Саша Пейтон Смит
Пристанище ведьм

Sasha Peyton Smith

THE WITCH HAVEN

Text © 2021 by Sasha Peyton Smith

© 2021 by Simon & Schuster, Inc.

© Солодовникова Е., иллюстрация на обложке, 2023

© Анна Тихонова, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

* * *

Посвящается моей звездочке, Лее

Однажды тот, кого я любила, вручил мне шкатулку, полную тьмы.

Лишь спустя много лет я поняла, что и это был ценный дар.

– Мэри Оливер

Нью-Йорк, май 1911 года

Ист-Ривер отчетливо пахла смертью.

Юноша не молил о пощаде, когда его бросали в холодные воды.

Так было даже лучше. Он ушел с достоинством.

И почти ничего не сказал. Только имя, одно имя – перед тем как утонуть.

Убийство – простая задача. Один крепкий удар по голове, и все. Остальное за тебя сделает река. Люди очень хрупки.

Луна мерцала в небе идеальным полумесяцем. Тихая и спокойная, холодная и безразличная, словно ничего и не произошло.

Никто в Нью-Йорке не заметил, как одинокая фигура в темном плаще покидает пирс.

Никто в Нью-Йорке не заметил, как этот же человек выбрасывает пропитанные кровью перчатки в переулке.

В Нью-Йорке никто ничего не замечал.

Поэтому тебе многое могло сойти с рук.

В сорока двух кварталах от пирса, в маленькой грязной квартирке спала девушка. Сладким глубоким сном она наслаждалась в последний раз. Кровать ее брата на другой стороне комнаты пустовала.

А где-то на углу улицы в Нижнем Манхэттене, под грохот метро, нервное жужжание электрических фонарей и шум кровожадной реки, зарождалась магия.

Глава 1

Нью-Йорк, сентябрь 1911 года

Мать однажды сказала мне, что женский успех в мире зависит от того, насколько хорошо ты умеешь притворяться. И вот сейчас я притворялась, будто не хочу орать во все горло.

Сложно игнорировать мистера Хьюса, когда он расхаживает по ателье со всем изяществом пьяного льва.

Он приехал утром на очередную внезапную проверку, но, как всегда, изучал не саму лавку, а скорее швей, которые в ней работали.

Мы с девчонками незаметно переглядывались, и я обратила внимание, что у Мэри еще две минуты назад закончилась нитка на шпульке, а у Кэтрин сломался грифель в карандаше.

В нашей молчаливой игре «кто первый» проиграла я. Поэтому встала с тяжелым вздохом из-за стола, прекрасно понимая, что с подолом не закончу, если не разогрею утюг.

Сложно делать вид, будто не замечаешь на себе тяжелого взгляда мистера Хьюса.

– Доброе утро, – сказал он с ухмылкой, и у меня по спине пробежали мурашки.

Я выдавила из себя улыбку, сама тому не радуясь. Мистеру Хьюсу больше всего на свете нравилось купаться в лучах нашей благодарности. И неважно, что это мы выполняли всю работу и в конце каждой недели передавали весь доход ему.

Мистер Хьюс регулярно советовал ничего не делать вполсилы, а посвящать себя труду целиком. И в том, что касалось приумножения наших страданий, сам следовал этому совету.

Прошлой ночью внезапно ударил мороз, хоть и стояла еще ранняя осень, так что в ателье у нас было холодно. Совсем не просто накладывать аккуратные стежки онемевшими пальцами, но когда наша руководительница, миссис Кэрри, попросила мистера Хьюса выделить больше денег на уголь, тот рассмеялся ей в лицо. А мало кому хватало на это смелости.

Я вернулась за свою швейную машинку, плавно обогнув другие столы, словно паучиха, плетущая свою паутину. Все тринадцать девчонок, включая меня, старались шить платья так быстро, как только могли в этой тесной комнатушке. Я внимательно следила за тем, чтобы не задевать локоть Джесс, когда она сидела рядом со мной. В прошлый раз это закончилось иглой между моими большим и указательным пальцами. Джесс сказала, что нечаянно ее всадила, но улыбнулась при виде крови на моей руке.

Мистер Хьюс бродил по ателье, разглядывал манекены, щупал ткани. Остановился у моего стола и взял стопку выкроек, которые я тщательно начертила, для бархатного пальто моей лучшей клиентки, богатой вдовы. Он беспечно пролистал бумажки, словно что-то в них понимал, и небрежно отбросил их на стол. Часть выкройки воротника упала на пол, но мистера Хьюса это не волновало. А у меня уйдет вечность на то, чтобы снова все рассортировать.

Следующей жертвой стала Мэри. Он присел на краешек ее стола и попросил ему улыбнуться. Его поредевшие светлые волосы были зализаны назад и тщательно расчесаны, а от резкого запаха одеколона, которым мистер Хьюс щедро облился, щипало нос и горло.

– Молодцы, – наконец произнес он, очевидно, вполне удовлетворившись нашей работой. – Как у вас дела, девочки?

По интонации было ясно: мы должны пищать от радости, что нам повезло устроиться на работу у такого достойного джентльмена.

– Все хорошо, мистер Хьюс, спасибо, – хором ответили мы неестественно высоким голосом.

Он повернулся спросить миссис Кэрри, как идут дела в ателье, и руководительница махнула нам рукой, чтобы мы пока расслабились. Отойти от мистера Хьюса нам было некуда, но уже возможность не смотреть на его лоснящуюся физиономию приносила немалое облегчение.

По крайней мере не приходится делать вид, будто я радуюсь засохшей корке хлеба на ужин. Не приходится улыбаться, когда меня снедает тоска по Уильяму и кажется, словно от боли сейчас разорвется грудь.

Я решила сосредоточиться на бархатном пальто цвета ночного неба. Мягкая ткань приятно ощущалась на коже, и я в десятитысячный раз напоминала себе о том, какая на самом деле это удача, что у меня есть работа, даже несмотря на визиты мистера Хьюса и прочие детали. Могла бы ведь сейчас сидеть взаперти в той кошмарной лечебнице на Лонг-Айленде, как моя мать, потерявшая рассудок после смерти Уильяма.

Или работать на фабрике у реки, как моя школьная подруга Рози. Вдыхать вредные пары, двенадцать часов в день проводить на ногах, бесконечно пришивать одни и те же пуговицы на одни и те же рубашки. Причем эта нудная работа сама по себе еще не так страшна, как некоторые истории, что я слышала от Рози. Например, одна девушка ходила с очень длинной косой. Как-то раз та попала в станок, и бедняжка погибла. Рози рассказывала, что потом из машины удалось извлечь волосы, и все увидели, что их оторвало вместе с частью скальпа. После этого мне несколько недель снились кошмары.

Или могла закончить как мой брат, чья разбухшая от воды плоть гниет в могиле, которую я до сих пор не решаюсь посетить. Пожалуй, из нас всех ему досталась самая страшная доля. Хотя как знать: может, он и не согласился бы с этим. Жаль, не получится спросить его лично.

Я все жду, когда наконец пройдет горечь потери, но боль в сердце не стихает, напоминая о себе едва ли не каждые двадцать минут. Наверное, Уильям сказал бы, что я преувеличиваю.

Несомненно, мне невероятно повезло работать швеей в маленьком ателье под руководством миссис Кэрри, которая даже позволила мне жить на втором этаже вместе с остальными девчонками после того, как мою мать отправили в психиатрическую лечебницу. В последнее время непросто отыскать постоянное рабочее место, да еще и с крышей над головой.

Каждый день строились новые трубы заводов, каждый день закрывались лавчонки вроде нашей.

Я усердно трудилась над пальто богатой вдовы, надеясь заглушить темные мысли мерным постукиванием швейной машины. И уже пришивала пуговицы, которые должны были располагаться по всему борту, когда над дверью тихонько прозвенел колокольчик. Это был всего лишь мальчишка-посыльный с упаковкой новых иголок, но он отвлек меня от сосредоточенного шитья, и я с удивлением обнаружила, что небо окрасилось в бледно-фиолетовый тон сумерек. Богатая вдова надеялась получить свое пальто завтра утром, а на нем еще не было десяти пуговиц, обеих манжет и отделки.

В ателье не хватало еще как минимум трех швей, но мистер Хьюс был твердо убежден, что нам нужен «более ответственный подход к работе», а не расширение коллектива.

Вчера сестры Томпсон заказали себе по уродливому «платью морячки», нагрузив меня лишней работой, а сегодняшний визит мистера Хьюса усугубил ситуацию.

Мрачные тени позднего вечера окутывали комнату, и девчонки постепенно удалялись в наши комнаты наверху, пока на нижнем этаже не остались только мы с миссис Кэрри. Перед тем как уйти, она зажгла для меня целых три керосиновых лампы и посоветовала не засиживаться до ночи.

Сидеть в ателье одной после закрытия было особенно тоскливо. Под покровом темноты по полу сновали мыши, а температура так сильно упала, что я вся дрожала даже под шалью.

Мне было слышно, как на втором этаже хихикают девчонки. Мы редко смеялись, так что я предположила, что они отпускают язвительные шутки в адрес мистера Хьюса.

Моя игла буквально летала по ткани. Я старалась работать как можно быстрее, поспешно перерезая нитку на восьмой пуговице, как вдруг меня отвлек звон ключа в замочной скважине.

В темноте звон колокольчика над дверью звучал иначе.

Внутри все сжалось от недоброго предчувствия. Я заставила себя поднять голову, и мои опасения оправдались.

Мистер Хьюс.

Он ворвался в ателье подобно быку, запинаясь о свои же ноги. Лицо у него было красным, несмотря на холодный вечерний воздух, а коричневый твидовый пиджак застегнут как попало. Потными ладонями мистер Хьюс загребал банкноты из кассового аппарата и рассовывал их по карманам.

Я застыла. Может, мне повезет и он меня не заметит?

Где-то писали, будто собаки чуют страх. Наверное, к людям это тоже относится, потому что взгляд мистера Хьюса внезапно метнулся ко мне.

Я обманывала себя ложной надеждой, хотя в глубине души знала, что мне удача никогда не улыбается. Мистер Хьюс провел языком по зубам и одарил меня жуткой, влажной улыбкой.

– Ты еще здесь?

– Уже ухожу, сэр, – пробормотала я, стараясь на него не смотреть и поспешно убирая выкройки в ящик стола.

Его лицо исказила гримаса, и он произнес, растягивая слова:

– Нет, девочка моя, еще не уходишь.

Я сразу поняла его намерения по ухмылке и плотоядному взгляду. По телу прокатилась волна ужаса, вызывая слабость и тошноту. Я замерла и задумалась, как поступить.

Мне придется пройти мимо него, совсем рядом, чтобы добраться до входной двери, а на улице в такой час все равно никого не будет. Дверь на второй этаж ближе, но сейчас она заперта, и хотя в кармане фартука у меня лежит ключ, он может легко выскользнуть из дрожащих пальцев.

Керосиновые лампы заливали комнату болезненно-оранжевым мерцанием.

У меня перехватило дыхание.

Действуй.

Я тронулась с места и бросилась к выходу на лестницу, не думая в этот момент ни о чем, кроме мистера Хьюса у себя за спиной и колотящегося в груди сердца, которое отсчитывало секунды подобно стрелке на плохо смазанных часах.

И уже вытянула пальцы, чтобы взяться за ручку, когда меня схватили за воротник и отдернули назад. Я захрипела от давления на шее.

– Куда же ты? – протянул мистер Хьюс. Его голос буквально сочился жиром, как и он сам. – Ночь еще только начинается.

Внутри у меня все похолодело, и пальцы онемели. Я повернулась к нему и отшатнулась, но он тут же сгреб мою блузку в кулак.

– Прошу, сэр, – жалобно прошептала я, ненавидя себя за то, как дрожит мой голос.

Мистер Хьюс грубо толкнул меня к стене, и моя голова с жутким треском ударилась о кирпич. Хозяин ателье зажал меня, впившись одной рукой в плечо, а другую положив мне на бедро.

Язык у меня словно онемел.

В ноздри бил отвратительный кислый запах виски. Передо мной маячило красное лицо в пятнах, опухшие глаза с мешковатыми веками, и капли пота с его разгоряченной кожи падали мне на шею.

Я попыталась его оттолкнуть, но он был намного крупнее меня.

Металлические пластины корсета врезались в ребра, и легкие у меня горели.

– Разве я тебе не нравлюсь, Мэри? – произнес мистер Хьюс со скользкой ухмылкой, провел ладонью по моему плечу и с силой прижал меня к стене, вцепившись в горло.

«Я не Мэри, я Фрэнсис!» – хотелось закричать мне, но ему ведь было все равно, кто из нас кто. Если бы он видел в нас людей, то не поступал бы так с нами.

Его массивная рука давила мне на горло, не позволяя дышать. Я разинула рот, как рыба на берегу, и секунду спустя ощутила кошмарное жжение от недостатка кислорода. Мне удалось лишь ахнуть, и мистер Хьюс улыбнулся. Я знала, что его наслаждение моей болью, его насмешливый взгляд будет приходить ко мне в кошмарах до конца жизни – если, конечно, я переживу эту ночь.

Перед глазами вспыхивали яркие пятна, углы комнаты расплывались.

Хьюс подвинулся ближе.

Я зажмурилась.

Вот что чувствовал мой брат?

Все вокруг постепенно погружалось в пустоту, но вдруг под коркой ледяного ужаса возникло нечто иное. Странная пульсация в животе. Переходящая с монотонным гулом в пальцы. В тумане паники блеснула мысль, словно утреннее солнце в пасмурном небе над гаванью: «Смерть теплее, чем я думала».

Меня поглотило это чувство, оно залило светом все темные уголки моей сущности, заставляя забыть обо всем.

Я слабо вдохнула – как могла под напором жестокой руки.

Мне не страшно.

Я отказываюсь бояться.

Раздался тихий свист, словно что-то пролетело по воздуху, и я вздрогнула. Все еще жмурясь, я услышала влажный звук удара, и теплая жидкость брызнула мне на лицо.

Тяжелая рука больше не давила на горло, и я жадно вдохнула, наслаждаясь притоком кислорода. Я распахнула глаза и успела увидеть, как мистер Хьюс падает на пол с громким стуком. Слева из его шеи торчали мои швейные ножницы, погруженные в плоть почти до самого основания. Из раны текла винно-красная кровь, расплываясь пятном по белой рубашке, просачиваясь в щели между потертыми досками на полу.

Мистер Хьюс издал булькающий звук, содрогнулся и замер.

На месте живого человека теперь лежало мертвое тело. Тело с моими швейными ножницами, всаженными в шею на добрых пять дюймов. Двери были закрыты, окна заперты на засовы. Ни следа загадочного спасителя. Только я, труп и ножницы.

Я с ужасом осознала, что это моих рук дело. Каким-то образом я убила мистера Хьюса. Разум затуманился, колени подкосились…

Последним, что я успела подумать, прежде чем упасть на пол, было: «Господи, лишь бы не приземлиться в лужу крови».

Опять удача от меня отвернулась.

Я быстро пришла в себя и увидела, что руки у меня все липкие и красные. Мистер Хьюс лежал рядом, навеки распахнув свои маленькие глазки. Его лицо застыло в едва ли не комичном выражении шока.

Кровь испачкала рукав моей блузки, смешав белый цвет с кирпично-красным.

Лившийся в окна серебристый лунный свет падал на безжизненную руку мистера Хьюса всего в паре дюймов от моей.

Я перевела взгляд с трупа на потолок и с минуту лежала неподвижно, прислушиваясь. В доме стояла тишина, а значит, наша стычка не разбудила девчонок. Хотя с чего бы? Я пыталась кричать, но с моих губ слетали жалобные хрипы, только и всего. Как будто связки парализовало от страха или их повредил сам мистер Хьюс.

Я подавила всхлип. Если меня обнаружат рядом с телом, вполне очевидно, как это будет выглядеть. Воздух из легких выходил рывками, и я вся дрожала, но тем не менее заставила себя подняться. И поняла, что подошвы моих ботинок тоже липкие от чужой крови.

Я не успела сдержать прилив тошноты, и меня вырвало прямо на пол. Мерзкая вонь смешалась с запахом масла из швейной машины и духом смерти. Я снова захрипела, но рвать мне было больше нечем.

Возможно, следовало как-то избавиться от тела, оттащить его в темный переулок, но даже если бы мне хватило на это физических сил, к горлу снова подкатывала тошнота от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к трупу. Так что я не хотела даже пытаться. А вместо этого подошла к своему столу и опустилась на твердое деревянное сиденье.

Синее бархатное пальто лежало на месте, чистое и нетронутое. У меня в голове не укладывалось, как события последних минут пяти не замарали все вокруг. Казалось, мир должен был измениться, стать таким же надломленным, какой себя чувствовала я.

Я коснулась влажной щеки и посмотрела на ладонь. Багровая. Значит, по лицу у меня была размазана кровь, а не слезы.

Я опустила взгляд на пальто и мысленно составила план. «Не спеши, Фрэнсис, делай все по порядку», – прозвучал голос брата у меня в голове.

Во-первых: надо дошить пальто. Если я этого не сделаю, то потеряю место, а еще все догадаются, что меня отвлекли от работы. А по явной улике на полу ателье сразу станет ясно, почему я не смогла ее закончить.

Во-вторых: окровавленную одежду лучше спрятать, а утром выбросить. Скажем, по пути к богатой вдове, когда буду относить ей пальто.

В-третьих: нельзя никому об этом рассказывать. Даже думать об этом нельзя.

Я похлопала по столу справа от своей швейной машины «Зингер», где обычно хранила ножницы, но там было пусто.

О…

Конечно.

Возьму ножницы Джесс. Ее стол совсем рядом с моим, так что можно выдвинуть ящик, даже не вставая со стула. От их холодного металлического веса мне стало немного не по себе.

«Ты сможешь, – снова прозвучал в голове голос Уильяма. – Ты должна».

Я вытерла кровавые ладони о темную юбку и принялась за работу. Держать иглу в дрожащих пальцах было нелегко, но все же у меня получилось, и я быстро справилась с подолом и пуговицами.

Конечно, сложно было не обращать внимания на тело у стены. Как бы я ни сопротивлялась, мой взгляд неизбежно скользил по нему: темному, грузному, совершенно неподвижному. Во рту оставался привкус рвоты, и каждый вдох отдавался легкой болью – единственным подтверждением того, что все это мне не снилось.

Я завернула готовое пальто в упаковочную бумагу и расстегнула свою блузку. Воротник и левый рукав испачкались в крови. А отмыть ее в день стирки, на глазах у других девчонок, я, разумеется, не могла. Поэтому аккуратно сложила блузку и спрятала в одну коробку с пальто. Повязала поверх широкий атласный бант и оставила на столе, готовую для доставки.

На моем корсете, прямо над сердцем, расплылось небольшое пятно размером с монету, но мне пришлось бы неделю копить на новый, поэтому выбросить его я не могла. По крайней мере, эту улику будет несложно прятать.

Времени оплакивать испорченную одежду и те прекрасные времена, когда я еще не знала, с каким звуком мертвое тело падает на пол, у меня не было.

Я распахнула дверь и выбросила кассовый ящик на улицу, даже не сомневаясь, что к утру он пропадет. Мне раньше не приходилось инсценировать преступление, но я рассчитывала создать впечатление ограбления, зашедшего слишком далеко.

Холодный ночной воздух пробирался через корсет и грудную клетку прямо к моему бешено колотящемуся сердцу.

Мистер Хьюс распластался у подножия лестницы. Я зажмурилась и стиснула зубы, собираясь с духом, чтобы перешагнуть через него. Будь я человеком храбрым, не слишком впечатлительным и с твердой рукой, достала бы ножницы у него из шеи. Но это было не про меня.

Я достала ключ из кармана фартука и отперла входную дверь. Труп мешал открыть ее до конца, но мне удалось протиснуться в узкую щель. На лестнице я обернулась и бросила последний взгляд на его тусклые глаза. Глаза, так часто пожиравшие меня при жизни, теперь не видели ничего.

Что ж, так ему и надо.

Хрипло и прерывисто дыша, я поднялась по узкой лестнице в темное помещение. К счастью, все девчонки спали на своих железных кроватях, и я слышала их глубокое, размеренное дыхание.

Я взяла влажную тряпку с умывальника в углу комнаты и оттерла засохшую кровь с лица. Не знаю, всю ли удалось смыть, и ткань осталась красной, но я больше не могла на это смотреть. Да и вряд ли окровавленная тряпка вызовет подозрения в месте, где живут одни девушки. Я бросила ее в кучу своего грязного белья, надеясь, что всех моих ухищрений достаточно.

Мне не хватало нашей старой квартирки на Хестер-стрит, где я могла подойти к Уильяму, спросить у него совета. Смерть брата оставила черную дыру в моем сердце, и хотя обычно мне удавалось с нею мириться, сегодня она ощущалась как открытая рана – уродливая, болезненная, полная отчаяния.

Я привыкла подавлять горе, страшась его темной пропасти, но сегодня позволила себе утонуть в нем, чтобы не думать о руках мистера Хьюса на моей талии, о его мертвых глазах, о ножницах, пролетевших по комнате словно по волшебству.

Я медленно погружалась в пропасть, в кромешный мрак.

Этой ночью мне ничего не снилось. И за это я была благодарна.

Глава 2

Меня разбудили голоса девчонок. В первую сладкую секунду я ничего не помнила о событиях минувшей ночи, но стоило сглотнуть, как саднящая боль вызвала страшные картины произошедшего, и они принялись бить из крана сознания подобно грязной ядовитой воде.

Я уловила обрывки разговоров.

– Ножницы…

– Мертв…

– Слава богу…

Покидать теплую постель совсем не хотелось, но пока меня не уволокли в тюрьму за убийство, надо продолжать работать, чтобы не умереть от голода.

В голове снова прозвучал голос брата: «Не вешай нос, сестренка! Все будет хорошо». Он часто так говорил, когда я ему плакалась, что соседские девчонки не пускают меня с ними играть, или когда наша мама терялась в себе настолько, что забывала нас покормить.

Меня слегка раздражало, что Уильям всегда оказывался прав… Пока его не стало.

Я села в постели, опустила ноги на холодный пол и поежилась от пробежавшего по телу озноба.

Спальня у нас была тесная. В три узких окна пробивались лучи утреннего солнца, и в них парила бледная пыль. Старый деревянный пол истерся за долгие годы. Двенадцать одинаковых кроватей с железными каркасами стояли по бокам – шесть с одной стороны и шесть с другой. Миссис Кэрри жила выше, на третьем этаже, куда вела лестница у дальней стены.

Первой ко мне обратилась Джесс.

– О, Фрэнсис! Слава богу, ты проснулась. Миссис Кэрри внизу, разговаривает с полицией. Мистер Хьюс умер.

Я ахнула, притворившись удивленной, и подтянула сорочку выше, прикрывая синяки на шее.

– Что случилось? – с трудом прохрипела я.

– Мы пока не знаем, – ответила Мэри со своей кровати. – Сегодня утром пришли полицейские и позвали миссис Кэрри. Поверить не могу, что ты все проспала!

Мы даже не стали притворяться, будто нам жалко мистера Хьюса. Все подозревали, каким он был на самом деле, пусть и не обсуждали это вслух.

Миссис Кэрри вбежала в комнату, словно на звук собственного имени. Полицейский стоял у нее за спиной.

– Разве так юные леди должны выглядеть после восьми утра? – строго спросила она.

– Нет, миссис Кэрри, – хором ответили мы, поспешно набрасывая халаты и пальто, чтобы не стоять в неглиже перед полицейским.

Он держал наши инструменты в обеих руках, и они позвякивали с каждым шагом. На мизинце висели ножницы Мэри с медными лезвиями. Длинные, с большим винтом принадлежали Джесс. Не хватало там только моих – с небесно-синей нитью, повязанной на то кольцо, в которое просовываешь большой палец.

Полицейский остановился посреди комнаты, наклонился и разложил ножницы по деревянному полу.

– Леди, будьте так добры, возьмите каждая свои.

Все подходили к ним по очереди.

Эллисон взяла ножницы с лоскутком выцветшей красной ткани на кольце.

Кэтрин – с блестящей черной лентой.

Постепенно их все разобрали.

Я подошла к пустому месту на полу, стараясь выглядеть искренне растерянной. Руки у меня дрожали, поэтому я спрятала их за спиной и так крепко сцепила пальцы, что они заныли.

– Моих нет, – прошептала я, гадая, кому из полицейских выпала незавидная радость вытащить мои ножницы из шеи мистера Хьюса.

– Как вас зовут, мисс? – резко уточнил следователь.

– Фрэнсис Хеллоуэлл, сэр.

Он отрывисто кивнул и вышел из комнаты, бросив на прощание:

– Спасибо вам, леди.

Все молчали и смотрели на меня.

Тут не надо быть детективом, чтобы сложить два и два. Я задержалась внизу допоздна, мистер Хьюс мертв, пропали только мои ножницы.

Я чувствовала себя загнанной в угол. Конечно, можно попытаться бежать, но денег у меня нет и идти некуда. Можно во всем сознаться, но никто не поверит, что ножницы всадились в шею мистера Хьюса сами по себе. Да что там, мне и самой в это верилось с трудом, хотя я все видела своими глазами. Теперь меня ждала одна дорога: усеянная журналистами, юристами, следователями и тюремными прутьями. Очевидно, это дело станет настоящей сенсацией, как и все убийства, связанные с девушками. Я уже представляла заголовки статей в газетах: «ШВЕЯ ИЛИ МАШИНА СМЕРТИ?» или «ФРЭНСИС ХЕЛЛО-УИН? ПРЕСТУПЛЕНИЕ ИЗ НОЧНОГО КОШМАРА».

Миссис Кэрри вздернула подбородок и подошла к нам, стуча каблуками по доскам.

– Мисс Хеллоуэлл, можно вас на минуту?

Она произнесла это, повернувшись ко мне спиной, и мне стало не по себе.

Комната миссис Кэрри во всем походила на свою хозяйку. Воплощение приличия и чистоты. Я была там всего раз или два, хотя жила прямо под ней большую часть года.

Руководительница махнула рукой на кожаные кресла перед пузатой печкой у дальней стены. Я прошла по тонкому ковру и устроилась на самый краешек сиденья, словно могла в любой момент вскочить и убежать.

– Мисс Хеллоуэлл, – сказала миссис Кэрри, – я хотела бы поговорить с вами наедине до того, как вас допросит полиция.

Меня накрыла волна паники от мысли о допросе. Руководительница приняла мое молчание за согласие.

– В ателье все выглядело как обычно, когда вы ушли наверх?

Я представила, как миссис Кэрри спустилась в ателье сегодня утром, как увидела мистера Хьюса с ножницами в шее, сгустками свернувшейся крови, блеклыми глазами, глядящими в потолок, лужей рвоты на полу. Наверное, это было ужасно.

– Да, мэм.

Мне было тяжело смотреть на ее морщинистое лицо, и я опустила взгляд. Мне всегда плохо удавалось врать, в отличие от моего брата, который мог очаровать и обхитрить кого угодно.

– Во сколько вы закончили работу?

– Около десяти вечера, мэм, – ответила я, и на этот раз мне было уже проще солгать.

– Постарайтесь держаться этой истории, Фрэнсис, – посоветовала миссис Кэрри.

Я похолодела, но голос у нее звучал ласково, а не укоризненно.

– Я готова подтвердить все ваши показания, – тихо продолжила она. – Не знаю, что он пытался с вами сделать, но будьте покойны – мистер Хьюс заслуживал такой судьбы.

Миссис Кэрри поджала губы и добавила:

– Я помогу вам, Фрэнсис, но в первую очередь вы сами должны постоять за себя. Помните: вы покинули ателье в десять вечера и ничего не знаете. Притворитесь слабой и глупой. Как раз этого детективы ожидают от девушки вашего возраста. Если повезет, допрос не затянется.

Я посмотрела на нее большими глазами и кивнула.

Она выудила из-за кресла ту коробку, которую я оставила накануне на своем столе.

– Это для миссис Арнольд?

– Да, мэм. Бархатное пальто.

– Хорошо. Выйдите через черный ход как можно незаметнее. Будет лучше, если вы пока не станете мозолить глаза полиции.

Коробка ощущалась намного весомее, чем была на самом деле, и я подумала о своей окровавленной блузке, аккуратно сложенной внутри.

– Все будет хорошо, – сказала миссис Кэрри, но голос у нее дрогнул, и я догадалась, что на этот раз она лжет. – Можете идти, мисс Хеллоуэлл.

Я поднялась и вышла из комнаты, все еще потрясенная нашим разговором. Девчонки уже поспешно собирались, но при виде меня замерли прямо с недозавязанными лентами в руках, с гребнями в волосах.

Пожалуй, впервые за все время в нашей спальне царила полная тишина.

Я надела темную шерстяную юбку, застегнула белую блузку с высоким воротом – единственную, которая у меня теперь осталась, – завязала косичку и нацепила на голову фетровую шляпу. Все это время девчонки старательно делали вид, будто не таращатся на меня.

Тут на меня снизошло страшное озарение. Без мистера Хьюса наше ателье, скорее всего, закроют навсегда.

Я вышла за дверь, чувствуя, как они все провожают меня взглядом.

На лестнице черного хода, которой мы редко пользовались, я позволила себе закусить губу и зажмуриться, но раскисать пока не могла.

Холодный утренний воздух был пропитан неприятным запахом, характерным для Нью-Йорка: вонью речной воды, мусора и чрезмерного скопления людей. От фабрик на краю города поднимался черный смог, а по дорогам метались лошади, автомобили, телеги и люди.

На другой стороне улицы собрались зеваки. На их лицах читались одновременно ужас и удовлетворение. Женщина в розовом платье упорно подметала один и тот же пятачок тротуара, вытянув морщинистую шею в сторону нашего ателье. Скучающие жены рыботорговцев любили развлекать себя историями о жестоких убийствах.

Голова у меня до сих пор гудела, в висках пульсировало, напоминая о том, в какую страшную катастрофу я умудрилась превратить свою жизнь за последние двенадцать часов.

По крайней мере на улице я впервые за все утро почувствовала себя уверенно. Город дарил ощущение обезличенности. В него все набивались как сельди в бочку, и поэтому считалось вежливым никому не смотреть в глаза. Должны ведь мы уважать хоть какое-то личное пространство.

Схема района Нижний Ист-Сайд давно отпечаталась у меня в мозгу. Миссис Арнольд жила в десяти кварталах от нашего ателье, а в трех кварталах отсюда располагался небольшой переулок, в котором можно спрятаться и выбросить окровавленную одежду, а бархатное пальто упаковать заново.

Я проталкивалась через толпы народа, стремясь как можно скорее избавиться от последних вещественных напоминаний о событиях прошлой ночи. Обогнула носильщика с чемоданом, протиснулась между смеющимися школьницами, увернулась от сверкающего черного «Кадиллака».

Я уже собиралась резко повернуть к переулку за красным кирпичным домом, когда в меня кто-то врезался, выведя из оцепенения. Я увидела его лицо и замерла.

– Оливер? – ахнула я. От неожиданности дрожь пробежала по всему телу.

– Фрэнсис Хеллоуэлл! – воскликнул он со вполне искренней радостью.

С нашей последней встречи Оливер заметно вытянулся. Всего за четыре месяца вырос как минимум на целый дюйм.

Лицо у него выглядело еще мальчишеским, хотя ему уже исполнилось девятнадцать. Пожалуй, если прищуриться, можно было представить тринадцатилетнего Оливера, который скакал у нас на крыльце с бейсбольным мячом в руке и шаловливой улыбкой с ямочками на щеках. Добрые зеленые глаза, остро очерченные скулы и челюсть – они точно достались ему от матери. Отец Оливера, судья Кэллахан, больше походил на бесформенную глыбу. Мой брат работал у него мальчиком на побегушках много лет назад, еще до того, как связался с дурной компанией.

Вьющиеся каштановые волосы Оливера давно пора было подстричь, зато темно-синий костюм смотрелся безупречно. У меня бы такой не получился, хотя шила я в общем неплохо. Из кармашка на груди выглядывала цепочка от часов, блестевшая золотым в утреннем солнце.

Встретить Оливера в каком-то смысле было все равно что войти в нашу старую квартиру на Хестер-стрит. Прежде теплая и родная, сейчас она лишь углубила бы горькое чувство потери.

Оливер тоже меня разглядывал: темные круги под глазами, побитую молью шляпку на небрежно заплетенных в косу волосах, потрепанную одежду. Прохожие струились мимо, словно воды ручья, огибающие камни.

Оливер свел брови.

– Выглядишь… хорошо.

Это «хорошо» прозвучало так, будто он хотел сказать «плохо». Я ничего ему не ответила, поскольку врать умела плохо и не знала, стоит ли говорить, что мне буквально физически больно на него смотреть.

– Наверное, стоит… – начал он, бросив взгляд вперед, и я тут же пробормотала:

– О, д-да, конечно.

Я поспешила дальше по улице, а Оливер последовал за мной, хотя до этого явно собирался в совершенно другую сторону.

– Приятно снова тебя видеть, Фрэнсис, – сказал он после долгой паузы.

– Спасибо.

Хотелось надеяться, что в нем остался тот Оливер, который заметил бы, насколько мне сейчас плохо. Оливер, который научил меня играть в покер тем дождливым днем, когда Уильям был занят работой. Оливер, который оставил на моей кровати новенькую шаль той зимой, когда мне исполнилось четырнадцать.

Я не узнавала этого нового, элегантного Оливера из Лиги плюща, с нежной улыбкой, не затрагивающей взгляд, и больше похожей на маску. Раньше он улыбался искренне, а в уголках глаз собирались морщинки, когда Оливер хлопал себя по колену, хохоча над шутками Уильяма.

Впрочем, это было взаимно. Он тоже не знал меня – новую Фрэнсис, с кровью под ногтями.

Теперь я уже не помнила, каково это – мечтать об Оливере, писать его имя на полях школьных тетрадей, дарить ему сладкие улыбки. Сейчас мне было не до улыбок. В последний раз мы виделись на похоронах Уильяма. Оливер печально стоял у могилы в черном траурном костюме, который стоил столько же, сколько я зарабатывала, наверное, за шесть месяцев.

За надгробье заплатил мистер Кэллахан, и я всегда буду ему за это благодарна, пусть мне и не хватает духа посетить могилу. Пару месяцев назад я отправила Оливеру письмо, где умоляла его о помощи в поисках убийцы, но он так и не ответил. Этот богатый образованный юноша считался лучшим другом Уильяма, но ничего не сделал, чтобы спасти его. И меня он не мог спасти.

– Я должна отнести посылку. Время поджимает, – резко произнесла я.

– Позволь тебя проводить.

– Я и сама прекрасно справлюсь, Оливер.

– Но я настаиваю, – ответил он, поднимая руку в знак того, что ответ «нет» не принимается.

Прямо настоящий джентльмен! Даже странно, как мальчишка, в холодные ночи таскавший виски у моей матери, вырос в статного юношу, на котором костюм выглядел как вторая кожа.

Мне было тяжело поспевать за ним с его длинными ногами и широким шагом, и все это время во мне бурлили страх, злоба, горе. В лице Оливера я видела только Уильяма, а потому не находила в себе сил смотреть на него и глядела себе под ноги.

Почему он не оставит меня в покое?

– Я хотел к тебе заглянуть, – сказал Оливер секунду спустя.

– Не стоит.

– Не стоит что?

– Врать.

– Я не вру, Фрэнсис. Мне правда было тяжело. Я…

Меня раздражал его чересчур идеальный, опрятный внешний вид. Я не удержалась и перебила:

– Прошло четыре месяца, Оливер. Не надо притворяться, будто мы тебе небезразличны.

Мои слова заметно его ранили, и он поник.

– Как ты можешь так говорить? Я любил Уильяма как родного брата, я…

Он подавился своими же словами, а мне было не до того, чтобы слушать его скомканные оправдания.

– Я тоже его любила, но в итоге вся наша любовь ничего не значила, правда?

Оливер покачал головой.

– Ты же на самом деле так не думаешь?

Мы прошли мимо витрины, где раньше располагался киоск с газировкой и мороженым, и на меня вдруг нахлынули воспоминания. Я замерла и мысленно перенеслась в тот день, когда мне было всего одиннадцать, я стояла тут в разномастных носках, рядом с Оливером, и мы заказывали ванильное мороженое, пока Уильям над нами смеялся – мол, какие мы скучные, что выбрали самый обычный вкус.

Оливер проследил за моим взглядом и грустно улыбнулся.

– Они разбавляли колу водой, но мне все равно нравилось это местечко.

– Я удивлена, что ты вообще о нем помнишь.

– Почему нет? – спросил Оливер.

Его лицо вдруг оказалось совсем рядом с моим, и щеку обдало горячим дыханием. Сердце взволнованно заколотилось, и я по привычке подалась вперед. Будь мы еще в прошлом, до того, как умер Уильям, до того…

Я сглотнула ком в горле.

– Разве у тебя нет новых друзей? К чему зацикливаться на друге детства и его маленькой сестренке?

По лицу Оливера было видно, что эти слова его задели. Он плохо умел скрывать чувства.

– Ты даже не представляешь, на чем я «зацикливаюсь», – произнес он, не отводя глаза, как это сделал бы слабый духом человек, а глядя прямо на меня.

Оливер закусил щеку изнутри, словно над чем-то размышляя, а затем расправил плечи и добавил:

– Извини, если расстроил тебя, Фрэнсис. Я получил твое письмо, но сейчас я учусь в Колумбийском университете. Пожалуйста, говори, если что-то потребуется, – добавил он, выудив из кармашка визитку со своим именем и контактами. – Я… Я очень по тебе скучал.

Ему еще хватило наглости снова одарить меня странной, пустой улыбкой. Оливер потянулся ко мне, словно думал коснуться моей руки, но я отшатнулась. И визитку не взяла. Отчасти мне хотелось упасть в его объятия и все ему рассказать, но последние четыре месяца сильно меня изменили, и я не стала поддаваться этому желанию. Теперь я знала, как опасно любить.

– Мне надо спешить, Оливер, – бросила я на прощание и, ускорив шаг, смешалась с толпой.

Он остался на углу оживленной улицы, провожая меня взглядом, но я больше не оборачивалась.

Просто не могла.

Удивительно, что даже все эти годы спустя Оливер Кэллахан способен вскружить мне голову. Сложно не думать о том, с какой интонацией он произнес, что скучал по мне, о серьезном выражении его лица. И все же нельзя поддаваться воспоминаниям и чувствам, которые он вызывает. Работа не ждет.

Я описала петлю и скользнула в узкий переулок между продовольственным магазинчиком и лавкой зеленщика, не сомневаясь, что никто не найдет окровавленную блузку среди грузовых поддонов, металлолома с фабрики и гниющих продуктов.

В переулке не было ни одной живой души, кроме городских крыс. Я быстро развязала ленту, достала блузку из коробки и бросила на кучу тряпок, измазанных в жире. И задержалась на секунду, надеясь хотя бы на минутное облегчение от того, что избавилась от улики. Но вместо него ощущала лишь раздражение. Чертов подонок испортил мою любимую блузку.

Я выскользнула обратно на шумную улицу, не оглядываясь, и смешалась с толпой – обычная безликая девушка среди многих.

Дворецкий миссис Арнольд открыл мне дверь роскошного особняка из темно-коричневого песчаника.

Прихожая сверкала чистотой, и мне было даже стыдно заходить в нее в грязных ботинках. В убранстве комнаты преобладал лиственно-зеленый, изящная мебель отражалась в зеркалах с золотыми рамами, а нежные ковры выглядели так, будто по ним не ступала нога человека. Девушка примерно моего возраста натирала до блеска и без того сверкающий камин, и я одарила ее печальной улыбкой, но не получила того же в ответ. Может, она почувствовала во мне что-то неправильное. Может, после вчерашнего я действительно выглядела как-то иначе и отпугивала окружающих одним своим видом.

Я закусила губу, стараясь отвлечься от воспоминаний о летающих ножницах. Может, мне все привиделось? В моей семье уже были сумасшедшие, так что я не стала бы первой. Во мне словно что-то зрело, меня обуревали странные чувства, и все не отпускала мысль, что я пробудила нечто необъяснимое, от чего уже не смогу избавиться.

Несколько долгих минут спустя ко мне вышла ухоженная горничная миссис Арнольд и приняла посылку.

– Восьмая пуговица слегка болтается. Я сама ее закреплю, но в следующий раз постарайтесь такого не допустить, – строго произнесла она.

– Конечно, мэм. Спасибо, – пробормотала я, проглотив свой более колкий ответ.

Было даже как-то странно наконец избавиться от пальто, которое принесло мне столько бед.

Какое-то время я бесцельно бродила по улицам. Мимо проходили работницы фабрики в одежде разных оттенков тускло-серого и хлопковыми чепцами на тонких волосах. Большинство из них работали всю ночь, и под глазами у них залегли круги. Иногда по пути встречались богатые джентльмены в цилиндрах и их жены-модницы, крутившие в пальцах атласные зонтики. Мальчишки-газетчики на углах выкрикивали последние новости, домохозяйки вывешивали одежду сушиться на балконы. Весь этот привычный хаос дарил мне относительное ощущение комфорта.

Я перешла через дорогу, ловко огибая тележки, змеившиеся по улицам, и уворачиваясь от лошадей. Будь у меня деньги и не будь горячей любви к покойному брату, я бы сейчас же повернула к Центральному вокзалу, села на поезд в сторону запада и уехала навсегда. Мне доводилось видеть Сан-Франциско на фотографии, и я всегда подозревала, что там живется гораздо лучше. Создавалось впечатление, будто в том городе можно свободно дышать, в отличие от Нью-Йорка.

К сожалению, вся моя мизерная зарплата уходила на оплату жилья и еду. В коробке из-под сигар у меня под кроватью лежало ровно два доллара и шестьдесят два цента. На эти деньги можно было добраться только на запад штата Миссисипи. И еще неизвестно, смогла бы я устроиться на новом месте.

Наверное, все-таки можно было остаться в Нью-Йорке. Бежать в другой район. Скажем, в Гарлем. И все время жить в страхе? Если полиция меня найдет – а это, пожалуй, неизбежно, – побег лишь докажет мою вину.

Значит, другого выхода не оставалось. Прятаться негде, уйти некуда.

Девчонки, которые рождаются в Нижнем Ист-Сайде, не смеют ни о чем мечтать. Я никогда не позволяла себе заблуждаться касательно своего будущего. Просто не предполагала, что проведу его за решеткой. Хотя есть вещи и похуже тюрьмы.

Например, жизнь в постоянном страхе.

А может, мне наконец-то, в кои-то веки, повезет и я сумею убедить полицию в своей невиновности. Оставалось лишь вернуться в ателье и держать ответ. Другого решения быть не могло, но легче от этого не становилось.

Я собралась с духом и вышла на Деланси-стрит.

Глава 3

На тротуаре у ателье все еще толпились полицейские с начищенными медными пуговицами на синей униформе.

Я замедлила шаг и попыталась изобразить сущую невинность. Хотя, боюсь, от этого стала выглядеть лишь подозрительнее.

– Добрый день, сэр, – поздоровалась я, обращаясь к усатому полицейскому.

Он был ниже меня, а значит, совсем коротышка, но зато в идеально чистых ботинках. Наверное, жена их надраила сегодня утром, перед тем как он ушел на работу. От этих фантазий о его мирной семейной жизни мне стало немножко стыдно за всю ту ложь, которую я собиралась наплести.

Если честно, меня слегка удивило, что лицо у него незнакомое. Казалось, я знала уже чуть ли не всех местных полицейских. Каждое воскресенье приходила в участок и сидела там, расцарапывая заусенцы на пальцах до крови, ждала, пока мне дадут поговорить с одним из них, обсудить дело Уильяма.

Беседа всегда проходила одинаково, как хорошо отрепетированный спектакль. «Нет, пока ничего не нашли», – говорили мне, а я спрашивала: «Можно ли чем-нибудь помочь следствию?» – на что полицейский улыбался и отвечал: «Нет». От этого меня переполняла ярость, и энергии от нее хватало на то, чтобы подпитывать меня еще неделю до следующего воскресенья, когда я приходила за новой дозой ярости.

Мы оба вошли в ателье. Судя по всему, миссис Кэрри и девчонки остались наверху. Полицейские все еще изучали место преступления и перешептывались. Осматривали брызги крови на стене и снимали отпечатки пальцев – я уже знала, что они окажутся моими. И очень удивилась бы, если бы полиция пришла к заключению о летающих ножницах.

– Мисс Хеллоуэл, верно? Ваша руководительница сообщила, что вы ушли отнести заказ одному из клиентов. Вам не следовало покидать ателье, – отчитал меня полицейский и смерил своими глазами-бусинами. – Но я рад, что вы вернулись, поскольку рассчитывал с вами поговорить.

– Конечно, сэр.

Он выдвинул для меня стул за рабочим столом Мэри, а сам остался стоять, повернув ко мне носки сверкающих ботинок.

– Мисс Хеллоуэл, – начал полицейский, прокашлявшись, – у меня к вам всего несколько простых вопросов. Очень простых. Хорошо?

Он разговаривал со мной как с ребенком. Я кивнула, принимая умеренно глупый вид.

– Где вы были прошлой ночью?

Надеюсь, лицо у меня не залилось краской – как обычно со мной бывает от волнения или смущения.

– Я работала здесь до десяти вечера, сэр, а потом ушла наверх.

К счастью, мой голос звучал довольно ровно.

Полицейский сделал пометку в узком блокнотике, который балансировал на его левой ладони.

– Прекрасно, прекрасно, – одобрительно произнес он. – Скажите, почему вы засиделись допоздна?

– Не успевала дошить пальто, – честно ответила я.

Полицейский еще что-то нацарапал в блокноте.

– Вы заметили что-либо необычное перед тем, как уйти?

– Нет, сэр.

– Вот как?

Он кивнул и поднял взгляд от блокнота. Его глаза смотрели на меня уже совсем не по-доброму, как за минуту до этого.

– Мисс Хеллоуэл, вы можете объяснить, как ваши ножницы оказались в шее убитого?

– Нет, – прохрипела я.

Полицейский же продолжал напирать:

– И вы подтверждаете, мисс Хеллоуэл, что оставались в ателье после закрытия? В том самом ателье, где нашли труп. Вы подтверждаете, что покойный был известен… – тут он снова прокашлялся, – неподобающим поведением при леди?

Его интонация кардинально изменилась, и он говорил намного быстрее. У меня вспотели ладони, и я в панике пробормотала:

– Не понимаю, на что вы намекаете, сэр.

Голос у меня предательски дрожал.

Полицейский опустил взгляд на мою обувь, прикрытую длинной черной юбкой, и спросил:

– Можно осмотреть ваши ботинки?

Я замешкалась, сделав вид, будто меня отвлекла машина скорой помощи, которая остановилась перед ателье рядом с полицейскими автомобилями и экипажами. Может, тело еще где-то здесь и они только приехали за ним?

Я мысленно помолилась Уильяму в надежде на светлую мысль, которая позволит мне выкрутиться из этой истории, хотя понимала: это невозможно. Я проведу остаток лет в тюрьме, и моя жизнь ничего не будет значить. Мне хотелось удариться в слезы, упасть на колени, молить полицейского о помиловании, но я сдержалась. Уильям не стал бы до такого опускаться.

Не вешай нос, сестренка! Все будет хорошо.

Я не спеша наклонилась и потянулась к шнуркам дрожащими пальцами, когда страшную, тяжелую тишину нарушил звон колокольчика над дверью.

Я застыла и подняла взгляд.

На пороге, освещенные утренним солнцем, стояли две медсестры. Одна молодая, примерно моя ровесница или чуть постарше. Второй я бы дала лет сорок. На них обеих были серо-голубые платья с прямыми белыми воротничками, белые шляпки поверх собранных на макушке волос, наплечные повязки с красным крестом и накидки до локтей с ремнями, перекрещенными на груди. Обычно у медсестер они были красными, и я никогда не видела униформу с такими, черными как ночь, накидками.

– Прошу прощения, – сказала младшая, проталкиваясь через полицейских.

Кровавая сцена в ателье, похоже, ни капли ее не беспокоила. Голос девушки звучал низко и грубо, а волосы были настолько светлые, что я бы даже назвала их просто белыми. Старшая вела себя намного спокойнее и просто стояла, поджав тонкие губы. Волосы у нее были темные, а лицо бледное и в веснушках.

– Нам нужна мисс Фрэнсис Хеллоуэл, – доложила блондинка, уперев руки в бока.

– Это я, – тихо ответила я, все еще сгорбившись над своими ботинками.

– Пришли результаты вашего теста, – громко сообщила она. – Нам очень жаль, но вам поставлен диагноз – туберкулез.

Очевидно, в нашем районе жила еще одна Фрэнсис Хеллоуэл, потому что здесь я была точно ни при чем. От кашля не страдала, никаких анализов не сдавала. И в последний раз ходила к врачу лет в девять.

Краем глаза я заметила, что полицейский слегка отодвинулся, словно боялся заразиться болезнью, которую у меня якобы нашли.

Старшая медсестра поймала мой взгляд и подняла брови, словно говоря: «Доверься нам».

Я слабо кашлянула, выражая свое согласие.

– Вас приказано доставить в санаторий «Колдостан», – продолжила блондинка. – Ради вашей личной безопасности и безопасности окружающих. Снаружи уже ждет скорая.

– Мисс Хеллоуэл – подозреваемая в уголовном расследовании, – вмешался полицейский.

Почему-то сейчас, несмотря на всю эту странную сцену, больше всего меня напугало именно подтверждение моего статуса подозреваемой.

Я не знала, кто эти медсестры и что меня ждет в их санатории, но готова была пойти за ними хоть на край света, если они помогут мне избежать суда и тюрьмы.

– Нет, – нетерпеливо поправила полицейского младшая медсестра, – в первую очередь мисс Хеллоуэл – наша пациентка. Она может заразить других горожан, и ей больше нельзя здесь оставаться.

Наконец заговорила и старшая.

– Вы пойдете с нами сию же минуту, Фрэнсис, – сказала она, но голос ее звучал тихо и ласково.

Полицейский уставился на них обеих, разинув рот.

Миссис Кэрри вплыла в комнату, озабоченно сдвинув брови, и бегло взглянула на служителя закона.

– Фрэнсис, дорогая моя! Теперь понятно, откуда у вас этот жуткий кашель, – запричитала она.

Я благодарно кивнула ей.

– Да, мэм. Пожалуйста, попрощайтесь за меня с остальными девушками.

На секунду грусть пробила маску профессионализма, и уголки губ миссис Кэрри опустились.

– Мне будет вас не хватать, – искренне сказала она.

Блондинка бережно взяла меня под локоть и вывела на улицу. Машина скорой помощи выглядела довольно жалко. Словно кто-то водрузил огромный ящик на «Жестяную Лиззи»[1] и нарисовал красный крест на боку. Вся эта конструкция ненадежно балансировала на высоких колесах со спицами.

Старшая медсестра заняла место водителя и быстро завела двигатель. Если честно, мне еще не приходилось видеть женщину за рулем.

Младшая подвела меня к ящику с двумя носилками, прилаженными к стенкам, и двумя коробками на дне – вероятно, с медицинскими принадлежностями. Она села на носилки справа и грациозно улеглась на них животом вверх. Я озадаченно на нее взглянула, и блондинка это заметила.

– А что? Так намного удобнее. Ехать нам долго, – сказала она и добавила, махнув тонкой рукой на носилки напротив: – Присаживайся.

Я забралась в громадный ящик с низкой крышей, пригнувшись, чтобы не удариться головой, и подумала было признаться, что у меня не может быть никакого туберкулеза. Но мне совсем не хотелось возвращаться в ателье к полицейским, и я поддалась трусости вопреки своим убеждениям.

– Ты не ляжешь? – удивилась медсестра.

– Лучше посижу, если можно, – скромно сказала я, не желая чувствовать себя еще более уязвимой.

– Как пожелаешь, – отмахнулась блондинка, закрыла глаза и скрестила худые руки на груди.

В такой позе и черной накидке она походила на графа Дракулу в гробу.

Машина тронулась с места, и в эту же секунду на улицу выбежал полицейский – но не тот, который меня допрашивал.

– Вы не можете уехать! – крикнул он. – Вы подозреваемая в тяжелом преступлении и еще не на все вопросы ответили!

Грязь из-под колес полетела ему в лицо, красное от возмущения, а его протесты заглушил шум мотора.

Похоже, мне только что сошло с рук убийство.

Одной стенки в ящике не было, и я видела, как постепенно вдали исчезают ателье, полицейские и кварталы один за другим – все пятнадцать кварталов, которые я знала.

А еще я впервые очутилась в автомобиле.

– Куда мы едем? – спросила я у медсестры, лежавшей напротив.

Поразительно, какой умиротворенной она выглядела в машине скорой помощи, проезжавшей через шумный город. Я нигде и никогда не чувствовала себя такой расслабленной.

– В «Колдостан». Разве мы об этом не упомянули? – беспечно отозвалась она, не поднимая веки.

– Это санаторий для больных туберкулезом? – уточнила я.

– Ты все поймешь, как доберемся, – ответила медсестра, зевая. – Ну все, тихо. Я рассчитываю немного вздремнуть.

Я прислонилась затылком к стенке. Такой ответ меня не удовлетворил.

– Скажи хотя бы, как тебя зовут?

– Максин. А за рулем Хелен, – объяснила она скучающим тоном.

– Меня Фрэнсис, – по привычке ответила я.

– О, солнце мое, это мы и так знаем! Ну все, тсс.

«Вы уверены?» – хотела спросить я, до сих пор подозревая, что они ошиблись, но не посмела больше ничего спросить и нервно закусила ноготь.

Мы неслись вперед по бетонному лабиринту. Максин лежала неподвижно – вероятно, погрузившись в глубокий сон, хоть мне и сложно было понять, как можно мирно посапывать под оглушительный рев мотора и грохот колес на неровной дороге. Хелен ловко лавировала между прохожими и лошадьми, пробираясь через хаос Нижнего Манхэттена. В какой-то момент я уже не сомневалась, что в нас вот-вот врежется телега, но Хелен резко свернула и покатила дальше по мощеной улице.

Наконец мы выехали на Вильямсбургский мост. Я невольно зажмурилась и стиснула зубы, проезжая над загаженной рекой. Да, тело Уильяма уже покоилось в земле на кладбище неподалеку отсюда, но мне до сих пор становилось дурно от одного вида этих темных вод.

Бруклин выглядел спокойнее Манхэттена. С подоконников красновато-коричневых домов свисала постиранная одежда, развеваясь подобно флагам, словно печальное шествие в честь моего прощания с прежней жизнью. На меня вдруг нахлынули боль и горечь, настолько глубокие, что пробирали до костей. В голове крутился один вопрос: Что я наделала? Что я наделала? Что я наделала?

Мы ехали дальше. В Куинсе было еще спокойнее. Повсюду росли деревья, увядавшие от холода ранней осени, а на широких улицах теснились большие дома, окруженные зелеными изгородями.

Мы двигались около часа, и все это время меня буквально распирало от волнения. Я замерла в одной позе, только левая нога нервно, неконтролируемо подрагивала. Будь со мной миссис Кэрри, она бы шлепнула меня линейкой, чтобы я утихомирилась, но ее здесь не было.

Долгая поездка позволила мне провести время наедине с собственными мыслями. Возможно, я потеряла связь с реальностью, как наша мать после смерти Уильяма? Она никогда не была идеальной и сколько-нибудь заботливой, но когда его тело вымыло на берег, в ней сломалось нечто важное, что уже нельзя было починить, и она три дня подряд сидела в кресле у нашего единственного окошка – совершенно неподвижно. Я расчесывала ее спутанные волосы, но заставить есть не могла. Слухи о мамином состоянии охватили наш многоквартирный дом подобно керосину, к которому поднесли спичку, горячие и панические. Мистер Феррано с верхнего этажа хотел забрать у нас жилье, чтобы поселить там своих внуков, поэтому написал в соответствующие органы, мол, моя мать неспособна о себе позаботиться. А потом я не сумела оплатить месяц проживания, и тут у нас уже не осталось выхода. Хозяин, который сдавал нам квартиру, не умел ни прощать, ни относиться к своим жильцам с пониманием. Для него существовали лишь те, кто платит, и те, кто не платит. А мы теперь относились ко вторым.

Днем мою маму увезли в лечебницу. Она не издала ни звука, когда ее забирали. Кричала только я.

Постепенно скорая замедлила ход. Мы поползли по жилой улице с особняками и увядающими садами. Слева располагался парк, такой же громадный, как Центральный, но вдвое мрачнее и втрое более заросший, отчего он походил скорее на лес. Все вокруг выглядело каким-то тусклым, словно небо вдали от Манхэттена обладало иным оттенком синего.

Мы свернули на подъездную дорожку в тени дубов. Она вела к железным воротам футов, кажется, восемь высотой. Участок размером с целый городской квартал окружала высокая каменная стена. Хоть и не осыпающаяся, но явно очень древняя, словно сама выросшая из земли.

У подножия стены висела покосившаяся табличка на одной жалкой цепочке. Белая краска облупилась, обнажив слои осыпающейся грязи, а выцветшие черные буквы гласили:

САНАТОРИЙ «КОЛДОСТАН».

НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ РАДИ ВАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ И БЕЗОПАСНОСТИ ОКРУЖАЮЩИХ.

Табличку оплетал плющ, стремившийся утянуть ее вниз, к покрытой сиреневым чертополохом земле.

Хелен вышла из машины, не выключив мотор, и достала из кармана фартука медный ключ размером с ладонь, которым отперла замок на воротах.

Вообще все это довольно грубо со стороны управления Нью-Йорка. Если уж меня решили упрятать в психлечебницу, хоть бы отправили к матери.

Сопротивляться было уже поздно, и я молча ждала, пока Хелен вернется за руль и повезет нас по подъездной дорожке через ворота, которые звякнули у нас за спиной и затворились. Я оглянулась и обнаружила, что замок снова заперт. А перед нами из-за сплетения ветвей показалось величественное здание.

Как и табличка, оно знавало лучшие времена. Санаторий был построен в греческом стиле, с белым фасадом и громадными колоннами, уже посеревшими за долгие годы и даже слегка неровными, явно с трудом удерживающими вес крыши, которая выглядела так, будто вот-вот с них съедет и обрушится. Посреди лужайки сорняков располагалась круглая площадка, покрытая бледным мелким гравием, к которой вела подъездная дорожка. Широкое крыльцо и колонны оплетал тот же плющ, дотягиваясь до грязных окон. Несколько белых стульев на крыльце выглядели так, будто вот-вот обратятся в пыль и развеются по воздуху. Если прежде не провалятся сквозь гниющие доски под пол.

Что удивительнее всего, на лужайке перед фасадом царила полная тишина. Мне еще не доводилось слышать о санаториях, в которых пациентов не выводили гулять.

Я читала в газетах разгромные статьи о подобных лечебницах. Одни пациенты говорили, что над ними проводили эксперименты. Другие – что их запирали в палате и держали там круглыми сутками. Может, все-таки следовало остаться с полицейскими? Может, в тюрьме было бы лучше? Там хотя бы дают определенный срок, а в санатории могут держать вечно. Господи, Фрэнсис, во что же ты вляпалась?

Скорая резко затормозила перед осыпающимся крыльцом.

Я оглянулась на ворота. Пожалуй, через них несложно будет перелезть. Еще вполне можно сбежать.

Максин наконец проснулась и пробормотала:

– Уже приехали?

Она грациозно соскользнула с носилок и легко спрыгнула на землю. Гравий захрустел под ее ботинками.

Я в ужасе уставилась на медсестру. Мне хотелось закричать: «Зачем меня сюда привезли?!» Вместо этого я последовала за ней. Расправила плечи и морально подготовилась ко всем ужасам государственной лечебницы. Представила замаранные серые стены, забытых в колясках больных, кашляющих до хрипоты, окровавленные тряпки, усеивающие пол подобно осенним листьям.

Мы оставили Хелен парковать машину, поднялись по древним ступеням и вошли в скрипучие белые двери.

Мне в глаза ударил яркий свет, и я растерянно моргнула. Вместо атмосферы болезненности и крови меня ждали блестящие мраморные полы, громадные белые колонны и две лестницы, элегантно уходившие вверх по обеим сторонам вестибюля. Хрустальные люстры сверкали под сводчатым потолком, отражая свет солнца из высоченных ромбовидных окон, от которых по всему помещению плясали лучи радуги. Сердце у меня екнуло, напоминая о том, что я вполне себе жива, а вовсе не попала на небеса, которые почему-то располагались в Куинсе.

Снаружи здание выглядело заброшенным, однако в его стенах кипела жизнь. Вокруг сновали десятки девушек во всем черном, от передников до гетр и накидок, легонько развевавшихся за спиной, – таких же, как у Максин.

Та улыбнулась уголком губ и театрально взмахнула рукой в перчатке:

– Добро пожаловать в академию «Колдостан».

Глава 4

Я не сразу сообразила, что означают ее слова. Они отдавались эхом в моей голове, пока на меня наконец не снизошло озарение.

– Академию? – повторила я.

– Все верно. Так я и сказала, – подтвердила Максин с насмешливой улыбкой, словно ее позабавила моя отчаянная растерянность.

– Ты же говорила, что это санаторий.

– Очень хитрое прикрытие, не правда ли? Скоро ты убедишься в том, что у нас много хитростей, – сказала она и подмигнула мне.

Будь мы подругами, я бы попросила ее слегка сбавить драматизм, но, увы, подругами мы не были.

Проходившие мимо девушки замедлялись подле нас, чтобы поглазеть на новенькую, обменивались парой тихих слов с подружками и шли дальше.

Интересно, как я выглядела в их глазах посреди этого сказочного вестибюля? Жаль, я не успела помыться после вчерашнего и на мне все еще был корсет, запятнанный кровью убитого мною человека.

Хелен вошла вслед за нами. На фоне изящной, гибкой Максин она выглядела крепкой и приземистой. Волосы еще сильнее распушились от долгого путешествия и выбивались из пушистого пучка на макушке.

– Не обижай бедную девушку, – строго произнесла Хелен.

– Я и не обижаю! – воскликнула Максин, оскорбленная такими обвинениями.

– Будь с ней вежлива, а то я возьму эту обязанность на себя, – добавила Хелен, легонько толкнув ее локтем в бок.

Максин раздраженно вздохнула.

– Какой смысл быть ведьмой, если не можешь вести себя загадочно?

Хелен закатила глаза и повернула к двери слева от входа.

– Будь вежлива, – крикнула она через плечо, – а не то скажу миссис Выкоцки, что тебе нельзя доверять новеньких!

– Хелен убеждена, что всегда знает как лучше, – заговорщически шепнула мне Максин.

Я отчаянно пыталась разобраться в потоке информации, который на меня нахлынул.

– Значит, это академия? – уточнила я, и Максин кивнула, явно недовольная тем, как медленно все до меня доходит. – Разве вы с Хелен не медсестры? Где пациенты? Где нас лечат?

Она пожала плечами.

– Мы солгали.

– Солгали? – эхом отозвалась я.

Перед глазами поплыло, и ноги подкосились.

– Никто не позволил бы нам забирать девушек ради такого несущественного занятия, как образование.

Пока что этот ответ казался самым честным из всех.

– Я ушла из школы в четырнадцать лет и не собиралась возвращаться.

Общественную школу на Клинтон-стрит в Нижнем Ист-Сайде можно было описать одним словом: «зверская». Может, когда-то мне и нравилось учиться, но это желание давно выбили из меня линейками по костяшкам.

– Однако мы здесь, – сказала Максин.

– Не понимаю, – пробормотала я.

Она тяжело вздохнула.

– Скоро встретишься с директрисой и все поймешь. Обвинение в убийстве слегка испортило процесс. Пришлось все делать в спешке.

– Мне очень жаль, но выбора у меня особо не было, – съязвила я.

– Мы знаем, – искренне отозвалась Максин.

– Откуда?

– Не могу сказать. Директриса очень серьезно подходит к приветственной речи для новеньких. Но не сомневайся: ты в безопасности, твой рассудок в порядке и ничего тебе не грозит.

Она развернулась на каблуках и пошла вверх по мраморной лестнице. Я последовала за ней, потому что делать мне было больше нечего. Разве что остаться тут и торчать в одиночестве посреди вестибюля, как полной идиотке. Максин быстро шагала на длинных ногах, и я с трудом за ней поспевала, торопливо извиняясь перед девчонками, которых задевала по пути. Кстати, я заметила кое-что любопытное: здесь были не только мои ровесницы, а девушки и женщины всех возрастов. Мимо прошла пожилая дама с белоснежными волосами, в спешке пробежала девочка лет десяти-одиннадцати. На некоторых даже были штаны.

Свет лился в окна, наполняя мраморный вестибюль слепящим ярко-белым мерцанием. Максин отвела меня на пролет второго этажа и дальше по боковой лестнице на третий. Ковер там был пушистый и черный – резкий контраст с белизной внизу. Золотой дамаст на стенах едва проглядывал за рядами женских портретов, ферротипов[2] и фотографий.

На одном из снимков, явно довольно свежем, компания девчонок смеялась и обнималась на фоне озера. Прямо рядом с ними висел портрет чопорной дамы в елизаветинском воротнике.

Я не знала, куда спешили остальные девчонки, которых мы видели в вестибюле и на лестнице, но явно не сюда. На третьем этаже не было никого, кроме нас с Максин.

На периферии поля зрения что-то мелькнуло, и я вздрогнула, ахнув, прижала ладонь к груди, но тут же расслабилась, когда увидела полосатую кошку. Она вышла из темного угла с молью в зубах и довольством собой на мордочке.

– Они тут повсюду, – объяснила Максин, заметив мое изумление.

– Кошки?

– Да.

– Это так задумано?

– Не совсем. Они спасают нас от моли, и большинство особо не царапается. Правда, черная с кухни любит кусаться.

Полосатая кошечка снова растворилась в тени, и мы с Максин пошли дальше по коридору.

Мы проходили мимо деревянных дверей, пока наконец не остановились перед той, на которой была аккуратно выведена цифра одиннадцать.

– Это твоя комната, – объяснила Максин.

Хотя она заверила меня, что здесь мне ничего не грозит, я все еще чувствовала легкую грусть и раздражение. Мне пришлось бросить родной район, работу, и теперь я должна жить в какой-то школе, полной чудачек? В то время как моя бедная мать сидит в палате психбольницы совсем одна, и никто ее не навещает? Конечно, Максин тут ни при чем. Если кто и виноват в моем несчастье, так это мистер Хьюс, но мне ведь надо найти какой-то выход своей досаде.

Максин толкнула дверь. На первый взгляд комната напоминала общую спальню над ателье. Здесь стояли четыре кровати, по две слева и справа от входа, но не из дешевого железа, а на деревянных каркасах ручной работы и с балдахинами.

Пышный черный ковер выгодно контрастировал с золотым туалетным столиком у дальней стены и обоями из золотого дамаста, как в коридоре. Пожалуй, мне еще не доводилось видеть такой красивой комнаты.

– Вот эта свободна, – сообщила Максин, показывая на ближайшую кровать слева. – Мы уже подготовили все необходимое. Осенняя форма лежит на постели, а в шкафу висит еще четыре. Обувь под кроватью. Соседки тебе покажут, где найти все остальное.

– Хорошо.

– Ты, наверное, сильно устала. Я три дня проспала после моего первого всплеска. Думала, голова лопнет от боли. Некоторые до недели в себя приходят. В общем, отдыхай.

Она развернулась к двери, и я выпалила ей вслед:

– Всплеска?..

Максин посмотрела на меня, вопросительно вскинув брови. Меня ужасно сердило то, как она увиливала от вопросов и хитро ухмылялась.

– Это не моя вина, – добавила я. – Не знаю, как ножницы оказались у него в шее. Я их даже не трогала!

Максин вздохнула.

– Миссис Выкоцки все тебе объяснит.

– Меня не отправят в тюрьму? – на всякий случай уточнила я, хотя нелегко было признать вслух, что у полиции есть все основания так поступить.

Максин рассмеялась и крикнула уже из-за двери:

– Пока нет!

И оставила меня одну.

Я подошла к своей кровати и провела ладонью по форме, которую для меня подготовили. Черная хлопковая блузка с пышными рукавами, которые резко сужались на локте, передник и шерстяные гетры того же цвета, черная бархатная лента на волосы и накидка – все как у всех. Меня поразило высокое качество ткани и пошива.

Больше всего я обрадовалась нижнему белью. Три идеальных корсета и три шелковые сорочки. Такого роскошного белья у меня в жизни не было. Мне уже не терпелось сорвать с себя окровавленный корсет, и я даже коротко рассмеялась от облегчения.

В зеркале у дальней стены маячило мое отражение, и я увидела болотно-зеленый синяк на шее. Впрочем, вся моя кожа теперь ощущалась как будто чужой, так что сейчас меня это не сильно волновало.

По поводу изнеможения Максин верно сказала: я чувствовала сильную тяжесть во всем теле, и в голове стоял туман. Однако я не сразу юркнула в постель. Сначала подошла к окну в алмазной раме и поднесла пальцы к узкой щели, через которую просачивался холод. С третьего этажа открывался панорамный вид на заросший Форест-парк и печальный двор академии, окруженный стеной.

Я отодвинула засов и толкнула окно – просто чтобы проверить, открывается оно или нет. Хотя прыгать с третьего этажа было высоковато. И делать я этого не собиралась. По крайней мере, пока.

Наконец я легла на кровать, не зная, как быть. Надо мной нависал балдахин из темно-красного бархата, в тон покрывалу. Я провела ладонью по подушкам, набитым гусиным пухом, и вздохнула.

Однажды в шесть лет меня отправили домой из школы, потому что я никак не могла перестать плакать. Мама спросила, в чем дело, и я попыталась как можно подробнее ей объяснить: что подняла руку, хотя обычно этого не делала, и спросила учительницу, когда нам расскажут про другую сторону мира, изображенного на карте. Она перевернула плакат и показала, что на обороте ничего нет. «Это все. Это и есть весь мир». Когда я поняла, что у него нет изнанки, нет нового мира, который мы могли бы исследовать, это осознание разбило мое детское сердечко.

А сейчас, лежа в кровати с вырезанными на изголовье феями и лианами, я гадала о том, не ошибалась ли моя учительница. Ведь сейчас я в самом деле очутилась на оборотной стороне, в совершенно новом мире.

Мне снился особняк в тонах золотого и бордового. Компания мужчин в пошитых по фигуре костюмах, собравшихся за начищенным до блеска столом красного дерева. Я стояла в углу и наблюдала за ними, подобно призраку. Ко мне подошел растрепанный кудрявый юноша в сером пальто. Он потянулся к моей руке… Нет, не чтобы взять ее, а чтобы передать мне какой-то предмет. Мои швейные ножницы, теплые, как человеческая плоть, влажные от густой крови, которая начала стекать между моими пальцами. Одна капля упала на белый ковер, и юноша мне подмигнул. Собравшиеся за столом резко затихли и посмотрели на меня.

Я очнулась на мягкой, но плотной подушке и в замешательстве огляделась. Дамастовые обои, бархатный балдахин – все на месте. Значит, хотя бы эта комната мне не приснилась.

Тот парень. Он тоже настоящий. Или был настоящим. Мы с ним уже встречались.

Он приходил к нам в прошлом декабре, сразу после Рождества. Я отчетливо это помнила. Уильям ввалился в квартиру поздней ночью – настолько холодной, что на мое одеяло лег иней, – и вырвал меня из глубокого сна. Я зажгла лампу на прикроватной тумбочке, взяла ее и вышла на кухню. Обмякший Уильям опирался на плечи невероятно привлекательного парня. Обычно мой брат не приводил к нам друзей – только Оливера, и то очень редко. Они покачивались, распевая пьяную песню о потерянной любви, но тут же умолкли, увидев меня.

– Что случилось? – спросила я.

– Фсе фпорядке, – с трудом пробормотал Уильям.

– Боюсь, он слегка перебрал, – объяснил его друг.

– Что ж, надеюсь, хорошо провел время, – ядовито проговорила я.

Мое раздражение грозило в любой момент перерасти в приступ гнева. Уильям ни разу не приходил домой пьяным. Я вообще не помнила, чтобы он пил! Я вот весь вечер провела за уборкой: отмыла грязную плиту, причесала маму, подготовила одежду на стирку… В то время как мой брат веселился с какими-то неизвестными мне друзьями!

– Спасибо, дальше я сама, – сказала я, забирая Уильяма у незнакомого парня.

Тот посмотрел на меня мутным взглядом – наверное, тоже «слегка перебрал».

– Я Финн, – вдруг представился он, и тогда меня удивил его ирландский акцент.

– Э-э, Финни! – промямлил Уильям, уткнувшись носом ему в воротник.

Я не ожидала, что мы будем обмениваться именами.

– Ну, я Фрэнсис. Сестра Уильяма.

– Он часто о тебе упоминает, – заметил Финн.

– Моя драгоценная сестренка, – промычал Уильям, пока я перекладывала его руку с плеч Финна на свои.

Он покачнулся, и мы едва не рухнули на пол.

– Эй, эй! – вскрикнул Финн и тут же подхватил моего брата с другого бока.

Мы подтащили Уильяма к постели и уложили прямо поверх одеяла. Финн быстро развязал ему шнурки, при этом глядя не на обувь, а на меня, что было само по себе впечатляюще. Хотя от его пронзительного, серьезного взгляда мне хотелось спрятать лицо за распущенными волосами.

– Откуда ты знаешь моего брата?

– Мы вместе работаем.

Уильям ушел с должности мальчика на побегушках у судьи Кэллахана около года назад, и в последние месяцы все чаще где-то пропадал. Я знала только, что он работает помощником в какой-то ассоциации джентльменов. В клубе, который посещают важные персоны. И если бы Уильям хорошо себя показал, его могли бы взять в своего рода подмастерья и обучить предпринимательской деятельности. По крайней мере, он мне так говорил, когда я жаловалась.

– В клубе?

– Да.

– Чем вы там занимаетесь?

– Неважно, – отмахнулся Финн и открыл было рот, чтобы добавить что-то еще, но тут же передумал.

Я немного подождала, но он молчал.

– Отвратительно себя чувствую, – пожаловался Уильям, зарываясь носом в подушку. – Зачем ты столько в меня влил?

– По-моему, нечестно все валить на меня, – возмутился Финн.

– Все этот виски… Завтра не смогу работать, – бормотал Уильям.

– Я тебя прикрою, не волнуйся. Хотя ты многое потеряешь, знаешь же. Завтра воскресенье, и босс придет в своем…

– Фиолетовом костюме, – хихикнул Уильям, насколько он вообще мог смеяться в таком состоянии.

– Опишу тебе в деталях, как он выглядел, когда вернешься, – пообещал Финн, похлопал Уильяма по плечу и поднялся на ноги.

– Нет, подожди! Надо написать больше песен, а то никакого мюзикла не получится!

– Мюзикла? – переспросила я.

– Три порции виски назад постановка мюзикла казалась неплохой идеей, – объяснил Финн.

– Мое имя прославится, Фрэнсис! – воскликнул Уильям.

Я тяжело вздохнула.

– Ложись спать, Уильям.

– Ты никогда не даешь мне веселиться!

– Похоже, ты веселишься за нас обоих, – огрызнулась я.

– Зачем ты так? Я очень усердно тружусь… – пробормотал он, закрывая глаза.

– Ах усердно? – насмешливо передразнила его я. – У меня руки все в крови от того, как много я работаю по дому. Не могу тебе показать, потому что в квартире у нас невыносимо холодно и мне приходится носить перчатки, чтобы руки не онемели. Но ничего, я все понимаю. Ночь у нас обоих выдалась богатая на события. Ты выпивал с друзьями, а я читала маме вслух чертового Диккенса, потому что она не может успокоиться и уснуть, когда тебя нет дома!

Горло сдавило от обиды. Мне очень хотелось наказать брата, но в итоге я просто выставляла себя дурой перед его другом. Глупо было плакать. Плакать всегда глупо.

– М-м… Извини, Фрэнсис.

Уильям перекатился на спину и вытянул руки, словно хотел меня обнять, но тут же уронил их на матрас.

– От твоих извинений мне ни горячо ни холодно. Давай спи. Утром поговорим.

Наша мама считала, что в середине ночи все кажется хуже, чем есть на самом деле. И, наверное, была права.

– Спокойной ночи, дружище, – сказал Финн, похлопав Уильяма по голове.

Из вежливости я проводила его до двери.

– Приятно было с тобой встретиться, Фрэнсис… наконец-то, – сказал он у порога.

– Наконец-то?

– Для твоего брата ты дороже всего на свете, – улыбнулся Финн, но я на улыбку не ответила.

– Больше не надо его спаивать, ладно?

Мы одновременно потянулись к щеколде, и наши руки на мгновение соприкоснулись.

– Хорошие у тебя перчатки, – заметил Финн, не глядя мне в глаза.

– Никогда не знаешь, когда заглянут гости. А встретить их без перчаток было бы просто скандально, – пошутила я, хотя голос у меня звучал несколько натянуто.

– Что ж, с радостью сообщу всему приличному обществу, что твои манеры на высоте, – пошутил он в ответ, и это было даже мило с его стороны.

Наверняка он почувствовал, как у нас холодно, и уж точно слышал мою постыдную тираду, когда я отчитывала Уильяма. И, вместо того чтобы посмеяться надо мной, Финн поддержал шутку. Не помню, пожелала я ему спокойной ночи или нет, но он мне пожелал, оглянувшись через плечо уже на пороге, словно ища что-то в моем взгляде.

Я потерла глаза, тщетно пытаясь стереть эти воспоминания об Уильяме. Некоторые жгли сердце больнее других.

Не знаю, сколько я продремала. За окном было еще светло, в коридоре тихо, во дворе – никого. Скорее всего, учебные кабинеты располагались далеко от этого крыла.

Какое-то время я ходила по комнате, заглядывая в тумбочки и шкафы своих соседок, но ничего интересного там не обнаружила. Хотя чего я ожидала? Дневника с записью «Помогите! Накидки у них очень красивые, но меня отсюда не выпускают!» или вроде того? Вместо него нашлись только одинаковые комплекты формы, книги, листы бумаги и чернильницы, бутылочка духов с ароматом сирени и жемчужные серьги, небрежно брошенные на стуле.

Наконец я подумала, что рыться в чужих вещах как-то неправильно, и решила выйти прогуляться. Насладиться ароматом сосен, окружавших академию. Я всю жизнь провела в городе, среди сирен, шума и дыма фабрик, и от полнейшей тишины «Колдостана» мне становилось не по себе. Может, все это будет казаться не таким невероятным, если выйти на улицу и убедиться в том, что деревья и трава настоящие.

Я побежала вниз по лестнице, провожаемая взглядами с масляных портретов и фотографий. И уже потянулась к медной ручке двери, когда тишину, словно острым ножом, разрезал голос Максин. А ведь я даже не заметила ее в вестибюле!

– Куда это ты?

Она сидела на шелковой кушетке у стены с книгой в руках и выражением ужаса на лице.

– Прогуляться по парку?

– Нет-нет. Нельзя, – рявкнула она, и по ее интонации я поняла, что допустила серьезный промах.

– Но… – прошептала я, и глаза у меня защипало от слез, как всегда, если мне становилось неловко или стыдно.

Господи, за последние сутки я слишком уж часто плакала. Надо постараться больше не распускать сопли.

– Нам ни в коем случае, никогда нельзя выходить отсюда без сопровождения, – твердо произнесла Максин. – Это ясно?

– Да, – пискнула я, хотя мне было ни капли не ясно.

– Отлично. Тогда идем со мной, – позвала она с натянутой улыбкой. – Ты спустилась как раз вовремя. Пора познакомить тебя с великой Выкоцки.

Глава 5

Большая черная дверь выделялась на фоне белого вестибюля, словно разинутая пасть чудовища. День клонился к вечеру, и мраморный пол отливал розовым под лучами закатного солнца. Максин вытянула длинные пальцы, приподняла дверной молоток в виде золотого орла и резко отпустила. Глухой стук отдался вибрацией в моем теле.

– Войдите! – позвал ледяной голос.

– Удачи! – воскликнула Максин как-то чересчур бодро, что было на нее не похоже.

Я перевела дыхание и повернула медную ручку.

Шагнув за порог, я очутилась в слабо освещенной комнате, закутанной в темное дерево и черный бархат. Всю дальнюю стену занимали полки, нагруженные миниатюрными баночками и скляночками под слоем пыли. Сводчатый потолок украшали высушенные лекарственные травы и букеты гипсофилы – растения с мелкими белыми цветочками. Они висели вниз головками, подвешенные на плотной нити, и едва не касались моей макушки. За столом из черного дерева сидела дама лет шестидесяти. Перед ней тихо жужжали изящные медные инструменты, высились стопки пожелтевших бумаг и стояла целая кучка высохших чернильниц.

Директриса была с ног до головы одета в черный бархат, в тон своему кабинету. Платье до пола и накидка выглядели в точности как наряды остальных девушек и женщин, которые встретились мне в этой академии, если не считать ткани и громадной броши из лунного камня на воротнике. Белоснежные волосы были убраны наверх в прическу стиля помпадур. Директриса сидела, держа спину ровно, словно статуя, и щурилась на меня поверх своего острого носа. Все это время она постукивала по столу пальцами – такими бледными, что они казались едва ли не прозрачными, и на костяшках проступали фиолетовые вены. Мне подумалось, что директриса быстро нашла бы общий язык с миссис Кэрри.

– Должно быть, вы – мисс Хеллоуэл? – наконец спросила директриса.

Голос ее звучал благородно и слегка напыщенно, как у представительницы высшего общества. От него мне хотелось по привычке выудить из кармана бланк заказа и поинтересоваться, какое именно платье она желает.

Я опасливо приблизилась к ней. Мои ботинки утопали в пушистом ковре.

– Да, мэм.

– Прошу, присаживайтесь, – предложила она, показывая на бархатное кресло с ровной спинкой.

Сиденье оказалось настолько высоким, что мои ступни едва касались ковра. Я невольно покачнулась вперед-назад, как ребенок.

Директриса смерила меня взглядом, от которого я ощутила себя так, будто все мои внутренности вывернули наружу. Удовлетворившись увиденным, она снова заговорила:

– Для меня очень важно, чтобы вы знали: в первую очередь «Колдостан» – место исцеления.

– Так это санаторий или школа?

Она поджала губы.

– Можно сказать, и то, и то.

В голове роился десяток тысяч вопросов. Зачем меня сюда привели? Как вообще нашли? К сожалению, все они прилипли к небу, словно корка сухого хлеба, и я молча терпела на себе пристальный взгляд директрисы.

Очевидно, она заметила мою неловкость, поскольку добавила:

– Здесь вы в безопасности, и вам очень рады, не сомневайтесь.

Однако меня смутила ее улыбка, похожая на оскал, и по моей спине пробежали мурашки.

– Спасибо, мэм.

– Подозреваю, у вас много вопросов, но позвольте сначала произнести речь, которую я читаю всем новеньким. Понимаю, вам покажется странным многое из того, что я сейчас скажу, но постарайтесь мне довериться. Вы доверяете мне, Фрэнсис?

Я кивнула, хотя на самом деле палец ей в рот не клала бы.

Она улыбнулась, довольная моим ответом.

– Некоторые называют наши способности магией, но это всего лишь одна из функций нашей священной сущности, иными словами – души. Той самой души, которая обитает во всех людях на планете. Просто мы умеем… более свободно ею пользоваться. Выражать эту сущность в непривычных для обычного населения формах.

Не знаю, какого объяснения я ожидала, но уж точно не этого. Либо директриса мне лгала, либо пыталась разыграть.

– Магией? – переспросила я.

– Да, Фрэнсис, магией. Из-за нее ваши ножницы сами пролетели по комнате и вонзились в шею мистера Хьюса.

Я вздрогнула.

– Откуда вы все это знаете?

– Логический вывод, – отметила миссис Выкоцки с той противной улыбкой, которой старшие часто одаривали младших, – высокомерно-снисходительной.

Пока что директриса одновременно и раздражала, и пугала меня.

– Я слишком взрослая для того, чтобы верить в магию. Вам будет проще сказать мне правду.

Она снова улыбнулась.

– Считаете себя умной?

– Я ничего не считаю, мэм.

– Позвольте вас убедить.

Она подняла руку, и вместе с ней со стола подлетела ручка.

У меня внутри все сжалось. Я зажмурилась, словно пытаясь отгородиться от невозможного. Словно мой мозг отказывался принимать такую правду.

– Как вы это сделали?

– С помощью магии.

Эта картина выглядела так просто и в то же время невероятно: всего лишь одна парящая в воздухе ручка способна была расколоть все, что я знала о нашем мире.

– Можете повторить? – попросила я.

И она повторила. Все предметы на ее перегруженном столе один за другим поднялись в воздух. Конфета в фиолетовой обертке пролетела по комнате и упала мне на колени.

– Угощайтесь, – предложила миссис Выкоцки.

Я чувствовала себя как в первую поездку на метро. К горлу подкатывала тошнота, но в то же время меня переполнял восторг, а в глубине скрывался страх – от того, что мы несемся во тьму неизвестности.

– Нет, спасибо. У меня очень много вопросов.

Все предметы на столе директрисы теперь лежали неподвижно, и она оперлась на него локтями, сцепив пальцы под подбородком.

– Догадываюсь.

Я чувствовала в себе эту странную сущность, ту самую, что заставила ножницы пролететь по комнате к мистеру Хьюсу, и она шептала мне, что это не обман, что во мне есть нечто особенное, драгоценное и необъяснимое, живое. Мне нужно было время, чтобы это принять. Принять правду. То, что скрывалось между строк. Магия. Во мне жила магия. А значит…

Мой взгляд упал на директрису. Она видела, как я постепенно собираю пазл по кусочкам. Миссис Выкоцки подалась вперед, дожидаясь, пока я сама скажу это вслух.

– Я… ведьма?

Это слово звучало так нелепо, что я с трудом его выговорила.

– Если желаете, можете так себя называть. Суть в том, что вы обладаете невероятными способностями. И они – часть вас самой.

В глазах у меня потемнело, и я вцепилась в подлокотник неудобного кресла, как в последнюю связь с реальностью.

– Я могу делать то же, что и вы? Перемещать предметы усилием мысли?

Творить невозможное?

– Магия исходит из человеческой души, и она так же разнообразна, как само человечество, но… Да, с должным опытом вы этому научитесь.

– Но почему…

Почему мир оказался совсем не таким, как нам рассказывали?

– Мало кому даровано это умение, обычно называемое магией, – объяснила директриса. – Как правило, оно пробуждается в связи с психологической травмой. Это нечто вроде расширения вашей души. Вопрос «почему» относится лишь к вам самой и богу.

Грудь уже не так сильно сдавливало от потрясения, и мне стало легче дышать.

– Много времени уходит на обучение?

– Зависит от человека. Обычно девушки проводят у нас несколько лет. Можете смотреть на это как на второе, волшебное образование. Мы очень надеемся, что учеба в нашей академии будет для вас полезна и ценна.

Лет? Пока мне было не до того, чтобы впадать в панику от этого факта. Слишком много оставалось вопросов.

– Вы способны воскрешать мертвых?

Я понимала, что вопрос тяжелый, но на уме у меня в тот момент звучало лишь одно имя: Уильям.

Миссис Выкоцки нервно сглотнула.

– Если бы.

Меня охватило разочарование, и я откинулась на спинку кресла. Какой смысл в магии, если моего брата не вернуть?

– Наша задача – обеспечить вашу безопасность. Тысячелетия истории научили нас тому, что этот мир неласков к женщинам, обладающим силой. Поэтому я вынуждена предупредить вас, Фрэнсис: следуйте нашим указаниям, и мы не позволим никому вам навредить. Быть ведьмой-одиночкой в нашем мире опасно, как и остаться наедине со своей силой и позволить ей пожрать вас изнутри. Понимаете?

– Нет, мэм, – честно ответила я. – Боюсь, что не понимаю.

Она подалась вперед с изяществом змеи.

– Вы слышали о великом пожаре 1845 года в Нью-Йорке?

Я помотала головой.

– Сейчас я расскажу вам историю, которая заканчивается этим пожаром. В сороковые годы девятнадцатого века одна компания ведьм-идеалисток бросила наш любимый «Колдостан» ради заманчивых огней города. Они образовали ковен в здании под медной крышей на Броад-стрит, где и поселились. Юные ведьмы занимались колдовством, беспечно демонстрируя свои таланты всем, кто готов был им заплатить, – на улицах, на вечеринках. Они использовали простую магию: манипуляцию предметами, гадание на инициалы тайной любви.

Миссис Выкоцки выдержала паузу, наблюдая за моей реакцией. Если бы я родилась на семьдесят лет раньше, наверняка захотела бы дружить с этими женщинами, но, подозреваю, директриса ждала от меня другого ответа, поэтому я лишь медленно кивнула.

Она поджала губы и мрачно продолжила:

– По городу разошлись слухи о ведьмах, и те, кто был против магии, сожгли их дом дотла. Все тринадцать девушек погибли, а вместе с ними – тринадцать обычных людей и четверо пожарных.

Кровь у меня застыла в жилах от ужаса, но я молча выслушала остаток истории.

– Комиссар пожарной службы так и не смог объяснить, почему дом оказался окружен солью и порохом, но мы прекрасно все понимали. Ведьмы не глупы и не безрассудны. Мы серьезно относимся к угрозам.

– Но кто именно устроил поджог? И зачем прятаться, если можно сражаться?

– Мы прячемся ради того, чтобы защищать юных ведьм вроде вас, мисс Хеллоуэл. Мы не сражаемся, поскольку в мире слишком много тех, кто держит в руках порох и спички, и слишком мало таких, как мы.

Меня рассердил ее ответ. Как же предсказуемо и раздражающе скучно, что женщины даже с магией опасаются обычных людей с ружьями и спичками.

– Насколько мало?

– В академии около сотни учениц, а мы собираем всех волшебниц из ближайших трех штатов, включая Нью-Йорк. Думаю, вы сами можете провести подсчеты.

– Да, но…

– Я не собираюсь с вами спорить. И моя задача не в том, чтобы подружиться с вами, а в том, чтобы защищать вас. А я очень ответственно подхожу к своим обязанностям. Здесь ваши дни будут посвящены учебе. В «Колдостане» три основных предмета: история магии, практическое применение и управление эмоциями. Уверена, они… На многое прольют свет. Однако мы бы попросили вас не колдовать в одиночку, без надзора опытного инструктора. Это небезопасно.

Я кивнула, хотя этот жест не мог выразить бурю, что бушевала у меня в голове. Мне отчаянно хотелось закричать или ударить кулаком по стене.

– Это учебное заведение, надежное укрытие и – да, в каком-то смысле волшебный санаторий. Мы намеренно прячемся за фасадом лечебницы для больных туберкулезом. Вас обучат всему, что вам необходимо знать, и вы вернетесь к обычной жизни. К этому моменту контроль над способностями станет для вас таким же естественным, как дыхание.

Я подумала о жизни за швейной машинкой и стертых до крови пальцах. Не особо счастливая концовка.

В то же время я вспомнила о том, с каким звуком мистер Хьюс рухнул на пол, как тонул в собственной крови. Его я не оплакивала, но вовсе не хотела снова кого-нибудь убить. Пожалуй, мне и впрямь следовало бы научиться управлять этими силами.

– Вы жили одна? – уточнила миссис Выкоцки.

– Не совсем. С остальными девушками на втором этаже ателье. Переехала к ним четыре месяца назад.

– То есть у вас нет родных?

У меня не было желания обсуждать психбольницу, и я просто ответила:

– Нет, мэм.

– Что ж, хорошо. Обычно мы отправляем семьям наших учениц небольшую стипендию, чтобы возместить те средства, которые девушки могли бы зарабатывать вне академии. Полагаю, в вашем случае этого не потребуется.

– Никто меня не хватится.

– Неважно. Теперь мы ваша семья.

Я встрепенулась, услышав эти слова. Миссис Кэрри сказала то же самое в мой первый день в ателье, но с ней все было иначе. Миссис Выкоцки смотрела на меня из-за своего черного стола с наклеенной на лицо улыбкой, которую я ничем не заслужила, и ее защита казалась отличной от защиты моей прежней наставницы.

От сухого букета, свисавшего с потолка, оторвался белый цветочек и упал мне на плечо. Я смахнула его и сделала глубокий вдох.

– Спасибо, мэм.

– Смотрите на нашу академию как на ту же школу. Шесть дней в неделю у вас будут занятия, а в воскресенье вы предоставлены сами себе. Не выходите за стены сада и не покидайте здание после темноты. Завтрак подают в семь, обед в полдень, ужин – в шесть. Соблюдайте правила, обращайтесь за советом к одноклассницам, и вы быстро у нас приживетесь, даже не сомневаюсь.

Она еще раз задумчиво меня осмотрела. Взгляд ее темных глаз пробежал по мему лицу.

– Подозреваю, скоро мы снова встретимся, мисс Хеллоуэл.

Я поднялась со стула. Директриса уже окунула перьевую ручку в чернила и начала что-то царапать на бумаге. Она больше не смотрела на меня и не попрощалась.

От потрясения я чувствовала себя чужой в своем теле. Ноги были словно ватные и как будто сами отнесли меня в мою комнату, все еще пустую, где я рухнула на кровать и уставилась в потолок.

Я ведьма. Ведьма, ведьма, ведьма.

Будь со мной Уильям, он пошутил бы, что надо навести порчу на наших шумных соседей сверху. Ему это все точно показалось бы захватывающим и веселым. Он всегда жил так, будто за углом его поджидало нечто потрясающее. Поэтому магия вряд ли его удивила бы.

Но Уильям мертв, а я совсем одна, слегка растерянная и сильно напуганная. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая короткое слово: ведьма, ведьма, ведьма. Я не знала, что лучше – если бы оно стучало громче или полностью стихло.

На прикроватной тумбочке стояла тарелка с пюре и вареной курицей. Наверное, Максин решила принести мне поесть. Это было очень мило с ее стороны, но сейчас кусок в горло не лез. Меня терзала одна мысль: что теперь делать?

В три часа ночи я внезапно проснулась, и тот же вопрос сразу всплыл у меня в голове. В темной комнате стояла тишина, не считая мерного дыхания трех незнакомых мне девушек.

Видимо, когда-то вечером, пока я спала, они вернулись в комнату.

От холода окно покрылось паутиной инея, мерцающего под серебряным светом луны.

На моей подушке лежал квадратик грубой бумаги, аккуратно сложенной вдвое. Я потянулась к нему с опаской, как к ядовитой змее. Он не вызывал у меня доверия. Развернув листок, я посмотрела на единственную строчку, набросанную небрежным почерком: «30.11.1891—15.05.1911: справедливость не восстановлена».

Мои пальцы онемели, и записка бесшумно опустилась на ковер.

Тридцатого ноября 1891 года родился мой брат. Пятнадцатого мая 1911 года его в последний раз видели живым.

От слов «справедливость не восстановлена» по спине пробежали мурашки.

– Эй? Кто здесь? – прошептала я.

Мне не ответили. Тяжелые вдохи и выдохи с соседних постелей создавали впечатление, будто дышала сама комната.

Я с трудом поднялась с кровати, хотя мне совершенно не хотелось вылезать из-под теплого одеяла. Дрожа подобно кролику в ловушке, я обошла спальню. Сначала проверила окно: оно оказалось заперто изнутри. Во дворе никого не было видно, а парк выглядел непроницаемо черным и пугающе тихим.

За спиной зашуршала ткань, и я обернулась.

Ничего. И никого. На дрожащих ногах я подошла к умывальной комнате.

Пусто.

Снова раздался шорох. Слабый, но отчетливый. Вдруг я с ужасом осознала, что он исходит от моей постели. В горле встал ком. Разбудить соседок? Что я им скажу?

Я выругалась себе под нос и собралась с духом, чтобы проверить под кроватью. И едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, но тут же попыталась успокоить растрепанные нервы.

– Проклятье, – прошипела я едва слышно.

Маленькая черная кошечка невинно царапала покрывало, свисавшее с кровати. Она еще имела наглость мяукнуть, как будто не напугала меня до смерти буквально только что.

Я схватила нахалку и завалилась вместе с ней в кровать. Она устроилась у моих ног, словно мы были лучшими подругами, а не заклятыми врагами.

В тепле под одеялом я задумалась над тем, как бы вообще поступила, если бы нашла в комнате чужака. Стала махать кулаками? Закричала? Понадеялась бы на очередные летающие ножницы?

Постепенно тревога улеглась, но все равно у меня оставалось впечатление, будто за мной следят.

Может, эта записка – то самое доказательство, которое я искала все это время? Доказательство того, что его смерть была не случайна.

Или того, что ученицы «Колдостана» подшучивают над новенькими очень жестоко и несмешно. Сложно сказать, откуда они могли узнать про моего брата, но ведь я совершенно не представляла, на что способна магия.

Дрожа от холода, я спрятала записку под матрас и провела остаток ночи в неспокойном сне, наполненном кошмарами, в которых мои руки были выпачканы чернилами и чужой кровью.

Глава 6

Я открыла глаза, когда мои соседки, уже встав, затягивали корсеты и набрасывали накидки, причесывались и громко переговаривались между собой.

Эта сцена так сильно напоминала утро на втором этаже ателье, что я не сразу вспомнила, где оказалась.

Они затихли, стоило мне пошевелиться. Я поднялась, попутно стараясь пригладить волосы и платье, потому что вчера от усталости даже не подумала переодеться в ночную сорочку. С минуту мы молча разглядывали друг друга. В целом они выглядели так же, как девчонки из ателье, только щеки у них были не такими впалыми.

– Меня зовут Фрэнсис, – сказала я, хотя это прозвучало скорее как вопрос.

Первой отозвалась пышная девушка с нежно-розовой кожей и роскошной рыже-каштановой шевелюрой.

– Аврелия Бартон, – представилась она и ободряюще мне улыбнулась, обнажив щель между передними зубами.

Лицо второй моей соседки было словно высечено изо льда; она, стоя перед туалетным столиком, завязывала черной лентой свои шелковистые волосы цвета кукурузы.

– Руби Лэрд… очень приятно, – протянула она, но интонация у нее была совершенно не искренней.

Из-за ширмы в углу комнаты вышла третья девушка. Я сразу отметила, что она на несколько дюймов выше меня. Кожа у нее была смуглая, а гладкие черные волосы – заплетены в блестящую косу до талии. Она смотрела вниз, словно намеренно избегая моего взгляда, и голос ее звучал холодно, бесстрастно:

– Лена Джемисон.

Аврелия присела на краешек кровати, чтобы завязать шнурки, а Руби затянула ленту на волосах и удовлетворенно кивнула своему отражению. Я поняла, что скоро они уйдут и лучше не тянуть. Поэтому нервно сглотнула, собираясь с духом, и спросила:

– Знаю, прозвучит странно, но… вы не оставляли мне записку на подушке прошлой ночью?

Все три с удивлением на меня уставились и растерянно пробормотали «нет». Пожалуй, не было причин сомневаться в том, что они говорят правду.

– Что там было написано? – поинтересовалась Аврелия.

Я не знала, что ответить, и неловко промямлила:

– Наверное, приснилось…

Руби с Аврелией озадаченно переглянулись, застегнули накидки и, держась за руки, вышли в коридор, бросив нам с Леной на прощание:

– Пока!

Мы остались в напряженной тишине. Я замерла у своей постели, не зная как быть. Мне хотелось спросить у Лены, было ли ей в свое время так же страшно, как мне сейчас, и как она ощущает свою магию. Скучают ли по ней родные, из Нью-Йорка она или из другого города, в котором я никогда не бывала.

– На завтрак надо идти в накидке, – подсказала Лена.

Я вздохнула с облегчением.

– Спасибо.

Профессия швеи научила меня с уважением относиться к одежде, но к своим нарядам я подходила с практичной стороны. А застегивать на себе накидку – не самое практичное занятие. Я расправила плечи, насколько возможно, но старалась не глядеть на себя в зеркало. Боялась увидеть синяки на шее, оставленные мистером Хьюсом.

– Ты меня проводишь? Я не знаю, куда идти.

Лена неуверенно улыбнулась, но все же ответила:

– Почему бы и нет? Пойдем.

Я поспешила за ней к лестнице, и черная накидка слегка развевалась у меня за спиной. От этого я чувствовала себя роскошной, важной дамой… или маленькой летучей мышью. Тут сложно было определиться.

Древние ступеньки опасно прогибались под ногами, словно сгнили изнутри, но мы без происшествий спустились по лестнице, преодолели несколько сверкающих чистотой коридоров и добрались до громадных двойных дверей в столовую, мерцавшую в свете бра из золота и хрусталя.

В центре зала располагались три стола из красного дерева, начищенные до блеска. За ними могло поместиться человек сто, не меньше.

Лена выбрала место, и я плюхнулась рядом.

Постепенно столовая заполнялась ученицами. Все это время мы с Леной молчали.

Я сидела как на иголках, вглядываясь в незнакомые лица, гадая, кто оставил записку на моей подушке. Ведь это мог быть кто угодно!

Пока я над этим размышляла, нервно кусая щеку изнутри, рядом со мной скрипнул стул.

– Утречко! Ну, как соседки? – спросила Максин.

Ее острые черты лица и карие глаза странным образом оказали на меня успокаивающее воздействие. Она скрестила ноги перед собой и беспечно откинулась на спинку стула, отчего стала больше походить на бунтарку, чем на воспитанную леди. Даже форму Максин носила не так, как остальные девчонки. Воротник у нее был расстегнут, а накидка слегка покосилась. Словно это была не форма вовсе, а костюм, надетый в шутку.

– Тебя же поселили с Лэрд и Бартон, а? – продолжила она.

Я кивнула на свою соседку.

– Еще с Леной Джемисон.

Лена заглянула мне за плечо и поздоровалась:

– Привет, Максин.

– Жаль вас обеих, – отозвалась та. – Застряли с этими гнидами.

– Аврелия кажется неплохой… – начала было я и замялась.

– Сама по себе она неплохая, просто стержня в ней нет. Делает все как Руби скажет, – объяснила Лена.

– Хотя, считайте, вам еще повезло. Есть девчонки и похуже, – доверительно сообщила Максин.

Я поерзала на стуле.

– Вот как?

– М-м, – протянула Максин, отпивая воды из стакана.

Почему-то на огромном обеденном столе пока не стояло ни одного блюда.

Она махнула рукой на двух блондинок с круглыми, почти идентичными лицами, сидевших на другом краю зала.

– Вот, например, сестры Андервуд: Хэтти и Беатрикс. Те еще язвы. Жалят как целый осиный рой. Хотя в основном у нас все нормальные. Главное вести себя вежливо и улыбаться приветливо.

Я собиралась ей ответить, как вдруг двери распахнулись, и ведьмы в той же черной форме, что и мы все, внесли в зал сверкающие серебряные блюда. Они ломились от глазированных окороков, фруктов и овощей, гренок, бекона, яиц и печеных яблок с корицей.

Максин спокойно потянулась за порубленными на кубики персиками и плюхнула себе на тарелку целую горку.

– Откуда это все? – спросила я.

– Из кухни, – ответила она, жуя кусок поджаренного хлеба.

Вслух мне не хотелось в этом признаваться, но я в жизни не видела такого обилия еды. Даже не помнила, когда в последний раз вставала из-за стола сытой.

Папа бросил нас вскоре после моего рождения, и мы выживали как могли. Мама делала все возможное – то есть не особо много. Стирала вещи соседей, убиралась в других квартирах, но постоянную работу не способна была удержать.

Однажды в Рождество у нас на столе не оказалось ничего, кроме горстки каштанов и засохшего хлеба. Мама помогла нам с Уильямом обернуть салфетки вокруг головы, как платки, и предложила представить, будто мы Иосиф с Марией из библейского мифа. Мне тогда было шесть, а брату только исполнилось девять, и мы уже не верили в сказки. На следующий же день Уильям пошел к судье Кэллахану и получил у него работу мальчиком на побегушках.

Однако Максин не нужно было обо всем этом знать.

– Понятно, – просто сказала я и надкусила оладушку, но меня слишком волновали сотни вопросов, и еда застревала в горле.

Максин заметила, как я вожу вилкой по тарелке, и спросила:

– Ты не голодная?

– Наверное, голодная, – ответила я со слабой улыбкой.

– Еда впустую пропадает, – посетовала Максин.

– Да, как будто разбитая вдребезги реальность может лишить аппетита, – язвительно произнесла Лена.

– Я вовсе не хочу никому портить завтрак, – призналась я. – Просто, кажется, еще не до конца осознала, что происходит.

– Не этого ты ожидала, когда проснулась вчера утром? – хмыкнула Максин.

– Вчера утром я думала, что к ночи буду уже в тюрьме.

– Здесь нет решеток на окнах, – сказала Лена, но голос ее сочился сарказмом.

– Нет, милая Лена. Всего лишь стена в двенадцать футов – для нашей же безопасности, – сладко проговорила Максин.

Аппетита у меня не было, зато вопросов – предостаточно, и я пока не знала, закончатся ли они когда-нибудь.

– Как так вышло, что никто до сих пор не узнал про академию магии? – спросила я.

Пожалуй, это звучало более разумно, чем «Как так вышло, что все законы мира, которым меня учили, оказались неправдой?»

– Раньше ее маскировали под монастырь, – ответила Максин. – Каких женщин в мире не трогают, так это монашек. К сожалению, местные церкви начали задавать неудобные вопросы, и в пятидесятых годах девятнадцатого века «монастырь» преобразовали в женскую академию. Тут к ведьмам начали стучаться местные. Не знаю, почему слово «студентка» в мужском мозгу переводится как «потенциальная жена». Разве девушкам нельзя спокойно заниматься наукой? В общем, лет тридцать назад «Колдостан» начал маскироваться под санаторий, и тогда нас наконец оставили в покое.

Она выразительно кашлянула и добавила:

– Однако то, что ты впервые услышала о магии, еще не значит, что о ней больше никто не знает.

О…

– А кто еще знает?

Максин с Леной встревоженно переглянулись.

– Приличным юным леди не полагается о таком разговаривать за столом, – сказала Максин.

– Думаю, нельзя винить меня за любопытство.

Максин огляделась. Прядь серебристых волос выскользнула из пучка и упала ей на глаза.

– Ладно, – наконец сказала она, вскочила и разгладила передник.

– Куда ты? – удивилась я.

– Тише. Пойдем.

Мы с Леной молча последовали за Максин. Несмотря на ее стремительный шаг, я успевала немного осмотреться в академии. Она походила одновременно на кафедральный собор, богатый особняк и госпиталь.

Мы петляли по лабиринтам коридоров «Колдостана», пока не вышли к древней на вид каменной двери. На ней были высечены руны, смысла которых я не знала.

Максин взмахнула рукой, и дверь отворилась с тяжелым скрипом.

Лена фыркнула.

– Да ну, и предметами умеешь управлять? Я думала, ты искательница.

Я нахмурилась. Искательница?

Максин рассмеялась и покачала головой.

– Жаль, они не придумали более изящного термина. Уж нашлось бы что-нибудь поинтереснее «искательницы». Ну да ладно. Управлять предметами я могу не хуже многих, но не блестяще. Моя магия основана на… связях. Проще всего мне почувствовать связь ведьмы с ее силой, но манипулировать связью одних объектов другими тоже не слишком сложно.

Такой ответ породил еще больше вопросов, но я решила пока держать их при себе и молча последовала за Максин. Если честно, здорово было видеть, как она пользуется магией вот так просто, будто это самое обычное дело. Осознание новой реальности, в которой я оказалась, реальности, в которой существовало волшебство, крепло с каждой минутой, и вчерашний ужас постепенно стихал, уступая любопытству.

У меня перехватило дыхание от вида походившей на пещеру комнаты с черными книжными шкафами до потолка, невероятно высокого и покоившегося на готических арках, с лепниной, украшенной фигурами женщин со строгими лицами, выполненными в полный рост.

В ушах отдавалось тихое жужжание, и я не могла точно сказать, откуда оно исходит – из моей головы или из стен.

Мы с Леной семенили за Максин, как за мамой-уткой. Она подвела нас к потертому столу в дальнем углу комнаты.

Белый воск капал со свечей на столешницу, а их желтое пламя отражалось в одиноком стакане воды. Несмотря на грандиозный размер помещения, я чувствовала себя запертой, и от этого мне становилось не по себе.

– Почему мы ушли так внезапно? – спросила Лена.

Она выглядела такой же потерянной, как и я. Кажется, они с Максин были не особенно близки.

– Здесь нас никто не подслушает, а я должна объяснить вам кое-что очень важное. Во-первых, у «Колдостана» есть уши. Ничто в нашей академии не остается тайной. Во-вторых, не все тут – ваши друзья.

На этих словах ее челюсть дрогнула. Я вдохнула запах пергамента и керосина, наполнявший библиотеку, и вместо меня заговорила Лена:

– Так значит… Ученицы «Колдостана» не единственные волшебники на свете?

– Господи, конечно нет! Какими бы мы тогда были самовлюбленными!

– А кто есть еще, кроме нас? – спросила я.

– Академия довольно успешно справляется с тем, чтобы находить волшебниц в ближайших городах и забирает всех – богатых, бедных, любой расы, из любого района; девочек, которых при рождении приняли за мальчиков; и тех, которые не всегда понимают, кто они, и тех, кто еще не осознал себя и вовсе не хочет об этом задумываться. Их мы обучаем. А мужчин предоставляем самим себе. И они занимаются тем же, чем все представители их пола.

– Разрушениями? Накапливанием капитала? Враждой? – колко произнесла Лена.

– Именно.

– А что будет после того, как мы закончим академию? Нас же отпустят? – спросила я.

Максин с Леной напряженно переглянулись, и мне это совсем не понравилось.

– После академии все возвращаются к обычной жизни, – наконец заговорила Максин. – Выходят замуж, рожают детей, работают. Ходят слухи о волшебных сообществах в городе и как минимум одном магическом черном рынке. Я как-то случайно подслушала, как Хелен упомянула о ведьминском ковене на острове Мартас-Винъярд, но она отказалась рассказать о нем подробнее, – с сожалением добавила Максин, и ее железная уверенность на секунду дрогнула. – Хотелось бы мне выведать побольше…

– Это все, что ты знаешь? – уточнила я.

– Наверняка знаю лишь одно: ко всем надо относиться с опаской. И никому не открывать ворота.

Значит, стена не только удерживала нас внутри, но и не пропускала никого снаружи. Очевидно, записку на моей подушке оставил кто-то из местных.

Я не знала, как это сформулировать. Кто в академии знал про моего убитого брата и зачем подложил мне странное и жуткое послание?

Максин выжидающе смотрела на меня, и я решила задать другой насущный вопрос:

– Как устроен волшебный мир?

– Он такой же, каким был всегда. Магия появилась давным-давно, просто ты буквально недавно о ней узнала.

– Так расскажи о ней подробнее. О правилах. О том, как все это работает.

Объясни, как достичь такого могущества, чтобы никто больше не смел ко мне прикоснуться без моего разрешения. Любопытство во мне только нарастало, и я не могла его сдержать. Не хотела. Если разберусь в том, что значит быть ведьмой и в чем сущность магии – если разберусь во всем, – вероятно, смогу уже не так сильно бояться.

Она улыбнулась, на этот раз довольная моим вопросом.

– Для того чтобы магия сработала, надо сосредоточиться. Очень сложно управлять сразу несколькими предметами. На уроках тебя научат заклинаниям, которые помогают сконцентрировать энергию. Первые несколько дней после волшебного пробуждения ведьма находится в необычном состоянии и не может колдовать без заклинаний, разве что случайно. А миссис Выкоцки случайностей не любит. – Тут Максин изобразила голос директрисы: – Самое худшее, на что способна ведьма, – это потерять контроль над собой.

– А с тобой такое бывало?

– Что?

– Чтобы ты теряла контроль над собой.

– В академии всего две искательницы, поэтому миссис Выкоцки нуждается в моих талантах, чтобы находить новых учениц, но… Имей в виду: пустых угроз она не отпускает. – Максин вздохнула и улыбнулась уголками губ. – Знаешь, ты мне нравишься – самую малость. Я бы хотела с тобой дружить. Так что, пожалуйста, будь осторожна… и не докучлива.

Ее симпатия больше напоминала мои отношения с кровожадной кошкой, которая охотилась на мышей в нашем ателье и полюбила дремать под моим столом: трогательные, ценные, но в то же время опасные. Одно неверное движение – и она впилась бы мне в ногу. Я была не настолько наивна, чтобы доверять всем подряд, но мне отчаянно хотелось поладить с Леной и Максин.

– Если мы будем подругами, ответь мне еще на несколько вопросов. Это ведь школа, так? Кто нам преподает? Как это все устроено?

– На сочетании командной работы и магии, – прощебетала Максин.

– Я серьезно!

– Так и я тоже! – со смехом ответила она, и я невольно рассмеялась от того, какой нелепый у нас вышел диалог.

– Обычно магия пробуждается из-за определенного события, чаще в переходном возрасте, но иногда это случается и намного позже. А бывает и в самом детстве. Обучение у всех занимает разное количество времени, в зависимости от способностей. Еще и поэтому ведьмы хитро придумали с маскировкой под санаторий. Одни раньше обретают контроль над собственными силами, другие позже, и все постепенно возвращаются в обычное общество.

– Как в настоящем санатории, – согласилась я, вспоминая свой разговор с миссис Выкоцки.

Лена задумчиво закусила губу.

– Это если считать магию болезнью.

– А ты так считаешь?

– Да, если оставить ее без внимания.

Я пока недостаточно хорошо знала Лену, и она умела сохранять безразличное выражение лица, но мне показалось, что в ее глазах промелькнула грусть.

– Ты давно здесь? – спросила я, хотя не знала, тактичный ли это вопрос.

– Почти два года. С годовщиной меня, – саркастично произнесла Лена.

Судя по всему, она предпочла бы находиться где угодно, лишь бы не здесь, и мне стало ее жалко. Директриса упоминала, что большинство учениц проводят в школе несколько лет.

– А ты, Максин?

Стол, у которого мы находились, располагался прямо у вытянутого прямоугольного окна, и я прижала ладонь к стеклу – твердому и холодному. По ярко-синему осеннему небу плыли пухлые облака.

– Шесть лет. Меня нашли в тринадцать.

Мне было интересно, что пробудило ее магию, но я не хотела показаться невежливой.

– Как ты меня нашла? И как нашли тебя? – спросила я, вспоминая о том, как Максин с Хелен возникли в ателье словно по волшебству, точно в нужный момент, чтобы спасти меня от полиции.

– Ведьмы вроде нас с Хелен чувствуют… нарушения в источнике энергии. Обычно это происходит, когда магия вспыхивает впервые. Ко мне приходит видение, всегда очень странное, и обычно оно не подсказывает имен. Твое я знала только потому, что полицейские у ателье о тебе разговаривали.

Лена покосилась на меня, когда Максин упомянула о полиции.

– И вы привозите сюда всех, кого удается обнаружить? – уточнила я.

– Обычно да, – ответила Максин, закусив ноготь.

– Но не всегда?

– Лучше спроси об этом Выкоцки, – посоветовала она, вскинув брови, и я чуть не рассмеялась.

Кто захочет возвращаться в кабинет директрисы по доброй воле?

Я подцепила заусеницу на ногте и спросила:

– И что все это значит… ну, для меня?

– Значит, что теперь «Колдостан» – твой дом. Ты тут надолго.

Вдалеке прозвенел колокольчик, и девчонки вскочили со стульев.

– Пора идти на твой первый урок, крошка Фрэнсис, – проворковала Максин. – Лена тебя проводит.

Я вышла вслед за ними в коридор. Максин послала мне воздушный поцелуй и быстро удалилась. Повсюду сновали ученицы, молча глядя себе под ноги, и за ними в воздухе хлопали полы накидок.

Мы с Леной спешили по узким, извивающимся коридорам. Нас окружало эхо стука каблуков по плитке и приглушенных разговоров.

После долгой, неловкой паузы я спросила:

– Где ты жила до этого?

– В Школе Томаса.

– Звучит приятно.

– Приятно там не было, – отрезала Лена.

– О… Извини. Зачем же ты в нее ходила?

– Не по своей воле. Всех ребят из моего племени заставляли там учиться. Монахини забирали нас каждую осень.

– Мне жаль.

Она пожала плечами. Вид у нее был напряженный.

Наконец мы приблизились к открытой двери и присоединились к потоку девчонок, заходивших в кабинет. Там стояли в ряд парты с мраморными столешницами и простые табуреты. В сводчатом потолке мерцали два окошка, через которые пробивались лучи утреннего солнца. Мы с Леной заняли места за одной из задних парт.

Перед старой, потертой классной доской стояла пожилая дама в очках в тонкой металлической оправе.

– Ах, новая ученица! – воскликнула она, как только я села.

Я тут же вскочила и помахала. Наверное, глупо это выглядело со стороны. Глаза у меня защипало от меловой крошки в воздухе.

– Как тебя зовут, милая? – спросила учительница.

– Фрэнсис Хеллоуэл.

Она прижала ладонь к сердцу с видом материнской гордости.

– Ах, дорогая моя Фрэнсис! Как я рада, что ты к нам присоединилась! Меня зовут миссис Робертс, и я преподаю «Практическое применение».

Она обратилась к остальным ученицам.

– Девочки, возьмите учебники, пожалуйста.

Было странно снова оказаться в классе. Мне никогда не нравилось учиться, но теперь меня одолевала жажда знаний.

Все потянулись к встроенным под партами ящикам и достали оттуда по копии учебника в кожаной обложке, по виду очень похожего на псалтырь из церкви, в которую я ходила в детстве. Со временем Уильям стащил оттуда так много Библий, что маме стало неловко туда возвращаться. В десять лет ему казалось, будто это просто верх юмора. Библии хранились у него под кроватью до самой смерти, хотя никто из нас их не читал.

– Откройте на странице двести двадцать четыре, мои хорошие.

Пока мои одноклассницы листали тонкие страницы, миссис Робертс обходила парты, раскладывая по ним лоскуты ткани, пуговицы, иголки и нитки.

Нам с Леной достались два клочка темно-синего муслина и две хрупкие перламутровые пуговицы.

Миссис Робертс вернулась к доске, зашла за кафедру и открыла свой учебник.

Я опустила взгляд на страницы, и перед глазами у меня все поплыло. Текст был написан не на английском, а на каком-то неизвестном языке, и сопровождался изображением человеческих рук, окруженных гибкими стрелочками. Это чем-то походило на инструкцию по танцу.

Магия… Уголки моих губ невольно поднялись, но я сдержала улыбку.

– Леди, сегодня мы продолжим урок шитья, который начали на прошлой неделе. Фрэнсис, милая моя, здесь ты научишься применять магию в повседневной жизни. Наша обязанность как ведьм – не нагружать мир волшебными силами, а расходовать их понемножку, день ото дня, раскрывая свои лучшие качества. Мисс Джемисон, будь любезна, продемонстрируй.

Лена неслышно вздохнула и подвинула к себе материалы. Перевела дыхание и тихо, размеренно произнесла:

– Нал, син, га.

С этими словами она начертила рукой восьмерку.

Игла будто сама по себе поднялась в воздух. Лена зажала нитку между указательным и большим пальцами. Ушко иголки плавно приблизилось к ней и само нанизалось на нить. А затем иголка опустилась, легонько звякнув о столешницу.

Я уже знала о существовании магии и даже видела ее применение, но меня все равно несказанно поразила эта сцена с левитирующей иглой.

– Прекрасно, мисс Джемисон, – похвалила учительница. – Правда, над произношением стоит поработать. Пока выходит немного неуклюже.

Лена кивнула и помассировала переносицу.

– Ты в порядке? – шепнула я.

– У меня всегда голова болит от бытовой магии. Скоро пройдет.

Миссис Робертс внезапно возникла у меня за спиной, и я вздрогнула. Она двигалась неслышно, как кошка на охоте.

– Твоя очередь, дорогая мисс Хеллоуэл.

Я почувствовала себя как на том уроке в четвертом классе, когда забыла подготовить доклад о президенте Франклине Пирсе.

– Как?

– Сделай глубокий вдох и произнеси слова со страницы, – спокойно ответила учительница.

Будто это так естественно и просто – ломать законы природы!

Я закрыла глаза, подражая Лене, начертила в воздухе восьмерку, держа руку перед грудью, и произнесла:

– Нал, син, га.

Слова заклинания звучали странно и вязли на языке, словно густая арахисовая паста.

В этот раз магия ощущалась иначе, не как со швейными ножницами, будто я только училась держать в руках карандаш. Непривычная часть меня, нечто большее, чем я сама, пробудилась во мне, и впервые со смерти брата я почувствовала, что способна влиять на собственную жизнь.

Я приоткрыла один глаз. Иголка левитировала над партой. Меня охватила волна триумфа, и я радостно вскрикнула. Игла тут же со звоном упала на стол.

Миссис Робертс положила теплую ладонь мне на плечо.

– Молодец, Фрэнсис. Завтра попробуем еще раз.

Она упорхнула к следующей ученице, а я покрутила в пальцах перламутровую пуговицу, поражаясь тому, какие удивительные силы во мне скрывались.

Остаток урока пролетел незаметно. Я впитывала всю информацию, какую только могла, внимательно наблюдала за тем, как другие продевают нитки в иголки. Миссис Робертс вела себя ласково, терпеливо поправляла положение рук и произношение. Занятие оказалось довольно монотонным, совсем не похожим на ту необузданную магию, которая запустила швейные ножницы по комнате, но было нечто успокаивающее в ощущении большего контроля над волшебным чем-то в моей груди.

Прозвенел звонок, и Лена любезно предложила проводить меня до следующего кабинета.

– Все новенькие посещают класс миссис Ли, – объяснила она.

– То есть тебя там не будет?

– Нет, я пойду на управление эмоциями с миссис Порозки, вместе с остальными девчонками, которые поступили в академию примерно в то же время, что и я. А потом на прорицание.

– Прорицание? – переспросила я.

На языке у меня крутились сотни вопросов.

– Не проси предсказать твое будущее, – тут же потребовала Лена.

– Но…

– Если не попросишь – покажу тебе, где проходит следующий урок.

– Ты же и так собиралась, – усмехнулась я.

– Могу и бросить тебя посреди коридора. Как минимум пару дней будешь тут плутать.

Я вздохнула.

– Ладно, договорились.

Мы быстро шагали по коридорам «Колдостана», и хотя остальные девчонки глядели в пол, я не могла удержаться – с восхищением разглядывала уходящие вверх контрфорсы, подпирающие стены, и сверкающие люстры под потолком. На фоне этого великолепия даже мысли о записке, все еще спрятанной под матрасом, временно отошли на второй план.

Лена подвела меня к входу в кабинет и помахала на прощание.

За столом учителя, блаженно улыбаясь, сидела дама лет шестидесяти со снежно-белыми волосами. Интересно, идеальная осанка присуща всем ведьмам или ее тоже прививают в «Колдостане»?

– А, Фрэнсис! Меня зовут миссис Ли, – сказала учительница и жестом поманила меня к себе. – Очень приятно, что ты присоединишься к нашему классу.

– Спасибо, мэм.

– Со мной занимается небольшая группа учениц, которые тоже прибыли сюда недавно, с силами, похожими на твои, – объяснила она.

Я кивнула, и учительница махнула рукой на выставленные кругом стулья.

– Добро пожаловать, друзья мои, – сказала миссис Ли, обводя нас взглядом.

Мы все уселись на сиденья, подобрав черные юбки.

– Сегодня у нас новая ученица. Представишься классу?

Все взгляды устремились на меня, и кровь тут же прилила к лицу.

– Фрэнсис Хеллоуэл, – сказала я.

– И почему ты здесь?

– Извините, не совсем понимаю вопрос.

– Как пробудилась твоя магия, дорогая?

Я подумывала над тем, чтобы солгать. Мне совершенно не хотелось рассказывать компании незнакомок о худшем моменте в своей жизни.

Наверное, можно остановиться на частичной правде.

– Мой босс на меня напал.

Миссис Ли кивнула, поджав губы.

– Вот как. И что ты почувствовала?

– Почувствовала?

– Да, Фрэнсис. Какое чувство в тебе вызвало это нападение?

Лишь бы все перестали на меня таращиться! Их немигающие взгляды погасили чувство приятного волнения, оставшееся от предыдущего урока, и оставили кислый привкус во рту.

Неужели она это серьезно?

– Плохое, – коротко ответила я.

Миссис Ли перевела свой пронзительный взгляд на невзрачную девушку по правую руку от меня, и я с облегчением вздохнула.

– А как мы поступаем, когда нам плохо, Сара?

– Стараемся дышать глубоко и не терять самообладания. Не забываем о том, что сами управляем своим телом и эмоциями.

– Отлично, – похвалила ее миссис Ли. – В первую очередь магия – это власть над собой.

Следующие несколько часов мои одноклассницы рассказывали о самых жутких минутах в своей жизни, о злости и печали, о том, как сжималось и болело сердце. Миссис Ли все это время сидела перед нами с идеально ровной спиной и давала советы: глубоко дышать и представлять, будто душа становится совсем маленькой и возвращается в грудную клетку.

Истории были кошмарные, но завораживающие. Возможно, меня немного успокаивало то, что не одна я пережила подобные страшные минуты, опасные и непредсказуемые.

Две девушки со впалыми глазами, сидевшие напротив меня, в подробностях описали пожар, случившийся пару месяцев назад на фабрике «Трайангл» недалеко от центра города. О нем много писали в газетах. Погибло сорок шесть человек. Сара и Кора тоже сгорели бы, но эта трагедия пробудила их магию, и с ее помощью девчонки открыли запертую стальную дверь, чтобы вырваться на свободу.

Сара с Корой передавали события того дня по очереди, и у меня создавалось впечатление, будто они уже не в первый раз об этом рассказывали. У них очень хорошо получалось выделять мельчайшие детали. Кора описывала вонь горящей плоти, а Сара – вопли боли. В конце истории миссис Ли подытожила, что им необходимо научиться управлять своими силами.

Меня удивило, почему никто не заострил внимание на том, что магия спасла им жизнь.

Миссис Ли кивала и принимала сочувственный вид ровно в нужные моменты, а еще раз за разом повторяла, как важно себя контролировать.

Мне было тяжело смотреть в лица своих одноклассниц, когда они были так уязвимы, поэтому я разглядывала сам кабинет – такой же необычный, как предыдущий. Он напоминал подвал церкви: окон здесь не было, стены как будто покрыли черным воском, пошедшим разводами, а на картины падали золотистые тени от канделябра под потолком. Я наблюдала за тем, как отблески мерцают и меняются, пока миссис Ли не объявила, что урок окончен.

Лена ждала меня в коридоре.

Я подстроилась под ее шаг, и вскоре мы добрались до столовой, где нас ждал обед. Лена села рядом со мной и налила себе в миску суп. У меня наконец появился аппетит, и я последовала ее примеру, а затем спросила:

– Что это такое было?

– Ты про занятие с миссис Ли? Она верит в… очищение от эмоций. Тебе еще повезло. Говорят, до нее была другая преподавательница, которая ратовала за практический подход.

– То есть?

– Весь урок бросалась книжками и кричала на учениц. А когда они набирались внутреннего спокойствия и переставали на это реагировать, объявляла их готовыми к изучению заклинаний.

– Пожалуй, я предпочла бы такой подход, – со смехом ответила я, и Лена понимающе улыбнулась.

– Что ж, тогда ты будешь разочарована в местных предметах.

– Они здесь все такие?

– Примерно. Без контроля над магией легко разрушить себе жизнь, – монотонно проговорила она, словно повторяя чужие слова, в которые сама не верила.

После обеда Лена отвела меня в следующий кабинет, обшитый панелями из красного дерева, и снова ушла. Я села рядом с миниатюрной девушкой с темной кожей и черными кудряшками, собранными в пучок ниже затылка.

– Мейбл, – представилась она, протягивая мне свою маленькую ручку.

– Фрэнсис.

Ее яркая, солнечная улыбка была как бальзам на душу после невыносимо долгого занятия в мрачном кабинете миссис Ли.

Преподавательница – рыжеволосая и очень бледная – представилась в начале урока, но ее имя тут же вылетело у меня из головы. Я вспомнила, что видела ее накануне в вестибюле. Голос у нее был сладкий, но невыразительный.

Лена предупредила, что это будет лекция по истории. В обычной школе я никогда не интересовалась этим предметом, а сейчас буквально места себе не находила от волнения. Однозначно магия должна была повлиять на все важные исторические события, если она существовала всегда. Может, и в войне за независимость участвовали героические ведьмы? Елена Троянская уничтожила корабли силой мысли? Теорий у меня было множество, но сладкое предвкушение быстро сменилось разочарованием и растерянностью, когда преподавательница заговорила о волшебных аптеках семнадцатого века. Может, мне просто не повезло попасть на одну из самых скучных лекций? Я ведь ужасно невезучая.

Некоторые ученицы прилежно писали конспект. Плеск чернил, шуршание бумаги и скрип перьевых ручек наполняли комнату, словно рой насекомых. А некоторые, как и я, смотрели прямо перед собой на покрытую мелом доску.

Минут сорок пять я терпеливо сидела и слушала про значение ведьмовства для экономического развития женщин в доиндустриальной Америке, но потом мое терпение лопнуло.

Я подняла руку. Обычно в школе я ни о чем не спрашивала, но тогда мы и не проходили тем, которые особенно сильно меня волновали бы.

Все тут же повернулись ко мне.

Учительница вскинула брови.

– Слушаю?

Я задала ей тот же вопрос, что и Максин до этого:

– Кто еще обладает магией? Ведь не только мы одни?

– Магия – большая редкость, – объяснила она с терпением учительницы начальных классов.

– Но это же не значит…

– Мне жаль, мисс Хеллоуэл, но сегодня у нас другая тема урока. Предлагаю вам воспользоваться богатствами школьной библиотеки. Мне очень приятно видеть такую любознательную ученицу.

Все вопросы тут же завяли у меня на языке. Я вспомнила, как это неприятно, когда учитель выставляет тебя в глупом свете. Вообще она, конечно, была права. Грубо прерывать урок. Просто мне едва ли не впервые в жизни стала искренне интересна учеба.

После лекции по истории у меня еще оставалось время до ужина, и я поспешила в библиотеку, чтобы разузнать как можно больше о магии.

Еще вчера у меня было такое ощущение, будто внутри все онемело, но теперь по груди расплывалось тепло, которое я не могла сдержать – и не хотела. Приятно чувствовать себя такой бодрой и полной надежды.

Вскоре наступил вечер, и академия стала еще больше походить на кафедральный собор под светом канделябров. Я бродила между рядами шкафов, но мне попадались лишь готические романы и энциклопедии. Почему-то в волшебной библиотеке не хранилось ни одной книги о магии.

Кроме меня там было еще несколько девушек, но они ничего не читали. Только сидели, положив ноги на стол, болтали и играли в карты. Позже я пошла вслед за ними в столовую, скорее озадаченная, чем разочарованная ассортиментом библиотеки.

Ничего. Со временем я стану хорошей ученицей. В моих венах течет магия, а сейчас это главное.

На ужине Лена хихикнула над одной из моих шуток, а Максин поделилась со мной куском вишневого пирога. Я улыбалась, и впервые за последние четыре месяца мне не приходилось притворяться.

Глава 7

На следующее утро я сразу вскочила с кровати и помчалась на завтрак. А там, угощаясь булочками с корицей и горячим чаем, нетерпеливо трясла ногой под столом, предвкушая сегодняшние уроки. Лена подождала меня у выхода из столовой, и мы вместе пошли на практическое применение.

Миссис Робертс, как и накануне, выдала всем иголки с нитками и пуговицами. Мои одноклассницы прилежно открыли учебники на той же странице, что и вчера. Учительница обходила парты и наблюдала за нашим прогрессом. Произношение Лены все еще казалось ей невнятным, а мне не хватало «сосредоточенности».

– Можно взять учебник с собой, чтобы практиковаться в свободное время? – спросила я.

Миссис Робертс цокнула языком.

– Нет, дорогая. К чему перенапрягаться?

– Я хочу совершенствоваться.

– Как… амбициозно, – отозвалась она как будто с осуждением и отвернулась, намекая, что разговор окончен.

На уроке миссис Ли мы опять выслушали историю о пожаре. Это было ужасно. Они выжили. И чувствовали себя ужасно – потому что выжили.

Для них в этой трагедии нашлась лишь одна положительная сторона: к работникам фабрик теперь относились с меньшим безразличием и предоставляли им больше защиты. Теперь целый департамент отвечал за контроль безопасности в швейной промышленности. Мне показалось странным, что их удовлетворило такое бюрократическое решение после того, как все их знакомые с фабрики сгорели заживо. Может, в сердцах Сары и Коры было меньше горечи, чем в моем.

Я чувствовала себя зажатой в тесной комнате, и мне совсем не хотелось обсуждать свои чувства.

Изменился только урок истории – ну, или место его проведения. Мы гуськом вышли за миссис Вэнс за ворота на улицы Куинса. Район Форест-хиллс далеко не такой оживленный, как Манхэттен, но все равно очень приятно вдохнуть свежий воздух и посмотреть на небо.

Мы уселись в круг на зеленой лужайке Форест-парка, разгладив по траве черные юбки. Над нами горело солнце, и я быстро вспотела под накидкой, несмотря на осеннюю прохладу. Повсюду лежали жухлые листья, и я теребила их сухие края, слушая лекцию миссис Вэнс. Мне всегда не нравилась осень. Ненавижу смотреть, как природа умирает.

Мы продолжили ровно с того места, на котором закончили вчера. Как в молодой Америке ведьмы помогали держать гостиницы, но старались при этом быть не слишком успешными, чтобы не вызывать подозрений.

Я перебирала листья, пока вся моя юбка не оказалась усеяна их обрывками. По шее струйкой стекал пот. Миссис Вэнс не выделила время на вопросы, и сегодня я даже не стала рисковать.

За ужином мне было особо нечего сказать. Я отпустила пару шуток, пытаясь поднять себе настроение, но Лена не смеялась, а Максин сидела с другими девчонками.

К утру нового дня во мне значительно поубавилось энтузиазма.

Миссис Робертс выдала деревянные ложки вместо иголок с нитками. Около часа мы перемешивали воздух, вращая кистями рук над столом. На следующем занятии мы учились прогонять пыль с кофейного столика. А потом – выбивать левитирующий ковер.

– Нас хоть чему-нибудь учат, кроме домоводства? – шепнула я Лене в четверг днем.

– Что ты, это было бы непрактично, – ответила она с явным сарказмом.

Мы понимающе переглянулись, но больше ничего не сказали.

В пятницу мы помогали розовым бутонам распуститься, и у меня даже на секунду перехватило дыхание от такой красоты, но вскоре после этого миссис Робертс принялась рассказывать о своей подруге, которая славилась безупречными цветочными декорациями на своих вечерних приемах благодаря этому трюку, и я снова заскучала.

Лекции по истории были ничуть не лучше.

А занятия с миссис Ли – и того хуже.

Прошло две недели. Я ходила на уроки, обменивалась парой слов с Леной и Максин, которые вроде меня терпели, и с каждым днем чувство восторга во мне увядало, как розовый бутон, распустившийся слишком рано.

Глупо было думать, что мне наконец повезло. Или следовало укорять себя в эгоизме и неблагодарности, если магия наскучила мне меньше чем за месяц? Так или иначе, мое поведение точно не соответствовало тому, что миссис Кэрри ожидала бы от «достойной леди». Здесь я получила теплую постель, вкусную еду в изобилии и веру в магию.

Чего же мне до сих пор не хватало?

Ночью я не могла уснуть и лежала на спине под балдахином, сердито глядя в одну точку. Что со мной не так? Я и раньше часто злилась, но сейчас начала подозревать, что от всей души себя ненавижу.

Я выудила записку из-под матраса и провела пальцем по грубой бумаге. Представила, как в комнату проскользнула темная фигура, как замерла над моей кроватью. В своих фантазиях я просыпалась и видела ее лицо, слушала объяснения и постепенно все понимала. А на самом деле лежала в темноте совсем одна, не считая кошки в ногах, перед таинственным квадратиком бумаги, раздираемая сотнями вопросов.

Одним совершенно обыкновенным, серым утром понедельника я внезапно осознала, что просто не могу пойти на управление эмоциями после практического применения. Ноги меня не слушались. Уже казалось, что проще самой пережить пожар на фабрике, чем в сотый раз слушать пересказ Сары с Корой.

Я плотнее закуталась в накидку и всерьез подумала над тем, чтобы сбежать отсюда и больше никогда не возвращаться. Хотя понимала, что все далеко не так просто.

Возникший было свет надежды потускнел, и я снова чувствовала пустоту внутри, как после смерти Уильяма. И вот внезапно, прямо на лестнице в вестибюле, меня озарило: я сердилась на себя за лишние надежды. «Какая же ты глупая, Фрэнсис, – отчитывала я себя. – Позволила „Колдостану“ себя ослепить, забыла о том, что тебе никогда не доставалось ничего хорошего». Сдерживая накатившие на глаза слезы, я поднялась обратно, затворила за собой дверь комнаты и только там позволила себе расплакаться.

Академия отвлекла меня от моего истинного предназначения, единственного долга, в значении которого не было сомнений. Нельзя повторять эту ошибку.

Я достала из-под подушки грубый листок бумаги, пообещав себе, что больше не позволю сверкающему убранству «Колдостана» и расцветающим розам сбивать меня с пути.

Меня грызла совесть. Вдруг полиция бросит поиски убийцы Уильяма, если не напоминать им об этом каждую неделю? Хотя теперь я все равно не смогла бы к ним обратиться, поскольку сама стала подозреваемой в убийстве. Набитая перьями постель выдохнула облако пыли, стоило мне на нее плюхнуться. Я долго лежала в ней, жалея себя, но все же решила спуститься на ужин. Не знаю, заметили мое отсутствие на уроках или нет. Наверное, нет. Меня вообще особо никто не замечал.

В первое время изобилие яств казалось роскошью, теперь же я думала о том, что излишки пропадают зря. Я лениво ковыряла вилкой красный картофель. На блюдо с фруктовой нарезкой села оса. Она немножко повозилась на липких дольках, а потом снова взлетела. Аппетита у меня не было.

Я первая убежала наверх, пока остальные ученицы еще доедали ужин и болтали друг с другом. Большинство девчонок проводили вечера в столовой, атриуме или на веранде. Играли в карты, сплетничали. Меня еще ни разу не приглашали, а мне не очень-то и хотелось.

Нет, я сама себя обманываю. Конечно, хотелось.

Глава 8

Дни текли один за другим, вязко и медленно, будто смола. Я ходила на уроки, сидела тихо, завернувшись в накидку, но думала о своем – о тайне записки. Меня не оставляло чувство, что стоит потянуть за нужный конец, и она распутается, как клубок ниток.

После смерти Уильяма я прочла все книги о работе полиции, какие только нашла в библиотеке. Надеялась отыскать в них подсказки для раскрытия преступления. Мне нужен был конкретный план, список действий, чтобы навести порядок в сознании и залатать болезненную дыру в сердце. Как выяснилось, отыскать убийцу, который не оставил после себя ничего, кроме цепей, практически невозможно. Как и ночного гостя по одной лишь записке. И сейчас меня тоже снедала боль, и в голове тоже царил беспорядок.

В книгах об искусстве детектива советовали анализировать почерк. Я решила начать именно с этого, потому что больше было не с чего, а бездействовать я уже не могла.

Первой я проверила Лену. Это было проще всего, тем более что с ней у меня завязалось что-то хоть относительно похожее на дружбу. Она с готовностью и доброй улыбкой передала мне свою тетрадь с конспектом лекции миссис Робертс. Почерк отражал ее характер, опрятный и тщательный, но по закорючкам на полях было ясно, что Лену не сильно интересовало занятие. Карикатура миссис Робертс с дьявольскими рогами и вилами рассказывала о моей соседке больше, чем любой из наших разговоров. С текстом записки ее почерк не совпал, и я не сильно этому удивилась.

У Максин было сложнее попросить конспект, поскольку ни одно занятие у нас не совпадало, но в итоге я заполучила ее старое эссе, оправдываясь тем, что мне нужно вдохновение для письменной работы по предмету миссис Вэнс. Максин передала его после ужина, все мятое и в пятнах, словно она макала бумагу в кофе и хранила ее под кроватью. Писала она небрежно, с множеством пометок, перечеркнутых строк. «Удачи», – усмехнулась Максин, протягивая мне листок. Прочитать эссе было практически невозможно, зато сразу стало ясно, что записку оставила не она.

По туалетному столику в нашей комнате были разбросаны бумаги Аврелии и Руби, но их почерк тоже не совпадал с почерком ночной гостьи.

Я продолжала расследование всю неделю. Так часто просила у одноклассниц конспекты, что они уже, наверное, считали меня совершенно неграмотной. Мейбл широко улыбнулась, передавая мне свою тетрадь, и предложила помочь с учебой. Сара с Корой неуверенно переглянулись, но все же поделились конспектами. Мария вела записи в красивом кожаном блокноте, а Рейчел – на отдельных листах. Ни один стиль письма не соответствовал ночной записке, но почерк на ней казался мне смутно знакомым, и потому я не прекращала поиски.

А еще потому, что других идей у меня пока не находилось. Конечно, приятно было делать хоть что-то, но все равно создавалось впечатление, словно этого недостаточно.

В классе миссис Ли я рассказывала о себе ровно столько, сколько необходимо, чтобы ко мне не придирались, и не стремилась делиться лишними деталями. На истории и практическом применении иногда становилось довольно интересно. Все-таки я еще радовалась своим волшебным силам и впитывала каждое слово подобно губке, хотя при этом чувствовала скрытую злобу от того, какие жалкие крупицы информации нам выдавали.

Я быстро привыкла к рутине. К тому, что Руби со своими подпевалами сидит на веранде после обеда и ужина и лучше обходить ее стороной. Как и комнату отдыха на третьем этаже – там из стен раздавался странный царапающий звук, который никто не мог объяснить.

Миссис Выкоцки больше не звала меня к себе в кабинет. Большую часть свободного времени я проводила в библиотеке в раздумьях. Все мои расследования ни к чему не приводили, и я начинала гадать, что хуже – отчаяние или безнадежность.

Спалось мне плохо. Я подолгу лежала в постели, водя подушечкой пальца по грубой бумаге, желая убедиться в том, что записка мне не приснилась. А если все же удавалось задремать, меня терзали красочные, но беспокойные сны. Обычно об ателье, но иногда о нашей старой квартире, о парке Томпкинс-сквер или даже о «Колдостане». В этих снах меня одолевало недоброе предчувствие, но я не понимала отчего. Финн, кудрявый парень с пристальным взглядом, участвовал в них почти всегда. Наблюдал за мной, щуря глаза. Просыпалась я в холодном поту, совершенно не выспавшись.

Вторая записка появилась у меня на кровати в один удивительно холодный вторник.

Я ушла с ужина пораньше, чтобы почитать книгу в тишине и покое, но задремала где-то на закате, прямо в форме, поверх покрывала. Книга покоилась у меня на груди, и, когда я очнулась, ощущение было такое, будто пролетело всего несколько минут. Фиолетовое мерцание сумерек заливало комнату, а на моей подушке лежал квадратик бумаги.

Мне сразу стало не до сна. Я развернула листок трясущимися руками, едва не порвав его от волнения, и пробежалась по небрежным строчкам. «Не доверяй сестринской общине. Встретимся сегодня в Форест-парке у дверей клуба. В полночь».

Я всмотрелась в записку, запоминая ее наизусть, а затем сунула к первой под матрас.

Будь я умной и рассудительной, небезразличной к собственной безопасности, еще подумала бы, стоит ли туда идти, но когда дело касалось моего брата, выбора у меня не оставалось. Я точно знала, что пойду. Потому что так теперь выражала свою любовь. В темноте, с яростью и дрожащими руками.

Из окна за путаницей ветвей в парке был виден скат крыши. Я предположила, что это и есть клуб, поскольку других зданий не заметила. Стена, ограждавшая «Колдостан», выглядела грубой, но не слишком высокой. Ее не составило бы труда перелезть. Я справлюсь. Я обязана.

Часы показывали семь с небольшим. Мои соседки, наверное, еще играли в карты или болтали внизу. Интересно, что бы произошло, заметь они эту записку первыми? А если бы таинственная гостья столкнулась с ними на выходе? Очевидно, это была кто-то из учениц. По крайней мере, такой вариант выглядел самым логичным и не слишком пугающим. Хотя почему она просит о встрече за пределами школы, вне стен, которые нас защищают? Я очень надеялась, что скоро получу ответы на все вопросы.

Я переоделась в белую хлопковую сорочку и залезла под теплое одеяло. После вечерней дремы и от волнений из-за грядущей встречи спать уже не хотелось, но мне надо было ускользнуть незаметно, не вызвав подозрений у соседок. Несколько часов я лежала в кровати, глядя в потолок, и считала удары собственного сердца в расползавшейся по академии тьме.

Наконец девчонки вернулись в комнату. Было слышно, как Руби тщательно расчесывает волосы, как Аврелия желает Лене спокойной ночи. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем спальня наполнилась тихим посапыванием и тиканьем старых часов, стоявших у дальней стены.

Золотой циферблат слабо мерцал под бледным светом луны. В одиннадцать сорок три я выскользнула из постели, набросила черную накидку поверх белой сорочки, натянула серые шерстяные носки и завязала шнурки на ботинках.

Тут меня озарила страшная мысль. Вдруг записки подкладывал убийца моего брата? Вдруг он хотел «завершить начатое»? Впрочем, меня это не остановило. Ноги сами неслись к двери, неслышно ступая по мягкому ковру, и я не могла заставить их повернуть назад. Наверное, все-таки лучше умереть, чем жить в неведении.

Дверь тихонько скрипнула, и кто-то из девчонок пошевелился, но затем снова наступила тишина.

В коридоре сидела черная кошка – та самая, которая спряталась под моей кроватью в первую ночь в академии. Она смотрела на меня как на тупицу, и я прошептала:

– Что тебе надо?

Кошка махнула хвостом и потрусила прочь.

Я спустилась по лестнице в вестибюль, игнорируя голос разума в голове, призывавший меня вернуться в постель.

Ночью «Колдостан» походил на погруженное в глубокий сон живое существо с теплым дыханием и своими тайнами.

Я на секунду задержалась у выхода. В ушах отдавался голос брата: «Глупо ты поступаешь, сестренка». Двойные двери открылись с тяжелым стоном, и ночь приняла меня с распростертыми объятиями, как принимала всех, кому не хватало сообразительности оставаться дома после заката.

Поздний сентябрьский воздух кусал кожу, предвещая скорое наступление зимы. По всему телу пробежали мурашки. Роса на лужайке впиталась в кожаные ботинки, и я задрожала, несмотря на толстые шерстяные носки.

Вскоре передо мной возникла стена, окружавшая академию. Она походила на ряд острых зубов в пасти чудовища.

Я подняла взгляд, прекрасно понимая, какое опасное предприятие затеяла. Ночью ограда казалась еще выше, а я даже через обычные заборы давно не лазила. Пожалуй, с тех пор, когда мы играли в прятки с Оливером и Уильямом. Мне было одиннадцать, и все давалось как будто легче.

К счастью, я быстро нашла, на что опереться. Просунула носок ботинка в небольшую щель и подтянулась, зацепившись пальцами о неровный край потертого камня. Я подняла руку и обнаружила, что до верха стены еще дюймов двенадцать. Поэтому подтянулась повыше, но ступня у меня соскользнула, и на одну страшную секунду я даже подумала, что сейчас сорвусь. Пальцы заныли от боли, но удержаться мне удалось. Вовремя нашлась другая щель между камнями, от которой можно было оттолкнуться, и я наконец залезла на самый верх стены. А там замерла, гадая, нет ли на ограде особых заклинаний, которые удерживают нас внутри.

Мой брат помчался бы куда угодно, лишь бы меня спасти. Мысли о нем придали мне храбрости, и я спрыгнула. Прыгать оказалось довольно высоко, и только в полете у меня мелькнула мысль, не рискую ли я что-нибудь себе повредить. В самом деле, я приземлилась с глухим стуком, и по голеням с коленями прошла волна боли. Осторожно, не делая резких движений, я покрутила ноющие лодыжки. Что ж, хотя бы ничего не сломала. Я выпрямилась и поспешила к парку.

Боро Куинс находилось всего в нескольких милях от Манхэттена, но мне здесь все было незнакомо, и тишина создавала угрожающую, а не умиротворяющую атмосферу. Как знать, что поджидает меня в тенях?

Я заходила глубже в парк, и ветки хрустели под ногами. Черное покрывало тьмы давило на меня, размывая границы реальности, пожирая все вокруг, и глаза никак не могли привыкнуть к непроглядному мраку. Тропа вела в чащу, и мне было не разобрать дороги. Я оступилась и рухнула на колени. А когда наклонилась смахнуть грязь, измазала ладони чем-то липким. Кровью. Я вытерла ее о сорочку. Сердце у меня колотилось, как у испуганного зайчишки, вокруг которого расставлены ловушки.

Лиственный навес над головой не пропускал свет луны, а холод расползался по костям. Зубы бешено стучали. Я дрожала всем телом и уже не сомневалась, что совершила ошибку.

Я выругалась себе под нос и развернулась было назад, но тропинка разветвилась, и стало уже не понять, что в какой стороне. Я отошла слишком далеко от безопасных границ школы и теперь ощущала себя совсем крошечной среди высоких деревьев. Сердце сжалось от тоски по теплым материнским объятиям, которой я не испытывала уже давно.

Еще три шага дальше по тропинке. Слева, справа, передо мной – ничего. Лишь густая тьма молчаливого леса. Не видно было даже мерцающего пламени свечей из окон «Колдостана».

В груди нарастала паника. «Так тебе и надо, – шепнул жестокий голос у меня в голове. – Сама же поступила как дура». Я попыталась отыскать в себе магические силы, призвать хоть что-то, хоть как-то, но… Ничего не произошло. Тогда я зажмурилась и стала считать от пятнадцати до одного. Этим советом с нами поделилась миссис Кэрри. Если мы случайно ошибались в заказе или он был чересчур сложным, руководительница предлагала закрыть глаза и дать себе время: пятнадцать секунд на то, чтобы собраться. Обычно этого вполне хватало.

Пятнадцать, четырнадцать… Плотная тишина треснула.

Тринадцать, двенадцать… Тьму разрезал голос… одиннадцать… нет, голоса.

Десять… Кто-то прошипел «тсс»… девять… резкий смех… восемь, семь… еле слышный шепот… шесть, пять, четыре… шелест сухих листьев.

Три, два… Женский голос произносит, кажется, мое имя… один.

Я распахнула глаза.

В парке был кто-то еще.

– Эй? – позвала я.

В ответ зашуршали кусты. Первым из непроницаемой тьмы выглянул фонарь, покачиваясь на ручке. Он мерцал бело-оранжевым в угольном мраке. Я собралась с силами и уверенно, но осторожно шагнула на свет. И прохрипела:

– Кто здесь?

Шепот нарастал, но слов было не разобрать.

Фонарь замер. Либо тот, кто держал его, уже дошел до назначенного места, либо затаился в ожидании.

– Если это шутка, то не смешная, – пожаловалась я, подходя ближе.

Голоса стихли. Мелькнула тень – совсем близко. Силуэт человеческий, но сгорбленный. Движения прерывистые, но однообразные. В воздух взлетел ком земли и ударил меня прямо по рту.

– Что за чертовщина?! – закричала я.

– Кто там? – спросил женский голос за границами оранжевого света.

– А вы кто? – прошипела я в ответ.

– Фрэнсис? – ахнул другой голос.

Его я сразу узнала, и у меня перехватило дыхание.

– Лена?! И с тобой… Максин? Это вы оставляли записки?

– Какие записки? – удивилась Максин. – Ты что здесь делаешь?

– А вы что здесь делаете? – парировала я.

Максин выпрямилась, стряхнула грязь с безразмерной льняной рубахи и широких штанов и подняла руку с каким-то крупным предметом.

– Я искала вот это.

Мне сразу стало ясно, почему она так странно двигалась. Потому что копала землю.

– А я искала тебя, – призналась Лена, поднимаясь с земли. – Услышала, как ты встала с кровати, и тихонько последовала за тобой. А на лестничном пролете столкнулась с Максин.

– Меня разбудила внезапная вспышка магии, причем очень мощная, – объяснила Максин. – Я вышла проверить, в чем дело. Увидела Лену и пригласила ее с собой.

– Пригласила? – фыркнула Лена.

– За компанию!

– Скорее в качестве приманки.

– Неправда!

– Подождите, – вмешалась я, – то есть вы не подкладывали записки мне на подушку?

Девчонки растерянно на меня уставились, и я вытянула ладонь с двумя квадратиками бумаги. Они обе изучили их под светом фонаря и отдали мне.

– Нет, это не от меня, – сказала Максин. – Даже не понимаю, о чем тут речь.

– Скорее всего, о моем брате.

– Я не знала, что у тебя есть брат.

– Больше нет, – поправила ее я, стараясь не выглядеть слишком грустной. Мне становилось неловко от жалости в их глазах. – Подозреваю, это как-то связано с его убийством.

Максин ахнула.

– И ты решила, что выйти тайком в темный лес на встречу с убийцей – это разумная идея?!

– Наверное, одна из девчонок решила зло подшутить над тобой, – предположила Лена.

Максин кивнула.

– Да уж, розыгрыш не из приятных. Я помогу тебе отомстить. Завтра подсунем зубную пасту всем в кашу.

– Всем? – ужаснулась Лена.

Максин пожала плечами.

– Я всерьез отношусь к планам мести.

Услышав мой вздох, они снова повернулись ко мне.

– Да я почти ни с кем не разговариваю. С чего бы им надо мной подшучивать?

Про свое исследование с почерком я упоминать не стала. Да и откуда ученицам «Колдостана» знать точную дату смерти Уильяма?

Мне стало неловко от повисшей тишины, и я спросила:

– Максин, что там по поводу вспышки магии?

– Видишь ли, вся магия связана, и я это чувствую, хоть и не до конца понимаю. Тебя вот так нашла. Всех так нахожу. А сегодня ощутила нечто необычное…

– В смысле?

– В прямом. Вроде похожее на вспышку магии у ведьмы, которая впервые пробудила свои способности, но какую-то более… экстренную, что ли? Она буквально просила ее найти.

– Кто?

– Вот, – сказала Максин, снова поднимая руку с томиком в кожаной обложке, древним и перепачканным в земле.

– Книга?

– Волшебная книга, – поправила меня Максин.

– Волшебная книга, зарытая в парке и призвавшая нас именно в ту ночь, когда Фрэнсис собиралась встретиться с убийцей в лесу, – уточнила Лена.

Вид у нее был скептический, и я заметила, как она отошла от Максин на пару шагов.

– Ты же сама сказала, что это наверняка кто-то из девчонок, – наигранно возмутилась я.

– Нет, только предположила. Это Максин ухватилась за идею. А по-моему, ты явно шла навстречу самому настоящему убийце.

Максин фыркнула.

– Хватит спорить обо всякой ерунде. Про волшебную книгу забыли?

Она подняла томик над головой и помахала им в воздухе. Земля посыпалась ей на плечо. К счастью, поверх ночной рубашки Максин набросила темное пальто.

Лена покачала головой.

– Я ей не доверяю.

– Это несущественно, – возразила Максин. – Главное, чтобы она оказалась полезной.

Из кроны дерева выпорхнул ворон, и мы вздрогнули от неожиданности. Максин выругалась себе под нос.

– Значит, идти в лес ночью ты не боишься, а птицы тебя пугают? – насмешливо спросила Лена.

– Ненавижу птиц. Особенно то, как они крыльями хлопают, – с отвращением произнесла Максин.

– Единственная слабость твоего железного духа, – пробормотала я.

– Ну что, утолили на сегодня свою жажду смерти? Предлагаю вернуться в академию и там все обсудить, – сказала Лена, уперев руки в бока, словно ожидая, пока мы с ней согласимся.

Максин спрятала книгу под мышку и взяла меня за руку.

– Ладно, с моей жаждой смерти подождем до завтра. Что скажешь, Фрэнсис?

Я огляделась, хоть и понимала, насколько это бессмысленно. Таинственный автор записки либо не явился, либо уже ушел, так и не дав мне новых ответов на мои вопросы. Наверное, это все же была шутка – ложная надежда, игра с моим воображением и горем. Я тяжело вздохнула.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Так называли автомобиль фирмы Ford модели T, выпускавшийся с 1908 по 1927 год. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Вернуться

2

Ферротипы – фотографии на металлических пластинках. Ранняя технология фотосъемки, запатентованная в 1856 году и широко распространившаяся в США.

Вернуться