Алексей Егоров
Корабль дураков

Пролог

В древней стене города пролом заживал долго. Чтобы его восстановить, потребны усилия всего населения. Достаточно согнать весь черный люд, обязав их принести с собой воду, еду, инструменты. Непокорные вольны принести только веревки. Волей и старанием людским пролом мог зарасти камнем в течение седмицы.

Путник, бредущий мимо, воззрится на восстановленную стену. Он увидит серые, выцветшие стены, в которых белеет свежая кладка.

В сам город он не пойдет. Одинокому путнику там делать нечего.

Восстановить прошлое невозможно. Всегда получится что-то кривое, ненастоящее. Попытки осуществляются постоянно. Всяк человек пытается повернуть реку вспять, обратить время себе на пользу. В итоге получается симулякр, едва ли способный удовлетворить желание. Самообман вызывает диссонанс в том месте, что человек зовет душою. Другой называет разумом.

Мимо города с обветшалой стеной не ходили путники, чьи одежды дорожная пыль избавила от кичливой яркости, подчеркивая темные места выступившего пота. И крестьянин, и торговец не приближались к проклятым землям.

Весть о чуме распространилась по всему региону. И даже самые любопытные обходили зараженный район стороной. Не нашлось такого мародера, что рискнет отправиться на запретный промысел. Боялись они не людского гнева, и тем более не существующего вовне закона владетеля.

Страх заразиться отпугивал от запретных земель, от этого города.

Зараза существовала на самом деле. Только проявлялась она в ином виде.

Лучшим доказательством существования этого невидимого врага – являлся заросший проем.

Не людская воля стянула разрушенные стены. Не камнями на извести лечили рану в городском покрове. Проем скрывался за переплетением коричневых, белых, зеленых нитей. На паутину не похоже. В этом потоке нет упорядоченности. Нити росли бессистемно, словно игнорируя законы природы.

Все живое стремится к упрощению, бережливому распределению ресурсов. Лишь в редкой ситуации жизнь, воплощенная в смертной оболочке, способна на изыски. Для этого необходим доступ к неограниченным запасам пищи.

У вросшей в плоть города грибницы таких ресурсов много. Их не требовалось консервировать, обрабатывать перед употреблением. Ресурс не имел ограничений, оказался самоподдерживающейся системой.

Отсутствуй необходимость выкармливать грибницу, оставляя себе часть мяса, этот ресурс заполонил бы весь мир. Неисчислимое множество мешков с мясом и костями бродило бы вокруг, занимая каждый свободный клочок земли.

Им не требуется комфорт, плодородие. Ни холод, ни жара не остановят их продвижение. Взаимное недоверие, даже ненависть позволит немного задержать этот рост. К сожалению, для всего мира – ненамного.

Грибница избрала своих вестников, готовых жертвовать собой ради нее. И это оказался идеальный выбор. Хотя к подобному нельзя относиться с рациональной точки зрения. Ведь избранники жертвовали собой, не согласуясь с понятиями разума.

В нитях, сковывающих пролом в стене чернели кости тех, кто пытался сбежать. Нити остановили тех, кто пытался выползти прочь из города. Их остановила не кислота, а сладкий яд жизни.

Запутавшиеся в переплетениях, проползающие наружу несчастные останавливались на полпути. Вязкая жидкость, покрывающая нити грибницы, проникала через кожу, попадала в кровоток и отравляла душу.

Яд не лишал воли, не останавливал передачу сигналов от мозга к конечностям. Этот невиданный яд разлагал душу человека, превращая его в раба желаний. Люди отказались от возможности укрепиться в новом культе, лишали тем самым себя оборонительных стен.

Старые, ветхие стены не могли защитить от хлынувшего из глубин тела ощущений. Самоконтроль сдавал, молитвы заглушались пьяным хихиканьем, а руки стремились опуститься на запретные части тела.

Враг проникал в крепость сознания, покорял его и поглощал.

Налипшие на нити тела истлевали, лишенные пищи, воды. Усыхали на жарком солнце, а затем их обглоданные останки промерзали на холоде. Мягкие ткани чернели, облазили с размякших костей.

Снег не в состоянии укрыть оставшиеся в плену тела. Снежинки таяли, достигая поверхности земли. Камень прогрелся изнутри, осунувшиеся дома в городе светились от тепла.

Внутри не горел ни один источник света, но жар заразы лихорадил окрестности.

Глава 1

И тогда, и гораздо ранее, а быть может, позднее люди не ведают, что могут пострадать от мицелия. Некоторые племена почитают это существо, другие боятся. Ведь все, исходящее из земли – враждебно. Как порождение природы, в ее хтоническом виде. Другое дело – порождения небес.

Потому глупые птицы уважаемы людьми. Зато ящерицы – презренные твари.

Сектантам гнезда невдомек, что все они больны. Свое состояние они не способны оценить. Лишь сторонний путник мог бы ужаснуться при виде странных существ. Гротескных, неспособных к жизни в мире.

Все же, эти чудные создания продолжали существовать. Они отказывались расставаться с подобием жизни и уходить в бесконечную тьму и небытие. Болезнь исказила тела, как делает всякая хворь.

Невозможные организмы, сплетенные нитями бродили по вспученной мостовой. Казалось, что корни приподняли булыжники. Но в границах города не росло ни одно дерево. Существа о четырех конечностях бродили по улицам, задевая массивными плечами покосившиеся домишки.

Побелка облетела со стен. Несмотря на пропитку многие древесные конструкции стали пористыми, мягкими на ощупь. При нажатии на изъеденную тоннелями доску раздавался влажный звук. На поверхности появлялось темное пятно. Порой с доски на проходящих взирали спиралевидные отростки, увенчанные подобием глаза без зрачка.

Всего лишь подобие, а не священное творение Хранителя.

Этот отросток реагировал на изменение освещенности, внешние раздражители. Ему не нравилось, когда его касались. Если прикосновение было резким, как удар. Если же проходящее мимо существо задерживалось, протягивало беспалую, лопатообразную кисть, гладило отросток, то жгутик отвечал на ласку, выделяя из пор на стебельке белесую жидкость.

Она не служила едой, напитком, ведь не несла никаких полезных веществ. Это всего лишь вязкая, тянущаяся жидкость, служащая для защиты нежного отростка. А так же она могла использоваться как смазка, для облегчения скольжения меж двух совмещаемых поверхностей.

Под вспученной мостовой, на расстоянии двух, трех шагов от поверхности копошились слепые существа. Больше похожие на увеличенных в сотню раз медведок. Внизу их много. Ни один член гнезда не ведал, сколько на самом деле.

Существ этих видели редко. Ведь даже ночной свет вызывал у них ужас. Больше они ориентировались на звук, приспособившись к слепоте. Пустые глазницы не воспринимали сигналы, вытекшие глаза заменили отростки, аналогичные тем, что видели жители поверхности.

Они воспринимали вибрации, выделяли ту же слизь, что защищала пустующие отверстия. Подобные метаморфозы кажутся невозможными, но, как и все созданное без умысла, служило лишь способами приспособиться к окружению.

Из рассеченных ртов вылетали щелкающие звуки, отражающиеся от стен. Вибрация звуковых волн воспринималась отростками, помогая ориентироваться в темных тоннелях. Не забывали существа о нюхе, втягивая воздух огромными ноздрями. Комплекс средств позволял составить полную картину. В чем-то даже совершеннее той, что строили в своей душе низшие служители культа. А быть может – их владетели.

Все трое высших спускались под землю. Все трое проводили здесь больше времени, чем на поверхности. Их священнодействие наблюдали только обрубленные существа, притянутые нитями к поверхности, что не мешало их передвижению. Сама грибница не знала о существовании тех, кто называл себя ее избранниками.

В темных и влажных подземельях, растянувшихся в животе города, происходили все события. На поверхности лишь бродили гротескные существа, боящиеся заглянуть в собственную душу.

Темнота и бледно-фиолетовые плодовые тела становились свидетелями рождения и смерти. Слышали как скрипит костяная игла по выдубленной человеческой коже, как бормочет тощий скелет чудные фразы. Вибрации от поступи массивного, но не огромного существа достигали плодовых тел. От удара шагов из шляпок выпадали пылинки семян. Они не могли повредить бывшему человеку, что следовал по тоннелю.

Назгал почти не изменился за прошедшее время. Возможности человеческого тела ограничены. Заложенное с рождения, в детстве отразилось на его возможностях в зрелости.

Ведь переводя его возраст на человеческий, Назгал мог быть зрелым парнем. В десять лет пройти войну, заработать уважение товарищей. Он мог выдергивать корневища на родном болоте.

Вместо этого он стал лидером культа, Вестником. Хотя не акцентировал вестником чего. Сам он этого не понимал. Это звание придумал не он. В небольшой головушке не могло родиться подобной мысли.

Назгал мог бы назвать себя пророком. Он мог употребить более возвышенное звание. Хватило бы смелости.

Вестником его назвал другой человек, оккупировавший целый ярус тоннелей. Назгал уже видел царство, построенное Эстинием, но все равно удивлялся. Помнил ту каморку, где бывший священник организовал келью переписчика. Точнее, просто писателя. Назгал не ведал, как называть человека, выдумывающего священные тексты.

Сам же Эстиний считал этот процесс вдохновленным. Освященным этими влажными стенами, впитавшими плоть ее строителей. Стены скрепляли крепкие нити, образующие невероятные связи.

Творилось в этих стенах невероятное. Эстиний использовал кожу тех, кто уже не мог иначе послужить культу. Смерть не освобождала низших от служения. Из костей изготавливались инструменты – гнездо дошло до такого. Человек не способен изменить природу. Его кривым, слабым ручкам нужны нож, дубинка.

Так же Назгал стал заложником плоти. Он разросся, окреп. Возвышался выше каждого члена культа. Но рост этот обусловлен крепостью плоти, а не длинной и шириной костей. Искривленные рахитом, иными заболеваниями, эти кости не способны придать тучному телу божественный образ.

Хотя среди сектантов никто бы не назвал Вестника уродом. Тем более они не способны усомниться в его божественной природе. Доставшееся в наследство от родителей, предков да самого общества людей тело – все это скрывалось за одеяниями почитания.

Других одеяний в гнезде не носили. Не считая украшений.

Маленькая голова вспучилась почти в центре стены плеч. Почти, потому что позвоночник искривлен. Большая шишка пронзила кожу на спине Назгала. К счастью, он не поражен болезнью писарей. Сутулость не согнула шею Вестника.

Зато его помощника, что сейчас тыкал костяным пером в кожаную страницу, тяжелый труд преобразил. Эстиний почти согнулся пополам. Еще чуть-чуть и его губы коснулись бы нижней половины тела.

За аналоем раскинулся собранный из костей стол. На возвышении растянут кожаный лист будущего кодекса. Десятки подобных книг зафиксированы в каменных, глиняных стеллажах вдоль стен.

Слепые твари, служащие Эстинию перебирали кодексы, чтобы те не загнили. Так муравьи следят за коконами, перенося их, очищая каморы, своим движением обеспечивая вентиляцию.

Ведь это будущее гнезда.

Назгал покосился на стеллажи. Он не одобрял увлечения Эстиния. Тот умел с головой уйти в процесс так, что уже не реагировал ни на что вокруг.

Прикасаться к жестким, пахнущим выпаренной мочой листам, не хотелось. Хотя Эстиний частенько подсовывал свое очередное творение под нос Назгала. Время и перемены не исказили почерка бывшего священника. Он писал красиво. С миниатюрами справлялся не очень, оставляя пустые места для украшений листов. Ждал, очевидно, когда в его отряде объявится помощник.

Назгал видел только закорючки, похожие на волны травяного моря. Вроде красиво, но совершенно бесполезно.

Прибытие лидера гнезда оказалось недостаточным поводом, чтобы прерваться. Эстиний закончил мысль, прежде чем воззрился на лидера.

– Вестник! Какая честь! – восхитился Эстиний.

Он не утратил способности радоваться. Появление Назгала все еще вызывало у него радость. Настолько странное чувство заставляло Назгала поежиться. Он все еще не верил, что кто-то способен так искренне радоваться, встретив другого человека.

Эти чувства непонятны.

– Ты проделал большую работу, – сказал Назгал, чтобы начать диалог.

Эстиний тут же подскочил, хватая лист с аналоя. Опять хотел похвастаться творением. Словно ученик в мастерской. Назгал закатил глаза, рукой остановил ретивого священника.

Пухлая ладонь, широкая как лопата и такая же прочная, уперлась в острые ребра. Кожа у Эстиния оказалась неприятно сухой, впитывала влагу с кожи Вестника. Отняв руку, Назгал потер пальцы.

– Твои надписи мне не интересны, – в очередной раз повторил Назгал. – Я пришел для того, чтобы позвать тебя в верхний ярус.

– Я готов!

С щенячьей радостью Эстиний бросил лист на стол, где о нем позаботятся, и пошел за Вестником.

Ноги, ставшие похожими на заточенные копытца, пробивали дыры в земле тоннеля. Эстиний взрыхлял почву, подготавливая ее для жизни грибницы. В образовавшихся отверстиях скапливалась вода, испарялась и превращалась в туман.

Назгал не знал, стало ли это изменение естественным желанием Эстиния. Ведь он душу – почти на самом деле, – вложил в творение. Скорее уж это естественное приспособление. Идти на заточенных культях проще. Назгал утопал в мягкой почве, тратил уйму сил, пытаясь пройти нижними тоннелями.

Это его удивляло, ведь по болотам он мог ходить в мокроступах, не проваливаясь. Хотя тогда он был младше. Меньше. Не таким значительным.

Те времена не ушли во тьму, не растворились в сочном настоящем. Они маячили за границей восприятия, напоминая о себе холодными, жестокими прикосновениями.

Именно эти воспоминания заставили Назгала спуститься на ярус безумного летописца.

В отличие от остальных тоннелей здесь присутствовала хаотическая упорядоченность. Ни один человек не может отказаться от организации, как бы он не постулировал тягу к свободе. Эстиний приспособил естественные тоннели под мастерскую. Украл у грибницы подходящие помещения, укрепив их костяными стенами.

Со стен на проходящих взирали глазастые черепа. Кожи они давно лишились, зато мягкие ткани еще держались за поверхность. Глаза казались рудиментом на преобразованной плоти. Вряд ли они что-то видели. За гостями черепа наблюдали с помощью иных приспособлений.

От потолка до пола тянулась бледная бахрома, покрытая слизью. Занавесь спасала от пересыхания немощную плоть Эстиния, а так же не позволяла недостойным проникнуть вниз.

Запах кожи, используемый в кодексах, привлекал низших членов секты. Эстиний для своих творений использовал все, производимое человеческим телом. Даже экскременты не уходили в отстойную яму, а использовались для подготовки листов.

Назгал не ведал всех таинств ремесла, у него отсутствовал интерес. И это несмотря на то, что Эстиний расставлял ловушки для любопытствующего. Некоторые помещения оставались открыты. В них трудились служки Эстиния. Кто сдирал кожу с избранных, кто обрабатывал ее. Процесс шел непрерывно. Ресурсы поступали на выделку, а дальше уходили в хранилище.

При этом Назгал не увидел гор неиспользованных листов.

– Куда ты деваешь написанное? – поинтересовался он.

Эстиний улыбнулся. Все-таки даже Вестник не лишен недостатков. У всякого человека есть слабости.

– Часть, лучшие мои работы, хранятся здесь. В безопасности и тишине. Окруженные влагой и семенем. Слова требуют покоя. Они как семена ждут пламени пожара, чтобы раскрыться.

«Или пройти через кишки» – подумал Назгал, но не озвучил.

– А большее и пустеющее отправляется наверх, – закончил Эстиний.

– Наверх? Почему я об этом не знаю?

Второй вопрос Эстиний проигнорировал. Уворачиваясь от сопливых нитей, украшающих потолок коридора, он мог выбирать, о чем говорить. Ответил на первый вопрос, объяснив, как его служки через сеть тоннелей распространяют исписанные листы.

Делалось это для того, чтобы напоминать миру о существовании истины. К сожалению приходится кричать, чтобы быть услышанным. Человек не желает принимать в дар полезное ему. Вечно отказывается, ищет запрещенного – а значит, ценного.

Именно таким запрещенным продуктом стали листы с текстами.

Назгал пожал плечами, сбрасывая с массива плоти накопившуюся пыльцу. Грибное семя облетало с его тела, но не находило вокруг подходящего субстрата. Отчасти по этой причине Назгал редко посещал нижние ярусы. Грибница тут в полной своей власти.

Так же бессмысленно бросать написанное семя на поверхности. Обычные крестьяне, профаны не поймут ни строчки. Зато оценят красоту завитушек, качество кожи, из которой сделаны листы. Возможно, они обнаружат выцветшие татуировки, украшающие некоторые листы. Вряд ли поймут, откуда происходит материал свитка или кодекса.

А грамотеи не станут прикасаться к нечестивым творениям Эстиния.

Так на что он рассчитывает? Назгал этого не понимал. Но каждый член гнезда волен поступать так, как пожелает. Ведь именно за это боролся Назгал.

Он вздохнул с облегчением, когда нервные тоннели книжника остались позади. Ступив на высокую ступеньку, Назгал выбрался в знакомый, привычный ему мир. Всяк человек стремится к комфорту. Образ идеального мира Эстиния не подходит другим.

Наверное по этой причине у него так мало последователей.

Назгал обзавелся свитой из сросшихся или гротескных существ. Дшина повелевала своим кабалом ведьм. Эстиний мог похвастаться десятком, может, двумя десятками помощников. Остальные полумужи служили самой грибнице, им не требовались наставления священника. Лишь иногда он спускался ниже, уходил в дальние тоннели, направляя работу безглазых созданий.

Выше тоннели почти не изменились с того времени, как их возвели в изначальной деревне. Весь мир преобразовывался, становясь прекрасным для существования человека.

Радуясь переменам, Назгал прикасался к гладким стенам, которые вибрировали от его ласк. Из пор в стенах сочилась вязкая жидкость. Порой по внутренним каналам пробегала дрожь, заставляя выпуклые отверстия извергаться фонтанами. Жидкость была горячей, чуть ли не обжигающей. Выпуклые наросты притаились в узких местах, ветвистые трещины рассекали выпуклости, открывая мягкое розовое нутро.

Пол покрывал слой жижи, ставшей еще более вязкой. Идти приходилось с осторожностью.

Этим стенам уже не требовался ремонт. Они могли существовать вечно, без помощи рук человека. Лишь бы хватало пищи.

Многочисленные помещения облюбовали низшие члены гнезда. Жили они так же, как лидеры, никак не выделяясь из сообщества. Звук сотен ползающих тел, чья кожа скрипит, а глотка рождает резкие вскрики, придавали помещениям жизни. Пульсация стен входила в унисон с дыханием тысяч человек.

Для себя Назгал выбрал обычное помещение, находящееся поблизости. Оно сохранило намек на неправильные формы прямоугольника, хотя преобразование сгладило углы. Камни не читались. В прошлом на этом месте находился подвал одно из жилых домов, но время выбросило в пропасть эти воспоминания. Уцелел люк, ведущий на поверхность, но его затянула катаракта пластинчатой пленки. Тело гриба пыталось закрыть прорехи.

Порой Назгал пользовался этим выходом, желая уйти из гнезда незаметно. Никто в общине не ведал, зачем он это творит. Не все знали, что подобное вообще происходит. Сморщенное кольцо выхода спешно пыталось заштопать дыру, смещенную от центра. Не верилось, что через малое такое отверстие способен проскользнуть Вестник.

Сейчас через прореху в помещение заглядывал только лучик света, заставляющий Эстиния морщиться.

Дшина уже находилась здесь. Чувствовала себя неуютно в чужой комнате. Хотя ничто не намекало на право собственности. Не было ни мебели, ни украшений. Лишь в углу в переплетении жгутиков лежали мясные куски и длинные штуки, оплетенные нитями. Назгал не прекращал экспериментов. Больше действуя по наитию, чем согласуясь четкого плана.

Глядя на этот живой предмет, Дшина предположила, зачем Вестник созвал совет. Наверняка потребует пришить это к себе.

– Располагайся, – Назгал указал на пол.

Эстиний сел. Его тощий зад утонул в мягком, влажном покрытии. Он не ушел на дно, не был съеден. Под его колючим задом, словно перламутр вокруг занозы, образовался нарост. Сиденье вытолкнуло гостя из промятого пола.

Пол под задом Назгала раздался, но не вытолкнул его. Пожелай, Вестник давно бы врос в тело гнезда. Дшина могла удостоиться такой же чести, хотя боролась с искушением.

Она почти не изменилась с последней встречи. Назгал помнил ее с опавшим животом в растяжках, но теперь она вновь наполнила его плодами. Не теми, что вынашивала. Питалась настолько хорошо, что лишняя кожа никуда не исчезла, не висела теперь складками.

Похоже, этот образ ей понравился больше всего.

Дшина встретилась с плотоядным взглядом Назгала и послала ему оскал в ответ.

– Может, начнешь? Поглазеть успеешь в любой момент.

– Не убегай от меня, тогда, – ответил Назгал.

Он не хотел отвлекаться на взаимные упреки, но поступать так, как велела Дшина, тоже не мог. Это ниже его достоинства. Назгал все помнил. Особенно ту девчушку, какой была его помощница в прошлом. Кем она могла стать, не спаси ее Назгал?

Именно за это Дшина ненавидела спасителя. Почувствовав вкус свободы, она уже не могла отказаться от ее сладостных плодов. Оставалось лишь придумать, как избавиться от спасителя.

Назгал сделал бы всем одолжение, соедини он свое тело с гнездом.

– Я созвал вас, потому что ведомо мне важное, – заговорил Назгал.

Некоторое время ему потребовалось на то, чтобы составить красивое обращение к помощникам. Верным товарищам. Слугам. Последним словом уместнее называть этих двоих, но они отказывались принимать этот дар.

Назгал рассказал о проблемах гнезда. Подобное удивило спутников. Ведь не может у такого идеального организма существовать проблема. И все же, всякая система обречена на гибель.

У гнезда заканчивались люди. Дшина поразилась этому, ведь ее кабал умел восполнять запасы. Из внешних ли, из внутренних источников – не важно. Людские ресурсы бесконечны.

Тем более в таком идеальном месте, почти как за пазухой у Хранителя.

Назгал утверждал обратное. Никто еще не видел признаки увядания. Казалось, система тоннелей разрастается. Все больше окрестных деревень привязываются к культу. Ведьмы, эстиниевские послушники распространяют весть о священной грибнице.

И все же, людей становится меньше. Гнездо уперлось в границы.

С одной стороны это река – нужно прокапываться жутко глубже, рискуя затопить тоннели. Эстиний кивнул. Он встречался с этой проблемой. С его губ готово было сорваться предложение о том, как решить проблему. Нужно перекинуть мост из невесомых нитей. Легкие, как паутинки, но прочнее железа, из которого тянется проволока для звеньев кольчуги.

– Подожди! – Назгал поднял руку.

От движения вязкая жижа под ним пошла волнами, поднялось несколько пузырьков газа. Дшина хихикнула.

На мгновение обстановку удалось разрядить.

С другой стороны продвижение культа остановили люди. Заслоны из воинов, выжженные поля, леса. Тоннели они не могли перекрыть, но сгоняли весь двуногий скот с освобожденных территорий.

– Тактика выжженной земли, – кивнул Эстиний. – Так поступал один… в году… эдак…

– Не важно, – очередное движение Назгала. – без пищи, наш дом обречен.

– И наш долг, – тихо проговорил Эстиний. – Без него мы – ничто. Существование наше обусловлено помощью слепцам.

– Именно.

Назгал соглашался с товарищем, хотя не мог выразить мысль столь красиво. Вот почему он терпел безумства Эстиния. Его странную мастерскую, увлеченность письменами, кодексами. Все найденные в окрестности книги, он стаскивал в мастерскую, где подробно изучал. Обычно это оказывалась Книга Хранителя, но каждый кодекс отличался от аналогичного.

Отличались миниатюры, почерк переписчика. В текст закрадывались ошибки – порой намеренные, в надежде уязвить опостылевшую книгу.

– Те люди, на поверхности, – объяснял Назгал, – останавливают наше продвижение. В их руках железо, на теле броня. Они принесли с собой огонь, собрали все зерно с окружающих деревень. Нам досталась лишь горстка голодных людей.

– Голодный лучше слышит, – улыбнулся Эстиний. – Мои помощники говорят, что их не прогоняют. В ночи под грохот голодного живота люди особенно чувствительны к голосу разума.

На свет его помощники не выходили, проповедуя в тенях, распространяя кодексы. Вряд ли эта работа приносит большую пользу. Эстиний скорее всего занимался самообманом.

Зато он прав, в такой сложной ситуации к ним присоединится больше людей.

Наступают сложные времена, но эти времена даруют невероятные возможности. Сейчас гнездо не способно выйти из собственных границ, поднять огромную волну карнавала, затапливая ближайшие селения, поглощая города и форты.

Действовать придется иначе. Тоньше. Именно по этой причине Назгал созвал помощников.

Дшина поняла, что Назгал сейчас не способен привести в культ новых людей. Он обрел дар слабости, став чуточку человечнее. Пусть его тело покрывали наросты, из бока торчали колышущиеся нити грибницы, но мир поставил этого человека на место. Мир сделал его слабым. Теперь он уязвим.

Улыбнувшись, Дшина созналась в своем желании помогать Назгалу.

Не найдется во всем свете такого человека, что сможет рассчитать то количество мысленных усилий, потраченных Назгалом. Этот нечеловек, полумуж, монстр и лидер культа никогда в жизни не размышлял о перспективах. Он не умел так мыслить. А теперь жизнь вынуждала его перестраиваться, обретая чуждый навык.

Кроме Эстиния в гнезде не найдется человека, способного на расчеты. Бывший священник, к сожалению, больше предавался пустым мудрствованиям, нежели умел просчитывать вероятности.

– Нам нужен пророк, – сказала Дшина.

Два полумужа воззрились на ведьму так, словно она высказала гениальную сентенцию.

Идея ведь простая. Любое событие до того, как превратиться в катящийся с горы снежный ком, начиналось с малого движения. Этого импульса хватало на великие дела.

При условие, что обстановка подходящая.

У культа имелись все условия, чтобы возвеличиться. Не было только идеи. Кроме той, что Назгал не решался высказаться. Он боялся, что сказав правду, разрушит все. Эстиний прекратит смотреть на него щенячьими глазами, а Дшина вырвет из культа его душу.

Без женщин им никуда. Пока тех удерживает тонкая ниточка священной идеи. А что будет потом? Назгал боялся представить.

– Где? – спросил он.

Пожав плечами, Дшина махнула рукой. Ее это нисколько не волновало. Назгал поморщился. Вроде они делают общее дело, а приходится все выдумывать самому.

– Что ж, – вздохнул он, – мой план таков! Не совру, долго я его обдумывал.

– Так-так? – Эстиний подобрался ближе, соскользнув с мягкой подушечки.

Пол вырастил под его кости новую кочку.

– Нас окружают враги, сжимают кольцо. Но тем лучше для нас. Мой план таков, я говорю, нужно действовать тоньше. Где твои ведьмы постараются, Дшина. А где, твои книжки окажут эффект, Эстиний. Ты ведь говоришь, распространяешь их на поверхности.

– Да, именно. Каждый восход поднимаю к солнцу очередное творение.

– Вот и правильно. Я же со своей стороны, постараюсь действовать и словом, и делом. Как крестьяне видели наше счастье, так эти увидят. Люди будут сами сходиться к нам.

– Это твой план? – лицо Дшины не изменилось.

– Да, именно такой.

– Ну, пусть так.

Ей явно не нравилось происходящее. От боговдохновенного человека она ожидала большего, чем идею мягкой силы. Но ни она, ни Эстиний не могли предложить лучшего. Сложные планы – для тех кто привык думать завтрашним днем. Жизнь к подобному их не готовила.

Их снежный ком набрал огромную массу, несся вниз разбрасывая куски плоти и семени. Он забуксовал, наткнувшись на острые копья. Тех людей уговорить присоединиться к культу тяжелее, чем простых крестьян.

Концепции немного иные.

– А пророк? – спросила Дшина, все еще надеющаяся на усложнение.

– Само прибудет, – ответил Назгал, вставая.

Следом за ним от пола оторвались товарищи. Влажное покрытие выпустило их с чмокающим звуком. От бока Назгала оторвались образовавшиеся нити. Дшине казалось, что через них Вестник устанавливает связь с грибницей. Питается, общается?

Эта первичность наделяла его особым статусом. Избранностью. Потому избавиться от него сложно. Хотя грибница доказала свою независимость от воли людской. Покидать гнездо ведьмы не спешили. К тому же здесь им хватает развлечений. Хватит еще на бесконечность.

Жаль, что вечность быстро проходит.

Это странное собрание не выработало никакой идеи. Все трое не могли помыслить о согласованности, контроле. Природа гнезда лишала общество знакомых атрибутов. Иерархия существовала лишь для троих лидеров. Без их внимания община просто развалится.

Ничего по сути не добившись, они разошлись. Дшина, выйдя, фыркнула. «Мягкая сила!». Ей-то будет проще справиться с наглыми воинами, стянувшими кольцо вокруг города и прилегающих к нему районам.

Женщина всегда найдет выход из тупиковой ситуации.

В руках Дшины имелось великое оружие, кроме банальной страсти, воспламеняемой по щелчку пальцев. Это оружие она приберегала до поры. Даже Вестник не думал о нем, хотя порой справлялся о состоянии дшинова приплода.

Пора созывать кабал.

Эстиний же вернулся в мастерскую, из которой вырвал десяток переписчиков. Преобразованные сохраняли подобие человеческих форм. В сумрачное время, да под тканевыми покровами их не отличить от людей. На этот случай бывший священник приберегал плащи с капюшонами. Он знал, что придется общаться с внешним миром, подготавливая профанов к преобразованию.

Их души следовало открыть, взрезать как створки раковины. Только так удастся добраться до мягкой сердцевины.

Переписчики нехотя оторвались от работы. Они оставили костяные клети, на которых растянуты кожи. Бросили кожаные ведра, заполненные экскрементами. Скребки, которыми счищают жир и волосяной покров с кожи прислужники бросить не могли. Ведь то были их собственные кости, торчащие из обглоданных рук. Кистей они давно лишились, отъев их в надежде утолить вечный голод.

Эстиний собрал помощников, вооружил их кодексами и вонючим тряпьем. Эта братия прокаженных вырвалась из катакомб, под шум простых музыкальных инструментов. Стук и свист сопровождал служков до границ города.

Шествие прошло по заброшенным улицам, где в воздухе танцевали гнильные пылинки. Частицы мешали дышать тем, кто не приспособился к переменам. Свет мерк под завесой едва различимой пыли. Мутный воздух прорезали тени тех существ, что предпочитали жить на поверхности.

Многие из них массивные, украшенные наростами, подобием хитина и жвал. Другие же мягкие и аморфные, медленно ползущие за добычей, влекомые страстями и неутолимыми желаниями.

Где-то в стороне копошились черви, объедающие останки негодных в пищу для совершенных существ. Эстиний с презрением покосился на замершие в тенях существ. Они думают, что их невидно. Что их лица с приросшими к коже масками, неразличимы для зорких глаз Эстиния.

Ни тьма, ни слепота не мешали общинникам. Преображенные видят все. Они чувствуют все.

Как биение двух сердец у совершенных. Работа двойного кишечного тракта. Это не чуждые существа, живущие собственной жизнью. Это часть их самих.

Ведьмы, обитающие в благоустроенных, украшенных домиках, были частью гнезда. Всякий ощущал их. Наслаждался той радостью, что испытывали они. Потому Эстиний не понимал, на кой Вестнику эти эксперименты с отсеченной плотью. Неужто ему мало того, что разлито вокруг и доступно всякому общиннику.

Но мысли Вестника непонятны такому ничтожному человеку, как Эстиний. Он не пытался осознать, о чем же размышляет великий лидер.

Нужно лишь следовать его плану.

Оборвать эти прекрасные связи тяжело, но поступить так пришлось. Выход из города никак не ограничен. Створы ворот давно рассыпались, а труху поглотили черви. Они жрали даже это. Пустую целлюлозу, оставшуюся после питания благословенной грибницы.

Граница города ограничивалась завесою из нитей, которая огладила головы всех выходящих. На безволосых черепах остались следы ядовитых ожогов. Грибница благословила священника и его послушников.

По ту сторону остались музыканты, напоследок разразившиеся криком. Они знали, что Эстиний обречен на успех, потому радовались свершившемуся факту.

Уходя, священник помахал оставшимся низшим, он улыбнулся им, хвастая заемными зубами.

Болезненный разрыв со связями оставил раны на душе каждого, покинувшего город. Эти раны будут напоминать о долге, кровоточить до самого момента воссоединения.

Пусть под землей протянуты тысячи тысяч тоннелей, устроены чудесные катакомбы и камеры вызревания. Поверхность принадлежит людям, профанам. Пока еще не знающим, что за их телами пришли святые люди.

Уже без пения, сопровождаемые тяжелым дыханием, культисты пошли в сторону реки. Это направление показалось им более перспективным. Дитя городской культуры – Эстиний, понимал только очевидные вещи. Реки всегда служили дорогами, разносили болезни и вероучения.

Логично воспользоваться именно этим.

У каждого свой путь, как сказал Вестник. Сам же он не ведал, какой путь ему избрать. Приладив отрезанный у судьи орган к промежности, Назгал игрался с отростком некоторое время. Оттягивал, сдавливал, болтал из стороны в сторону, но не мог добиться прочности вялой колбаски плоти. Та не желала каменеть, пропитываясь внутренними соками.

Вздохнув, Назгал оторвал прилипший к коже орган и отбросил его в угол. Нити продолжали шевелиться, из полых трубок вытекала на пол сукровица и белесая жидкость. Очередная неудачная попытка.

Прорвав диафрагму затянувшейся пленки на выходе из помещения, Назгал поднялся в развалины строения.

Некогда это был зерновой склад. Основа основ жизни города. Человек, владеющий этим местом, являлся настоящим господином всего муравейника. Его королем. Заняв это особенное место, Назгал надругался над древними установлениями.

Именно поэтому Вестник предпочитал пользоваться люком в полу, а не выходить через парадные тоннели. Выход их располагался в районе площади, где Дшина принесла милосердие ребятам, пожертвовавшим собой ради гнезда.

Здесь же, в развалинах зернохранилища, обитали назгаловы рабы. Именно так он их прозывал. Это ведь наказание за их слепоту и глухоту, за черствость души и презрение к низшим.

Ездовой кабан и герольд – последнее творение особенно нравилось Назгалу. Хотя он не сам сотворил это создание, но все же оно существовало благодаря идее хозяина. Без его воли, оно не будет жить.

Стены и остатки потолка затянуло белой бахромой, что жалила существ. Не имея дозволения на то, они не смели покинуть развалины. Порой сюда захаживали совершенные создания, проверить, не вышел ли Вестник из задумчивости, не готов ли он повести их к победе.

– Нам пора, – сказал Назгал.

За его спиной затягивался сфинктер отверстия в подземные ярусы. Рабы вздрогнули и отлепились от стен, кинувшись к ногам вестника. Из отверстия в глотке герольда потекла слизь. Он не пытался что-то сказать, слизь из него текла беспрестанно. В раскрытой грудной клетке двигались подвешенные на нитях органы. Он едва управлял легкими, потому вечно испытывал голод вдоха.

По сравнению с ним ездовой кабан выглядел совершенным. Он так же объединял в своем существе две души, что не могли достигнуть идеала. Сейчас кабан оброс жесткой белой щетиной, прорастающей из самой его сердцевины. Назгал не сомневался что проволокоподобные корни впиваются в плоть заточенного внутри священника.

Судья и священник – две стороны мира, что пытались удушить гнездо.

У них могло получиться. Для этого они согнали в район сотни воинов.

Призыв Назгала услышали совершенные. Двойственные существа сходились к зернохранилищу, вламываясь в истлевшие стены или обтекая их. Этим существам не требовались входы, естественные дороги. Весь мир принадлежал им.

Воля Назгала поведет их в мир. Где связи между существами не совершенны, где души разобщены, а тела пребывают в уродливом состоянии.

Назгал не дожидался всех. Он повел собственный выводок прочь из города. Вне стен и ворот, гнездо исторгнуло их наружу. Бросило прямо в холодный и неприветливый мир.

С неба сочилась плодородная пыль, закрывающая обзор. Плотность оседающего семени намного ниже. Профан мог бы дышать в этом месте. А в тысяче шагов от города уже вполне нормально. Даже не заметно, как ты заразишься. В легких твоих поселится разрастающаяся хворь.

Назгал не ведал, куда держит путь. Не ведал, почему избрал именно совершенных – любимцев. Вестник не желал вооружаться шествием, вырывать из города очередной карнавал, чтобы нагрянуть в лагерь наемников. Причин своего выбора он не ведал. Быть может, подсознательно понимал, что праздник не затронет черствые души.

Лишь голодного удастся приманить буханкой хлеба. А сытый начнет нос воротить – дескать, рука дающего грязна, а хлеб не такой белый, как хотелось.

Разойдясь во все стороны, лидеры культа занимались тем, что умели лучше всего. Их оружием было то, что они вынесли из памяти прошлой жизни. Следом за ними скользнул десяток теней существ, что Дшина выманила из катакомб. Вырывала их из вечного бдения среди грибных полей, влажного воздуха и податливой плоти.

Пора детишкам увидеть свет. Увиденное им не понравится, что укрепит веру стремительно растущих тварей в правильности пути гнезда. Ведьмам не требовалось их направлять. Истина не укроется от взоров юных существ.

Женщины закончив сборы, укрепив на себе ножи, ножницы, серпы, колья, иглы, покинули город последними. Они ушли, когда закончилась твердая, но мягкая плоть. Во вне их гнал голод. Страсть к новым ощущениям.

Разорвать связь с гнездом им проще. Ведь каждая из них оставалась вселенной, наполненной грезами. Им не требовалось питание, ведь они сами могли питать других. Хотя бы вдохновением.

Начало положено. Исход мира предрешен. Он слишком мал, чтобы удержать культ в границах. Ничтожность размеров мира компенсировалась изобилием плодов, выращенных в грязи и вышедших из грязи.

Глава 2

Назгал не замечал перемен в мире, принявшем его. Заброшенные поля, прикрытые робкой травой дороги – все это могло существовать в прошлом или же явилось сейчас. Эти земли могли подвергнуться обезлюдению в прошлом или то деятельность секты.

У человечества имеется множество способов сокращать собственную численность. Потребность в услуге древних богов в виде неурожаев, эпидемий редко возникает. Назгал и его секта стали лишь одним из средств самоконтроля.

Вестник вел по заросшей колючками дороге своих последователей. Совершенных существ. Настолько идеальные, что им не требуется искать, отбирать, они не в силах насытиться. Они стали самодостаточными. Ели сколько нужно, потребляли чувства в скромных количествах.

Потому существа с легкостью покинули гнездо, отправившись следом за Вестником.

Вытоптанные дороги заросли ползучим растением, что выбрасывало колючие семена. Страшное испытание для босых ног. Путь отряда отмечался кровавыми отпечатками. Ни один следопыт не смог бы признать существ, что прошли здесь. Их стопы, опорные конечности разбухли, напитанные сладким мясом. Многочисленные пальцы оставляли странные, кровавые отпечатки. Чуть позже их заносило пылью или семенем, падающим с небес.

Воздух стал чище, суше. Количество пылинок уменьшилось. Это заметили все существа в отряде. Они не роптали, доверившись Вестнику. А тот вел их все дальше, держа восходящее солнце по левую руку.

Направлений не существовало. Назгала тянуло на юг чувство, похожее на голод. В животе его беспрестанно раздавались звуки, вызывающие смех у обычных сектантов. Для совершенных, двойных существ это больше походило на пение.

Назгал всегда испытывал голод, лишь насыщаясь, мог его утолить. В родном гнезде осталось не так много мяса. Вот почему по запаху, по наитию он выбрал направление прочь от города. В места, где больше всего сохранилось пищи.

Ему хватало последователей, но их ведь нужно кормить. Иначе придется повторять весь процесс – карнавал, оскопление, священная чаша. Сам процесс ему нравился, только занимал слишком много времени.

Именно этого ресурса у живущих бесконечно – нет.

Это однодневки-люди могут позволить себе не беспокоиться о прожитых днях. Когда их спины согнутся, а суставы разболятся, во рту не останется зубов, они уже не будут помнить о другом времени. То время перестанет существовать.

Они не заметят границу, через которую переступили. Не единожды переступили. Вот почему профаны так легко приняли дары Назгала. Живя сегодняшним днем, они по сути не изменились. Их души остались такими же слепыми.

Назгал не сомневался в том, что поступил правильно. Он подарил людям свободу, к которой они всегда стремились. По какой-то причине, по привычке, наверное, они не могли сделать правильный выбор.

Дальше, за границей гнезда расположились сотни таких же профанов. Уговаривать их Назгал не собирался.

Возможно их кровь и плоть насытят культ. Понадобится вечность, чтобы убедить очередную порцию твердолобых.

Назгал выбрал простое решение.

Он уже ходил этими дорогами. Ступал в том направлении, пока ветер не сбросит на землю принесенные пылинки. Пока нос не учует запах дыма.

Не праздничные костры, что разжигают сектанты в момент экстатического наслаждения. Обычные костры, для согревания, варки каши, отпугивания монстров. Огонь никогда не пугал монстров, те наоборот сползались к нему, ища пищи.

С наступлением ночи Назгал увидел десятки костров. Алые точки на горизонте, подмигивающие ему. Они предупреждали об опасности, предлагали отступить. Поступить так, значило отказаться от собственной природы. Вернуться в оковы человеческой плоти.

Назгал взглянул на свой бок, из которого вырастали жгуты мицелия. Словно в кожу вшили десятки тонких нитей, невиданной материи. Они свисали бахромой до колена, поблескивали, отражая свет. От них поднимался приятный, землистый аромат. Назгал облизнулся, подумав, сможет ли питаться этим.

До костров еще день пути. Кроме расстояния ничто не ограничивало Назгала и его отряд. Он оглянулся на последователей. Попытался сосчитать их. Пальцев не хватило. Назгал улыбнулся, гордясь тем, какую силу сотворил.

Их не надо убеждать, указывать. Они не ждали вдохновляющих речей от Вестника. Они просто шли за ним. Их не придется направлять, ведь они знают свои способности.

К рассвету Назгал подошел к лагерю. На расстояние в сотню шагов. Лагерь обнесли частоколом, вокруг выжгли всю растительность. Плачущие древесным соком пни десятками торчали вокруг.

В частоколе пробили ворота. Направлены они точно в сторону пришедших, как того требовали древние трактаты. Обычно так не поступали. Один человек настоял на подобном. Странно ставить слабейшую часть лагеря против врага, которого пытаются удержать. Враг обязательно попробует на прочность ворота.

Деревянная башня защищала калитку с одной стороны. В укреплении находились лучники, начавшие обстрел чужаков. На больных чумой появившиеся существа не походили. Их вид внушал ужас. Предрассветный мрак скрывал гротескные тела, а туман размазывал личины. Сколько пришло монстров никто сосчитать не мог.

В лагере поднялся шум. Воины бежали к стенам, задерживаясь возле походной часовенки. С благословением священника выступать против монстров не так страшно. К тому же воины не знали, что увидят по ту сторону. Взбираясь на парапет, они видели лишь искривленные силуэты, да массивное чудовище прямо напротив.

В эту тушу лучники посылали стрелы. Ветер походя отбрасывал снаряды. В тумане двигались массивные тени. Будто два человека, сплелись в чувственном танце. Ничего подобного воины не видели. Деревенские празднества славятся разгулом, но даже там соблюдаются приличия. На людях подобное никто не устраивает.

Тела кривые, но кожа чистая, следов воспаления не имеет. Никаких отметин чумы. Повсюду доносятся стоны, пощелкивание костей и скрип кожи. Отсутствовал характерный запах разложения. Чем пахнет, защитники лагеря не могли понять. Запах известный, просто не удавалось его соотнести с увиденным.

Двигались силуэты не так, как положено больным. Воины полагали, что станут копьями отгонять от стен больных, обезумевших от язв и чирьев неудачников. Лучники будут расправляться со всеми. Лишь бы не прикасаться к мерзким телам.

Гнев Хранителя обрушился на зачумленный район, покарав всех недостойных. Огонь может очистить эти земли.

Назгал чувствовал смолу. Она почти не пахла. В ней имелись примеси неизвестных ему веществ. Не очень приятных, внушающих опасения.

Ни он, ни его совершенные друзья не могли остановиться. Все пошли вперед, ловя слабые стрелы. Мощная шкура, покрытая жиром, грязью, защищала от ран. Царапины тут же затягивались.

Острогранные наконечники застревали в телах, не нанося большого урона. Добраться до внутренних органов стальные жала не могли. Броня существам не требовалась, они на самом деле совершенны.

Выступив к лагерю, они показались во всей красе. Заставили умолкнуть щелчки тетивой, команды сержантов. На лагерь наступали десятки странных монстров. Ничто не могло подготовить людей к такому зрелищу. Нигде не упоминались подобные монстры.

Бронзовая кожа, выцветшие волосы, слипшиеся в длинные канаты. Откуда они росли не понять. Головы у этих существ как будто нет. Нет знакомых очертаниях в кривых, многочленных формах их тел. Такое не могло существовать.

Монстры имели конечности, перемещались на восьми отростках с удивительной ловкостью. Бронзу тела прикрывали растущие из разных мест волосы, служившие существам одеждами. Слишком открытыми одеждами.

Чем ближе монстры подбирались, тем больше деталей открывалось. Люди не хотели глядеть на них, только извращенное любопытство заставляло смотреть, не моргая. Уже угадывались груди, половые органы, ротовые отверстия. Натянутая в месте сшивания кожа грозила порваться. Из отверстий, где проходили нити, сочился гной и сукровица. Существа не разрывались лишь потому, что каждая их часть двигалась в унисон. Единство, которого не добиться никакими тренировками.

– Что стоите?! – раздался чей-то грубый голос.

Кому он принадлежал установить невозможно. Все воины выглядели на одно лицо. И это при том, что экипировка, украшения каждого отличались. Эти отличия лишь подчеркивали братские узы, сродни тем, что объединяли тварей по ту сторону палисада.

– Бейте их! – командиру несколько раз пришлось повторить приказ.

Он сам едва вышел из оцепенения. Помогло присутствие священника, стоящего рядом с открытым ртом.

Если это чума, то какая-то иная, невиданная ранее.

Сначала один лучник начал бить по приближающимся существам, потом другой. Робкие выстрелы, но снаряды находили цель. Бить навесной траекторией уже не надо. Враги находились в прямой видимости.

Теперь уж импульс стрелы позволял жалу добраться до внутренних органов. Повалилась одна, другая тварь. Это едва ли могло остановить поток, потому что ужас оказался слишком силен.

Монстры обрушились на стены, молотили по ним конечностями. Тут уж защитники лагеря вышли из оцепенения и принялись колоть врага. Оказалось, у монстров течет обычная кровь. Либо алая, ручьями заливающая стены, землю. Либо черная, вяло текущая из ран.

Что делать со стенами монстры не знали, потому глупо их царапали, кусали. Они гибли под ударами копий и падающих снарядов. Тоже снимали свою жатву, ухватив копье и выдернув защитника из-за частокола.

Сброшенный наземь воин погибал под ударами десятка конечностей, размазывался в красную кашицу с торчащими костьми.

Парное мясо не отвлекало монстров. Жалящие прикосновения людей бесили, вызывая волны агрессии. Назгал подготовил отряд, проведя его по заросшим тропинкам, пробираясь через зеленые ограды.

Укусы железа больнее, наносят больше урона. Обрывки кожи свисали с рассеченных тел. Существа не желали падать, продолжая наседать на стены. Их массы, жажды достаточно, чтобы расшатать частокол. Стена начала проседать вовнутрь. Бревна расшатывались, из образовавшихся щелей сыпалась земля.

Командир снял с этого участка людей, отправил свежие силы, чтобы устроить баррикаду в месте возможного прорыва. Он явно обладал нужными знаниями, что отличало его от иных воителей, известных миру.

Существа громили стену, стягивая неудачливых защитников. Уже десятки трупов украшали землю. К ужасу воина удар копья рассек стяжки, заставив монстра развалиться на две визжащие части. Ошметки плоти продолжали дергаться, орать и стенать. С влажным треском разрывались стягивающие их нити. Обнажалась красная плоть, покрытая зеленовато-белым налетом. Кроме нитей два тела соединяли влажные и твердые отростки, входящие в трепещущие полости соседнего тела.

Раненный монстр не желал умирать, пока его не затоптали собратья.

Из сонмища чудищ выделялся один, на две головы превосходящий их. Блеск его почерневшей кожи ослеплял защитников. В него били из луков, бросали дротики и камни. Крепкой шкуре все нипочем. Из ранок текла кровь, быстро закупорившая отверстия. А порой и крови не видно.

Этот монстр отличался от других. Выделялся формой, видом. В руководстве он не принимал участия. По крайней мере, в привычной людям форме. Убить его не удавалось, потому защитники сконцентрировали удары на его подручных.

Мыслить знакомыми формами проще. Навесив ярлыки, воины уже не так страшились монстров. К тому же они умирали. И даже легко умирали!

Назгал растолкал совершенных созданий и обрушился на стену. Он игнорировал створки ворот, покосившийся участок. Ударил там, где не было никаких шансов на победу. Его голова не доставала до верхнего яруса палисада. Подняв руку он едва мог дотянуться до почерневшего зубца частокола. На самом деле лидер монстров был не больше остальных, просто он сохранял прямое положение корпуса.

Заметив это, оценив, воины приободрились.

Вниз падали утяжеленные копья, застревающие в белесой поросли на коже. Лезвия соскальзывали дальше, покрывались ржавеющим налетом, зарываясь в разрыхленную почву.

Топот сотен ног поднял в воздух ядреную пыль, пахнущую землей и тайными жидкостями. Нападающие не обратили внимания, хотя от едкого запаха чесалось в носу, хотелось чихать. Их глаза слезились, что в общих условиях сказывалось на способностях отряда Назгала.

Да и что он мог сделать, пройдя полгода обучения в армии, под началом старого бойца.

Одной веры не хватило. Наступление завязло в прямом смысле. Десятки ног до колен покрывала темная жижа. Назгал остановился, не замечая ударов снарядов по голове, вытянул ногу из жижи.

Вязкая, темная, липкая. Чем-то напоминает благородные соки грибницы. Но этот запах! Назгал поморщился. Он согнулся, пытаясь дотянуться руками до колен. Мешал массивный живот. Пальцы зачерпнули жидкость. Или вещество. Назгал не понимал, что это.

Слишком пахнет землей. Так, будто из самой почвы выдавили масло, размазав его здесь. Залив масло в ров. Ни о чем таком Борд, старый воин и наставник, не рассказывал. Назгал размазал вещество между пальцами, подивился его маслянистой структуре. Оттереть руку не получилось, Назгал лишь размазал вещество по боку.

– Чего это? – спросил он у одного из совершенных.

Никогда еще существо не слышало, чтобы Вестник задавал вопросы. Такого просто не случалось. Произошел раскол в реальности. До – существовал Вестник, всезнающий и направляющий на свершения. А нынешняя реальность, украшенная пронзающими жалами, криками и хрипами, вдруг оказалась не такой устойчивой.

Две пары глаз воззрились на Вестника. Впервые за все время в этих одинаковых, хотя принадлежащих разным существам лицах вдруг исчезла синхронность. Существо оступилось. Одна его часть двигалась вперед, к Назгалу. Другая пыталась выбраться из рва.

Существо потеряло равновесие, завалилось, измазавшись полностью в веществе.

Открытый двойной торс стал мишенью для снарядов. Копейные лезвия срезали мягкие ткани, отсекая как у бревна лишние сучки. Вновь существо обрело единый образ, чьи кровавые раны на месте грудных желез, заливали кровью все тело.

Тварь сражена. Она рухнула, не устояв под ударами.

Она все еще жива, но сражена. Возможно, смертельно ранена. Защитники приободрились. Тональность их криков изменилась. Вниз полетело еще больше снарядов. Уже не настоящее оружие, а все, что подвернулось под руку. Пустые и не очень горшки, черепки, выдавленные из земли булыжники, даже худые сапоги.

Все летело вниз, обрушиваясь на голову чудовищам. Те барахтались в земле, скребли когтями стены, пытаясь расшатать. Они забыли о том месте, где возымел их штурм некий успех.

Командир защитников бросил попытки укрепить место прорыва. Ведь он видел, что чудовища не в состоянии пересечь палисад. Глаголящий напевы священник на миг умолк, медленно кивнул командиру – «я же говорил». Поспешил прибрать к рукам заслуги.

Не отвлекаясь на него, командир вбежал наверх, растолкал защитников. Он увидел то, что не ожидал увидеть. Чудовища, казавшиеся могучими, остановлены. Они все еще живы. Мертвых среди них, как будто не видать. Пахнет кровью, потом, вареным мясом, землей и нафтой.

Враги не уничтожены. Их сбросили со стен.

Если это не перелом, тогда что же?

Командир ждал немного другого момента. Когда враги прорвутся, скопятся возле пролома. Тогда они окажутся между стеной копейщиков с одной стороны, с тыла на них обрушатся воины, совершившие вылазку, а пламя будет пожирать их…

Как всегда планы пришлось менять на ходу. Случайность, а не командир командует в любой войне.

Отдав приказ, командир сбежал со стены. До воинов не сразу дошло, что нужно бежать от частокола. Когда поднялись первые дымные струйки, командовать отступлением уже не пришлось.

Не поняли только враги, все еще скребущиеся в бревна, вкопанные в тело насыпи.

На них сверху бросали горшки, которые разбивались, выбрасывая снопы искр. Уголь падал в ров, погружался в жидкость и по большей части угасал. С других участков сбрасывали подожженный хворост, солому, даже тряпье. Этот огонь уже легче находил пищу в вязком субстрате.

С нескольких участков поднялось пламя, объедающее голые тела чудовищ. Пламя вначале не сильное, медленно, тягуче распространялось вокруг. Захватывало все больше территории, протягиваясь ручьями по рву. Медленно, робко оно касалось обнаженной плоти, покрытой вязким веществом. Пока еще не могло ухватиться, перекинуться на раздувшиеся мешки мяса.

Назгал не сразу заметил перемены. Лишь когда его лизнул жаркий язык пламени, Вестник обратил внимание, что под ногами рассеченная красная язва. Огонь прятался под темными испарениями. Вверх поднимались черные хлопья, оседающие на влажной коже. После себя они оставляли жирные следы сажи.

Сделав два шага назад, Назгал вырвался из плена вязкой жижи. Пламя уж лизало его пятки, хватало за пальцы, оценивая вкус поданного блюда. Оно не могло понять массивную плоть, впитавшую и накопившую благородные плоды. Это могли осознать только люди.

Огонь предпочел бы сухой, пористый материал. Лизнув пятки Вестника, огонь перекинулся на разлитую вокруг нафту. С нее он робко вгрызался в плоть совершенных существ, пока не обратил внимания на частокол.

Бревна частью были из сухостоя, частично свежесрубленный лес. Подсохнуть они не успели. Снизу огонь подпитывала нафта, а бревна частокола служили фитилями. Языки пламени начали подниматься по обнаженным стволам, взметнулись ввысь, перехлестнув через зубцы палисада.

Те воины, что не успели убраться, пострадали. Пламя опалило им волосы, срезало брови и пронзило глаза. С криками люди посыпались вниз. Двоим или троим не посчастливилось упасть на другую сторону. Их тела зарылись в горячее месиво внизу. Несчастных обволакивала тягучая, крепкая боль, сдирающая огненными ножами кожу. Металлические элементы брони раскалились, обжигая тело, оставляя на ней метки, пока не поднялись волдыри из почерневшей плоти.

Их мучения длились недолго. Совершенные затаптывали несчастных. Страдая от огня, существа потеряли направление. Им казалось, что огненная ловушка захлопнулась. Вестник, что вел их к победе, исчез, наверняка погиб, стараясь прорваться через заслон. Стена пламени кренилась в сторону рва.

Столбы подтачиваемые огнем выпадали из пазов, подобно гнилым зубам. Почва с той стороны вала подпирала, выдавливая ослабленную опору. Трещали связующие частокол бревна, вниз сыпалась земля вперемешку с щебнем. Недостаточно, чтобы загасить пламя.

Нити, связующие совершенных, истончились. Росшая в их телах зараза испугалась приближающегося огня, сухого воздуха. Чудовища выбирались, пытались отпрянуть от оседающей стены пламени.

Целый участок стены обрушился, погребая под собой чудищ. Плита огня накрыла их сверху, вдавила в тлеющую почву. Огонь сжег развалившихся существ, что агонизировали из-за утраченной связи. Боль, принадлежавшая двоим, разделилась. Ее интенсивность ничуть не снизилась.

Один разум не в состоянии вынести подобного.

Назгал наблюдал гибель своих совершенных детей. Никаких чувств, кроме страха в его душе не осталось. Сковавшее его чувство не позволяло двигаться. Что, наверное, спасло Назгала от глупых действий.

Он мог кинуть в огненное месиво, попытаться вырвать из жирного огня своих. Тех, что еще сохраняли связи. Чьи тела, лишенные нитей, все еще поддерживаются общими органами, лоскутами кожи, веревками сухожилий. Чьи кости еще могут нести раздувшиеся, обугленные тела.

Оставался шанс на спасение, но Назгал не предпринял ничего.

Частокол обрушился прямо перед ним. Острые зубцы, охваченные огнем уставились на Вестника. Нижнюю часть завалило землей, придавило камнями. Обнажившиеся кости палисада объедало пламя. Больше дыма, чем жара.

Это спасло Назгала. Потому что защитники лагеря не видели уцелевшего монстра.

Воины отступили от дымной стены, гадая, что же произошло. Каким-то чудовищным колдовством эти монстры умудрились расшатать стену, обрушить ее. Командир мысленно проклинал себя за спешку, не дождался возведения баррикады. Теперь эта недостроенная защита отделяла его от монстров.

Проклинал командир и священника, за то что его амулеты, вкопанные в основание стены, не оказали эффекта. Напевы храмового служителя тонули в гуле пламени, треске и щелчках, раздающихся на месте обвалившегося участка.

Лучники в башенке, окруженные пламенем, не придумали ничего лучшего, чем спрыгнуть с нее и разбежаться. Башенка обрушилась, давая огню порцию топлива.

Осажденные ожидали, что из дыма на них пойдут чудовища. Отряд вот-вот дрогнет, побросает оружие и хаотично отступит. Командир сам не собирался стоять до последнего. Из пламени раздавались щелчки. Какие-то раскаленные куски летели во все стороны.

Наверняка то действовали чудовища, их магия поднимала камни в воздух.

Выстреливающие из огня куски щебня били по шлемам воинов. Ощутимый удар заставлял их пошатнуться, но не причинили большего урона. Все же воин падал, кричал, сдирая с себя шлем. Затем он отползал в сторону, пока не оказывался в десяти шагах от строя и бежал.

– Держаться! – увещевания не помогали.

Дым не рассеивался, но сменился на другой. Стал чистым, совершенным. Каким и должен быть дым.

Запахло жареным мясом, углем. Неожиданно все ощутили голод. Чувство столь не уместное, что отряд окончательно утратил стойкость. Построение развалилось. Воины бросили щиты, копья и разбежались. Командир отступил на пару шагов от дымной стены. Поджилки тряслись, противоестественный голод червем вгрызся в кишку.

Беспрестанно сплевывая, командир отступал. Он не бросал щит – это защита. Не отбросил топора – оружие. Оглянувшись, он заметил рядом только раненных, стонущих. Кто-то блевал. У многих слезились глаза, изъеденные дымом. Священника рядом не было. Следы его затоптали разбежавшиеся воины.

Дым на мгновение рассеялся. За черно-белым саваном, скрывшим дневной свет, поднялась гора плоти. Все еще живая, все еще опасная. Командир икнул и предпринял тактическое отступление, как можно скорее увеличивая расстояние между собой и врагом.

Преследовать его никто не пытался. Назгала обуял такой же страх, как и вышедших из схватки победителей. Бежать Назгал не мог. Обожженные ноги отзывались вспышкой мучительной боли каждый шаг. Тяжелая плоть вибрировала при каждом движении, раздражая поврежденную кожу.

Под черным покровом на стопах, икрах вздулись пузыри, наполненные жидкостью. Назгал не сомневался, что эта жидкость на вкус не похожа на священные напитки. Всего лишь гной или сукровица, что образовывались в волдырях от ожогов.

Он ушел, двигался на собственных ногах, а не полз. Хотя подставлять голую спину под удары воинов страшно, Назгалу пришлось идти в полный рост.

Именно такой образ запомнил командир, оценив иначе.

Назгал уходил, не сохраняя достоинство, а потому что не мог ползти на четвереньках. Руки и ноги обожжены. Так меньше боли.

Кожа ездила по мышцам, что удерживали кости, раздражая раны и царапины. Пот выжигал огненные ручейки в тех местах, где жалящее оружие оставило кровавые прорехи. Пот раздражал ожоги, но в то же время облегчал боль.

Пройдя десяток шагов по полосе отчуждения, Назгал остановился, поднял голову к небу и тяжело вздохнул. Сердце безумной птахой билось в груди. Дыхание сбилось. До леса еще десяток шагов, похожих на бесконечность. Под ожиданием страшного удара в спину.

Назгал уже чувствовал, как металл рассекает плоть, погружаясь глубже. Достигнет печени или почек. Выше враги ударить не рискнут, не сознавая, что за существо пред ними и какова его анатомия.

А ведь это обычный человек, лишь волей случая наделенный чудными свойствами.

Назгал оторвал часть жгутов, свисающих из бока. Сунул их в рот и принялся жевать. Словно разваренный кусок сапога. Назгал знал, с чем сравнивать. Но в отличие от сапога в жгутах содержалось больше полезных веществ.

Еще не закончив работать челюстями, Назгал проглотил аморфную массу. Она упала на дно живота, источая вокруг тепло и умиротворение. Все же благословение его не оставило. Несмотря на неудачу, Назгал все еще вестник благородной грибницы, лидер гнезда и преображенных людей.

У него есть цель, до которой придется ковылять на обожженных ногах. А погибшие совершенные погибли не зря. Все люди обречены на смерть. Кто-то этот дар получил раньше намеченного. Что ж с того.

Назгал добрался до леса, ввалился в заросли. Деревья здесь росли неплотным строем. Кусты смородины прилепились к стволам, ища укрытия от летнего зноя и зимнего мрака.

Проломившись через тучные кусты, давя ветви и ощущая кисловатый запах размазанных ягод, Назгал рухнул в относительно безопасном месте. Ветви скребли по обожженной, покрасневшей коже, оставляя белые метки. Мощную шкуру они не могли пробурить. Все равно их прикосновения болезненны.

Назгал закашлялся, попытался выплюнуть черную мокроту. Легкие будто покрывала сажа. Воздуха не хватало. В голове помутилось. Глаза ничего не видели, пока Назгал не понял, что это слезы. Он не оплакивал погибших или собственную неудачу.

Расчихавшись, Назгал утер слезы, выковырял из носа черные сопли. Затем он принялся протыкать сучком волдыри на ногах, как делал всегда в детстве.

Теперь детство вспомнилось в особенно ярких красках. Словно не было перемен, стеной закрывшей измененного человека. Эти перемены, завеса чудес должны были избавить память от мерзейших воспоминаний.

В минуту слабости они воскресли, чтобы тыкать палочкой несчастное, раздувшееся существо. Еще полное силы, но обескровленное поражением и ранами. Только и ждали этого мгновения.

Все взращенные плоды боли и унижений исторгли семена. Они нашли плодородную почву, изъедая сомнениями преображенную душу Назгала. Он не желал этого, но это происходило против воли. Ни один человек не властен над кошмарами жизни.

Со стоном он поднялся, стряхнул с ног грязь, куда доставали руки. Все тело болело, кожа горела. Надо идти, оставаться здесь нельзя. Со стороны лагеря поднимался черный дым, в восходящих потоках крутились белые хлопья. Под огнем оставались существа, которых Назгал прозвал совершенными.

Он подумал, что не все пошли за ним. В гнезде еще должны остаться совершенные. Община не убудет. Пожав плечами, Назгал развернулся и поковылял прочь. Некоторое время шел, переваливаясь с боку на бок. Идти быстро нет сил. Каждая встречная ветка стегала по красной коже, срывая лоскуты.

Боль оказалась не настолько приятной, как ожидал Назгал. Лучше уж совсем без боли. До гнезда несколько дней пути, очерченных красными лоскутами страданий. Именно болезненные ощущения вернули восприятие границ дня и ночи. Мир все же двигался, как бы не пытался не замечать этого Назгал.

Чтобы уменьшить боль, он вышел на тропинку. Грязь смачивала обожженные ступни, чуть снижала боль. Затем она засыхала и слезала с ожогов, прибирая следом целые лоскуты. Следом оставались кровавые, гнойные отметины в почве. С них со временем начали подниматься плесневелые волоски, закручивающиеся на концах в спирали.

Мир не отпускал его, хотел сделать своей частью. Исполнилась лишь одна мечта Назгала – убиты его люди. Он улыбнулся. Ведь добился того, что хотел. Нельзя говорить о произошедшем, как о поражении. Такое слово существует у обычных людей, оставшихся в собственных темницах.

Назгал свободен и освободил мир от десятка бесполезных существ.

С этой стороны зрения картина иная. Намного приятнее. Не потребовалось особых мысленных усилий, чтобы забыть о фактах. Нет. Убитые остались. Их тела все еще тлели под обломками частокола. Зато их смерть преобразилась. Вознеслась до небес, поскреблась когтями о трон Хранителя.

Сделанного не вернешь. И этого не требуется. Ведь план, замысел, идея – все успешно.

Назгал уже шел не пошатываясь, выпрямившись. Его руки поддерживали массивные бока, поглаживая отросшую грибницу. Оторванные кусочки неприятно покалывали обожженные ладони. Со временем жгутики восстановятся, тело станет совершенным.

Теперь он не пригибался. Груз воспоминаний не гнул его к земле. Назгал хотел утопить того мальчика, которым жил в зловонной жиже болот. Оставить его там, где родился. Ведь даже это тело не принадлежит ему, его родителям, общине, породившей его.

Шаг стал уверенным, размашистым. Ноги утопали в земле, оставляя глубокие впадины. Следы напоминали о прошедшем существе, похожем на диковинного монстра. Как след посланцев Хранителя, навеки запечатленный в камне. Глина усыхала, трескалась. Края вокруг следа осыпались, но сам он сохранялся.

Огромная дыра в земле. След пяти пальцев и тяжелой пяты.

Преследовавшие Назгала люди подметили перемену на второй день пути. Воины, вновь собранные в лагере, отправились вдогонку монстру, что избежал наказания. Оно ушло, но еще не скрылось за завесой ядовитых миазм.

С неба сыпались частицы пыли. Воины защищались от них пучками трав в мешочке, приколотом к вороту рубахи. Освященные травы должны отпугивать миазмы, очищать воздух вокруг.

Хотя почти каждый чихал, носы раскраснелись и опухли.

Недолго совещаясь, люди осмелились продолжить преследование. Командир не собирался оставлять добычу. Трофей – отрубленная голова монстра, будет по достоинству оценен. Возможно, отряду позволят выбрать знамя, на копье водрузят эту отрубленную голову.

Слава, богатство.

След прошедшего здесь монстра пугал. Воины решили, что чудовища боятся огня. Вон, как легко чудесная земляная смола их погубила. Остались лишь обгоревшие тела – такие человеческие, что аж по спине мурашки бегут. Не удалось найти тех многоруких монстров. Остались лишь тощие, жалкие огарки. Кости с пригаринками мяса в оболочке из хрустящей кожи.

Преследователи захватили с собой горшки с волшебным огнем. С земляным маслом, привезенным из столицы. Священник прочитал заклятие и отослал воинов на праведный бой. Трут, кремень, кресало имелись у каждого.

Назгал заметил преследователей после второго захода солнца. Он остановился, оглянулся. С одной стороны располагался седой лес, с другой – заброшенное поле. Можно скрыться среди деревьев, где воины не смогут действовать совместно. Лишь как отдельные единицы.

Недолгого опыта хватило, чтобы прикинуть тактику.

Мог устроить ловушку, но решил действовать иначе. Все-таки старый воин Борд научил его кой-чему. Всегда нужно удивлять, действовать нестандартно.

Назгал вошел в поле, вернулся через заросли назад, вновь прошел по своим следам. Сделал так несколько раз, создав петлю. Он присел среди жестких стеблей, на которых проросли пара-тройка зерен. Не похоже на культивированную пшеницу. Колосья совсем небольшие, покрытые какой-то паршой.

Протянув руку, Назгал сорвал несколько колосьев. Он разжевал головку, содержащую питательные зерна. Желудок узнал человеческую пищу, потребовал еще.

Сидя в зарослях, Назгал жевал. Сухие чешуйки, покрывающие зерна, ранили нёбо, застревали между зубами. Зато живот радовался, учуяв привычную, такую человеческую пищу. Устало тело от дикого питания, основанного на мясе. Зачастую не жаренном, вонючем.

Воины показались перед закатом. Они двигались неровной цепочкой, держась дороги. Шли по следам, поглядывая на лес с очевидным испугом. Невысокие деревья страшили их. За каждым тонким стволом чудилось жирное чудовище, готовое выпрыгнуть и растерзать зазевавшегося.

Поле – пусть брошенное, все же имело культурное происхождение. Это дело рук человека. Еще чувствуется запах горелого, от выжженного участка. Так крестьяне освобождали новую пашню, обновляли травяной покров на отдыхающих участках.

То пах не весенний уголь, впитанный землей, дающий плодородие. То пахла обожженная плоть. Не тех тысяч погибших в бестолковом пламени животных и птиц, а тело Назгала, ушедшего из лагеря.

Он вышел на дорогу, оказавшись за спиной воинов. Пошлепал по земле следом за ними. Размышлял о том, напасть сейчас или повременить.

Воины сами сделали выбор. Заметили преследователя. Замыкающий оглянулся, моргнул, отвернулся и вновь посмотрел назад. В его голове пронеслась мысль, что он намеренно выбрал это место в отряде, чтобы не столкнуться с чудовищем.

Одно дело – колоть тварей с частокола, а другое встретиться с ней лицом к лицу. Когда в руке только копье, имеющее перекладину возле жала. Как у благородного охотника, идущего с обученными псами на медведя.

Копье дает хоть какую-то надежду. Позволяет держать тварь на расстоянии от себя.

Воин пискнул, а затем закричал. Остальные тут же остановились, присели – выучка, все же. Они начали озираться, ища опасность. Их глаза уставились на темный лес. Из рук посыпались кувшины с нафтой. Один тут же принялся стучать кресалом о камень, высекая искры.

Общая неразбериха продолжалась, пока замыкающий с криками не побежал в голову колонны. А затем продолжил бег, бросив копье, плетенный щит. В его раскрытый рот набивалась едкая пыльца, оседающая на корне языка. От нее хотелось кашлять и блевать одновременно.

Воин остановился, когда начало распухать горло. Он упал на колени, терзая ногтями шею. Мечтал только о вздохе, забыв о чудовищах, товарищах, обещанном серебре.

Поднявшийся в тылу отряда монстр возвышался над присевшими воинами. Он казался огромным. Не просто массивным, как и должно, но превышающим их на голову. Назгал стоял прямо, собираясь броситься на врагов, сминая их. Пока еще не очухались от шока.

Перед ним распласталось не больше двух десятков людей. В простых льняных рубахах, штанах. Из вооружения только копья и топоры, головы увенчаны шлемами. Да и то не у всех.

Жалкое зрелище.

В Назгала бросили кувшины с нафтой. Естественно они не разбились. Ударившись о мягкую плоть, рухнули в землю, завязли в грязи. Ни зажечь, ни разлить огненное зелье не удалось. Воины запаниковали. Не слушая окриков командира они отползали в сторону, не в силах построиться в линию.

Весь план, оговоренный в безопасности, овеянной славной победой, полетел в топь. Прямо под хвост Первого врага.

Кто-то все же поднялся на ноги, выставив перед собой копье. Не столько готовый принять на лезвие бешеного монстра, сколько надеясь на защиту священного метала, напоенного огнем и волхвованием священника.

Назгал сделал шаг. Ударил ногой в землю. От грохота его шага подскочили те, кто все еще барахтался в грязи. Отряд из них кое-как удалось составить. Не больше десятка.

Нагнувшись, Назгал выудил из грязи горшок с земляным маслом. Небольшой, не больше его кулака. Кувшинчик он расколол одной рукой. Потекла смесь масла с кровью. Назгал протянул руку к воинам, предлагая им воспользоваться их колдоством. Там ведь удалось. Пусть ворожат здесь.

Кроме искр, высекаемых кремнем, воины ничего не смогли добиться. Искры падали в открытые горшки, тонули в вязкой жиже. Очевидно, что действовала чудовищная ворожба монстра. Он не давал пламени возгореться.

Все же следовало взять с собой священника. Как бы он ни возражал, но без его чар победить чудище не удастся.

Команды сержанта удерживали отряд от бегства. Ему удалось выстроить уцелевших в две линии. Первые припали на колени, укрывшись за щитами, выставили копья перед собой.

Вторая линия должна разить монстра поверх голов первой.

Командир молил Хранителя лишь о том, чтобы его воины не дрогнули. Иначе все кончится быстро. Он останется один на один с огромной плотью, наползающей на поверженных.

Заходящее солнце слепило сбоку, очерчивая фигуру Назгала. Косые лучи скрадывали человеческие черты, а протянувшиеся тени образовывали черный плащ, тянущийся следом за ним.

Монстр надвигался. Вот в его грудь уперлись железные жала. Не больше двух. Копейные жала надавили на кожу, продавили вглубь, но не пронзили. Назгал медленно надвигался, скорее поглощая, чем насаживаясь на копья.

– Рази! – закричал сержант, сделав шаг назад.

Вторая линия обрушила на монстра серию ударов. Блестящее железо окрасилось кровью. Капельки стекали по жировой прослойке, защищающей металл от ржавчины. Они сбегали дальше по втулке, древку, пока не сбивались перекладиной.

Алый дождь полился на первую линию, окропил их шапки-шлемы.

Назгал раздвинул рукотворные ветви, не обращая внимания на пронзающие кожу жала. Внутренние органы они не в состоянии повредить. Тело защищал гигантский слой жира, настолько вязкого, что железо скорее вязло в нем, чем рассекало.

Очередная царапина. На нее даже не стоит обращать внимания.

Назгал приблизился к первой линии, неспешно опустил руки на голову воина. Жест благословения, наделенный силой. Череп треснул под ладонями, во все стороны брызнуло содержимое.

Уж этого никто не мог выдержать. Близость монстра еще сковывала воинов, они не двигались, боясь пошевелиться, привлечь внимание. Смерть товарища, разлетевшиеся во все стороны ошметки как семена проросли в глотках бойцов. Поднялся визг, затмивший крики жалящих копейщиков.

Вторая линия споткнулась, удары прекратились. Воины отступили в испуге. А их товарищи, побросав щиты поползли в стороны. Назгал не мог преследовать каждого. Потому он наступил на спину ближайшего, пятка уперлась в десятый позвонок.

Человек начал тонуть в растоптанной жиже дорог, пытался вынырнуть на поверхность. Барахтался до тех пор, пока позвонок не продавился и треснул, защищаемая им хорда не разорвалась.

Запахло мочой, калом. Назгал продолжал давить, пока под его пятой не смялись кости грудины. Ребра треснули, легкие сжались в безвольные мешочки. Сердце несчастного еще билось. Смерть через мгновение должна вырвать человека из этого жестокого бытия.

Назгал протянул руку, хватая пятерней черепушку пойманной добычи. Он потянул голову на себя. Слышал и наслаждался, как скрипит кожа под пальцами, как обрываются волоски. Кожу отрывало от кости, но Назгал держал крепко. Его ногти впились в кость, а рука продолжала тянуть.

Тащил он до тех пор, пока позвонки в шее не растянулись, связки порвались. Затем разорвались мышцы, сосуды. Под кожей начала скапливаться кровь, вперемешку с заглоченным воздухом. Бесформенная шея превратилась в шар, а затем лопнула, брызнув во все стороны.

Добыча оказалась небольшой. Воин рос на той же бесплодной почве, что и все люди. Размерами не мог похвастаться. Назгал поморщился, но из чего теперь выбирать. Он оторвал часть черепа, начал выскребать мозговое вещество. Самое питательное из всего тела.

Питался он неспешно. Засовывая палец в прореху, выскребая содержимое. Безвкусное вещество, хоть и насыщало желудок, но не могло удовлетворить иных желаний. Назгал не хотел просто насытиться – хотя это требовалось. Он мечтал насладиться обильным обедом.

Бросив полупустой котелок с мозгом, Назгал взглянул на замерших в ужасе воинов.

Каждый из них мог похвастаться мясистым телом, откормленным зерновым пивом, горячим хлебом, свининой. Каши они тоже едали, но редко. Брезговали едой низших.

Кого бы из них выбрать? Воины сами решили за чудовище. Командир, стоящий за спинами своих, ударил топором под колено ближайшего воина и бросился бежать. Раненный закричал, повалился вперед. Что послужило знаком к отступлению.

Не обращая внимания на разбегающихся, Назгал подошел к оставленному. Тот пытался отползти, одновременно ладонью зажимая разрубленную голень. Глаза его блестели от ужаса, боли.

– Ну, что ты, что ты, – ласкового заговорил Назгал. – Все уже позади.

Он наступил на раненную конечность, нанес удар кулаком по колену. Затем начал откручивать поврежденную конечность, придерживая бедро раненного. Хватка настолько сильная, что кровь из разрубленных артерий перестала течь.

Оторвав ногу, Назгал впился в обнажившееся мясо голени. Лучший кусочек. Не такой жирный, очень плотный. Закончив, Назгал заметил, что все еще сжимает в руке бедро несчастного.

Ни боль, ни кровопотеря не толкнули пойманную добычу в бездну забвения. Он безмолвно кричал, глядя на склонившееся к нему чудовище. В свете затухающего солнца остались лишь запахи – кровь, немытое тело и моча с дерьмом.

– Хорошая попытка, – улыбнулся Назгал, – но она тебе не поможет.

Древние боги придумали хорошо, расположив отводящие каналы внизу тела. Остальная плоть оставалась не замаранной испражнениями.

Глава 3

Преследователи, ставшие беглецами, побросали металл и растворились в окрестностях. Их израненные ужасом тела скрывались под седыми деревьями, с ветвей которых свисала бахрома зеленоватого мха. Влажный воздух душил изнутри. Человек не мог надышаться, сидя в укрытии.

Воин заполз в яму между камнями, вжался в покрытый коричневым наростом ствол. Сверху капала мутная вода. С оглушительным треском падали иголки с ближайших сосен. Листья по щелчку ветра оседали вниз. Прелая лесная подстилка источала аромат грибов, но цветных шляпок не было видно.

Земля не бугрилась выросшими плодовыми телами. Она сохраняла стерильность. Лишь насекомые, многоногие существа бродили по опавшей листве. Сороконожки перебегали по корням, как намерено вблизи глаз струхнувшего воина.

Хитин существ покрывал белый нарост. Длинные нити тянулись от каждой пластинки, колыхались при движении, не ломаясь. Мерзкой твари, казалось, это не доставляет никаких неудобств.

Воина не занимали мысли о том, как существо это живет. Оказал ли паразит влияние на его сознание. Самого человека поразил худший паразит. Страх разъедал внутренности, заставляя ослепнуть, не слышать и не ощущать. По кромке леса словно в тумане бродило массивное существо. Оно держало в руках объеденную берцовую кость, как дубинку. С кости свисали обрывки серой кожи, темных сосудов.

Какими бы сильными зубами не обладал монстр, он брезговал некоторыми частями. Кроме сизых сосудов различались остатки сапога, в котором находилась тухлая стопа.

Туман из пылевой взвеси оседал вокруг, искажал расположенные вдали предметы. Существо не пыталось найти сбежавших. Оно не думало о мести или голоде. Поев, Назгал забыл о преследователях и нанесенных ранах. Он знал, что мир сам справится с этими недостойными.

Назгал бродил вокруг, ожидая, когда тело восстановится. Он не мог сесть, потому что болели ожоги. Приятная тяжесть в животе давала надежду на восстановление. Мясо долго переваривается, зато дает много энергии, ускоряет лечение. А еще оно помогало от душевных травм. Конечно, на схваченном бойце не так много жира, зато мясо у него сочное, здоровое. Не успело завонять, пропитавшись частицами распада. Время и дурная диета со временем доконали бы воина.

Назгал успел сорвать плод в самый нужный момент.

Мокрая земля под ногами поблескивала в свете восходящего солнца. Частицы пыли прилипли к поверхности, как пепел из гневного вулкана. И так же как пепел – эти частицы знаменовали эпоху плодородия.

Через смерть, несомненно, но так нужно.

Сбив костяной дубиной переплетение ветвей, Назгал вклинился в лес, тяжело затопал вглубь сумрачного пространства. Земля оказалась чище, зато влаги лес впитывал больше. Растущие на границе сосны не успевали испивать окружающее пространство, лишая влаги подлесок и другие деревья.

Пылевого покрытия меньше, зато чудных существ больше. Назгал не видал подобных в гнезде. Разросшиеся мокрицы громко шуршали в подстилке. За ними охотились сороконожки размером с ладонь, чьи жвала походили на ножницы пастуха. С тяжелым гудением в воздухе зависали шершни, облагороженные десятком новых, покрытых липкой субстанцией лап.

Массивное, голое существо они игнорировали. Или не нравился запах, или наоборот – он свой, а не враг.

Зато рядом таились людишки, отказавшиеся от благословений. Назгал слышал их тяжелое, сдавленное дыхание. Другой кашлял, выдавая свою позицию. Охотиться за ними не хотелось. В животе и так тяжело. Назгал гулко засмеялся, отчего его живот пошел волнами, а с поросли на боку посыпались семена. За Вестником образовалась серебристая дорожка, через день скрывшаяся под слоем белой субстанции.

Назгал искал не добычу, а воду. Чуял журчание источника, расположенного в глубине затемненного леса. Деревья росли неплотно друг к другу. В прошлом их кроны не соприкасались, отчего на землю обрушивались огненные стрелы с небес. Земля прогревалась, покрывалась сочной травой. Сюда сгоняли коз, что паслись без присмотра.

Теперь же здесь не осталось травы. Последний катышек навоза растворился в почве, став пристанищем для десятка искаженных жуков. Им уже не хватит подобного субстрата для выращивания потомства.

Нужно что-то большее, крупное и теплое. Что проживет без пищи месяц. Водой этот субстрат обеспечит затянувшийся лесной полог, напоминающий бледную катаракту. Свет проникал сквозь паутину нитей, но не давал тепла. Со стороны, обращенной к вечному небу, нити огрубели, не изменили цвета. Они отражали льющееся сверху тепло, впитывая только нужный минимум.

Испарения земли конденсировали на нитях, сбегали тысячами капель в разные стороны. Со звоном они отрывались от приютившей их нити, сыпались обратно, увлажняя рты тех, кто уже не мог сбежать.

Назгал нашел источник, заросший по берегам тиной. Ледяное зеркало черным глазело на такой же черный потолок. По поверхности плавали кувшинки, лодочниками которых выступали спаянные вместе лягушки.

Ломая острую, как ножи траву, Назгал стек по склону, утонул во влажной глинистой почве. Сделав еще несколько шагов, он потревожил ленивую гладь озерца.

Водоем был небольшим, всего с десяток шагов в диаметре. Зато глубоким. Разметав водоросли, Назгал на полкорпуса ушел в воду. И он чувствовал, как его засасывает дальше.

Вода могла бы утянуть его на дно, где с Вестником будут развлекаться утопленницы. Или иные демоны, подселенные в озеро воображением крестьян. Из озера выходила один ручеек, спадающий каскадами дальше. Гнилые стволы образовали десяток мостков через ручей, по этой дорожке сновали десятки насекомых. Муравьи размером с палец несли обрывки кожи, мясные волокна, другую снедь.

Назгал поглазел на существ, гадая, занимаются ли они тем же, чем занимаются сектанты в гнезде.

Из глинистых склонов торчали костистые корни, обглоданные неведомым существом. Не похоже, что тут постарался бобер. Назгал пожал плечами, что гадать о том, кто здесь обитает. Эта зубастая тварь не потревожила тонкие хвощи, обильно разросшиеся у воды.

Вдохнув глубоко, Назгал придал телу положительную плавучесть. Само собой его оторвало от дна и приподняло над поверхностью. Объема его легких хватило бы, чтобы взлететь, найди Назгал подходящий газ. Что-нибудь из болотных испражнений, что порой загорались и давали пищу для ужаса воображения.

Холодные воды сковывали движение. Сердце заикалось, а легкие горели от удерживаемого воздуха. Назгал не выдыхал, продолжая дрейфовать по водам безымянного озерца. Рвущиеся со дна струи холода ударяли в спину, покалывали, но приносили облегчение.

Лягушки избрали новую поверхность для своих игрищ. Запрыгивали на бугор плоти, скатывались от пупа по склонам живота и плюхались в воду. Двигались земноводные неловко, запутавшись в многочисленных конечностях.

Назгал ощущал, как головастики тыкаются в бока, скрытые под водой. Мальки объедали обожженную кожу. Несколько раз окунувшись, Назгал окончил купание и подгреб к ближайшему склону.

Выбраться чистым он не мог. Выполз из плюхающей грязи, как тюлень, узнать про которых Назгал не мог нигде.

Покушав, помывшись и напившись холодной воды, Назгал ощутил себя обновившимся. Съеденное продолжало греть нутро, но ощущалось, как вода протолкнула тяжелый ком дальше. Кишки разбухли, принимая полупереваренный рулет.

Назгал захихикал, представив, как его вспарывают, а кишку с набитым в нем мясом потом вываривают. Интересное, поди, выйдет угощение. Такое необычное, весьма изысканное.

– Попробовать что ли, – пробормотал Назгал.

Голос его ничуть не испугал кружащих, ползающих вокруг существ. Их не беспокоил чуждый звук, далеко не лесной.

Назгал подумал, что угощение выйдет особенно славным, если набитая черева останется прикрепленной к человеку. Пока она будет вариться, он все еще будет жив. Чудно-чудно. Назгал покачал головой, улыбаясь. Такие идеи ему нравились. Оценят их дорогие общинники.

Возвращаться без даров он не мог. Люди ждут от него свершений.

Завершив восстановление, Назгал зашагал вперед. Он покинул лес, оставив дышащие мешки в плену сковавшей их паутины. Снаружи едва лучи просвечивали через завесу оседающей пыльцы.

Заброшенные поля колосились свежим урожаем. Назгал полюбовался черными головками колосьев, что клонились к земле от жирных плодов. Так и представляется, что тысячи общинников гнезда срезают колосья. Затем они перемалывают плоды, насыщаясь весельем, трескучим празднеством.

Тропа серебрилась до самого гнезда, вырастающего нарывом из тела земли. Напитанная соками плоть вздымалась над бледным многоцветием окрестностей. Грубые формы человеческого города сглажены. На месте жестких, сковывающих стен поднималась и оседала диафрагма из переплетенных нитей.

Она не сковывала запертых внутри людишек. Наоборот она выполняла задуманную изначально функцию – защищала их. Ни один враг не пробьет эту защиту, не осмелится приблизиться к новому храму человечества.

Кальдера города исторгала из себя облака семени. Вместе с восходящими потоками испарений вверх неслись мириады спор. Солнце не смело пробиться через эту завесу. Чужаки умирали, вдохнув испарений гнезда. Лазутчики разрывали глотку, пока их раскрасневшиеся лица не становились синими. Они умирали в страшных мучениях, но эта смерть не напрасна. К брошенным, неубранным телам сползались насекомые, поселяясь в рассеченных животах, плодя тысячи подобий.

Назгал подошел к городу, дождался, пока раскроется сфинктер прохода. Стягивающиеся от центра к периферии валики мышц покрывала слизь, выдавливаемая из складок. Каскадом вниз лился вязкий дождь, волны жидкости залили стопы Вестника.

– Я вернулся! – провозгласил Вестник.

Конечно, его услышали. Уже все гнездо ликовало, что лидер вернулся. Низшие сползались к проему в стене, взмахивали конечностями, пищали от радости. Те, кому гортань заменили костяные дудочки, принялись разыгрывать веселые мелодии. Барабанщики ударяли в свои животы, запонленные воздухом, газами, задавали ритм или давили на брюхо, выжимая звуки из заднего отверстия, что меняло тональность от баса с хрипотцой до хлесткого свиста. Лучшие из лучших прирастили к рукам струны, чтобы иметь возможность играть при первой возможности.

Из-под пористой мостовой через многочисленные – тысячи их, – отверстий выглядывали подземные ничтожества. Слуги Эстиния, скребущие подземелья во вне. Грибные глаза, торчащие из глазниц, уставились на вернувшегося. Существа шуршали заостренными, шипастыми конечностями, вызывая треск и вибрацию. Все это сливалось в единый гул, разбуженного улья.

Радости не было предела. Карнавал воспламенился без приказа Вестника.

Идя через толпу низших, Назгал касался всякого, кто осмеливался приблизиться к нему, прикоснуться. Люди слизывали с его пальцев выделения, наслаждаясь тягучим соком, сладостным и ублажающим нёбо. Самые смелые сгрызали лоскуты кожи, оставшиеся на месте волдырей.

Люди не задавали вопросы. Назгал их чувствовал. Пусть радость и веселье затмевали все, придется раскрыть рот. Объясниться. Что Назгал считал ниже собственного достоинства. Он – Вестник, не обязан развлекать низших историями, объяснениями.

А теперь, придется.

– Я вернулся. Не весь. Как видите. Совершенные слегли под ударами слепцов! Их смерть не напрасна. Тела их остались лежать в чужой земле. Той земле, что станет нашей. Уже сейчас из их тел к небу, к Хранителю тянутся завитки грибницы. Мои совершенные дети пожертвовали собой, чтобы проложить нам дорогу к процветанию…

Ему пришлось много говорить. Ведь гибель десятка совершенных существ не могла пройти незамеченной. Им поклонялись, их почитали. Новых создать не удастся. Не найти среди сектантов достойных этой метаморфозы.

Лишь пришедшие из вне могут пополнить ряды двойственных существ. Гермафродитов, что сотворены грибницей.

Под началом Назгала остались лишь низшие существа. Ни его глашатай, ни ездовое животное не почтили Вестника вниманием. Это не укрылось от его внимания.

Назгал подарил низшим идею о том, как нужно кормиться. Рассказал о полях священных колосьев, о праздничных сосисках, что выращивают в своих телах избранники.

Тут же из пляшущей и поющей массы вызвались смельчаки. Они накинулись друг на друга, принялись избивать. Победитель сжирал побежденных, а затем подставлял раздувшееся пузо под удар ножа.

На землю сыпались связки сосисок, невиданной длины. Поднесли котлы, запалили костры, используя кости вместо дров. Назгал благословил низших, кивнул затаившимся в дырах подземным существам. Он покинул карнавал, собираясь разобраться с теми, кто не почтил вниманием триумфатора.

Не первый раз его игнорировали. Раньше Назгал терпел неуважение, но прошли те времена. Его поход увенчался победой. Свита из пляшущих человечков следовала за лидером, пока он не отослал их прочь. Назгал не собирался подрывать авторитет помощников без нужды.

Эти люди еще пригодятся. Кто-то должен умирать за него. В том их предназначение.

Назгал бродил по городу, накручивая себя все больше и больше. Он скрежетал зубами, не в силах найти выхода злости. Как назло искомые люди не находились. Ведьмы не желали показываться Вестнику на глаза, а их предводительница пряталась в какой-то яме.

Он ругался, бил по стенам. Порой его кулаки пробивали камень, ставший пористым внутри. Нити белых жгутов сшивали развалины вместе. Эти ведьмы, как настоящие крысы, должны прятаться под полом. Их там не оказалось. Представления ошибочны.

Совершив оборот, как солнце по небосводу, Назгал вернулся к месту, где стены города обрушились пред триумфатором. Праздник уже закончился. Обглоданные, разбитые кости со следами когтей и зубов валялись вокруг. Подняв одну из костей, Назгал отбросил ее в сторону. Бесполезный мусор, нет даже мозгового вещества.

Один под пылевыми осадками. Словно намеренно всеми забытый. Неприятное чувство, очень знакомое. Победителей быстро забывают, зато поражение помнят вечно. Ничто не смоет это событие, не перечеркнет его.

– Где совершенные? – раздался вопрос.

Назгал резко повернулся. Его слух точно уловил направление, сознание просчитало расстояние до источника.

Там никого не оказалось. Всего лишь стена с трещиной, расширяющейся в средней своей части. Трещина зарастала нитями, готовая стянуть прореху.

– Ты там? – спросил Назгал, прищурившись.

Он собирался подойти, разорвать плоть стен, увеличивая отверстие.

– Где совершенные? – повторил вопрос женский голос.

Обмануть Вестника не удастся. Он понимал, что это спросила уже другая женщина. Реагировать не стал. Зачем же позволять низшим смеяться над собой.

– Дшина! Так ли приветствуют Вестника? – Назгал покачал головой, упер руки в бока. – Я потратил много времени, разыскивая тебя.

– Время? Не ты ли говорил, что оно не властно над нами.

Дшина оказалась прямо перед Назгалом. Следы беременности еще рассекали ее живот, но кожа начала восстанавливаться. Излишки плоти втягивались обратно, оседая на бедрах и грудях. Назгал отвернулся, чтобы не глазеть на помощницу.

– Мир, снаружи который, – Назгал указал на заросшую нитями стену, – все еще живет по этим законам. Он вторгается в наши границы.

– Да. Я помню. Ты о таком говорил. Так где совершенные? Ты увел с собой лучших из нас.

Назгал повторил свою историю, красочно расписывая битву. Каждый шаг отражался задуманным планом. Дшина слушала, кивала, не перебивала. Ожидая окончания, она дергала украшающие ее тело костяные изделия. Так другой бы мог хрустеть костяшками или ковыряться в носу.

Назгал замолк, не закончив.

– Тебе не интересно? С чего бы, – он прищурился, сделал шаг вперед, нависая всем авторитетом над жалкой ведьмой.

– Не люблю вранье, – просто ответила женщина.

– Чего?!

Дшина улыбнулась. Указала на стену. Она напомнила, что наружу вышло два десятка общинников, а вернулся один. Этот один не привел с собой неофитов, он не принес еды, зерна. Он вернулся, как псина, поджавшая хвост.

– Я принес людям радость! – взревел Назгал, воздев руки со сжатыми кулаками.

Словно собирался обрушить два молота на маленькую головку женщины. Под его кулачищами этот черепок сомнется, позвонки развалятся, мозговое вещество брызнет во все стороны. Запах мочи и фекалий обозначит смерть презренной ведьмы.

– Радость, от которой нас стало еще меньше, – холодно ответила Дшина.

– Не в количестве дело.

Назгал прикусил язык, опустил кулаки. Он не собирался оправдываться, но привычка – эта естественная слабость. Победители никогда не оправдываются. Так победу можно изобразить иначе, представить ее в другом свете.

Он понял, что помощница собирается унизить его, осмеять победу и принесенную жертву.

Вздохнув, Дшина спросила:

– Ты видел внешний мир, он изменился?

– Да.

– Это твоих рук дело?

Вопрос ударил прямо в сердце. Даже те, сраженные воины, что преследовали чудовище, погибли не от его рук. Он убил нескольких, остальные остались навечно в гнезде.

– Твой рассказ звучит правдоподобно, потому что Эстиний его подтверждал. Он, видишь ли, обладает особой чувствительностью. Говорил, как прорицатель, что тебе удалось вплести в ткань гнезда два десятка чужаков. Но ты ли это сделал?

– Я их заманил, – оправдывался Назгал.

Дшина пожала плечами. Велика заслуга. Она поняла, что дальше на Вестника давить просто опасно. Он может вспылить, перейти от словесной защиты к кулакам. Убить не убьет, но повредить ей сможет.

В любом случае, ее план удался. Она смогла поставить Назгала на место, напомнить о том, что он всего лишь человек. И без свиты, даже этих низших тварей, ничего не стоит. Потому она заперла его верных служителей под землей.

Повинуясь жесту ведьмы, Назгал поплелся за ней.

Они прошли развалинами, по пути их оглаживали нити грибницы, оставляя на коже алые следы. Кровавый дождь отмечал их путь. Назгал обернулся, в темноте различая десятки светящихся глаз. Ведьмы не последовали за ними, остались в развалинах.

Путь их пролегал по широким тоннелям, ведь в большинство из проходов, Назгал уже не помещался. В теле гнезда не произошло перемен. Все так же живой субстрат плодил грибы, которыми питались общинники. Воздух теплый и влажный, обещающий защиту.

Внизу их стало не больше, не меньше. Мир здесь действительно замер в безвременье.

– Как твои детки? – спросил Назгал.

Ответа не получил. Не видел этих существ с самого момента, что Дшина исторгла их в мир.

Она могла бояться, что Вестник хочет их сожрать, потому промолчала. Или же сама съела их. Ведьма в своем праве.

Назгал не видел Эстиния или его послушников. Где-то внизу существа грызли землю, прокладывая тоннели дальше.

– Где Эстиний? – спросил Назгал.

Лидер не может задавать вопросы. Он знает все, а помощники лишь подкрепляют его уверенность в себе. Теперь же Назгал ступил на зыбкую почву, когда мир вокруг движется против его воли. Существует сам по себе, по насмешке лишь иногда совпадая с предпочтениями человечка.

– Он ушел в сторону захода, – ответила Дшина.

Скрывать тут нечего. К бывшему священнику она не испытывала симпатии.

– Строит там какую-то штуку из дерева, – закончила она.

– Штуку?

Она сделала жест, что не понимает и не может объяснить увиденное. Не вдаваясь в детали, сказала, что эстиниевые послушники валят дерево, собирают топляк. Строят из этого большой дом на воде, скрепляя доски и бревна веревками из жил или костяными гвоздями.

Благо этого материала в избытке.

Описание подробное, но Назгал видел, что Дшина ничего не понимает. Впрочем, ответ укрывался от него самого. Эстиний не мог предать, зато он мог из глупости совершить нечто такое, что подорвет власть Вестника.

Одним словом перечеркнуть все сотворенное. Назгал поморщился.

Глядя на заросшие стены, поддерживаемые бугристыми балками, не поверишь в слабость задумки. Впервые Назгал столкнулся с силой простого слова, что способно уничтожить все крепости.

Тоннель оканчивался тупиком. Стена прогнулась вовнутрь, образовав выпуклый пуп. Назгал не сразу сообразил, но потом узнал форму кабаньего рыла. Именно за этой стеной Дшина скрыла свиту Вестника.

Она отступила в сторону, указала на стену.

– Бери. А затем выходи на поверхность. Мы отправимся к тем воинам.

– Я уже сделал все, что должно было, – огрызнулся Назгал.

– А я закончу начатое. Нам нужно мясо. Нужно зерно. Этого достаточно у чужаков.

Назгал возразил, но Дшина не собиралась его слушать. Прикоснувшись к стене, Назгал ощутил ее прочность, толщину. Спрятанные за ней существа не могли прорваться наружу, хотя пытались.

Вряд ли их присутствие принесло бы победу Вестнику. К тому же он сам не взял с собой свиту, оставив существ на кормежке. Тот же герольд едва перенес изменение, ему требовалось время, чтобы преображение завершилось.

Стена поддалась. Не обрушилась, не рассыпалась. Проход открылся, растянувшись в дыру. Дальше располагалась пещера, чьи стены были выскоблены когтями и клыками. Пол усеивала костная мука.

Прошло бы не так много времени, как они сожрут друг друга.

Назгал пригнулся и вошел в зал. Он сначала увидел ездовое существо, своего кабана. Преображение его завершилось давно. Тело покрывал жесткий нарост, отражающий природу существа. Длинная морда оканчивалась массивным клыком. Второго не было. Назгал прикоснулся к боку, из которого росли жгуты нитей.

Существо поднялось, всхрапнуло и радостно пошло к хозяину. Тварь дергала хвостом, отчего в воздух поднимались пылинки, частицы влаги. Назгал потрепал существо за ушами, поскреб ему горло. Внутри, под слоем жира и мышц скрывалось такое же горло. Наверняка оно ощущало вибрацию и радовалось вниманию, честной любви Вестника.

Второй же раб не свыкся с судьбой. Он сжался в комок, сидя на корточках в дальнем конце зала. Приди хозяин позже, кабан сожрал бы слугу.

– Поднимись! – приказал Назгал.

Раб подчинился. У него не оставалось выбора. Судьба исказила его черты, оставив в напоминание о человеческой сущности только руки и ноги. Пальцы уменьшились на две фаланги, почернели. Ладони разбухли и больше напоминали булаву. Занимательней всего была морда этого раба.

На месте рта зияла рана, из которой вырывался воздух. Трахея и гортань соединились в нечестивом ритуале. Каждый выдох завершался выплевыванием черной мокроты.

Нижняя часть существа напоминала бурдюк с водой. То были внутренние органы, опустившиеся вниз, поддерживаемые только натянувшейся жировой сеткой. Стоит ткнуть в живот, и на землю вывалятся сизые кишки.

Это новое творение, свежая задумка Назгала. Он назвал его герольдом. А чтобы подчеркнуть особый статус – раб носил головной убор. Полоса ткани, свернутая вокруг черепа приросла к коже, слилась с волосяным покровом.

– Не молчи!

– Слава Вестнику! – слова четко различимые, но голос не естественный.

Не имея нёба, зубов, языка, существо говорило иначе. Звук рождался внизу тела, в переплетении органов, а форму звукам придавали мышцы, натянутая вокруг отверстия кожа. А так же беловатая жижа, выплескивающаяся во время общения.

Назгал улыбнулся. Существо времени зря не теряло, оно училось пользоваться предоставленным набором инструментом. Ведь теперь его жизнь – есть служение хозяину. Зря он пытался сопротивляться.

Поманив существ за собой, Назгал пошел обратно на поверхность.

Пора послушать, что надумала Дшина. Если уж без нее не обойтись, так хотя бы можно возглавить поход ведьм.

Они выбрались наверх, где на открытом месте, в окружении заросших домов, собрались ведьмы. Не известно откуда они появились, не слетелись ведь на шабаш. Больше двух десятков особей, Назгал сбился со счета. Вроде бы их количество не уменьшилось.

Женщины выглядели различно, но всех их объединяла любовь к украшениям. Кровь не текла из отверстий, оставшихся от проколов. Лишь при ходьбе воткнутые в подкожные карманы ножи тревожили плоть.

Многие ведьмы носили большие животы, из которых выпирал пупок. Кожа натянулась, сизые пучки вен ясно очерчивались по всей поверхности. Казалось, что узор движется, постоянно меняется.

Глядеть на эти животы Назгал не хотел. Не потому что видел гипнотическое движение узора или соблазнительно открытые формы. Под слоем кожи, жира, мышц скрывалось то, что сам Назгал не мог сделать.

В его доме хранилось улучшение, которое он старался приспособить. Но как бы часто Назгал не прикладывал срезанную часть к себе, она не могла окрепнуть и вздернуть взгляд к небу. А ведь отрезок пустил корни, питался из субстрата.

Собрание ведьм ожидало выступления Дшины. Сама она не появлялась, как умелый пастырь создавала напряженность в толпе последователей.

Назгал распрямился, выпятив грудь и живот. Он пошел прямо через толпу, собираясь выйти в середину. Ведь ему суждено возглавить поход ведьм против неверных.

Ни одна ведьма не расступилась. Конечно, Назгал мог сдвинуть их плечами, оттолкнуть рукой. У него хватило бы сил, чтобы убить каждую, раздавить, втоптать в землю так, чтобы лопнули черепа и животы. Красная с примесью жидкость будет течь по улицам, впитываясь в мицелий.

Назгал так не поступил. Он остался за спинами ведьм, опустив плечи. Позади стонал герольд, явно собиравшийся обозначить прибытие Вестника. К счастью, он промолчал, запутав слова в завитках трахеи.

В одночасье Назгал лишился ореола славы, что заставляла низших склоняться пред ним. Ведьмы косились на стоящего позади. Ведь именно им – ближайшим к нему, достанется первый удар.

– Ты так ничего и не понял, – раздался женский голос.

Назгал вздрогнул, обернулся. Он увидел Дшину, что подошла с той же стороны. Она улыбнулась, поглаживала живот, оттягивая складку. Кожа восстановилась не везде, растяжки сохранялись. Возможно, Дшине это нравилось.

Учитывая, какая судьба ей была уготована, символичность беременности и рождения подарила ей железные крылья.

– Нам не требуются эти атрибуты. Эта власть. Выдумка. Сам же говорил. Или уже забыл? – она прищурилась.

– Ты же сама сказала, собраться тут, – Назгал развел руками, попробовал улыбнуться.

– Я ли? Ты что-то путаешь. Мои подруги готовы идти хоть сейчас. А ты хотел, чтобы они тебе ноги целовали.

Назгал потупил взор. Да, он хотел. Пусть не так откровенно бы это назвал. Почитание вызывало восторг. Он начал привыкать к восхитительному чувству. Словно обожествленный при жизни. Чужая вера даровала ему такие силы, что даже поражение выглядело невероятной победой.

А люди Дшины отказались от подобных атрибутов. Не потому что они более сознательные или действуют на эмоциях. Без Дшины эти ведьмы утонули бы в том же блефе, что остальные общинники.

Они зависимы. Только зависимость иная.

Но со стороны это выглядит иначе. Назгал испугался, не знал, что сказать. Стоит ли вообще открывать рот. Порой молчание приносит больше пользы. Если люди готовы обмануться, они начнут интерпретировать любой, самый незначительный жест, как подтверждение заблуждений.

Назгалу уверился, что получится их обмануть. Дшина перестала его воспитывать, обернулась к подругам, кивнула им. Слова не требовались, они лишние. Ведьмы повернулись и направились к стене, где образовался выход из гнезда.

С ужасом Назгал ожидал, что женщины будут двигаться в унисон. Возможно не только идея их объединила. Мысль рождалась не во вне, а в каждой. И эта мысль должна быть единой.

Все же они двигались хаотично. Вскоре женщины разбежались по городу, игнорируя выход. Ни стены, ни запертые ворота их не удержат.

– Ты идешь? – спросила Дшина.

Назгал кивнул, щелкнул пальцами. Вместе со звуком с руки посыпались частички семени.

К нему подошел кабан, присевший перед Вестником на передние конечности. Склонился как в поклоне. Назгал схватился за шерсть на загривке и взобрался на спину кабану.

В том месте, где ягодицы касались хребта твари, образовалась ложбина. Идеальное седло для Вестника. Шерсть существа колола кожу, отшелушивая чешуйки. Назгал покинул гнездо через раззявленное отверстие в стене. В этот раз со свитой, но из всего воинства его сопровождала только Дшина.

Назгал озаботился, последовали другие ведьмы за ними или нет. Их не видно. Конечно, с десятка шагов уже мир утопает в сыпучем мраке. Солнце язвенным пятном глазело с неба. На огненном его оке красовались потеки сыпучего семени.

Землю покрывал мягкий, толстый слой семени. Слишком плотный, чтобы здесь могло что-то вырасти.

Дшина утопала по щиколотки в грибном семени. Зато ее кожа оставалась чистой. Прилипающие частички стекали вниз, подхваченные струйками пота. Женщина потела так сильно, что через сотню шагов должна свалиться от обезвоживания. Ее это нисколько не пугало.

– Я не вижу твоих подруг, – повторил Назгал. – Все-таки меня воспитывал воин. Был такой умелый воитель, у него я в учениках ходил.

– Где же он? – без особого интереса спросила Дшина.

– Остался в деревне, зачарованный ведьмовским колдовством.

– Это таким же?

Она остановилась, чуть присела и раскорячила ноги. Бедра все равно закрывали щель. Чтобы раскрыть эту рану, пришлось бы завалиться на спину, задрав ноги к грудям. Назгал понял смысл. Он кивнул, не желая вдаваться в подробности.

А то пришлось бы объяснять, почему у него нет яиц и он теперь возглавляет какой-то странный культ. Назгал не хотел давать ведьме повода посмеяться над ним.

Поимев какого-никакого самоуважения, он не собирался расставаться с ним.

– Нам следует идти единым фронтом. Там целый лагерь. Вооружены огненным колдовством. А еще железо и множество врагов, – говорил Назгал.

Дшина кивала, улыбалась и ничего не объясняла.

Видать, решил Назгал, настолько уверена в себе, что не боится встретиться с чудовищным огнем. Таким же наивным был сам Назгал. Желания победить не хватило. Ведь воины по ту сторону огня так же хотели победы.

Они добрались до места позорного триумфа назгалового отряда.

С неба все так же сыпался теплый снег, скрывающий то солнце, то звезды с луной. Постоянный сумрак был приятен для глаз, скрадывая загнивающие очертания внешнего мира. Не осталось вечно умирающих и думающих только о пропитании животных. Не видно покосившихся домишек, где кормили блох десятки человеческих созданий.

Заброшенное поле тонуло в мареве, тревожимом только одиноким ветерком. Дшина взглянула на отяжелевшие от урожая колосья, протянула в их сторону руку, но отдернула, не закончив движения.

Судя по всему, уже осень. Но воздух постоянно теплый, влажный. Легкие отягощены осевшей пылью. Дышать все равно приятно, ведь с каждым глотком воздуха, общинники чувствовали сладость мяса, свежесть человеческого тела, пропитанного соленым соком.

– Это те поля, про которые говорил? – спросила Дшина.

– Ага.

– Что ж, ты прав, колосья следует срезать и обмолоть.

Она решила потрафить Вестнику, сохраняя баланс унижения и уважения. Балансирующий на грани пророк принесет больше пользы, чем восседающий на троне из объедков безумец, оторванный от мира.

Здесь, в сумрачном мире, он видит больше, знания его простираются далеко. А что увидит он, когда зад прирастет к плоти гнезда? Только то, что ему захотят сообщить. Дшина понимала опасность, хотя не могла оформить мысль красивыми словами. Фразы в голове не строились, но гнило чувство тревожности.

Ведь она сама начнет скармливать Вестнику ложь. А вдруг, она поверит в собственные выдумки.

Это может погубить общину.

Не то, чтобы она беспокоилась о судьбе низших. Или о судьбе ведьм-подруг. А вот ее статус пошатнется. Уже не будет жирного мяса, мягких лепешек, танцев и свежей плоти, которую следует выдоить.

За это приходится бороться. В основном с самим собой.

За полем начинался спуск к лагерю воителей. Тех самых, что разгромили победоносный отряд, заставили Вестника отступить, поджав хвост.

– Ха! – воскликнул Назгал. – А ты мне не верила!

Он радовался как ребенок, увидев, что лагерь отсутствует.

Уцелела часть линии частокола, но боевые проходы обвалились. Привратная башня покосилась, к подгнившим бревнам прицепился труп. Тело разбухло, из глаз, рта у него торчали плодовые тела. В районе сопряжения нижних конечностей виднелось утолщение, словно покойник славно испустил дух. Скорее всего, там проросли грибы, но выглядело это забавно.

Назгал захихикал.

Обвалившаяся часть стены чернела на фоне бледно-зеленого марева. Священная грибница брезговала обгоревшим деревом, пропитанным невиданным колдовством. Земляное масло не нравилось мицелию.

Из-под бревен торчали обугленные руки, едва тронутые чахлыми проростками. Подойдя ближе сектанты смогли лучше рассмотреть погибших. Даже плодородные тела совершенных не в состоянии вскормить грибницу. Настолько они осквернены колдовством.

Огонь – страшное оружие, которым вооружены неверные.

Назгал соскользнул со спины кабана. Особенно медленно это делал, ощущая, как жесткая щетина скрипит в промежности, между ягодиц. Надо радоваться маленьким удовольствиям, коих в жизни больше всего.

– Сгреби завал! – приказал Назгал.

Кабан принялся подкапывать рылом бревна. Обуглившиеся, но не сгоревшие, они отяжелели от влаги, навалившейся сверху земли. Грязь эта имела не земное происхождение. Назгал провел пальцем по бревну, растер грязь. Явно сажа, оставляющая жирный след, но так же нечто иное. Знакомое, отдаленно пахнущее мясом. Будто вытопленный жир.

Оседающее на бревна семя умирало. Оно образовало толстый слой на поверхности.

– Сколько ж нас тут не было, – пробормотал Назгал.

У них не существовало такого ресурса, как время. Мог пройти день, седмица, вечность.

Оглянувшись, Назгал заворчал на герольда. Чего он стоит, когда другие работают. Пусть уродец так же помогает разгребать завал.

Из окружающего сумрака появились ведьмы. Все в том же количестве, не хватит рук, чтобы пересчитать. А к нижним пальцам Назгал не мог согнуться.

Ведьмы держали свежие трофеи. Где-то раздобыли срезанные плодовые тела. Дикие грибы наверняка вкуснее, но делиться найденным женщины не собирались. Они обзавелись новыми украшениями. К коже прилипли насекомые, что приспособились к изменениям леса. Эти твари утонули в капельках тягучего пота, законсервированы, как в янтаре: сколопендры, крупные блохи и клопы, комары.

Назгал не помнил этих тварей, никто не беспокоил его кожу неприятными прикосновениями. Возможно, кровососущие предпочитали женщин или сбегались на запах крови и гноя.

Погибшие совершенные превратились в обуглившиеся остовы. Их лица почернели, глаза вытекли, сизые языки безмолвно кричали от радости. Смерть не заставила совершенных плакать, молить о пощаде. Но некоторым не повезло умереть раздельно.

Назгал взгрустнул, видя, как развалились сросшиеся люди. Это печальная участь. Не в силах сдержаться, Назгал заговорил о спутниках, припоминая каждого, о ком не мог вспомнить. Казалось, его речь тронула всех. В том числе рабов, заточенных в извращенной плоти.

Женщины плакали и бросились вынимать из канавы убитых собратьев. Они разрывали тела, раскидывая обугленные куски вокруг.

– И все же, их смерть послужила великому делу, – согласилась Дшина, прикоснувшись к Вестнику.

Ее ладонь обожгла холодом горящую плоть Вестника. А затем по его телу пробежала дрожь, заставившая подкожный жир вибрировать. Назгал хмуро кивнул, ругая себя за слабость.

Враги оставили укрепления. Отступили. Бросили раненных, что умерли от удушья.

Разбросав останки погибших общинников, ведьмы вошли в лагерь. Шалаши покосились, заросли белым мхом. Из некоторых укрытий доносились голоса. Заглянув внутрь обнаруживали трупы, что выдыхали накопленные в полостях тела газы.

По раздувшимся шеям видно, что оставленные умирали от удушья. Воздух отравил их, вызвал шок. Агония их длилась долго, пока в организме не осталось ничего, готового исторгнуться. Наконец-то душа свалилась в болотную бездну.

Вокруг были разбросаны истлевающие бочонки, на дне которых еще плескалась огненная жидкость. Не та, что приносит боль, а другая – вызывающая радость и агрессию. Ведьмы накинулись на остатки пойла, не беспокоясь о том, что на поверхности жидкости плавала какая-то тина.

Больше в лагере ничего не осталось. Назгал все же победил и вновь приосанился. Дшина зря над ним смеялась, не верила в триумф своего Вестника. Взглянув на помощницу, Назгал медленно кивнул, вкладывая в жест столько значений, что можно запутаться в смыслах.

– Они ушли дальше, отодвинутые завесой сладостного дождя, – томно ответила Дшина. – Что ж, мы их будем преследовать.

И она первой, не дожидаясь приказа Вестника, сделала шаг по направлению к беглецам. Никто не уйдет от своих спасителей. Им не удастся отказаться от шанса на избавление. Ни железо, ни колдовской огонь не помогут им.

Глава 4

С обратной стороны, обращенной к свободным от чумы землям, лагерь не имел ни стены, ни ворот. По сути, его можно было просто обойти и напасть с тыла. Но такие хитрости не присущи современным стратегам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.