят деревья – говорят о горе.
Цветут деревья – так они молчат.

Что есть, то вроде
Истинно на свете…
Полубожественность -
Ран от неё не счесть!
Мой нежный ветер,
Мой сердечный ветер…
Иль слава – честь?

«Мир, в котором не выжить нежным…»

Мир, в котором не выжить нежным,
Притомился, сея смерть вокруг…
Дед упал, как собор заснеженный,
А богиня красы без рук…

Только вечно с берега разлуки
Без слезы, без слова, без тепла
Небо нам протягивает руки,
До холодного дотрагиваясь лба.

«Нам холодно и в цвете, и на свете…»

Нам холодно и в цвете, и на свете.
Ночное море, сонный мотылёк.
Во сне сквозь душу хочется лететь, и
К спасению путь очень недалёк.

От суеты… от высоты, от горя,
От счастья, безысходного, как миг
Проходит всё.
Как Атлантида, Троя.
Проходит, как жара, -
Хоть и гремит.

Но мы живём,
Гром в сердце не впуская,
Украли мы и воду, и огонь.
В раю тепло…
Не созданы для рая…
Чего желать?
Священного не тронь.

Пускай проходят
Варварства и души.
Покой проходит, взрывы и мечты.
Нам дальше, дальше…
Там не будет хуже,
Падения -
Полёты с высоты.

Ураган

И пришёл ураган дать свободу лесам,
А цветы в рабстве так и сгубились.
Белый корень фиалки, и ты теперь сам,
И с тобой ничего не случилось.

Чистокровной печали напьётся печаль
И в животную страсть обернётся.
Вот придёт ураган как начало начал…
Всё вернётся. Ничто не вернётся.

И клепсидра души тело лепит из фраз,
Протекает отравою в глотку.
Ураган же, придя, зацепился за нас,
Словно плата за волю и «водку».

«Челны в Днепре как слёзы на струне…»

Челны в Днепре как слёзы на струне.
У нас с утра как на Сатурне вечером.
Так хочется туда сбежать и мне,
Спасаясь от сердечного увечия.

«Гены забыли, зачем они и откуда…»

Гены забыли, зачем они и откуда.
Храм собираются строить у жертв на горбу.
Жить хоть и легче, любить всё труднее без чуда.
Боже мой милосердный, вот это я выбрал судьбу!

Песня и воля – лекарства души, как отрава,
Звонко проходит любовь – как аорты разрыв.
Лучше сжигать корабли, чем топить их в канаве.
Ветром точёные кони – минорный мотив.

Только кажется мне, об этом не пишут книги,
Низко головы клонят цветы, от росы тяжелы.
И не тонут в воде, и в огне не горят интриги,
И на сердце наведены фотокамеры и стволы.

От Рождества и до Тризны живём как мыши,
Но часовая стрелка – нам не указ давно.
Всех племён и народов брызнет весна по крышам,
С Юга на Запад девчат повезут и соль.

Жёлто-зелёная осень в лица «деньгами» кинет,
Пустит сквозь нервы небо – как голубую кровь.
Ангел с руками каторжника, не долетев, погибнет.
Я, беззащитный, не знаю теперь: прилетит ли вновь.

«Слишком вы́соко взял.…»

Слишком вы́соко взял.
Дотянуть бы, хоть и через силу,
До крутых виражей тех птенцов, что разбились об ад.
Как мой дед говорил, так и я говорю:
Боже милый!
Стих – для тех, кому трудно, и тех,
Кто не смотрит назад.

Вольным воля у нас, но спасённым не чувствовать рая:
Динозавровый хвост – это взятая в нимб тишина.
Слишком высоко взял…
Даже выше, чем Авеля Каин…
Как распятье Христа и как ветер, что видно с коня.

Словно осенью птицы, растаем в заоблачье синем.
Горизонт будет дальним – на тысячу лет световых.
Мы возьмём слишком высоко —
И Колыбель мы покинем,
Сохраняя у сердца земную волшебность травы.

«Люди любят меня – знать, неволя пришла…»

Люди любят меня – знать, неволя пришла…
Видно, скоро прощаться буду.
Стержень сердца ломается о пирамиду чела.
Белым голосом плачут люди.

Небо вспахано всё.
Не горит, не дымит
Полный месяц – от сосен щепка.
Ну а дальше не звёзды, а мы, а мы —
Только память о крови предка.

Как живётся – живу.
Отпел, отстрелял…
А повеситься – яблонь жалко.
Вправо глянешь – повсюду моя земля!
Влево – роды каменной бабы.

Среди синих туманов, ягнят, икон
Рыщу в поисках корня, святого клада.
Я не знаю, зачем я сюда пришёл
И на сколько.
И знать не надо…

«Очи как груди женщины…»

Очи как груди женщины,
Кормившей когда-то Бога.
Душа примерзает к городу
Лучше её не трогай.

Мы жизнь не свою торуем.
Скрипят доходяги туи.
И одинокий Демон от смеха
Судьбу врачует.

Слетают стальные маски
На воду цветы и плахи…
А запах утраты и ласки
На небо ползёт черепахой.

Страдает пустое сердце…
Черешня пьяная ночи
Порезала серп об серп той,
Ведь кто-то тут быть не хочет.

И волос кровью исходит.
Конь светлый, словно рыби́на.
И жизнь проходит, проходит.
И всё как дымная глина.

Богов колышут могилы,
И значит, мы смертью любимы.
Вот бы набраться силы
Спросить: куда мы?
И где мы?

«Этой раннею, невинною весною…»

Этой раннею, невинною весною
Среди сада яблонь и коней
Распрощаюсь, юность, я с тобою.
Ты меня любила всех сильней.

И не знаю, кто же изменился —
Я иль мир – за мезозойский миг
И какому сердцу я отснился
Без грозы, без боя, без обид?

Скрипки голос пил бы, пил бы, пил бы…
Сигарета под слезой молчит…
Я, как мир, смеяться так хотел бы
Над собою, звёздами, людьми.

Знал я славу, и любовь, и злото…
Ну и что?..
Печаль, одна печаль.
Можно ли коснуться анекдотом
Крика журавлиного ключа?..

Мир меняет кожу.
И небрежно
Опадают листья, цвет и плод.
Что же делать с тем, что неизбежно?
Как покинуть то, что без ворот?..

«Пока небо говорит серьёзно…»

Пока небо говорит серьёзно
С пращуров могилами во мне,
Новые стихи мои, как звёзды,
Не боятся сыпаться на снег.

«Время бьётся в моей кости…»

Время бьётся в моей кости.
Осень.
Листьев – на хлеб не хватит…
Рощу старую, где гостил,
На осеннюю рубят хату.

Ветер горло заткнул заре,
Афоризмы судьбой проверил.
Время кровью, да по коре
Одиночество ночи Верди.

Кто-то Хортицей был святой,
Берег милый держал корнями
И ладонями пил взапой
Лики светлые под огнями.

Время тени, а не меча,
От простора одни полоски,
Где седела в огне свеча,
Где шутов подгибались кости.

А в душе мостилась слеза
И впадала в хмельные росы…
Вдруг аукнется предок-казак
И его помянуть попросит.

Помянем.
Почему б и нет?
Ведь у Бога и нас помянут.
Но во мне уже нет ваших черт,
Только запах весны растянут.

Лакированный кровью свет.
Завертеплены деньги, листья,
А летающей голове
Только светлое счастье снится.

Очень душит душа звеня,
Матерщина – отчизне в спину.
Если чаша минет меня,
Значит, я уже вас покинул.

«…То ли утро, то ли лебеди…»

…То ли утро, то ли лебеди
За древлянским тем селом?
Иль петух кровавым гребенем
Чьё-то запалил весло?

Искры солнечного крошева,
Даль, виденьями полна.
Продаются очень дёшево —
За улыбку из челна.

За разделенную корочку
Птенчик так моргнёт порой
И такую скорчит рожицу —
Как у рыбки золотой.

И звезда в реке качается,
Крутит ветер нам чубы…
Только дни уж собираются
Для осеннего «курлы».

«Без денег был…»

Без денег был.
Цена его свободы.
Безгрешье и грехи держал в узде.
На фоне огненном был дух его народа.
К себе он шёл, как ливень шёл к воде.

Любил одну.
Не так, как люди ждали…
А так любил, как любится,
Как знал.
И зодиак, родной, неодичалый,
Казалось, в нём всю истину искал.

Кто будет с нами?
Что же будет с нами?
Звериный круг и ветер на глазах.
Знал души предков там, за воротами,
Посеченные в песнях и в полях.

И слава надоест.
Одни стихи врачуют.
Ничто не страшно.
Много счасть у нас.
Иуды в крылья демонов целуют.
Но сребреников им никто не даст.

Тонки дожди, как голосок у флейты,
Как тень моих печально-юных доль.
И Рождество пришло.
И лица наши бледны.
Высокий крик застыл на ноте соль.

«С ролью мне опять не повезло…»

С ролью мне опять не повезло
В чёрно-белом жизненном спектакле,
Чтобы различать добро и зло,
Меж которых кровь цветёт по капле
На стекле часов, живых песком
И как будто в капельницах белых,
Из Пути течёт так молоко
В черепа прапращуров оселых.

И зовут, вздыхая надо мной
(Будды мешковаты, будни бедны),
Издавна освяченной водой
И пасхальным запахом обедни.

Только материнка и полынь.
Только матери – не матерится.
И достойной не было войны,
Чтоб упасть в ней – как воды напиться.

Старою волчицей ходит страх,
Пустота – паяцем престарелым,
На берёзах красная кора
Вспоминает журавлей несмело.

Правда в маске.
Маска вся в грязи,
Как щетина хортицкого мачо.
Искренней ощеренности дни,
Где душа уж ничего не значит.

Вот пройдём, растаем в забытьи.
Облака над нами умирают.
Тает лёд в калиновой крови…
Мавки научились – и стреляют.

«Звоните мне, когда захочется…»

Звоните мне, когда захочется.
Я буду нежным, словно снег.
К солёной пасеке Пророчицы
Я возвращаюсь ото всех.

Мой первый путь как небо звёздное,
Второй – закончится крестом,
А третий – сеян ветра зёрнами.
Печалей – стихотворный том.

Они смеются, оголтелые,
И в чёрной дрожи бьётся плоть.
А я оставлю свету белому
Рябины сказочной тепло.

Под когтем вынесут журавлики
Мою отчизну в тёплый край.
Издалека пою куражливо
То ли «прости», то ли «прощай»…

Тоску оставлю терпко-кислую,
Немного шуток и грехов.
И променяю гору Лысую
Я на объятья поездов.

Кому-то вечно будет мариться
Любовь моя в глухих громах.
Лишь сердцу биться и не каяться…
А в прошлом корчится зима.

А позади просторы стелются,
И кровь свободная, как дух.
Я буду нежным, как метелица,
В эдемско-адовом саду.

«…Бескрайняя убогость деревень…»

…Бескрайняя убогость деревень —
Мелодия бездомности над нами.
И жить, и умирать – такая лень
В просторе между мамами и львами.

И города птенец, бетон села —
В моей слезе, что на Днепре разведена.
О судьбы, судьбы – капелька с весла.
Не люди, только судьбы есть поэтами.

А мы живём под небом просто так.
От истины – для рая – отрекаемся.
Разбойники по двум бокам Христа.
Кресты растут по всем углам бескрайности.

Весенний мотив

В гнезде качается птичья семья,
Ей майская ночь – спасенье.
Сияют звёзды лишь для себя.
Мне светят только деревья.

Далёко-далёко… в твоих очах
Костры догорают предков,
Смеётся оплавленная свеча
Над молодою соседкой.

В росе отражённый Чумацкий Путь…
Мечты позабыто тлеют.
И космодромам полей не вернуть…
Дожди нас небом засеют.

«Речка засеяна цветом-снегом…»

Речка засеяна цветом-снегом.
Стихи.
Поцелуи.
Мир…
Совсем недавно ещё я бегал
С папоротником в крови.

Бурю посеял.
Солнце катилось.
Осень пришла – не жаль.
Нежные вздохи… только не милой.
Зори как блеск ножа.

Так и не поняли мы друг друга.
Речка текла-текла…
Как журавлей провожаем.
Знаю:
Любовь настоящая… зла.

«Вот иду я по прямой дороге…»

Вот иду я по прямой дороге,
В тихом свете дня судьбу пою.
И планета катится под ноги
Чистому и буйному коню.

Одинок я в трёх вселенных сразу…
Я у стал…
И что мне жизнь моя?
Золочёной огненной гримасой
Запеклась улыбка по краям.

Мне нездешний ветер задал трёпку.
Давнюю я вспомнил тишину.
Счастье перепробовал, как тропку
Как слепой, нащупывал струну.

Знаю, что не победил я Долю.
Но не победила и она…
Слышу я дыхание пистоля,
Из которого ромашка расцвела…

«Ищет мир, кажись, в нас злую истину…»

Ищет мир, кажись, в нас злую истину,
Странную, как тьма иль розы свет…
Нас – ветрами мёртвыми освистанных —
Во Вселенной нет…

Проза

Людмила Лазебная

Родилась в Пензенской области, живёт в Санкт-Петербурге.

Окончила факультет иностранных языков Пензенского педагогического университета. Специалист по немецкому и английскому языкам. В 2005 году защитила кандидатскую диссертацию, кандидат филологических наук. Победитель международного конкурса «Молодой литератор – 2006». Член Российского союза писателей, Международной гильдии писателей, Международной академии наук и искусств. Почётный работник общего образования России.

Поэтические сборники: «Родная земля», «Соки земли» – Пенза; «Сила родника» – Санкт-Петербург; «Навстречу ветру и судьбе» – Москва. Автор сборника рассказов для детей на английском, немецком, русском языках и иврите «Команда "рядом" другу не нужна» (Хехинген (Германия): STELLA-VERLAG, 2022).

Жить, а не существовать!

Посвящается воинам-защитникам

Шёл второй день августа, с давних времён называемый в народе Ильиным днём. Погода, как неуравновешенная дама, металась то к дождю, то к ветру, наконец угомонилась в нежных солнечных объятиях и затихла. На высоком голубом небе зависли задумчивые облака-зефирки.

– Ну, ты с нами или как? – спросил Антон своего школьного товарища Вована, который сумел круче всех устроиться в жизни, хотя никакой поддержки, кроме пробивного и неунывающего характера и искренней улыбки, у него отродясь не было. Правда, с недавних пор Вован, как раньше, больше не улыбался. Пару лет назад в аварии на трассе Москва – Дон потерял он жену и дочку. С тех пор жизнь его превратилась в бесконечный сумрачный день, в котором не было радости и смеха, счастья и любви, пока не зарядит он дозу.

– Да я не знаю, может, ну её, эту затею? Что-то мне неспокойно, – ответил Вован товарищу, специально приехавшему за ним после работы с другого конца города.

Антон, в своё время отслужив положенные два года в воздушно-десантных войсках, всё ещё сохранял отличную физическую форму, тренировался три раза в неделю в качалке и увлекался всякими экстремальными занятиями. Как-то пару лет назад он организовал клуб и с тех пор приглашал школьных товарищей полетать на парапланах и дельтапланах над окрестностями города. Со временем его увлечение превратилось в неплохой бизнес. Много желающих словить адреналин и проверить себя на «слабо» приезжали в клуб полетать с инструктором или сами по себе, почувствовать вкус свободы и на какое-то время ощутить себя мощной птицей.

– Да хорош! Собирайся, это же круто: прикинь, летишь ты высоко в небе и ловишь себя на мысли, что жизнь прекрасна, и начинаешь верить в Бога и ценить каждую минуту! – убедительно пояснил Антон. – Собирайся, короче, я в машине тебя жду, а то тут у тебя жарко! – сказал он и побежал вниз по лестнице, слегка картинно амортизируя и играя мышцами всего тела.

– Не отвертеться, – тихо проговорил ему вслед Вован и начал торопливо собирать вещи в свою чуть потрёпанную фирменную сумку «Найк».

Дорога до площадки, с которой отправлялись к облакам все желающие, была недавно отремонтирована, и ехать по ней на Антохином паджерике было приятно. Хорошие машины делают японцы! Только всё равно по «россейским» дорогам более пригодный, проходимый и надёжный – русский «Патриот», обновлённая версия советского военного уазика – «козла».

– Приехали! – вдруг, остановившись на обочине, горько сказал Антон.

– Что такое? – вернувшись из своих мыслей, спросил Вован. – Колесо, кажись, пробил! – разглядывая переднее правое колесо и пиная его ногой, ответил расстроенный Антоха.

– А запаска есть?

– Есть, только я её как подвесил, так три года и не откручивал. Болты теперь заварились, хрен открутишь! – пояснил Антоха.

– Давай тогда аварийку вызовем? – предложил товарищ, отстегнув ремень безопасности и выходя из машины.

– Вот зараза! Полетали, блин! – Антоха явно начинал нервничать.

– В другой раз полетаем, чего теперь! – попытался успокоить друга Вован.

– Ладно, щас сейчас попробую снять запаску и переставить. Поможешь? Тащи домкрат из багажника.

Пока друзья возились с запасным колесом, которое и правда не хотело покидать насиженного своего места под днищем сзади, стало смеркаться. Со стороны леса и реки потянуло сыростью и прохладой.

– Ну всё, вроде нормально закрепил, – докручивая последний болт на диске, сказал весь вспотевший Антоха. – Ничё, Вован, щас доедем, полетаем, тут ехать-то хрен да маленько, – складывая инструменты, подбодрил товарища он.

– А может, не надо сёдня? Поздно уже, – попытался соскочить Вован.

– Да ты чё, в самом деле?! У меня до позднего вечера там народ тусит, девчонки летают и не пищат! А ты чего, сдрейфил, что ль?

– Ну как-то не задалось вроде… – продолжил осторожно Вован. – Вот и колесо это…

– Хорош тебе, нефиг притягивать и придумывать негатив, перестань мяться! Ты вот попробуешь разок – потом ещё просить будешь! Эх, Вовчик, не испытаешь страха – не оценишь жизнь! – заводя машину и переключая коробку передач, многозначительно сказал Антон.

– Ну ладно! – безвольно глядя на свои непривычные к физическому труду руки с аккуратно постриженными ногтями, сказал Вован.

По радио на всю мощь пел Виктор Цой: «Группа крови на рукаве…»

– Приве-е-ет, народ! – остановив машину поздоровался Антон со всеми, кто был на площадке.

– С праздником, братан! – обнимаясь и крепко хлопая друг друга по накачанным плечам, выделявшимся на фоне полосатых маек без рукавов, отвечали друзья-десантники.

– Ту сим, пацаны! – доставая из багажника два ящика пива и ящик водки, хлеб и мешки со всякой снедью, крикнул Антон.

– А как же полетать? – скромно спросил Вован, прикинув, что летать ему всё равно придётся, раз он тут. С Антоном не поспоришь. Так уж лучше это сделать сейчас, пока ещё все трезвые, чем позже, когда парни начнут «куролесить по-чёрному».

– О! Точняк! Пацаны, где там ваши подружки? Девчонки! – игриво позвал Антон. – А ну, готовь поляну, пока мужья «на бизонов охотиться будут»!

– Ну блин, Антоха, шебутной ты! – посмеивались парни, предвкушая весёлый вечер, помогали катить брёвна и чурбаки в центр поляны, где решено было устроить костёр и посиделки.

– Так, всё «заряжено». Пошли проходить курс молодого бойца! – серьёзно сказал Антон Вовчику. – А то как это так, вроде мужик с виду, а в армии не служил. Это непорядок, брат! Щас исправим! Пацаны, давайте сюда параплан, сегодня с него начнём. Не боись, Вован! Щас ты поймёшь, что такое полёт! Тебе понравится, – заверил Антон и, посмотрев на друга, добавил: – Наверное.

– Ну это потом увидим…

– Ага, почуем, когда приземлится… – пошутил кто-то из парней, готовивших параплан.

– Может, не надо? – теряя всякую надежду, по-детски спросил Вовчик.

– Надо, Вова, надо! Для тебя стараюсь. Мужчину из тебя делаю! – ответил Антоха серьёзно. Проверив правильность и надёжность оборудования, он сказал глухим и жутким голосом: – Ну прощай, друг!

– Первый пошё-о-о-ол! – крикнул инструктор – товарищ Антона, и параплан взлетел над землёй.

– Лети, брат! Пришла пора взлететь и расправить крылья! – проговорил Антоха, но услышали его только те, кто стоял рядом.

Вован, от страха закрыв глаза и чувствуя встречный ветер, молился, сам не понимая кому.

– Смотри, какая красота-а!.. – услышал он инструктора и открыл глаза.

Под ними были лес и река, овраги и бескрайнее поле, перерезанное автотрассой, словно лентой. Сердце Вовчика сжалось в комок и дрожало где-то на уровне глотки. Ноги отяжелели и были сами по себе…

Постепенно страх превратился в безысходность и затем в неописуемый восторг.

– Ну как ты, прочувствовал цену жизни? – спросил Антоха Вовчика, когда тот приземлился и, лёжа навзничь на тёплой земле, плакал от переполнявших его чувств.

– Понял, Тоха, всё понял!

– Вот, брат, запомни эти ощущения! Помни, что Бог тебе дал всё, что нужно: руки, ноги, голову, таланты, красоту, успех, деньги, любовь… Даже крылья можешь взять и летать как птица! Не моги больше, слышишь, не смей ширяться! Я теперь за тобой по пятам буду ходить, как тень! Сам подумай: зачем себя медленно убивать? Разве стоит что-то или кто-то твоей жизни? Перестань, брат! Давай, обдумай мои слова и идём к костру песни петь. Шашлык пожарили уже, пока ты к Богу поднимался.

Прошла осень, а за ней и холодная зима. Наступил март две тысячи двадцать второго года. Антон и многие его товарищи-десантники отправились добровольцами в Донбасс – спасать от остервенелой своры нацистов измученный братский народ Украины.

«Вовчик, когда своими глазами увидишь старуху в балахоне с косой, поймёшь, что она всегда рядом, всегда готова забрать любого. Вопрос в том, а надо ли спешить к ней самому? Столько на свете страдания, зачем самому себя губить по слабости своей? Надо найти себе дело по душе, чтобы польза для людей от тебя была и радость!» – вспоминал закадычный друг Вовчик слова Антона, геройски сложившего свою непокорную и разумную голову на украинской земле за освобождение Донбасса от нацистской чумы.

Каждые две недели готовит Вовчик гуманитарную помощь для братьев-украинцев и сам везёт до назначенного места, разгружает и вновь едет за следующей партией, забирая по пути раненых женщин и детей на «большую землю».

Бывает, посмотрит он в небо, будто надеясь увидеть летящего на параплане своего лучшего друга Антоху, сумевшего избавить его от вредной привычки, тоски и разрушения.

«Смотри!» – услыхал Володька голос Антона сквозь сладкую дремоту, очнулся, а навстречу ему сквозь дождь несётся фура. Увернулся он в последний момент.

«Я за тобой по пятам буду ходить!» – вспомнил он слова друга, остановил машину и, уткнувшись в руль, сказал:

– Прости меня, брат! Спасибо за всё!..

02.08.2022, Санкт-Петербург

Шифр императрицы

Это был обычный промозглый ноябрьский вечер, как и множество других за последнее время. Моросил холодный дождь, подгоняемый северным ветром. Камин отсырел и остыл из-за попавшей в трубу влаги. Размокшая сажа, влажными хлопьями и комьями обваливаясь на колосники, шуршала, словно шептала о необходимости почистить дымоход и трубу.

– Подумать только, мы вдвоём никак не можем растопить камин! Как жаль, что отец отпустил прислугу. Но он редко когда ошибается, вероятно, это правильное решение в сложившихся обстоятельствах, – сказала, обращаясь к сидевшей в каминном кресле подруге, Анна Гринберг, усердно дуя в поддувало камина. Её надежды на то, что маленький огарок свечи, подсунутый ею под дрова, поможет им разгореться, оказались тщетны. – Во всём нужна сноровка, я понимаю, но ведь это примитивное, простое дело – развести огонь в очаге! – удивлялась она.

Анна – милая девушка, не блиставшая среди своих сверстниц в гимназии внешней красотой, но считавшаяся одной из самых одарённых в естественных науках гимназисток – проживала бо́льшую часть времени с отцом в Кронштадте. Как раз это и спасло её подругу Софью, бежавшую из Петрограда после революционного переворота. Семья Гринбергов любезно приняла её и разместила у себя.

Хозяин дома – известный в Кронштадте стоматолог Шимон Моисеевич Гринберг, еврей-ашкеназ – имел успешную частную практику и мог позволить себе двухэтажный дом с мезонином. Для удобства пациентов спереди и на торце первого этажа дома номер пять на «бархатной» стороне Николаевского проспекта красовалась вывеска в виде зуба с большими корнями, на которой было написано: «Шмн. Гринберг, дантист».

Давно зародившаяся дружба талантливого еврея-дантиста и градоначальника, главного командира порта и военного губернатора адмирала Вирена, позволила первому основательно обосноваться в Кронштадте и вести практику в этом удивительном и закрытом городе. В основном пациентами Гринберга были люди состоятельные: офицеры, немногочисленные чиновники и члены их семей. Шимон Моисеевич, или, как называли его другие евреи, Шимон бен Моше, несмотря на однообразие местного общества, полюбил Кронштадт, представлявший собой не просто красивый город, а сложное фортификационное сооружение, наполненное моряками и морскими офицерами.

– В моё отсутствие прошу вас, дорогие, дома не покидать! – говорил каждое утро перед уходом доктор Гринберг дочери и её приятельнице. – Ситуация в городе непредсказуемая и крайне опасная!

– Мы понимаем: никому не открывать, никого не впускать, – скороговоркой отвечала Анна, картаво произнося слова с коварной буквой «р».

– Вот и славно! – улыбался Шимон Моисеевич и спешно уходил на первый этаж своего дома вести приём пациентов.

– Знаешь, Соня, если бы оказалась одна, вот так, как ты, я не знаю, смогла бы спастись или нет… – задумчиво сказала Анна, глядя на пламя от разгоравшихся дров в камине.

– Смогла бы, обязательно смогла бы! – ответила подруга, внимательно смотревшая на огонь.

– Люблю смотреть на огонь. Так хочется, чтобы он забрал все обиды, переживания и страхи, – тихо сказала Анна.

– Обиды и переживания не самое опасное и тяжёлое, моя милая! Мне представляется, то, что сейчас происходит, в тысячи раз будет страшнее. Нам нужно либо бежать из страны, либо как-то приспособиться. Tertium поп datur![1]

– Я не верю, что всё так катастрофично, да и отец не говорит об отъезде из страны, – сказала Анна.

– Я видела всё своими глазами, что было в Петербурге той ночью. И никогда не смогу забыть тот ужас, который испытала. Ты совсем не бываешь на улице, а тем временем в городе произошли перемены, и они страшны по своим последствиям, – тихо возразила Софья.

– Я знаю больше, чем ты думаешь! Я не глупа! Жизнь здесь, в Кронштадте, не то что в Петербурге, конечно. Однако на протяжении последних лет уже несколько раз в городе и на флоте поднимались мятежи. Каждый раз находился выход, но теперь всё намного опаснее. Когда отец прочитал в местной газете, что мятежный дух, овладев революционно настроенными массами, захватил Петроград, что свергнуто правительство и установлена военно-революционная власть – власть большевиков, я была сама не своя. Что теперь будет, никто не знает! В Кронштадте революционный накал и эйфория были колоссальными, как цунами! Толпа моряков зверски растерзала адмирала Вирена и несколько дней не позволяла захоронить его тело… – не в силах сдержать нервную дрожь, Анна рассказывала подруге то, что пережила за эти дни.

– Нужно быть сильными. Надо найти в себе силы, иначе мы все погибнем! – обнимая подругу, сказала Софья.

– Отец говорит, что революционеры вымещают на всех и вся свою агрессию и накопившуюся злобу, крушат на своём пути всё, что раздражает их. Теперь нижние чины нагло разгуливают по восточной стороне Николаевского проспекта, по «бархатной», пересвистываясь со своими сослуживцами, которые привычно идут по противоположной, «ситцевой», и кричат непотребные разухабистые выражения, славящие революцию и хающие старорежимные порядки. А на Екатерининской улице у входов на бульвар поломали висевшие таблички с надписью: «Собак не водить, нижним чинам не заходить». Хамство и вандализм, разве так можно? Зачем же разрушать доброе, хорошее? – не унималась Анна, продолжая рассуждать о ситуации в городе.

– Они уничтожают то, что напоминает им об их тяжёлой доле, – спокойно и тихо сказала Софья. – Джинна выпустили из бутылки, дорогая Энн!

– Однажды в детстве я видела, как с цепи сорвался злой пёс, – подкладывая дрова в камин, продолжила Анна. – Это было жуткое зрелище!

– Я устала от этого всего, дорогая! Предлагаю заняться чем-то более полезным.

– Прости великодушно, но я не вижу ничего интересного, чем можно было бы сейчас себя занять. Во мне всё дрожит, будто я провалила все экзамены и не представляю, что мне с этим делать.

– Нужно взять себя в руки! Твой отец – врач. Он нужен при любом режиме. Зубы есть у всех, и они время от времени болят. Поэтому ты не должна нервничать. Постарайся быть ему полезной. Ты же была лучшая среди нас в биологии. Наверняка тебе пригодятся эти знания и ты сможешь быть ему ассистенткой, – рассуждала вслух Софья.

– Я совершенно не выношу запаха больных зубов. Я не смогу, Софи! Даже сейчас мне дурно от одной только этой мысли.

– Что же делать? Если в ближайшие месяцы ничего не изменится, придётся приноровиться.

– Боже мой, я представляю, как я рву зуб какому-нибудь комиссару. Знаешь, а в этом что-то есть!

– Вот-вот! – невольно улыбнувшись, сказала Софья.

– А как же ты? Что намерена делать ты?

– Я не могу оставаться в России! Я смогла взять с собой некоторые семейные драгоценности, что-то уже продано. Как раз об этом я собиралась поговорить с тобой и твоим отцом. Боюсь, что мне не удастся сохранить их при себе. Могу ли я просить об услуге: сохранить нашу семейную реликвию – шифр фрейлины Ея Императорского Величества, подаренный императрицей Александрой Фёдоровной, супругой императора Николая I, моей покойной бабушке?

– О, дорогая, это серьёзное дело! Давай дождёмся отца, и ты обратишься с нему с этой просьбой. Это большая честь, но и огромная ответственность!

– Хорошо. Дождёмся вечера, – улыбнувшись, ответила Софья.

Наконец согревшись и уняв внутреннюю дрожь, почувствовав уют, она задремала.

– Отец, Соня спит, а я хочу рассказать тебе о её просьбе до того, как ты узнаешь всё от неё.

– Что за просьба? – внимательно посмотрев на дочь, тихо спросил доктор Гринберг.

– Просьба сберечь их семейную реликвию – фрейлинский вензель её бабушки.

– Так-так, нужно подумать! Только и всего? Всего одну вещицу? – уточнил Шимон Моисеевич, суетливо отстукивая какой-то ритм пальцами по столу. – Если мне не изменяет память, императорский шифр – это же очень дорогая вещь!

– Да, отец, это золотой, усыпанный бриллиантами знак отличия придворных дам – фрейлин.

– Хорошо бы посмотреть на него, – заинтересованно сказал доктор Гринберг.

– Добрый вечер! Простите, давно так не спала, – входя в гостиную, улыбаясь сказала разрумянившаяся ото сна Софья.

– Соня, дорогая, я только что рассказала отцу о твоей просьбе. Не могла бы ты показать этот предмет и определить условия хранения?

– Да, конечно! Один момент. – Девушка поспешила вернуться в комнату, в которой отдыхала. – Вот! – сказала она, положив на стол перед отцом Анны золотую брошь в виде монограммы – заглавной буквы «А» на голубой Андреевской ленте.

– О, какая красота! – воскликнул доктор Гринберг. – Впервые вижу такое чудо! Не доводилось раньше, м-да… Да тут одних бриллиантов на целое состояние!

– Да, это всё, что у меня осталось, – тихо ответила Софья.

– Соня, дорогая, я сделаю всё возможное, чтобы сохранить, сберечь эту ценность, будь уверена! – убедительно сказал Шимон Моисеевич, положив свою сухую и горячую ладонь на руку девушки. – Завтра же я сделаю кое-что для этого.

Пройдут годы, десятилетия, мир изменится до неузнаваемости, но семейная реликвия будет сохранена.

Благодаря порядочности дантиста Шимона Гринберга ценная вещь – шифр императрицы Александры Фёдоровны – будет возвращена в семью наследницы фрейлины.

Так завершилась ещё одна маленькая история из большой истории семьи.

Тайна бабушкиного платья

Как интересно устроен мир! Вот живёт человек, старается, много работает, приобретает для себя какие-то украшения, вещи, которые, как ни крути, останутся после него и, возможно, окажутся никому не нужными. Хорошо, когда любящие родственники бережно относятся к этим предметам. Сколько интересного могут поведать эти колечки и серёжки, броши, костюмы и платья об ушедшем человеке и о целой эпохе!

Разбирая старые вещи в бабушкином сундуке, Мила наткнулась на небольшой свёрток из куска материи, в котором аккуратно были сложены метрики-документы, свидетельствующие о дате и месте рождения деда и бабушки, царские бумажные банкноты и займы, вырезка из газеты «Новая жизнь», датированная 1917 годом, пятым ноября по старому стилю, и иллюстрация из художественно-литературного журнала с карикатурой. В статье под карикатурой, названной смело «Г-жа революция», рассказывалось о том, что деловые круги всё ещё не осознали необратимость свершившейся трагедии и не поверили в прочность победы большевиков в Петрограде и Москве. Автор сообщал привычную информацию о работе биржи, обнадёживая, что биржа не чувствует опасности и продолжает работать в штатном режиме. В другой вырезке из петроградской газеты «Раннее утро» сообщалось о стратегическом распоряжении новой власти: «Советом народных комиссаров принят декрет об отмене права частной собственности на городские недвижимости… В случае противодействия бывшего владельца недвижимости проведению этого декрета он лишается права на квартиру».

Неизвестно, зачем хранились бабушкой именно эти газетные заметки среди документов. Наверное, они что-то для неё значили.

Сложив всё аккуратно как было, Мила продолжила рассматривать бабушкино добро. На самом дне сундука, изрядно пересыпанное табаком и дустом[2], лежало шерстяное платье тёмно-коричневого цвета.

– А вот и платьице твоё любимое, – сказала Мила, словно рядом с ней находилась бабушка. – Давай-ка посмотрим, не доедает ли его моль-обжорка? – шутливо сказала девушка полушёпотом. – Какая красота! Такая талия у тебя была узенькая, у меня вот не такая, наверное, – продолжая рассматривать платье, рассуждала Мила. – Интересно, оно мне в пору или нет? Надо примерить.

Девушка положила платье на рядом стоявшую кровать и ласково расправила рукава и воротник.

– Ой, что это? – воскликнула она, уколовшись обо что-то во шве рукава. Внимательно осмотрев и ощупав плотный шов, на котором крепилось семь маленьких и круглых чёрных пуговиц, девушка обнаружила нечто похожее на толстую иглу внутри него.

– Надо же, иголку портной забыл вынуть… А может быть, это защита какая от зла и вредоносного колдовства? – улыбаясь своей догадке, прошептала она. – А если я аккуратненько надрежу вот тут и выну эту иголку? – подумала девушка и сама одобрила своё предложение.

Взяв лезвие, она сделала маленький надрез и тонким крючком для кружев постаралась достать свою находку. Ничего не получалось, крючок соскальзывал, а дырочка становилась шире. Надрезав ткань ещё немного, девушка увидела то, что столько времени было спрятано в шве этого платья, – тонкую золотую брошь с прозрачным камушком посредине. Достав находку, Мила была и счастлива, и взволнована одновременно.

– Вот так сюрприз! Вот так бабушка! Ну и ну! Это что же, портной припрятал или сама ты так сумела сделать? – продолжала разговаривать с невидимой бабушкой удивлённая находкой девушка.

Тем временем возле дома послышались голоса родителей, и Мила вышла к ним навстречу.

– Мам, пап, смотрите, что я нашла в бабушкином сундуке, – тихо сказала она.

– Дай-ка посмотреть! – попросил отец, включая свет в комнате.

– Смотри, это же золото, а вставка – бриллиант или что? – с любопытством спросила мать.

– Да, однозначно бриллиант, иначе мама не стала бы так прятать.

– Где же ты это нашла? – спросила мама Милу.

– В сундуке. Я решила примерить платье её шерстяное, ну, то, которое она только сама каждое лето на солнце на просушку вывешивала. Помнишь, она тебе не позволяла его наизнанку даже выворачивать, сама всё делала? Говорила, что его нужно бережно в руки брать, в нём вся её молодость и сила. Я всё смеялась этой её шутке. А оказывается, там вон что было!

– Да уж, мама и при жизни умела удивлять, и после не перестаёт, – задумчиво и с грустью сказал отец.

– Что же, дорогая, раз она тебе это показала, раз ты нашла это, пусть твоим и будет. Надо только знать, когда и с чем носить такое украшение. Наступит час, и, я уверен, ты сможешь показать эту вещицу свету. А пока не время! – сказал отец и, печально улыбнувшись, поцеловал девушку в лоб.

С того дня прошло более тридцати лет. Мила, собираясь на торжественный вечер в посольство одной капиталистической страны, на красивое вечернее платье прикрепила эту брошь и, посмотрев на своё отражение в зеркале, на мгновение боковым зрением увидела образ высокой и стройной женщины, чем-то похожей на себя.

P.S. На фото к рассказу та самая брошь.

Владимир Миллер

Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Окончил НГТУ (Новосибирский государственный технический университет). Пятнадцать лет работал на авиационном заводе им. В. П. Чкалова инженером и руководителем, затем – директором Дома культуры и творчества им. В. П. Чкалова. В 1987 году Владимир Григорьевич стал директором Новосибирской филармонии, а в 2000-м перешёл в правительство Новосибирской области. Работал начальником управления культуры, заместителем министра культуры.

Миллерунчики

Лихие девяностые и групповушка

Пригласили меня как-то на телевидение. И не то чтобы давно не приглашали, бывало иногда и сейчас, в период уже скромной должности, но редко, раньше-то почаще светился, должности обязывали. Ну пригласили и пригласили. Типа, будет диспут, дискуссия даже под названием «Лихие девяностые». «Вы же директором филармонии служили, вот и расскажете, как выживала она в те годы, лихие девяностые». Я человек простой, никогда журналистам не отказываю, уважаю их труд, всегда на интервью готов, а тут – дискуссия, народу много будет, не я один. А в любой групповухе, как вы знаете, всегда хильнуть можно будет, если что не по мне пойдёт. К тому же место обозначили совсем не привычное для индивидуальных бесед – зрительный зал одного из драматических театров. Обговорили детали: во сколько, куда, кто примерно будет. Впереди ещё недели полторы. Даже сочинять начал в уме, чего я там наговорю про радости и огорчения филармонические. И как с большим мешком за зарплатой в очереди в банке стояли. Как долго купюры мелкие нам пересчитывали, как задерживали зарплату. Каца приходилось с собой в банк брать к главному, кто бабки свежеполученные распределял: для авторитета вдвоём ходили. Как восемь месяцев зарплату не платили, и мы из выручки хоть частично, но выдавали всем сотрудникам понемногу. Про гранату напомню, что Бичевская у меня оставила, а я её на стол поставил в кабинете – типа, будете приставать, почему выручку целиком на зарплату выдаю, а статью вторую не выплачиваю, так взорву поверяльщиков к чёртовой матери. И про то расскажу как в это же время в филармонии как грибы новые коллективы появлялись. Как деньги у спонсоров искали, гастролёров встречали на арендованных машинах – свои-то, как говорится, не фонтан. А сколько жуликов пережили, как деньги за предстоящие концерты в Москву приходилось заранее привозить, чтобы гарантия была! Да мало ли что. Всё и не расскажешь, тем паче дискуссия не предполагает долгих воспоминаний. Словом, готовился, фантазировал, моменты всякие интересные и смешные даже вспоминал. Аж самому интересно стало. Ё-моё, сколько пережито, сколько прожито!.. Подспудно в уме мыслишка ворочается: расскажу, как жили-выживали, глядишь, и уважения к филармонии прибавится, да и меня, грешного, добрым словом кто вспомнит. Мы, конечно, консерваториев не кончали, но тоже можем кое-чего наговорить интересного. Размечтался, стало быть. А что, мечтать не вредно.

Приезжаю, значит, в оговорённое время – народу и впрямь много, половина знакомые, даже несколько близких приятелей. Были и совсем чужие, кто, очевидно, разные другие сферы представляет, в те лихие годы выжившие. А для затравки предложили посмотреть один из документальных фильмов моего соседа и приятеля Юры Шиллера. Мы с ним однофамильцы практически, я нас так и представлял, когда вместе оказывались, типа «Ширли-Мырли», Шиллер-Миллер стало быть. Фильм снят как раз в обозначенный период, давайте, мол, немного окунёмся.

Рассадили всех группами: где люди из бизнеса, где из науки, культур-мультур тоже в отдельном месте, по ранжиру значит. Полагаю, для удобства ведущих, чтобы кучку на кучку стравливать, дискуссию же обещали. Народ, конечно, разный, даже и по возрасту разный, к моему большому удивлению, и молодёжь была. Не только те, кто от телевидения нас встречал и рассаживал, но и вполне реально приглашённые. Они-то как здесь? Может, чтобы послушали, как мы выживали, на ус мотали, мало ли что аналогичное в их жизни случиться может. Капитализм же строим, пусть даже и с человеческим уже лицом, не тот, что в лихие девяностые. На всякий случай пусть учатся, глядишь, наш опыт и пригодится. Ну вот, рассадили нас, ведущие обозначились, поприветствовали, некую задачу-цель прояснили, для чего нас собрали. Я, если честно, так и не понял ни цели, ни задачи: о чём будем дискутировать, что кому доказывать? То ли надо выполнить чьё-то указание, из Москвы наверное (откуда же ещё указания нам шлют, телевидение-то московское), то ли ещё какую смурдягу пропагандировать, однако приготовился.

Фильм нам показали моего друга Шиллера и впрямь сердечный, того времени фильм, абсолютно правдивый, как всё у Шиллера. Съёмки, так сказать, с натуры. Люди что думают, то и говорят, им, людям, плевать, что на дворе делается, жить-то всё равно надо. Вот и беседуют по-честному, не придуриваясь и не фальшивя. Мне даже несколько моментов сильно понравилось. Там, в кино, один самодеятельный художник показан, очень колоритная фигура. Вот он и говорит автору фильма про свою живопись, типа, больше всего портреты пишу, и особенно женские. Не знаю, говорит, почему женских больше, скорее всего, я к женщинам очень хорошо отношусь. А я смотрю и думаю: вот ведь какой человечище, смотри-ка, на дворе лихие девяностые, а он всё-таки о своём постоянном и главном – о женщинах. Вижу я эти кадры и горжусь художником: прям как я, я ведь тоже женский пол особенно высоко ставлю, даже сейчас, когда возраст несколько понизил мою человеческую активность, а поглядываю на них с прежним удовольствием. Стоп, чего это я? Даже с большим удовольствием, увы, теперь этот уже недоступный местами плод особенно привлекателен и сладок. Короче, фильм приняли хорошо, на аплодисментах, а вот дальше как-то всё неуверенно пошло. Ведущие свою линию гнут, про лихие девяностые им надо директиву выполнить, публика неискушённая обсудить фильм сильно хочет. Короче, тут дискуссия в некотором роде и случилась, между публикой и ведущими. Победила, мне показалось, публика, нарушив сценарий, а дальше пошло совсем уж непонятное. Как я и говорил, заготовленные заранее люди из того лихого времени начали нести невесть что. Кто-то хвалиться стал, как кооперативное дело поднимал, учёный муж про науку загибал совсем непонятное, это всё на постоянных репликах – давайте, мол, фильм обсуждать. Один известный многим из нас по своим экстремальным выходкам – тот совсем такое загнул, что даже я сильно удивился: чего городит? Он, представьте, в финале своей пылкой речи заявил, что в истории России не было более плохого и постыдного времени, чем девяностые годы. Во, блин, даёт! Плохо же ты знаешь историю своей страны, если такое лепишь: а Смутное время, а петровские реформы, войны и революции, Гражданская война, наконец, когда брат на брата, сын против отца, тридцать седьмой кошмарный, Отечественная война и разруха послевоенная? Да мало ли что было, может, ещё что другое будет потяжелее, чума какая нагрянет – вон чего фантасты пишут, не позавидуешь потомкам нашим. Взволновался я практически, однако сижу слушаю дальше. Дискуссии давно и не наблюдается, кроме попыток к Шиллеру вернуться, всяк своё городит, и непонятно даже, ругаем ли мы то время или своими подвигами хвалимся, как выживали и вырастали в олигархов, в смысле в новых русских… До меня очередь никак и не доходит, хотя я уже и придумал, чего другого вынести на свет божий из моего того времени. Однако в сумятице, не сильно управляемой ведущими ситуации, про меня и не вспоминают. Вот тебе и групповушка: кто-то делом занимается, кто-то в силу обстоятельств со стороны наблюдает!

Молодёжь потихоньку исчезает из зала, им, бедным, совсем непонятно стало, о чём это мы. Думаю, пора и мне линять, уже больше двух часов дискутируем непонятно о чём, унесу-ка я светлый образ киношного художника с собой, пока какой-нибудь оратор и его не попытался пристыдить в моих глазах… Мои приятели из родной культурной сферы тоже понемногу смылись. Подождал я ещё честно полчасика – так и не предложили мне поделиться с народом мыслями о лихих годах. Тут я и покинул залу, горько сожалея о потерянном времени, но и радуясь, что фильм, прежде не виденный мной, удалось посмотреть. Пойти, что ли, накатить с соседом Шиллером, руку его мужественную пожать? Ей-богу, выпить после такого абсурда хотелось.

Скажу честно, ещё долго обозначенная тема занимала мысли мои, которыми так и не удалось на той встрече поделиться. А с вами поделюсь. Знаете, что больше всего мне лично запомнилось из того периода жизни, почти двадцать пять лет назад? Надеюсь, зная меня, вы угадаете или по крайней мере согласитесь с моей версией: моложе мы были на целых двадцать пять лет! А какие вокруг нас леди молодые и красивые тогда были, а сколько мы с ними могли… Ну, вы понимаете. Вот и вся правда жизни, как у того художника, который почему-то женские тела больше рисовать любит. А что трудно было так… А когда легко-то?! Сейчас ещё труднее, вон и спина болеть начала сильно, и глаз прооперировали. Глаз-то понятно – это чтобы, опять же, на леди симпатичных поглядывать, а вот со спиной и прочим проблемы вовсе ни к чему…

Свидетель эпохи

Есть у меня один приятель (назовём его А.), так он говорит, что по моим книжкам эпоху изучать можно, для молодёжи, мол, абсолютно достоверная картина прожитого автором времени нарисована. А что, и в самом деле, пусть автор и не долгожитель пока, но многое испытал и повидал, и не в смысле путешествий и туризма, а про всяческие перемены и катаклизмы в стране своей человеческим языком рассказывает. Так сказать, мнение очевидца! Я с ним, с приятелем моим, полностью солидарен. Вряд ли автор проживёт долго в ранге долгожителя, увы, не ту воду ключевую потребляет, но за написанное ответит, за базар значит, как сказал бы мой друг Солодкин! Тот ещё больше повидал, поскольку постарше автора, ему ещё, бедолаге, «особые профилактории» довелось прочувствовать на собственном горбу, что автор, к счастью, не изведал, да и вам не советует. А время так быстро летит, что заметно пустеют ряды ветеранов… Глядишь, за «вредность» сталинского времени, а я целых пять лет прожил под его отеческой рукой, какую-никакую пользу можно будет поиметь… Молока бесплатно к завтраку, зубы вставят на халяву, а может, и надбавку к пенсии. Как думаете, друзья-товарищи? Я, по-честному, льщу себя такой надеждой призрачной. Это сегодня с высоты моих уже довольно внушительных, пусть и не очень непреклонных лет, думаю. Правда, когда дойдёт до меня очередь как до свидетеля сталинского времени, надо ли уже мне зубы будет вставлять, даже и не представляю. Хорошо, что я уже сейчас побеспокоился и ячейку себе в крематории прикупил, глядишь, и затрат меньше на неприятные эти процедуры. Так и без пенсионной надбавки обойдусь, пусть дети-внуки на поминках сэкономят.

Мне, ей-богу, как будто что-то помнится из сталинской эпохи. В пятьдесят третьем, когда вождь умер, мне было пять лет (без двух месяцев), вряд ли, конечно, память детская отчётливо хранит какие-то тонкости события, но мне кажется, я хорошо помню портрет усатого вождя в газете «Правда», и особенно гроб весь в венках и толпу приближённых вокруг. Газета лежит на круглом, парадном столе в комнате родителей, бабушка моя со стороны папы, Рахиль которая, плачет, плачу и я, глядя на неё, за компанию стало быть, а не от огорчения – откуда у пятилетнего хлопца может быть представление о конце света, вызванное таким ужасным событием? Конечно, я ничего не понимал, но вот атмосфера трагичности, неуверенности в завтрашнем дне мне как-то передалась. Были, наверное, неподалёку люди, которые не плакали и не переживали, поскольку понимали в жизни больше, чем бабушка моя и я в тот момент. Реакция родителей моих не запомнилась, скорее всего, она была аналогичной общей атмосфере горя и отчаяния, но с уверенностью сказать не могу, мал был. Этот день, газета «Правда» и фото в венках, пожалуй, впервые столкнули меня со сталинской эпохой вполне неосознанно, естественно. Однако ещё целых три года я жил до того знаменитого двадцатого съезда под лучами мудрости и гениальности великого человека. Если честно, мы, дети, мало обращали внимания на сталинский оттенок нашей жизни. Что мы тогда понимали? Дети ведь живут своей жизнью, им своего, детского хватает, тоже бывают и горе, и страдания, и радость порой привалит, это во все времена было. И сейчас на внуков поглядываю – у них свои аналогичные переживания, только на другом, более развитом жизненном уровне. Из реальных воспоминаний, связанных с темой отца народов, отчётливо помню совсем неподалёку от моего дома, а жили мы на окраине города, лагерь с колючей проволокой и охраной – для «спецпереселенцев». Это определение я слышал регулярно, хотя, конечно, и невдомёк было, кто они, откуда и зачем «специально» переселились в наши края. Хорошо помню, что люди, жившие там, выезжали из лагерных ворот на работу в шахты и рудники нашего городка только в закрытых машинах и, естественно, под охраной. Напомню вам, что городок мой Балей известен тем, что добывали в нём золото. Золото было хорошего качества, добывали его в шахтах, открытым способом – драгами. Драги оставляли за собой небольшие водоёмы, которые назывались разрезами, где мы, мальчишки, купались в летнее время.

Однажды я чуть было не утонул в одном из разрезов, я тогда только учился плавать, вот и чуть-чуть… перепугался больше, разумеется, чем реально мог утонуть, но испытал непривычное чувство расставания с жизнью, как мне показалось.

Где и как работали люди из-за колючей проволоки, толком мы не знали. Скорее всего, в шахтах руду добывали, оттуда и не убежишь. Впрочем, мне тогда и в голову не приходило задумываться об их судьбе, опять же по малости возраста, а больше всего по детскому восприятию мира вокруг. Есть лагерь с колючей проволокой, значит, так надо, есть люди в закрытых автомобилях и под охраной – это всего-то картины реального мира, в котором существует мой растущий организм. Мне почему-то кажется реальным, что мы ещё при жизни усатого заводили знакомства с ребятишками из зоны, как будто проникали они наружу в наш мир, через щели или подкопы в заборе. Скорее всего, это моё пылкое воображение рисует такие картины. Подобное могло произойти уже после марта пятьдесят третьего, когда постепенно ослаб режим охраны и мы могли общаться с ровесниками из лагеря. А может, это произошло, когда лагерь стал свободной территорией, но забор ещё первое время стоял без проволоки колючей и охраны, а мы уже проникали внутрь и общались с детьми. Вскоре это место стало совсем обыденным: забор снесли, бараки неказистые тоже, в нашем городке его стали называть рабочим посёлком, поскольку после открытия лагерных ворот многие зэки так здесь и остались. А мы все, кто жил поблизости, ходили в кино в тот самый клуб на территории зоны. Что там, в этом клубе, было при строгом режиме – не представляю даже, возможно, место дислокации администрации и охраны зоны, а может, и клуб для охраны, вряд ли для спецпереселенцев! Такими мыслями мы тогда не забивали себе головы. Опять же, принимали реальности жизни таковыми, каковы они были в данный момент. Легко рассуждать вам, живущим сегодня, типа, как же вы не замечали несуразностей жизни того периода. Ей-богу, так и было, не замечали, маленькие были, не коснулось нас страшной стороной то время. Но вот вспомнил: у соседей моих, Пашки и Витьки, мать арестовали ещё в сталинские времена, то ли растрату какую пришили, то ли за опоздание на работу – в детском умишке нашем не уложилась точная причина. Однако на десять лет – как мне кажется – упекли мать моих друзей-приятелей. Я помню горе моих подельников по детским играм (они, кстати, были немного младше меня), переживания их отца, оставшегося с тремя детьми – была у них ещё сестра Нинка. Правда, вскоре мать вернулась. Как долго отсутствовала, сказать точно не могу, вернулась она после смерти вождя, могу в чём-то ошибаться и путать детали, но сложилось у меня такое впечатление. При жизни вождя – арестовали, после смерти – выпустили. Если кто-то вдруг спросит, неужели, мол, за опоздание на работу так строго наказывали – да, наказывали, так или по-другому, всякое бывало. Недаром некие сталинисты и сейчас говорят: типа, Сталина на вас нет, вот при нём дисциплина была!

Должен рассказать вам, как я оказался в этих отдалённых от центра местах, на окраине города. Да ещё и лагерь рядом. Дело в том, что речушка, протекающая в нашем городке, имела странную тенденцию разливаться каждые десять лет до приличного наводнения. Очевидно, какой-то природный цикл соответствовал этому периоду: горные речки приносили больше воды, река наша Унда разливалась и топила всё, что ей мешало или находилось на берегу, ломая всякий раз хлипкий мост, соединяющий два берега. В обычное время нашу речушку взрослый человек мог перейти, особо не замочившись – по колено или чуть выше. Но в наводнение были даже человеческие жертвы и коллизии с отключением электричества и многое другое. Мне было уже девятнадцать дней, когда в сорок восьмом году наводнение снесло наш домик на берегу реки и утащило со всем скарбом всё, что не сумели вынести. Меня в люльке сумели, вот и стучу одним пальчиком по клавишам компьютера, описывая случившееся. Первое время после наводнения жили мы у маминой сестры Паны, у которой было своих три дочки, их домик тоже был недалеко от берега, но всё же дальше, потому и сохранился. Потом каким-то образом отец умудрился построить дом как раз на окраине городка. Постепенно за нами строились и строились, и наш домик стал далеко не самый крайний к лесу. Так мы и приблизились к лагерю спецпереселенцев. Когда я немного подрос, отец пристроил ещё одну комнату. Мы все – местные, пацаны – помогали взрослым строителям чем могли, помнится, поднимали стружку для утепления крыши и даже заработали по рублю. По «старому» рублю. Надеюсь, вы помните, что в шестьдесят первом рубль резко похудел, аж в десять раз похудел… Но в тот период нашего детского калыма рубль был ещё приличным вознаграждением для моих друзей-товарищей по детским нашим играм. В перестроенном доме жить стало легче, появилась отдельная комната – спальня родителей, она же гостиная, где собирались гости на праздниках и все вместе выпивали: и родственники, и друзья, и соседи. Мне кажется, в то время жили труднее, но дружнее, как говорится, улицей гуляли. Потом у нас появилась бабушка, стало быть, возникло место, где можно было её разместить.

Вот представьте наш домик, вполне типичный по тем временам. Сени, входная зона холодная. Дверь в жилое помещение, попадаешь сразу в кухню-столовую, как сейчас модно в современных квартирах. Здесь мы и готовили на печи зимой и на электроплитке летом, и кушали. Налево – наша с братом маленькая комнатка, спали мы с ним на одной кровати вдвоём. Здесь же бабушкина железная кровать, стол, где мы могли готовиться к урокам по очереди – вдвоём не разместиться. Ещё одна комната, которую пристроили позднее, где спали родители и проходили праздничные мероприятия. Как видите, типичный и, нам казалось, вполне большой по размерам дом. Во дворе имелась летняя кухня с печкой, где можно было готовить основную еду летом. Ещё к сеням примыкала подсобка для живности. Мы её называли стайка, здесь у нас по молодости родителей были то корова, то телёнок, обычно поросёнок. Иногда мы держали кур и уток, словом, ничем не выделялись, как у всех. Огородик соток пять-шесть, как сегодня на даче-огороде: помидоры, огурцы, зелень-мелень, картофель, ягоды – смородина, малина. В доме был подпол, куда в отсеки ссыпалась картошка свежего урожая и где хранились банки с соленьями-вареньями и прочее. Холодильников ни у кого в то золотое наше времечко не было, приходилось всё скоропортящееся хранить в подполе. Каждый раз заставляли нас с братом лазать туда за сметаной, маслом, молоком и прочим перед едой и обратно уносить после еды. Однажды в этот подпол, оступившись, свалился наш отец – хорошо, что более-менее удачно, ничего себе не переломал. Люк от подпола находился в нашей комнате, мы и отвечали за доставку нужного продукта. Хорошо помню кольцо на крышке этого люка, взявшись за которое нужно было поднимать крышку. В подпол я иногда забирался, когда родители заставляли меня выпить ложку рыбьего жира – уф, даже сейчас всего выворачивает от возникшего ощущения этой гадости, пардон, друзья мои. Я капризничал и сопротивлялся как мог, однако, когда в дело вступала тяжёлая артиллерия – отец, тут мне уж приходилось сдаваться и выходить из подполья.

Чтобы завершить тему наводнения, добавлю, что речушка наша в очередной раз проявила свой строгий нрав в пятьдесят восьмом году. Я хорошо помню, что из-за наводнения не стало электричества, начались перебои с хлебом: то ли не могли печь, то ли муки в город доставить… Наш городок расположен в шестидесяти километрах от железной дороги, откуда прибывали грузы. Может, размывало дорогу, и грузы застревали – электричество пропадало опять же. Мы с братом в компании друзей ходили (причём даже в соседний Новтроицк) и искали хлеб, добывали как-то, исходив полгорода. Сейчас это кажется странным – подумаешь, перебои с хлебом. А вот и не подумаешь! В день на нашу семью из четырёх-пяти человек надо было минимум две-три булки хлеба, с учётом живности и того больше, обычно мы ежедневно покупали четыре буханки. В магазине давали только по две на руки, приходилось стоять вторую очередь или вдвоём с братом, если мы были вместе. Я уже говорил вам про живность в нашем доме – кормов тоже было не особо, вот и приходилось добавлять хлеб и им, да и мы ничего без хлеба никогда и не ели. Я на всю жизнь запомнил один забавный эпизод из того трудного «хлебного» времени. В своих «мемуарных писаниях» уже вам докладывал про этот эпизод, не грех повторить. Стоим с бабушкой в длиннющей очереди у киоска, куда только что привезли хлеб; дают, как обычно, по две буханки, вот и мучаюсь в очереди, чтобы ежедневную норму приобрести. Всё строго по очереди, народ сам следит за порядком, никто и не пытается пролезть вперёд. Без очереди разрешалось покупать только алкоголь. Вот тут один молодой человек и сообразил, попросил пропустить: якобы ему выпить купить надо, дома компания заждалась. Народ у нас сердобольный, с пониманием: хлеб всем нужен, а алкоголь – это сверхважная категория продуктов, уважительно к этой теме народ относился. Пропустили парня, он в окошке ангелу-продавщице деньги протягивает и говорит: «Дайте мне бутылку водки и две булки хлеба». И выдали ему требуемое, и никто не пикнул даже, а я, хоть и маленький, а запомнил этот ловкий способ приобретения хлеба. Вот и делюсь с вами ноу-хау того времени.

Речка, как мне говорили – а я уехал из города детства поступать в институт в Новосибирск в шестьдесят пятом – в очередной раз разлилась в шестьдесят восьмом. Как видите, десятилетний период строго выдержан. Про дальнейшее я не уточнял, надеюсь, научились предотвращать традиционные стихийные бедствия. Про Сталина могу добавить только, что хорошо помню, как в нашем городском клубе в одночасье не стало его портрета на правой стене у сцены: вчера были «оба два» великих (слева Ленин, справа Сталин), а сегодня, гляди-ка, два Ленина. Взрослые, наверное, хорошо помнили этот момент – осуждение культа личности, мы, дети, по себе сужу, только и заметили, что портретов не стало практически везде, в клубе в частности. Почему-то про клуб очень уж врезалось в память. Может, в этом и отразилось моё будущее директора Дворца культуры, директора филармонии…

Домик моего детства до сих пор жив-здоров, были мы там лет через сорок после отъезда. Походили, посмотрели, повспоминали – как будто всё то же и совсем чужое. Друзей детства, о которых я уже рассказывал вам, практически и не осталось. Характерные причины, по которым не встретились мои школьные друзья, для нашего городка того далёкого времени: кто-то умер, кто-то в тюрьмах канает, у того инфаркт, того убили в пьяной драке, а эти спились. Время такое было для жителей моего города и друзей детства. В первый класс я пошёл учиться в школу номер пятнадцать, начальную, и пробыл там целых полгода, потом нас перевели в новую семилетку, которая ещё пахла свежей краской и новой мебелью. Не буду повторяться, я уже много описал в своих нетленках, но не могу не поделиться самым неожиданным и ярким. На рубль, выдаваемый мне на школьное питание, мы получали небольшую котлетку, стакан чая с булочкой. Особенно вкусной была булочка, обсыпанная сверху сладкими крошками. Самое приятное было в том, что питались мы организованно: приходили в буфет-столовую, а там нас уже ожидали накрытые столы с выделенным «пайком». Я никогда не ходил в детский садик, бабушка контролировала меня, пока был маленький, потому мне, очевидно, и нравились накрытые заранее столы, пусть и с немного прохладными уже чаем и котлеткой. Со мной в классе учились мои друзья с нашей улицы, с соседней, то есть все наши абсолютно знакомые и близкие мальчишки и девчонки. Время было совсем непростое, многие жили очень трудно, особенно те, у кого было много ребятишек. Я хорошо помню своих друзей-одноклассников: у одного ещё пять братьев и сестёр, а у другого ещё семь. В этой большой семье ребятишки ходили в школу с холщовыми сумками через плечо, которые им сшила мать, точь-в-точь как у знаменитого Филипка из рассказа Льва Толстого. Про Филипка мы прочитали в «Родной речи», там ещё была иллюстрация: мальчик, одетый по-деревенски, по тому далёкому времени, и с холщовой сумкой через плечо. Жила у нас в околотке одна женщина, которая много побиралась, милостыню просила, по крайней мере, так мне запомнилось, так говорила моя бабушка, которая её всегда привечала, кормила и давала ей какие-нибудь вещи из одежды. Вообще, сколько помню, в нашей семье было в порядке вещей кого-то принять, покормить, независимо от общественного положения. Мои друзья частенько со мной обедали, когда кто-нибудь заходил после школы. Помню, что бабушка наша всегда кормила дядю Васю – так, мне кажется, звали человека, который приезжал к нам иногда чистить наш деревянный туалет. Он ездил на лошади со специальным железным ящиком, куда перегружал отходы наших организмов. В народе этот комплект с лошадью и ящиком называли говночисткой, и дядя Вася наш тоже носил соответствующее прозвище. Сделав своё непростое дело, дядя Вася заходил в наш дом, оставлял верхнюю, пропахшую соответственно брезентовую тяжёлую одежду в сенях, долго мыл руки у рукомойника и степенно присаживался на кухне за стол. Бабушка наливала ему полную тарелку борща, и он ел и вёл с ней одним им понятную беседу. Потом, после обеда, надевал свой «верхний слой», усаживался в седло и уезжал с гордо поднятой головой человека, честно делающего своё дело.

В то давнее моё время в школе по какой-то очереди выделялись тёплые вещи – валенки, точно помню, детям из больших или малообеспеченных семей, что само по себе понималось одинаково. Обеспеченные семьи, как правило, были немногочисленными, а большие семьи всегда мало обеспечены. Да и термин «обеспеченные семьи» тоже не столь очевиден, тогда большинство жили как все, небогато.

До восьмого класса я был одним из самых дисциплинированных и скромных учеников. Что влияло так на меня? Может быть, грозный наш директор Василий Ефимович Решетнёв, огромного роста и размеров, с двойным подбородком, который аж подпрыгивал, когда тот сердился на нерадивых или нашкодивших учеников. Кроме обычного – трясущихся поджилок от страха при его появлении – Василий Ефимович запомнился тем, что поставил мне незаслуженную пятёрку на уроке физики. Это когда я тянул руку с последней парты и в отчаянии, что меня не попросят помочь, уже и махнул рукой от огорченья. Учитель-директор поставил мне пятёрку якобы за то, что я с последней парты вижу несуразность ответа ученика у школьной доски, который несёт чушь всякую. Мне до сих пор стыдно и смешно за единственно незаслуженную оценку, хотя учёба мне давалась легко и просто. Мне чуточку не повезло, и из-за одной лишней четвёрки за шестой или седьмой класс я не поехал в «Артек», куда попал мой школьный друг с восьмого класса Славка. Тогда меж нами и случилась конкуренция, он победил, я проиграл – такова жизнь, кто-то всегда выигрывает. С ним мы и по сей день дружны и видимся раз в два-три года, он живёт в Иркутске, я – в Новосибирске. Совсем недавно я побывал у него на юбилее, приехав инкогнито и совершенно для него неожиданно. В Иркутске живёт мой старший брат, вот мы и сговорились, что прилетим на юбилей, но юбиляру – ни слова. Так и случилось, поздравил я своего друга днём по телефону, запудрил мозги, а вечером приехал с братом и дамами в кафе, где праздновался юбилей. Брат со своей супругой вошли первыми, мы остались на улице, даже спрятались за угол дома, дабы юбиляр, ненароком выйдя встречать гостей, нас не застукал. Брат, войдя в кафе, поздравил юбиляра и громко объявил, что приготовил ему сюрприз в виде «живого» подарка, чем вызвал некую оживлённость и интерес у гостей. Потом он вышел на улицу и подал нам сигнал входить. Мы, конечно же, вызвали переполох в зале. Мы с другом растрогались настолько, можете мне поверить, что даже прослезились. Не вру, ей-богу. Через полгода аналогичный юбилей был у меня, мой друг, естественно, был на юбилее, однако вполне цивильно: у него же нет родственников в Новосибирске, которые могли помочь в маскировке.

В нашей школе номер три, куда я перешёл после своей семилетки и где оказался за одной партой со Славкой, математику преподавал уникальный педагог, учитель от бога. Он и привил многим любовь к математике, отчего я до сих пор вполне разбираюсь в предметах средней школы и часто помогал своему внуку Сёме постигать несуразности, с его точки зрения, математических наук. С ним, нашим учителем, связано многое в нашей жизни, никакого другого педагога мы не любили так, как его. Даже имя его было для нас чем-то необычным и притягательным, судите сами – Ратмир Христофорович Колбасин. Думается мне, такие сочетания можно только у писателей в книгах занимательных сыскать, однако и в жизни они случаются. Ратмир, или Ротя, как за глаза звали мы нашего кумира, учил нас не только на уроках, мы с ним занимались дополнительно, сверх школьных программ, ездили на областные математические олимпиады и даже получали там призы. В первый раз я получил специальный приз за применение оригинального решения одной из задач на олимпиаде. Призы тогда были в основном в виде книг. Книг в то время в магазинах было много, почти как сейчас, очевидно, у населения было не так много денег и на книгах часто экономили. У нас дома, благодаря разным нашим победам с братом в спорте, в самодеятельности, в математических олимпиадах, скопилась приличная по тем временам библиотека, что подталкивало нас к чтению, да и семья наша представлялась в околотке как семья с личной библиотекой. Кажется, надо немного остановиться на теме книг в моей жизни.

В далёкой моей юности я очень много читал. Любил читать, так будет правильнее. Я был очень активным посетителем нашей городской библиотеки в Доме пионеров, который располагался на довольно приличном расстоянии от моего дома. Однако тяга к чтению заставляла меня раз в десять дней, а то и раз в неделю ходить менять книги. Хорошо помню, как сначала недоверчиво, а потом уже с полной доброжелательностью библиотекари помогали мне советами в выборе литературы. Сначала они опасались давать мне две-три книги, как я просил, потом привыкли. Читал я довольно быстро, видимо, сообразно просыпающимся интересам возраста. Осилил всего Жюля Верна, Герберта Уэллса, Майн Рида, Джека Лондона и пр.

Хорошо помню один забавный случай, учился тогда в четвёртом или пятом классе. В «Родной речи» ли (это, по-моему, четвёртый класс) или в учебнике по литературе пятого класса прочёл я отрывок из «Войны и мира» – эпизод смерти Пети Ростова. Мне понравилось, про войну же. Пришёл в библиотеку и попросил «Войну и мир». Помню очень удивлённые глаза женщины, выдающей книги. С большим сомнением в голосе спросила она меня, а в каком классе я учусь и не рано ли мне такую книгу читать. Очень удивившись её вопросу, я ответил всё как есть и в свою очередь спросил, почему рано-то, про войну ведь. Мудрая книговыдавательница терпеливо и обстоятельно объяснила мне что почём, убедила меня немного совсем подрасти, а потом… Потом, когда в школе добрался до этой книги книг, я вспомнил и оценил её мудрый совет.

В этом Доме пионеров я пытался постигать не только литературу, но и некоторые другие темы: ходил в изокружок, потом занялся лепкой, даже учился барабанить – и там, и тут талант не проявился, так надо было нашей школьной пионерской организации. Я тогда ещё не понимал, как не очень хорошо у меня с музыкальным слухом, помню только кривые ухмылки нашего руководителя, но хулиганские песенки, под которые мы учились выбивать ритмы, помню хорошо и сейчас. Мой музыкальный слух, как выяснилось, не только был и есть не очень хорош – совсем плох оказался, как говорится, или бог не дал, или медведь сибирский вмешался. Только выперли меня однажды с треском из нашего школьного хора, где я пел до прихода приличного руководителя целых два года. Я на всю жизнь остался благодарен этому приличному педагогу, который освободил меня от хоровой повинности – так не нравилось мне отбывать эту каторгу с «Амурскими волнами» и прочей белибердой после занятий в школе. А нас загоняли в хоровой класс, именно загоняли, старшеклассники, хочешь не хочешь – пой, брат. Вы бы видели, с какой завистью смотрели на меня мои друзья по хоровому несчастью, явно завидуя освобождённому от мучений хоровой музыкой. Но свою лепту в школьную самодеятельность я внёс: оказалось, у меня талант чтеца, я занимал всегда призовые места на смотрах, был практически лучшим из лучших в этом жанре. Читал я всегда какие-нибудь жалостные произведения, где брал не искусством чтения, а, скорее, эмоциональным настроением. Иногда выжимал слезу не только у себя на сцене, но и у таких же эмоционально настроенных леди в зале. Ума не приложу, как мне это удавалось, однако четыре-пять лет слыл я в моём городишке за приличного артиста этого речевого жанра. Мне приходилось и на всех торжественных мероприятиях читать всяческие лозунговые рифмы на темы дня, ведущим быть на смотрах и концертах. Словом, шпарил как мог, пока тот же педагог с настоящим слухом не срезал меня на смотре, когда я был уже в выпускном классе. Он, паразит этакий, убедил своим авторитетом всё жюри, что читаю я не очень правильно, одной эмоциональности маловато. Короче, обидел начинающего артиста, так обидел, что я почти разочаровался в этом жанре и чуть было не погубил свою «артистическую карьеру». Слава богу, года через два опять начал зажигать сначала в институте, потом на заводе. Думаю, мои трудовые гены артиста передались моим детям, которые с успехом действуют на сценах, пусть разного уровня, и продолжают наши семейные традиции. Телевизоров тогда, в школьные мои годы, в городе ещё не было, не говоря уж о современных электронных «игрушках», вот и гоняли всё свободное время на улице со сверстниками или в школе в спортивных секциях и самодеятельности.

Я даже пару лет играл в школьном драматическом театре. Вот вам один забавный эпизод, всплывший из памяти перегруженной моей. Идёт спектакль. Если не ошибаюсь, я играю Виктора Розова, по-моему, адвоката, то есть взрослого человека. И в каком-то эпизоде, сидя за столом, должен закурить, используя зажигалку. На всякий случай имею к зажигалке спички: а вдруг откажет в ответственный момент. Так и было: чиркаю, чиркаю колесиком – только искры летят, а огонька нет. Тогда зажигаю спичками фитиль зажигалки незаметно за скатертью стола, а уж потом элегантно – как мне казалось – прикуриваю.

И даже танцевал в команде школьного хореографического направления. Не танцевал, конечно, если честно, а передвигался в соответствии с хореографической сюитой – смотри-ка, слово-то какое вспомнил. А мы, надев на себя соответствующее снаряжение, то рабов изображали, то римлян благородных, то ещё какую мульку двигали. Тема была благородная – от древности до наших дней. Сюита, одним словом. У нас была очень-очень приличная учительница – Анна Филипповна, она же старшая пионервожатая в школе и литературу нам преподавала. Честно признаюсь, очень ей благодарен, не отбила у меня желания читать и любить литературу. Она и ставила гениальные, по нашим меркам, представления с глубоким смыслом, таким глубоким, что жюри вечно нас обижало, отдавая предпочтение конкурентам, которые танцевали простые народные танцы. Руководил всем танцевальным движением в нашем городке один маленького роста мужичок, когда-то, очевидно, поработавший в танцевальном ансамбле, и кроме как танцевать простые танцы, он ничего и не умел. А где было взять педагогов приличных? Увы, их и сейчас не так много в районах области, я-то знаю, а тогда!.. Однажды я даже попал в неловкое положение с этим «танцором». Вот как это было. Только что закончился смотр школьной самодеятельности, где нас «зарезали» за наши сверхгениальные сюиты. Мы ещё все в переживаниях, даже я, недавно признанный гений, блеснувший, как обычно, мучительными интонациями из Горького (рассказ «Дед Архип и Лёнька»), Я опять заставил публику сопереживать обиженному Лёнькой деду и, тоже обиженный жюри, стою в фойе районного ДК с группой ребят и девчонок, как обычно перемываем косточки. Вот тут я и наехал на карлика танцора, типа, куда ему с его ростом, заморышу – стоп, тогда я, наверное, таких слов-то и не знал, но что-то подобное выдал – жюрить нас, поставивших такую хореографическую сюиту, какой свет не видывал! И рукой показываю его росточек, мол, и до пояса моего едва достаёт, а туда же… Сам я ростом под сто девяносто, есть разница. По сгустившейся вокруг меня неловкой тишине чувствую что-то неладное, оборачиваюсь – опаньки, наш пузырёк, которого высмеиваю, стоит рядом за моей спиной и с укоризной внимает мне, пытающемуся, как обычно, произвести впечатление на окружающий слабый пол. А вы думали, для чего в десятом классе жизнь складывается? Естественно, в соответствии с законами природы, для завоевания девушек. Однако смутился я сильно: юн ещё с матёрыми танцорами полемику вести. Ей-богу, всё так и отмерло у меня внутри, сквозь землю готов был провалиться, зелен ещё, не умел маскироваться и мгновенно реагировать. Уж и не припоминаю, как дело дальше пошло, но стыда нахватался…

Околоток, где мы жили, назывался почему-то «золотая горка», не знаю, почему так, золота здесь не рыли, но мы так и представлялись, знакомясь: типа, живу на «золотой горке». Вокруг нас такие же простые семьи, ребятишек хватало, в семье тогда было много детей, два ребёнка – это считалось мало. Нехитрые игры, в которые тянула нас улица, были тоже обычные для того времени. По нашей и особенно соседней улице Красноармейской машины практически не ездили – вот где было раздолье! Большинство игр было с целевым спортивным уклоном, так и вырастали среди нас будущие спортсмены, если только не сворачивали на нехорошие дорожки, коих было немало в наше время. Эта игровая закалка приводила нас в школьные спортивные секции. Мы с братом научились многому: и бегали, и прыгали в разные стороны (в смысле в высоту и длину), и даже тройным могли, и лыжи, и коньки, и баскетбол любимый… Мой брат был чемпионом области по конькам, в составе областной сборной участвовал в соревнованиях на российском уровне. Вы понимаете, я говорю про школьные годы! Есть фото, где брат мой Виктор сидит в компании конькобежцев области рядышком с будущей олимпийской чемпионкой Людмилой Титовой. Я тоже был чемпионом области по баскетболу и прыжкам в высоту. Причём в высоту я прыгал вполне дедовским способом – «козликом», или перешагиванием. Прыгнул тогда на первенстве области аж на сто семьдесят сантиметров, хотя личный результат сто семьдесят пять имел, занял третье место – вот, думаю, герой своего времени, «козликом» до бронзы доскакал! Каково же было моё удивление, когда объявили меня чемпионом: оказалось, двое, которые выше меня перемахнули, выступали в личном зачёте. Включили меня в сборную области, и должен я был ехать в Воронеж на российские школьные соревнования. Хорошо, мама не отпустила: было это в выпускном классе, очень ей хотелось на выпускном вечере побывать. Да я и сам понимал, что с «козликом» моим далеко не запрыгну, есть ли смысл ехать в Воронеж? Для очистки совести попробовал освоить современный способ, «перекидной», с которым Брумель стал олимпийским чемпионом. Но за столь короткое время продвинулся не сильно, вот и отказался благородно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Третьего не дано! (лат.)

Вернуться

2

Порошок против моли и других насекомых-вредителей.

Вернуться