СовременникЪ. Спецвыпуск. Антология, посвященная Екатерине Великой

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Предисловие

Уважаемые читатели! Перед вами новый выпуск альманаха «Современникъ» – приложения к одному из лучших отечественных литературных журналов «Российский колокол». Этот выпуск посвящён 260-летию начала правления российской императрицы Екатерины II.

С именем Екатерины Великой мы связываем поразительный взлёт науки и искусства. Её дружба с великими европейскими писателями и философами, её внимание к вопросам культуры, её ум и воля – всё это сделало образ Екатерины II поистине Великим.

В нашем XXI веке человечество столкнулось с неожиданной проблемой катастрофического падения уровня культуры во всём мире. Разрушаются памятники, отменяются традиционные человеческие ценности, запрещается литература на одном из богатейших языков мира – на русском языке. Пришла пора пробудить всемирную культуру для нового взлёта!

Интернациональный Союз писателей уже многие годы поддерживает творчество литераторов всех жанров и направлений во всех уголках мира. И сегодня перед вами произведения наших современников о судьбах человеческих и судьбах человечества.

В разделе «Проза» читатель найдёт немало интересного материала.

Извечной теме взаимоотношений человека с природой, с животным миром посвящены рассказы известного российского писателя и поэта Тамары Булевич «У Медвежьей горы» и «Лосёнок Валька». О радостях и горестях послевоенной жизни рассказывает повесть лауреата литературных конкурсов, писателя Альберта Кайкова «Семья фронтовика».

Произведения финалиста конкурса Московской литературной премии-биеннале 2020–2022 Лидии Шишкиной балансируют на грани реальности и сказки. То некие мистические силы вмешиваются в путешествие молодых студентов по северным лесам, то сказочный домовой Васенька мирно живёт с хозяевами дома, помогая им во всех делах.

Жизнь замечательного российского писателя, сценариста, публициста Ирины Ракши наполнена такими удивительными событиями, встречами и делами, что, читая её воспоминания, можно воистину открыть для себя ушедшую советскую эпоху. Читайте в этом альманахе рассказ Ирины Ракши «Дверь на чердак».

Несомненно, порадуют читателя добрые и волшебные лирические миниатюры писателя и поэта Елены Щербаковой.

Поэзия представлена в альманахе произведениями Александра Золотова-Сейфуллина, Татьяны Калашниковой, Эльвиры Тишины, Елены Щербаковой, Ирины Шульгиной, ТаТьяННы МарТьяННы.

Раздел «Публицистика» наполнен статьями, очерками, эссе, посвящёнными самым актуальным проблемам современности.

Невозможно не коснуться в наше тревожное время такой горячей темы, как война! Через страшные войны прошло человечество в XX веке, и теперь нам необходимо осознать, насколько хрупок мир в наших руках. Этому посвящено эссе Татьяны Калашниковой «Война со вкусом послесловия».

В наше время мы как никогда осознаём ценность человеческой жизни. И как же хочется продлить её! Этой теме посвящена статья кандидата химических наук, азербайджанского писателя, публициста Сарии Маммадовой «Секреты долголетия».

Редкой в наши дни теме генеалогии своего рода посвящён цикл писателя, поэта, краеведа Екатерины Евстигнеевой «Сказки и явь Родовода».

Тема русского казачества всегда стояла остро и в русской истории, и в русской культуре. Кто они, эти гордые люди, живущие под девизом: «За веру, народ и Отечество»? Об этом читайте очерк Лии Молоковой.

Встречайте альманах «СовременникЪ», посвящённый Екатерине Великой.

Проза

Тамара Булевич

Тамара Булевич – известный российский писатель, поэт, член Союза писателей России, Академии российской литературы, Интернационального Союза писателей, официальный представитель Международной гильдии писателей (Германия) по Красноярскому краю, многократный лауреат всероссийских и международных литературных конкурсов с вручением двух золотых медалей им. К. Симонова (Москва), медали «Золотой Пегас» (Хорватия); лауреат конкурса «Её величество книга!» (Германия), Международной гильдии писателей и Лейпцигской книжной ярмарки (Лейпциг, Германия) с вручением золотого диплома и медали за роман «Горячие тени»; лауреат конкурса им. Мацуо Басё (Япония). В Нью-Йорке в 2016 году в питчинге ежегодной писательской конференции получила высший балл жюри и литературных агентов за книгу «Самоцветы Сибири» на английском языке. В Центральном доме литераторов презентовала книгу «Тайга заповедная» и была номинирована Интернациональным союзом писателей на литературную премию им. Л. Н. Толстого. «Личность года 2013» Международной гильдии писателей.

С 2019 года является членом общественного Совета при министерстве культуры Красноярского края.

В 2021 году за высокое литературное мастерство получила грант губернатора Красноярского края на дальнейшую литературно-художественную деятельность.

В 2019 году принимала участие во встрече депутатов Государственной думы РФ с писателями и поэтами ИСП.

В 2022 году принята в Международную академию науки и искусства.

Изданы 24 книги прозы и поэтический сборник «Моя планета».

Живёт в г. Красноярске.

У Медвежьей горы

Рассказ

День разгулялся по-весеннему яркий, пронзительный и тёплый. Бездонная синева неба, казалось, и все земное тянула за собой ввысь. Улыбчивое солнышко весело катилось золотистым колесом к своей горке.

Андрей Амосов вёз жену и дочку на дальнее отцовское зимовье у Медвежьей горы, где они ещё не бывали. Каменистая верхняя дорога по гористой тайге во всякую погоду служила ему добрую службу, выбрасывая из-под быстрых колёс уазика красноватую глинистую пыль. Подъезжая к пихтовому яру, остановился. Оля с Настёной вышли из машины и тут же замерли от красоты – этой неотразимой, завораживающей картины изумрудно-голубого эвенкийского океана. Простёрся он безбрежным разливом на все стороны света. Андрей старался бывать здесь реже, чтобы глаз не привыкал, чтоб сердце всякий раз ликовало и праздновало неповторимое величие природы, будоражащее воображение и тешащее гордость, что родился и вырос в этой божественной колыбели. Они долго и шумно восторгались изумрудными зайчиками, скачущими в игривых радужных лучах над парящей, плещущей волнами тайгой. Её величие, вобравшее суровость древних причудливых скал, таинственность недоступных ущелий, вековой сумрак непроходимых распадков и бесконечный перезвон мелких безымянных речушек, завораживало, обновляло и укрепляло душу, снимая с неё усталость от долгой северной зимы. С высоты яра особенно хорошо были видны стройные, стремящиеся в небеса златоствольные сосняки, нежные светлохвойные лиственницы и царственно могучие красавцы кедры. Тайга пленила, заманивала в благодатные лесные дебри.

– Пап! И это всё-твоё?!

– Наше, Настенька, эвенкийское. Загляденье-то какое! Аж глаза печёт и слепит. Отогревается тайга-матушка, теплеет. От поднебесья – голубая, а от хвойников – зелёная. Жадно вбирает в себя щедрое солнышко и парит, парит. Видите, как над ней марева колышутся и бьются о горизонт? И Тунгуска в белых бурунах пёстрой змейкой вьётся по низинам и взгоркам. А то, смотрите, вдруг полетела стремительно радужной стрелой к богатырю Енисеюшке. С даром чистых вешних вод летит… Ну, любушки мои, омылись весенней свежестью, надышались ветра вольного. Теперь милости прошу на железного коня нашего. Поспешайте, однако. И вас дела ждут, а меня и вовсе – охота, охота долгожданная.

Настеньке недавно исполнилось пять лет, и её впервые взяли в тайгу. Она всю дорогу торопила отца.

– Едешь, папка, как деда Вэнко по стойбищу на собаках.

– Настёна! Ты же любишь на собаках кататься?

– Так там не по дороге, а по тропинкам. Тут хочу поскорее увидеть зимовье деды Вани. Ты, пап, помогал своему папке строиться, правда?

– Помогал. Давно это было. Тогда мы с мамой Олей ещё не нашли тебя под ёлочкой.

– А говорил, аист меня принёс на крышу.

– Да-а-а? Призабыл или что-то напутал. Нет-нет. Всё-таки под ёлочкой, в жарках. Ты ведь знаешь наш таёжный цветок?

– Знаю-знаю. Деда Вэнко и ты привозили нам с мамой букетики. Они похожи на розы, только во сто раз красивее.

– Точно, дочка. И ты похожа на весенний жарок. Такая же яркая, на тонких ножках.

Увидев избушку издали, Настя захлопала в ладоши, подпрыгивая на заднем сиденье лёгким мячиком.

– Папка! Это я нашла, я нашла зимовье деды Вани, я!

Выгрузив свежие запасы продуктов и всякую мелочь для сезонной охоты, дружное семейство быстро распределило, кому и что предстоит сделать. Маме Оле: обогреть, прибрать избушку, приготовить обед. Настеньке: нарвать букет весенних цветов для мамы. Папе Андрею: всё остальное.

Малышка первой принялась за работу. Она шумно, играючи бегала вокруг зимовья, крепко держа в кулачке недавно вылезшие на свет пушистые фиолетовые подснежники.

– С корнем, дочка, цветочки не рви. Им больно. Нежно ломай стебелёк. Тогда подснежники станут охотно расти здесь ещё много лет. И твоим деткам сгодятся.

– Пап, а я скоро женюсь на Косте Расторгуеве. Он правда- правда хороший. Мне конфетки в садик приносит.

– Ай-ай-ай, Настя! Тебе ж доктор строго запретил есть сладкое. Вот матери расскажу. Пусть хорошенько отшлёпает. И с женитьбой не торопись. Мала ещё.

– Дак… у нас в садике все женятся.

– Ладно, занимайся делами. Потом поговорим.

Андрей отгрёб от стен избушки старую хвою, наломанные ветром и вмёрзшие в ледяные бляшки пихтовые ветки. Потом не спеша принялся разбрасывать вокруг избушки ещё не обогретый, пористый наст.

– Пап! Смотри-смотри скорее! Там медвежатки! – громко и радостно вскрикнула восторженная Настя, подбегая к отцу. Размахивая подснежниками, она показывала ими на косогор и тянула отца к медвежьему семейству. Андрей едва удерживал её. Взяв дочь на руки, крепко прижал её к груди.

Неподалёку вдоль косогора лежало знакомое, давно поваленное ураганом дерево. Амосов часто наблюдал за ним. Отшлифованные до белизны корни издали казались ему множеством человеческих рук, распростёртых в немой мольбе и нетерпении к небесам. По стволу с расщепившейся, свисающей клочьями корой, играя в догонялки, кувыркаясь и переваливаясь с боку на бок, тузили друг друга два годовалых медвежонка. Здесь же, греясь в тёплых лучах полуденного солнца, стояла, слегка покачиваясь и томясь, матёрая медведица.

– Дочка! Туда нельзя! Их мама не любит, когда к деткам подходит кто-то чужой. – Андрей с дочерью на руках спокойно, без резких движений, чтобы не привлечь внимание медведицы, направился к зимовью.

– А ты, папочка, сам рассказывал сказку про девочку Машу, которая жила у медведей и съела похлёбку маленького Мишутки. – Недоверчивый и почти плачущий голосок дочери не предвещал ничего хорошего. Отцу ничего не оставалось, как приготовиться к серьёзному разговору и защите.

– А вот и нет! Девочка вовсе не жила с медведями, а просто заблудилась и случайно набрела на их домик. Дедушка Лев Толстой хотел рассказать Настеньке и всем детишкам, как живут эти умные и добрые звери.

– Почему же мы убегаем от них, если они добрые? – Настя вырвалась из объятий отца, спустилась на наст и снова попыталась бежать к весело играющим медвежатам, громко мычащим и повизгивающим от удовольствия.

– Настя, послушай и постарайся понять. Все сказки начинаются и заканчиваются в детских книжках. Они живут там. В сказках люди разговаривают со зверями и птицами человеческим голосом. Там они общаются, понимаешь, как мы с тобой, и хотят, чтобы птицам, зайчатам и лисятам было хорошо. Дружат с медведями. Но в настоящей жизни не всегда так получается. В тайге человек и медведь, если они умные и добрые, стараются не встречаться, близко друг к другу не подходить. Помнишь, мы смотрели медведей в цирке, там медведи все хорошие. Дяди учат их дружить с артистами и зрителями. Учат любить детишек. Таких, как ты.

Настя утвердительно кивнула головой.

– Но в тайге, дочка, встречаются и плохие медведи. Мы же с тобой не знаем, какие эти, правда?

– Так давай сходим к ним и узнаем. Может, наши – добрые?

– Нет, доченька, лучше оставить их одних. Видишь, как им весело без нас. Да и в сказке медведи очень рассердились, когда увидели, что в их домике появился кто-то чужой. Помнишь: сломал стульчик, смял постели. Мишутка даже хотел укусить за такие шалости Машеньку.

– Вот и неправду написал дедушка Лев толстый!

– Настенька, не толстый, а Толстой. Это его фамилия. Он великий русский писатель. Повтори!

– Дедушка Толстой – наш большого роста писатель. А я говорю дедушке Лёве, что медведи так не живут и на людей не сердятся. – Её личико обиженно скривилось, и чёрные бусинки глаз покрылись влажным перламутром. – Нам в садике Галина Ивановна говорила, что эвенкийские медведи – самые умные и любят людей и деток. Живут и спят в берлоге. Похлёбку не варят. У них нет печки, а кушают ягоды и мёд. – Настенька из-за возникших противоречий в её маленькой головке недоумённо и испуганно смотрела на отца, не понимая причины его нарастающей и как-то передающейся ей тревоги.

– Пойдём-ка, Настёна, в избу, к маме. Она заждалась нас. Наверное, наготовила всего… вкусненького. – А сам оглянулся на медведицу, которая уже обнаружила их. Встала на задние лапы, злобно рычала, кидая изо рта на сушняк жёлтую пену.

Андрей спешно посадил дочь на плечи и быстро зашагал к избушке. Настя всем своим хрупким тельцем сопротивлялась, оглядывалась и обеими ручками махала медвежатам.

– Папа, зачем дяди в книжках пишут неправду? И твой дедушка Лев – тоже. Напиши ему, чтобы он так больше не делал! – Настенька горько расплакалась. Видя быстрое их возвращение и слёзы дочери, Ольга забеспокоилась.

– Что случилось?!

Андрей молча поднёс к губам указательный палец, чтобы та замолчала. Раздев малышку, вытер рукавом рубашки её ручейки горючих слёз и усадил за столик.

– Предлагаю, мама Оля, напоить нас вкусным таёжным чаем. Мы с дочей хотим много разного варенья да полную, с горкой, вазу домашнего печенья. И сладких пирожков с морошкой – тоже. – Как ни в чём не бывало он беззаботно высказывал жене одно пожелание за другим и одновременно помогал ей в приготовлении заказанного чаепития.

Пыхтящий, ухающий, подпрыгивающий на раскалённой буржуйке чайник источал запах сочных веток смородины. По особому случаю Ольга насыпала в берестяную вазочку любимых дочкиных конфет «Мишка на Севере». Тут уж Настенькин мир сразу заискрился радостью. После чаепития Настя без умолку болтала с мамой, разбирая пакеты привезённых из дому игрушек и вприпрыжку разнося пушистых зверушек по углам и лавкам зимовья.

Воспользовавшись подходящей минутой, Андрей заторопился в лес, якобы за валежником. А сам незаметно (чтобы не насторожить дочку) снял с крючка заряженный карабин и вышел. Спрятавшись за пушистой пихтушкой, стал наблюдать за медведицей. Было видно, как два неугомонных шоколадных мячика не раз пытались вернуться к полюбившемуся им сушняку. Но медведица торопливо и умело направила игривых медвежат за косогор, к реке.

Андрей снял карабин с плеча и спрятал под куртку. «Теперь она с медвежатами сюда не вернётся: за рекой лосиные тропы. Вот и умница. Нечего нам выяснять отношения при детях».

Прошлым сентябрём Андрей пригласил двух городских парней из бригады на глухариную охоту. Всё, что знал о ней от отца, рассказал и показал им. Привёл на это токовище и продолжал учить: «Не спешите стрелять. Насмотритесь, наслушайтесь. Когда ещё удастся соприкоснуться с таким чудом! Ищите изначалие песни: что-то вроде чётких постукиваний: “тэке… тэке”. Потом звуки сольются в короткую трель и. точение! “Скжищи-скжищи-скжищи!” Слушайте дальше и ждите пятиколенную “чи-чи-фшя”. Это и есть их миг глухоты перед безжалостной пулей. Глухарь, как говорил отец, на рану крепок. Его ахиллесова пята в основании крыла. Хотя современные ружья намного мощнее прежних. Но не будем о грустном. Следуйте за глухарём сердцем. Сердцем же запоминайте все неповторимые колена так волнующей охотника песни».

Над токовищем сгущались сумерки. Урман становился темнее и тише. Только чернозобый дрозд нет-нет да и затянет своё нервозное пение, прерываемое трескучей позывкой «ка. ка». Впереди короткая ночь. Неподалёку от тока разбили палатку. Андрей разложил уютный «токо-костерок». До трёх часов ночи тянулась тихая, приглушённая беседа за травяным чаем. Но чуть посерело небо, ёкнула, встревожилась амосовская охотничья душа: «Вот что, мужики, ружья за спины – и вперёд!»

Они крадучись гуськом направились к выбранному засветло схрону. Услышав со спины нарастающий свист, Тарасов остановился и боязливо спросил у Андрея: «Что это?!» Тот чуть слышно и нервно оборвал его: «Молчи ты! Говорил жени звука! Глухарь летит».

Обернувшись на лопотание крыльев, увидел спешащего на свидание самца. Следом за ним пролетели ещё три. Потом пятый, седьмой… «Славненько натокуемся!» – порадовался бывалый охотник. Птицы разлетались по разные стороны тока и ныряли в чёрную крону деревьев. Дойдя до места, Андрей услышал звуки, скорее напоминающие негромкое щебетание пичужки, чем запев царственного глухаря. И первая долгожданная песня провалилась в ночь.

Чуть ближе на сухой осине раздалось отчётливое «тэке. тэке», пение учащалось. Отрывистые, трудно воспроизводимые звуки уже сливались в мелодичную трель, мягко, без паузы переходящую на собственно песню, более чувственную, нежную.

Парни не раз порывались к поющим соснам, но Андрей удерживал их, грозя увесистым кулачищем. И только в первых лучах разгорающейся зорьки отпустил их от себя. А сам, затаившись, продолжал слушать душой и утопать в чарующей реликтовой глухариной симфонии. И вот точения любо- страстцев стали редкими, одинокими. Амосов решил начать охоту. Прислушавшись к солисту на кружевной лиственнице, сделал несколько подскоков к ней и растворился в её шелковистых ветках. У него над головой «точил» матёрый самец. Терпеливо прослушав несколько его песен, Андрей дождался для себя стартовых «чи-чи-фшя» и хвостового щелчка – «пыр-р-р». Что-то тёплое тут же коснулось кончика его носа. «Спасибо! Будем считать – к удаче». И выстрелил. Не подходя к шумно упавшему к ногам глухарю, узрел в пятнадцати шагах низко сидящего на раздвоенном суку старой ели ещё одного, поющего…

Тарасов и Смоляков за две предрассветные зорьки тоже положили в рюкзаки каждый двух увесистых самцов. Андрей считал это даже избыточным отстрелом для удовлетворения охотничьего азарта. В оставшееся время охотникам всегда есть чем заняться: насладиться осенними дарами и красотами пылающей багрянцем тайги, отогреть душу у магических костров, омыть её небесной чистотой звёздного шатра. Почувствовать себя частичкой калейдоскопа природы и послужить ей.

Во второй половине воскресного дня, перед отъездом в посёлок, хозяин повёл гостей к речке, на песчаник, где сытые, непуганые глухари, готовясь к скорой зиме и грубой пище, набивали безмерные желудки галькой. В момент гальчевания они всегда были так увлечены, так доверчиво беспечны, что любая жестокая, бездумная рука могла в один миг уничтожить целые группы и выводки. При таких обстоятельствах и погиб его отец, знаменитый эвенкийский охотник Дмитрий Амосов. На суде преступники скажут, что он сам схватился за дуло, не давая убивать птиц, и произошёл самопроизвольный выстрел…

На песчаник слетелось около сотни прекрасных и гордых птиц. Величавые буро-рыжие копалухи, сизо-бурые, краснобровые самцы и вечно дерущийся молодняк.

Присев на песок, Андрей наблюдал редкую картину их «галечного» отрешения и не заметил вскинутые на поражение глухарей ружья гостей. Но, оказалось, их настрой был преступно твёрдым. Войдя в раж, браконьеры устроили настоящую бойню, запихивая и уминая в припасённые кули самых крупных особей.

Амосов обезумел от горя, как будто на глазах погибали один за другим родные, близкие люди. А его самого беспричинно и безнаказанно изваляли в дерьме…

Чтобы остановить этот кошмар, он вынул рожок из карабина и стал прицеливаться то в Тарасова, то в Смолякова: «Пристрелю подлецов, если не уймётесь!» Не на шутку испугавшиеся, трусоватые браконьеры, побросав ружья, кинулись бежать к «ниве», волоча за собой кричащие и стонущие кули.

Оставшись один на берегу, Андрей упал на окровавленный галечник и долго и безутешно рыдал под разрывающие душу, почти человеческие всхлипывания подранков.

Семья Амосовых прервала долгожданный отдых и вернулась домой. Андрей Амосов перевёлся в бригаду другой буровой, только бы не видеть ненавистные ему лица нелюдей. Лица убийц его доверчивых таёжных друзей.

Лосёнок Валька

Дмитрий Амосов часто бывал с сыном-крохой Андрюшей в роддоме при фельдшерском пункте, оставляя двухлетних Толю и Колю дома на попечении рано овдовевшей, бездетной сестры Сони, решившейся на время оставить солнечный Сочи и помочь брату подрастить малолетних детей. Дмитрий уволился с буровой, чтобы стать малышам и мамой, и папой.

Каждый год с весны и до первого снега семейство проживало на дальнем зимовье. Сытно кормили их неисчерпаемая тайга и большая рыбная Тунгуска. Потомственный таёжный промысловик обеспечивал семью всем необходимым. Подрастающие парнишки охотно помогали ему. Отец приучал сыновей к тайге. Теперь она им мать. Сам же любил берендеево царство всей душой, преданно и заботливо. Оберегал свои угодья от браконьеров, заботился обо всех обитателях. С раннего детства приучил мальчишек добрыми делами почитать зелёную кормилицу, строго требовал соблюдать свои лесные заповеди: «Понапрасну – не губи!», «Беззащитным – не вреди!», «На дармовое-не жадничай!» Не словами, на деле показывал, как следует жить в таёжным мире. Сыновья в своей уже взрослой жизни, жизни без отца, помнили эти наказы. Хранили в памяти и случай, как отец однажды привёз в дом маленького лосёнка, названного им Валькой. До мельчайших подробностей он запечатлелся тогда ещё подростку Андрею…

Малыш Валька едва стоял на нестойких, дрожащих, непослушных ногах. Скорее всего, был у лосихи вторым телёнком, по воле какой-то нелепой случайности отбившимся от матери. Отец, «ставя на учёт» глухариные кладки, сильно испачкался и решил спуститься к распадку, чтобы привести себя в порядок. Подойдя ближе, прислушался. Впереди что-то трещало, ёрзало и билось о воду. Рискуя безнадёжно увязнуть в вековых завалах, увидел маленького лосёнка и высвободил его из смертельно опасного плена. Смельчаку, тут же названному им Валькой, не дал и недели от роду. Оголодавший и слабый, тот отчаянно пытался самостоятельно выкарабкаться на сушу. Но скользкий трухлявый сушняк обламывался под острыми и быстрыми копытцами, крошился и снова тянул упрямца в студёную талую воду. Этот треск, услышанный Амосовым, и спас бедолагу. Не произойди встреча с отцом – ему б не жить!

В доме Валька быстро освоился, отогрелся на старом отцовском полушубке. Напился молока с манкой, отоспался. Назавтра уже шустро бегал по подворью, брыкался, высоко подпрыгивал и тузил забор. Полюбил тётю Соню, почему-то считая именно её своей матерью. Стоило той спуститься с крыльца, как чуткий Валька оставлял забавы, мчался к «мамке» стрелой, облизывал, тычась симпатичной мордочкой в её живот. А когда она выносила лосёнку пойло – молоко с кусочками размоченного хлеба, – чуть не сшибал кормилицу с ног, на лету хватая и засасывая в рот края цветастого фартука, подаренного братом ко дню 8 Марта. От фартука вскоре остались лишь жалкие, жёваные лохмотья. Прислонив ведро к забору, тётя Соня ногами и руками пыталась удерживать его в стоячем положении. Но Валька всякий раз, прежде чем приступить к очередной кормёжке, старался поддать долгожданному ведру копытом и только после этого спешно окунал в аппетитное питьё ушастую мордочку. Изредка его голова высовывалась наружу, чтобы хлебнуть воздуха. Лосёнок громко сопел, фыркал, мотал белой мокрой мордой. В такой час откладывались дела и семья с восторгом наблюдала за любимцем. К концу трапезы Валька от копыт до холки был в молоке и крошках. Пойла хватало на всех нас. Лобастый шустрик не по разу благодарно обегал семейный круг, оставляя на каждом печать телячьей нежности и признательности, а заодно изрядно пачкая одежду своих почитателей. За сутки малыш набирал около двух килограммов привеса.

– Осенью, – вспоминал Андрей, – отец навсегда разлучил нас с лосёнком. «Это зверь. Таёжный зверь! Не игрушка вам. Его место там, на лесных тропах». И увёз Вальку на дальнее зимовье, за Медвежью гору. Быстроногого, упитанного, с явно обозначившимися, набухающими на лбу бугорками.

Как-то, два года спустя, отец повстречался с ним на узкой каменистой лосиной тропе. Отец узнал его издали. Но Валька остановился первым. Задрав голову, долго смотрел на идущего навстречу человека. Чувственными влажными волосатыми ноздрями втягивал глубоко в себя летящий от него ветерок. В раздумье переминался с ноги на ногу, хрипло мычал, прижимаясь упитанным крупом к поросшему лишайником скальному выступу. И замер, словно что-то сопоставлял и припоминал…

Отец остановился в десяти шагах от могучего красавца. Протянув к нему руки, тихо позвал: «Валька! Валька.» И тут же, вздыбив копытами известняковую пыль, молодой лось ринулся к своему спасителю. Приблизившись, несколько раз обежал его, потом остановился, приосанился. Мотал головой, словно хвастался сильными ветвистыми рогами. Добродушно хоркал, сопел, хукал, как в лосячьем детстве, осторожно прижимаясь к родному существу торсом. Потом подошёл вплотную. Стал лизать лопастым розовым языком старенькую фуфайку, лицо и руки отца. В холке Валька вымахал под два метра и весил около полтонны. Растроганный благодарной памятью отец дрожащими ладонями гладил доверчивую, тычущуюся в него Валькину морду. Зверь млел от удовольствия, когда добрый человек ласково трепал за длинные уши, теребил свисающую на грудь клином густую шелковистую бороду, одобрительно хлопал ладошками по высоким, стройным ногам.

Так вот они долго и близко общались, оба довольные и счастливые от неожиданной встречи, хорошо понимая друг друга и разговаривая на языке идущих от сердца звуков и телодвижений. Расходились в разные стороны медленно, неохотно, будто зная наперёд, что никогда уже их тропы не пересекутся.

Дмитрий Амосов погиб в тайге не от клыков и копыт диких зверей, с которыми прожил свой век бок о бок. Его убила шальная браконьерская пуля, бездумная рука злого, ненасытного человека. Нет, не человека. Нелюдя. В ту горестную весну, навечно разлучившую сыновей с отцом, старшие близнецы, Анатолий с Николаем, бороздили моря и океаны капитанами дальнего плавания, «младшенький», Андрей, работал в Эвенкийской нефтеразведке бурильщиком.

Сыновья помнят и любят отца по-прежнему нежно, как своего.

Ирина Ракша

Ирина Евгеньевна Ракша – известный русский прозаик, автор многих книг, изданных в России и за рубежом.

Кавалер высоких наград: от медали «За освоение целинных земель» (1956 г.) до ордена Дружбы (2008 г.), ордена Святых Кирилла и Мефодия (2018), ордена Святой Анны (2021). Лауреат многих литературных медалей и премий: «Золотое перо России», имени Шукшина, имени Есенина, «Золотой витязь», «Пушкинская медаль», медалей имени Чехова, имени Бунина, имени Ахматовой и других.

За достижения в искусстве имя Ирины Ракша включено в различные энциклопедии, а также в Книгу рекордов России (2008 г.). Российская академия наук присвоила её имя планете Солнечной системы № 5083 Иринара.

Имеет звания: академик Академии российской словесности, Народный писатель России.

Дверь на чердак

Новелла

Пётр Иванович, спасибо за присланный мне по интернету видеофильм о Гене Шпаликове, тоже вгиковце, как и мы с Юрой. Вы очень порадовали меня этой новогодней «посылкой», этим коротким фильмом о Гене, который я раньше не видела. Он хорош, но только, как всегда, в нём лишь малый кусочек правды. И про его жену – милую, одарённую актрису Инну Гулаю – тоже маловато. А ведь у них дочь была. На горе ребёнку, они то сходились, то расходились. Думаю, потому, что жене не под силу был его огромный вездесущий талант. А вот её-то, Инну, мы с мужем хорошо знали. Особенно после фильма «Время, вперёд!» Михаила Абрамовича Швейцера, где она играла главную роль, а мой муж, Юрочка Ракша, по приглашению режиссёра был на фильме главным художником-постановщиком. Это он нашёл близ Керчи на пустыре замечательно декоративный остов заброшенного, заржавевшего с 30-х годов завода, где и проходило всё действо фильма. Натуру снимали летом 1964-го под Керчью. А жили в самом городе, в тесной, хоть и центральной, гостинице. Вся съёмочная группа. Швейцеры – Миша и его умная красавица и помощница жена Сонечка Миль- кина – и актёры, конечно: Юрский, Куравлёв, Гулая, Ян- варёв и другие. А я к Юре туда прилетела чуть ли не на всё лето. Так что жаркая, пыльная, залитая слепящим солнцем и просоленная кружевом морского прибоя Керчь у горы Митридат, да ещё с белым сухим виноградным вином из пивных бочек на каждом шагу, на каждом углу, по 20 копеек стакан, навсегда нам стала почти родной. Так вот, именно там замужняя прехорошенькая, по-детски милая Инна Гу- лая (вспомните фильм «Когда деревья были большими») и влюбилась в моего Юру. (Шпаликова там не было.) Влюбилась тихо и вполне серьёзно. Юрочка, конечно, рисовал её как главную героиню фильма и в эскизах, и в раскадровках, и портреты писал, которые сейчас в музеях. Да и потом, в Москве, тоже работая на «Мосфильме» и порой приходя к нам в гости, Инна всё хотела его увести из нашей семьи. От меня лично. Но напрасно. Просто она, наивная, не знала, не разгадала моего однолюба Юрашу. Не знала, что такие тоже бывают на свете. Да и дочку Анечку мы зачали там, в Керчи. Молодые, загорелые, влюблённые. А родилась Анютка у нас уже в Москве, в чудесном сиреневом месяце мае, как раз после возвращения со съёмок. Даже Сонечка Милькина всегда радостно, любовно провозглашала и нам, и всем вокруг: «А Анютка-то ваша – это ведь дочка наша, родной наш ребятёнок, керченский, вылупилась из “Время, вперёд!”» Своих детей у Швейцеров не было. Умирали. Поскольку родители были кузенами, родными по крови. Умер, на горе всем, и последний кроха сынок.

А с Геной Шпаликовым, мужем Инны Гулаи, мы ведь тоже учились во ВГИКе, на сценарном, только в разных потоках, на разных курсах. Он – много раньше. Учились там и Кеоса- ян, и Говорухин, и Котов, позже Володарский и пр. И он, Гена Шпаликов, которому поставили сейчас при входе во ВГИК памятник. Во весь рост. Вполне заслуженно. Причём всем троим ярким выпускникам – Шукшину, Андрею Тарковскому и Гене. Они не были интеллигенцией высшего класса. Разве что Андрей, сын дивного поэта Арсения Тарковского. Но, думаю, из всех троих именно Гена был самый-самый. О чём те, кто был тогда рядом с ним и вокруг, не знали или не хотели знать и видеть, что он был и прозаик, и сценарист, и Поэт, и уже потому среди всех – самый-самый. Настоящий художник был, словно без кожи. Где ни тронь – всё больно.

Я не уверена, что этот хрупкий памятник долго простоит на этом месте, на этом суетном проходном пятачке. «Ростовичок» – так говорят о таких работах скульпторы- профессионалы. У ВГИКа не то место для «ростовичка». Не тот материал. И поставлен он низко, приземлённо. У проходной лестницы и хлопающих дверей. И ещё мысль добавлю: более разных, даже не близких друг другу людей, чем эти трое, трудно было тогда найти. Не только в институте – в стране. Их бы лучше разнести по разным весям и точкам земли. Как, например, поставили памятник Шукшину на Алтае, в родных Сростках, на деревенской горе Пикет.

Как-то Юра вернулся с работы с «Мосфильма» и говорит мне: «Сегодня встретил на студии Гулаю. В коридоре случайно. Сама не своя. Говорит мне: «Ты ничего не знаешь?» – «Нет, – говорю. – А что?» – Она возмущённо: «И даже не слышал?» – «Нет. Не слышал. А что такое?..» У неё глаза остекленевшие. «Ужас, – говорит. – Ужас. Вот что. Мне заслуженную не дали!.. Лариске Лужиной дали, Польских дали, а меня даже в списке не было. Ужас. Ужас». А сама как гипсовая, бледно-обморочная.

Я хотел как-то её успокоить, мол, ерунда. Позже дадут. Но она молча повернулась и, как глухая, побрела по коридору. Дальше и дальше, всё повторяя: «Ужас. Ну просто ужас…».

* * *

Однажды зимой в 76-м (я тогда уже выпустила несколько своих книг и была принята в члены Союза писателей СССР как одна из самых молодых) я в очередной раз, взяв в Литфонде на 24 дня путёвку со скидкой, жила и работала (повесть писала) в нашем лучшем писательском Доме творчества в Переделкине. Членам союза путёвки давали со скидками, и даже можно было многократно продлевать путёвки. Трёхразовая кормёжка ресторанная, персональный номер. И Москва под боком. Дом творчества всегда был полон. Особенно писателями из провинции. И вот как-то в конце обеда в столовой подходит ко мне мой полный жизни и весёлой энергии приятель, драматург Гриша Горин, тоже живший тогда в Доме творчества и, очевидно, писавший свою очередную талантливую пьесу, и, склоняясь ко мне, сидящей над тарелкой, говорит, жутко картавя и шепелявя (кстати, очень даже симпатично, по-детски как-то): «Ириф, я слыфал, ты сегодня в Москву собралась, меня заодно не прихватишь?»

И вот мы вдвоём с Гришей уже едем: я за рулём своего «жигулёнка-копейки», хоть и звала её «Ласточкой», а Гриша бок о бок, рядом, с портфелем на коленях и в синем пальто. Почему-то образ Гриши Горина у меня всегда ассоциируется с синим цветом. Объёмный Гриша занимает почти половину салона «копейки» и мешает мне при переключении скоростей. Но терплю. Едем в сумерках сквозь заснеженную переделкинскую ароматно-хвойную зиму. За окном вечереет и немного метёт. Проплывают мимо заборы-заборы. За ними чернеет, как налинованный, частокол сосен, рвущихся к небу на свидание к звёздам, – это всё участки «великих» творцов. А сквозь стволы, в глубине этих усадеб, уютно мелькают огоньки – это мигают окна писательских дач. Подумала: «А интересно, что это там эти великие и невеликие старики, поэты и драматурги, пишут сейчас для человечества? Какую такую “нетленку” выдают на-гора? Что хотят по себе оставить в веках? Что выстукивают их пишущие машинки, пока на кухнях их жёны или кухарки готовят им ужин?»

Потом мы с Гришей выезжаем на Минское шоссе. На Минку. Мотор моей «копейки» гудит послушно, спокойно. Вдоль шоссе цепочкой зажглись фонари. Тут гораздо светлее и шоссе не очень загружено. Порой слепят огни встречных фар. Впереди ещё километров семь – и Москва. Справа по ходу дешёвый подмосковный мотель светится потными окнами – кургузый панельный дом с рестораном, где вечно в барах и номерах наливают и пьют, наливают и пьют. В общем, «кутят» и городские нищеброды-предприниматели, и иногородние командировочные, наконец дорвавшиеся до воли… Потом начнётся Кутузовский проспект, арка победы над Наполеоном. Потом слева будет Бородинская панорама с огромным круговым полотном Франца Рубо. Потом по обе стороны шоссе – огромные престижные монстры – жилые дома правительства. И, конечно, дом генсека Брежнева. А там дальше и метро, где Гриша сойдёт.

Я люблю сидеть за рулём своей «копейки». Люблю движение. Чувствую себя легко, свободно, как рыба в воде. Или птица в небе. Первый свой «жигулёнок» мы с Юрочкой купили в 69-м на с трудом скопленные деньги, которые наскребли, назанимали. Экзамены на шофёрские права, в отличие от мужа, я не сдавала. Схитрила. Мне помогла получить их моя подружка, хорошая поэтесса Инна Кашежева. У неё знакомый работал в милиции. Вот с тех пор я и езжу за рулём безаварийно десятки лет, считай – всю жизнь. Езжу, кажется, даже лучше, чем хожу по земле. И Юрочку моего люблю возить. Его картины, мольберты, его подрамники. Ездили даже в Болгарию отдыхать. Через Румынию, через убогую, заплёванную Констанцу, к друзьям, болгарским художникам Кирову и Божилову. В их дивный древний Пловдив, который Юра так живописно отобразил и тушью на ватмане, и маслом на холсте.

Ну так вот. Едем, значит, мы с Гришей Гориным, болтаем о том о сём. И вдруг он спрашивает:

– А почему ты не в главном корпусе поселилась, а в этом старом двухэтажном коттедже?

– А в деревянном доме как-то уютнее, здоровее. Я там наверху одна. Почти под крышей. Тихо. И топят жарко. Форточку открытой держу. Утром сверху посмотришь: так чисто, бело-сплошь берёзы в снегу. И синицы-подружки свистят. Будят. Рассядутся зелёненькие на фортке, как ноты, и звенят, звенят- есть просят. Кормлю. Уборщица ругает, а птицы ликуют.

А Гриша продолжает, подхватывает:

– И ты, конечно, приносишь кашу, хлеб из столовой, за окно крошишь? Прямо на крышу примыкающей снизу тёплой террасы?.. Там обычно слепой наш поэт живёт, Эдуард Асадов, кажется?

Я усмехаюсь.

– Верно. И вообще трижды в день по снежку пробежаться полезно. В главный корпус. Поесть.

А Гриша, глядя вперёд на дорогу, продолжает – картавит и шепелявит, симпатично так, по-ребячьи:

– В общем, ты на втором этаже живёшь? Я правильно понял? Келья под самой крышей, под чердаком? Дверь направо от лестницы?

Я киваю:

– Не люблю в главном корпусе. Там вечно в холлах народ. По телефону орут. И гардероб там, и суета. А у меня на чердаке тихо. Даже стука асадовской машинки не слышно. – И добавляю: – Кстати, он мне недавно подарил свою новую книжку стихов. Всё же он очень хороший поэт, чтоб там критики ни писали. Только зря он на глазах чёрную тряпку эту носит в пол-лица. Лучше б носил светлую. Жаль, сказать неудобно. Вдруг обидится. Гриша добавил:

– Он часто дома в Москве ночует. Потому там и тихо.

– А я правда крошу в фортку на его крышу хлеб. Птицы привыкли. Прилетают по расписанию кухни. Сидят. Ждут. Всякие там: синички зелёные, и поползни, и снегири красногрудые. Чудо как красиво на белом.

Гриша вздыхает:

– А заметила, воробьёв в Москве что-то совсем не стало? То ли вороны всех пожрали, то ли химия. Хотя голуби ко мне на балкон прилетают… – И вдруг совсем невпопад спрашивает: – А ты знаешь, Ириф, кто в твоей комнате раньше жил?..

Удивляюсь вопросу:

– Когда? В этом году или считать с тридцатых годов? С основания Дома творчества? С команды Горького? Ну, тогда сотни и сотни жили, наверно. Вся литклассика советская. Вся королевская рать.

– Не скажи. Вся королевская рать на собственных дачах пишет.

– Ну, тогда не королевская и не классика. А так, вроде нас с тобой.

– Нет, – возражает Горин, – я серьёзно. Кто именно в твоём номере жил? Под крышей, под чердаком?

– Не знаю. Вроде кто-то из белорусов. Я, например, два месяца ждала путёвки именно в этот номер.

А меж тем голубая наша «копейка» въезжает в Москву. И впереди у нас появится и Кутузовский, и Триумфальная арка, и круговая Бородинская панорама. А за ней – и громады жилых домов вождей и правительства, где, может быть, именно сейчас у себя в кабинете генсек Брежнев в халате, покашливая, прихлёбывает из подстаканника крепкий горячий поданный ему чай.

А Гриша своё продолжает:

– И деревянная лестница раньше так же скрипела. И каждая ступенька предупреждала, что кто-то к тебе поднимается.

Я добавила;

– И батареи отопления всегда так же жарили. Практически тут все держат фортки открытыми.

А Гриша, картавя, всё говорит о другом, всё о чём-то своём:

– Со мной это случилось вот так же в ноябре. Уже снег лёг и мороз пробирал. Днём, во время обеда, в столовой подошёл ко мне Гена Шпаликов и попросил денег взаймы. Он с утра был в Москве, на Новодевичьем кладбище, у Михаила Ромма, своего бывшего мастера. Там доску открывали памятную. Я сразу понял: опять Генка напился. От безысходности, неприкаянности, безделья. И опять просит на водку. За бутылкой он обычно ходил на станцию. И я не дал. Злился на него за постоянную пьянку. И не один я злился. Пора было бы ему привыкнуть: не его одного не печатают, не его одного не снимают. Или жена неверна… Жалко было смотреть, как на глазах такой талантливый малый гибнет. А в тот вечер мы со Шкляревским Игорем как раз хотели к нему зайти. На его чердак. По делу потолковать. Игорь тогда переводил со старославянского «Слово о полку Игореве». Ну и я на водку Генке не дал. А дал совсем немного – на вино – в надежде, что его к вечеру всё же не развезёт. Он взял с неохотой и молча ушёл. Уже потом я понял, что это было моей ошибкой.

А дорога нас уже выводила на Минку. Машин было мало. Я спокойно ехала по шоссе, по широкой, укатанной белой дороге, и вскоре поравнялась с мотелем – панельной неприглядной многоэтажкой, что справа по ходу. Она, как старая ёлка, уже светилась всеми своими потными окнами. Я знала: там круглосуточно и москвичам можно купить алкоголь.

А Гриша продолжал:

– В общем, вечером я к Генке пошёл один, не дожидаясь ужина. Поднялся по той самой «твоей» скрипучей лестнице. Там каждая ступень сообщала хозяину о приходе гостя. Думал, он слышит, конечно. Встретит, откроет. Наверху направо, почти под чердаком, толкнул дверь. Закрыто. Постучал. Тишина. Ещё постучал. Тишина. Позвал. Посмотрел в скважину. Внутри теплился слабый свет. Понял: горит настольная лампа и заперто изнутри. Стучу опять, зову: «Генк! Открывай давай, это я, Горин». Ответа нет. Ещё постоял, потоптался. Тихо… И эта тишина мне совсем не понравилась. Всё же напился? И в лёжку, наверно, спит?.. Побарабанил ещё. Тихо. Но выход у меня был. Я спустился и по снегу обошёл коттедж снаружи. Вокруг было почти темно, зимой смеркается рано. Только главный корпус уже светился всеми своими окнами. Да и в коттедже внизу у кого-то тоже зажглись огни. Хотя в пристройке под окном Шпаликова было темно. Асадов, наверно, опять ночевал в Москве. По водосточной трубе я не без труда поднялся на крышу. Под ногами скрипело. Правда, хлеба на крыше не было. Шпаликов не кормил птиц. В два шага я оказался возле самого окна, широкого, трёхстворчатого, стал всматриваться. Внутри чуть теплился свет и ничего не было видно. Круг света настольной лампы падал на бумажные страницы, разбросанные на столе. В открытую форточку стал кричать: «Генк, где ты там? Вставай! Открывай давай!» Взглядом нашёл кровать, на ней никого не было. Через открытую форточку с трудом и не сразу удалось распахнуть целиком крайнюю створку окна. В пальто неуклюже протиснулся внутрь. Обувью встал прямо на письменный стол, на эти бумаги. Потом – на пол. И, оглядевшись, остолбенел. Генка мёртво, неподвижно сидел на полу, спиной к самой двери, в шарфе и пальто. Словно собрался идти куда-то. То ли к ангелам, то ли к бесам. Я тут же мгновенно был рядом с ним, на коленях. По профессии я врач. На его холодном запястье пульса уже не было. Я с трудом сорвал туго притянутый к ручке двери шарф. Приложил руку к шее, к сонной артерии – тоже твёрдо, мертво. Помню, как пожалел тогда, что не дал ему денег на водку. Если бы он напился, у него не хватило бы сил на такую петлю. И всего этого, может, не случилось бы. Так и сидели мы с ним вдвоём, застыв в полутьме комнатёнки, в жуткой тишине. Я – на кресле у письменного стола с разбросанными бумагами. Он – на полу у двери. Грузный, большой, нелепо склонив на грудь голову…

Ну а потом были обычные в таких случаях суета, многолюдье. Пришёл Игорь Шкляревский, другие. Когда же перевозка забирала тело, я сел впереди…»

И я тут же представила. Гена лежал рядом, в проходе по центру машины. Грише было рукой подать до его лежащих рядом ног в старых ботинках. Шофёр не спешил. Но при каждом резком повороте машины, при каждом её рывке эти ноги вздрагивали по-живому и клонились то вправо, то влево. И до жути казалось, что Гена вот-вот хочет подняться, встать. Казалось, вот сейчас он поднимется и спросит Горина вполне законно: «Слушай, что это за ерунда такая? Что тут, в конце концов, происходит?» При жизни Шпаликов дружил со многими, многими яркими, талантливыми людьми. Достаточно о нём и написано. Литератор Лиана Полухина нашла в его архиве ранние строки, написанные им ещё в молодости:

«Даже без рук и ног
И с пустотой впереди
Я б добровольцем не смог
В небытие уйти.»

А вот, оказывается, смог. И ушёл. Пьяно ушёл, порочно. Даже безбожно. Как не на Тот Горний высший свет, а как отворил дверь на чердак. Зачем? Почему? А ведь проживи он столько, сколько было ему отпущено Богом, сколько прекрасного он ещё совершил бы. И дочь его совершила бы, и кем мог бы он стать. А ушёл тупо и беспощадно. Отпущенный ему Божий дар погасил так обидно, как спичку. Не оставив ни книг, ни денег, ни завещания. Лишь два рубля на сберкнижке. А ещё пронзительно щемящие строки. Правда, написанные гораздо раньше.

«Всё прощание – в одиночку,
Напоследок – не верещать.
Оставляю вам только дочку —
Больше нечего завещать».

… Я крепко-накрепко, до белизны в пальцах, сжимаю руль своей «копейки». Грустно думаю о превратностях, о случайностях человеческих судеб. Вот и я живу в той же комнате под чердаком, где жил и он, сплю на той же койке и, спаси Господи, хватаюсь за ту же дверную ручку. На душе тяжело, тяжко, словно услышала о кончине ребёнка.

А пока мы с Гориным въезжаем в Москву. Она уже светится навстречу нам. Живо и отрешённо мигает множеством фонарей и окон, где в каждом своя жизнь, своя судьба. И в мотеле, который мы уже миновали, командировочные, как всегда, громко и лихо пьют. Наливают и пьют, наливают и пьют. Не ведая, что существует где-то какой-то поэт по фамилии Шпаликов. Говорят даже, что достояние республики. И, может быть, всё-таки он сейчас смотрит на нас не с чердака, а с высоты вечной Вселенной?.. А мы тем временем катим с Гришей в «копейке» к метро по Кутузовскому проспекту.

Как-то, уже спустя месяцы, мой Юра, придя вечером домой после работы, со съёмок своего очередного фильма, рассказал:

– Сегодня на «Мосфильме» встретил Инну Гулаю. Остановились. Она бледная и какая-то отрешённая, как больная. Говорит мне: «Юрк. Это же ужас, ужас какой-то. Мрак». Я подумал, она о муже. «Ведь теперь режиссёры не будут меня снимать. Не будут приглашать на главные роли. Представляешь? Ну просто ужас. Кошмар какой-то». И неприкаянно так, шатаясь, побрела прочь, как по лабиринту, по пустому длинному коридору.

Юра помолчал и добавил:

– Она всегда была ему не по плечу. Для семейного счастья тоже нужен талант.

А вот сегодня я прочла, как мудрый Шпаликов написал в своём дневнике (запись без даты):

«Если бы мне сказали: ты умрёшь через пять дней, я бы что-нибудь успел, поговорил бы со всеми. Но мне не сказали. Я почувствовал, что умру сегодня, и вот пишу вам это, всё прекрасно сознавая. Меня пугают равнодушие времени и чужие люди. Чем дальше, тем больше чужих. И некому поклониться, и не с кем быть. Велика Россия, а позвонить некому. Я понимаю, что это заблуждение, но совершенно искреннее. Я не знаю, зачем жить дальше».

И никогда и никто вовремя не подсказал, не сказал этому большому, щедро одарённому добряку, что есть кому- поклониться и есть с кем – быть.

А ведь ответ был куда как ясен, куда как прост: поклониться Его Величеству Богу. Господу Богу. И с Богом быть. Он не предаст.

Альберт Кайков

Кайков Альберт Сергеевич родился 8 мая 1932 году в городе Аша Челябинской области, в семье служащих.

Перед Отечественной войной семья проживала в Анапе. Началась война, отец ушёл на фронт, мать с тремя детьми и бабушкой оказалась на оккупированной территории.

В 1948 году семья приехала на жительство в Новосибирск. После окончания школы в 1951 году Альберт уехал во Владивосток и поступил учиться в Высшее военно-морское училище им. С. О. Макарова, окончив которое служил на кораблях Камчатской флотилии.

После окончания службы получил второе высшее образование в Новосибирском инженерно-строительном институте. Работал на стройках заполярного города Игарка и Новосибирска.

Литературным творчеством увлёкся, выйдя на пенсию. Опубликовал пять стихотворных сборников и 20 книг прозы: «Потерянное детство», «На заполярной широте», «В Туру- ханской тайге», «Чёрная пурга», «Наши студенты в Америке», «На притоках Кети» и другие.

Публиковался в журналах: «Сибирский Парнас», «Российский колокол», «СовременникЪ», «Охотничьи просторы», «В мире животных», «Муравейник», «Охота и охотничье хозяйство», «Юный натуралист» и других.

Награждён медалями Кирилла и Мефодия, А. С. Пушкина, А. И. Грина, И. А. Бунина и другими.

За активное участие в литературном процессе России получил благодарность Государственной думы РФ.

Семья фронтовика

1

Поезд перевалил Уральские горы. Паровоз, натужно пыхтя и пуская клубы дыма, покатил по просторам Сибири. Ещё шла война.

У окна сидел фронтовик Иван Семёнович. Рядом стояли костыли. Ему давно перевалило за тридцать лет. На нём был офицерский китель со следами от погон. Воевал рядовым в стрелковой роте. Его одежда после ранения была непригодна для носки. При выписке из госпиталя его одели в поношенную одежду кого-то из врачей и выдали справку об инвалидности второй группы.

Он смотрел на мелькавшие луга, перелески и вспоминал родную Камышенку. Её деревянные дома, вытянувшиеся одной улицей вдоль речки Ивановки, колхозные поля. Там остались его мать, жена Настя и трое детей. Больше года от них не получал вестей. Находясь в госпитале в тяжёлом состоянии, не мог сообщить свой адрес. Его сердце всегда учащённо билось, когда представлял, как его встретит Настя, как он обнимет её и прижмёт к своей груди. Думал о детях. Старший Фёдор, наверное, стал крепким парнем, а Маша и Гена подросли за прошедшие два года.

Около купе остановилась проводница с пачкой газет и, обращаясь к Ивану Семёновичу, спросила:

– Товарищ офицер, газету читать будете?

Иван замешкался с ответом. Он не умел читать, но, чтобы не позорить честь офицера, за которого его приняли, молча протянул руку. Развернув газету, стал рассматривать заголовки, написанные крупным шрифтом, которые ему ни о чём не говорили.

– Уважаемый, вы держите газету вверх ногами, – произнёс сосед по полке.

– Извините, я задумался.

Иван Семёнович родился в седьмом году двадцатого века. Выучиться грамоте можно было в церковно-приходской школе, находившейся в волостном центре, до которого было около ста вёрст. Крестьяне не имели возможности возить детей на учёбу, и те с ранних лет проходили науку земледелия, работая вместе с родителями в поле и ухаживая за домашними животными.

Во время коллективизации в Камышенке организовали отделение колхоза. Вскоре появилась начальная школа. Иван уже стал взрослым парнем, учиться с детьми было стыдно, да и желания не было. Вот так и остался неграмотным.

2

Осенние ветра сорвали листья с берёз и осин. Деревья стыдливо стояли вдоль дороги в своей наготе. На полевой дороге в колеях блестела дождевая вода. Низко над землёй плыли грязные рваные тучи. Природа наводила грусть и тоску.

Иван Семёнович шёл по обочине, с трудом выдёргивая костыли из мягкой почвы. Ему не терпелось увидеться с семьёй, и он решил пять километров преодолеть пешком. «Если какая-нибудь подвода догонит, то подвезут», – решил он.

Его никто не обогнал. Впереди показалась изба Демьяненко, стоящая на окраине села. Он остановился, опёрся на костыли, решив перевести дух после утомительного перехода.

Чем ближе Иван Семёнович подходил к своему дому, тем сильнее беспокоила нога, не зажившая после операции, и появлялось душевное беспокойство.

Прежде чем открыть дверь в дом, хозяйским глазом осмотрел двор. Он был пуст. Не бегали куры, в свинарне не видно поросят, конура опустела. Ему захотелось заглянуть в коровник, но он тут же передумал. В это время дня корова должна быть на пастбище. Плохое предчувствие усилилось.

Открыв дверь без стука, Иван оказался в прихожей. Слева, на кухне, спиной к нему стояла у плиты мать. На её голове была та же косынка в клеточку, в которой она провожала его на фронт. Мать обернулась на шум вошедшего человека и обмерла. Руки безвольно опустились, а тело медленно стало оседать. Сын одним махом костылей оказался около неё и одной рукой подхватил худенькое тело. Прижав к себе, почувствовал биение её сердца.

Марфа очнулась, посмотрела на сына и зарыдала.

– Мама, я вернулся, всё будет хорошо.

Мать обняла сына, положила голову на его грудь и продолжала рыдать.

– Мама, успокойтесь, я вернулся живым.

– У нас большое горе, – сквозь слёзы произнесла мать.

– Что случилось?

– Настю твою похоронили.

Иван на фронте видел много смертей. Гибель в бою считалась обычным событием. Смерть же любимого человека его потрясла. Вмиг обрушились все мечты радостной встречи.

– Как это случилось?

– Перетрудилась на работе, простудилась, получила воспаление лёгких.

– Когда?

– Скоро будет год. Мы не знали твоего адреса и не могли тебе сообщить. Я даже не знала, жив ты или нет.

– Как же вы жили? Где дети?

Иван выпустил из рук мать и посмотрел в комнату. В нескольких шагах от него стоял мальчик трёх лет и наблюдал за ними. Отец догадался, что это его младший сын Гена. Когда он уходил на фронт, сыну не было и года.

– Гена, подойди ко мне, – как можно мягче произнёс Иван.

Сын не двинулся с места. Удивлённо смотрел большими глазами на незнакомого мужчину.

– Геночка, это твой папа, – сказала бабушка.

Иван сделал на костылях два шага и подошёл к сыну.

– Давай знакомиться, – произнёс отец и протянул сыну руку.

Гена с опаской протянул свою руку.

– Где Федя и Маша? – спросил отец.

– Федя в школе, Маша у подруги.

Сын немного приободрился, услышав знакомые имена.

– Гена, беги к Романенко, скажи Маше, что отец с войны пришёл.

Иван Семёнович снял шинель, повесил на вешалку у входной двери и присел к столу.

Через несколько минут дочь вбежала в дом. Она резко остановилась, увидев человека в военной форме. Когда узнала отца, бросилась ему на шею. Иван Семёнович взял её под мышки и посадил на колени.

– Ты сильно выросла, стала тяжёлой, – произнёс отец.

– На следующий год пойду в школу, – ответила она и поцеловала отца в небритую щёку.

Весть о возвращении фронтовика быстро облетела небольшой посёлок. Соседи потянулись в его дом, чтобы узнать последние новости с фронта. Федя, возвращаясь из школы, уже знал, что приехал отец. Запыхавшись, он с шумом ввалился в дом.

На табурете у стола сидел мужчина в военной форме. Федя вмиг узнал отца и бросился к нему. Иван обнял его и прижал к себе. Бабушка с умилением смотрела на молчаливую сцену. Сегодня у неё был самый счастливый день: сын вернулся живым с войны, внуки обрели отца.

– Мойте руки, – требовательно произнесла бабушка, – будем обедать.

Марфа Фёдоровна налила в тарелки грибную похлёбку и поставила чугунок с варёной картошкой. В целях экономии картошку не чистили, а варили в мундире.

Отец смотрел на похудевших детей, быстро орудующих ложками, и думал: «Не сладко им жилось без меня. На такой еде не располнеешь, лишь бы с голоду не умереть».

– Мама, хлеб у вас есть?

– Откуда ему быть? Осенью колхоз отоваривал мукой трудодни, но у меня их нет.

– За счёт чего же вы живёте?

– Едим только то, что в огороде вырастили да в лесу собрали.

Марфа собрала со стола посуду и унесла на кухню. Вытирая стол тряпкой, сказала внуку:

– Федя, бери ручку, чернильницу, бумагу и садись к столу.

– Зачем?

– Будешь писать письмо Степану.

Ей не терпелось поделиться радостью со старшим сыном, проживающим в Кузбассе. Он работал в шахте. Шахтёров в начале войны в армию не призывали: стране нужен был уголь.

Иван попросил сына сделать приписку от его имени. Он спрашивал у брата совета о своём обустройстве.

4

Письмо от Степана пришло быстро. Он радовался счастливому возвращению брата. Предлагал не мешкая приехать к нему: «На шахте требуются мужские руки, работать остались в основном женщины, мужчин призвали в армию. Заработки хорошие, сможешь прокормить семью. Остановишься у меня. В шахтёрском посёлке хорошая больница, пройдёшь обследование и лечение, устроишься на работу и вызовешь семью».

Иван Семёнович долго размышлял над предложением брата. В колхозе он не работник. Остаться на зиму дома – быть лишним едоком. Работая в шахтёрском посёлке, сможет помогать семье. Приняв решение, выехал в Кемеровскую область.

Дом брата находился на окраине посёлка.

Степан увидел Ивана через окно и быстро выскочил во двор.

– Куда помчался как угорелый? – спросила жена Мария.

– Иван приехал.

Братья обнялись и долго стояли молча. Им не нужны были речи. Их переполняло чувство радости от встречи. Во время войны не многим довелось встречать фронтовиков, вернувшихся с войны. Выпустив брата из объятий, Степан произнёс:

– Дай мне твой рюкзак, пойдём в дом.

В доме Мария уже накрывала стол. Она подошла к Ивану, обняла и, погладив по спине, произнесла:

– Прими мои самые глубокие сочувствия. Война уносит жизни людей не только на фронте, но и в тылу.

Его угощали супом из курицы и жареной свининой с картофелем. Иван ел и думал о своих детях, которые давно не едят мясной еды. Его мучила совесть, что не может обеспечить нормальное содержание семьи.

Иван Семёнович нацепил на китель орден солдатской Славы, медали и отправился в поликлинику. Он чувствовал на себе взгляды прохожих. Одни с восхищением смотрели на его награды, другие – с сочувствием на костыли. Его окружали люди в штатской одежде. Ему хотелось переодеться в костюм. Военная форма постоянно напоминала о войне. Для покупки одежды нужны деньги, а их надо заработать. «Кто меня, инвалида на костылях, примет на работу?»– с огорчением думал он.

После сдачи анализов и обследования его положили в больницу. Рентген показал осколок в левой ноге. Сделали операцию и извлекли его. Постепенно Иван научился ходить без костылей, но слегка прихрамывал. После больницы его направили на ВТЭК. Там признали трудоспособным и сняли инвалидность.

5

Степан посоветовал брату устроиться работать на шахте.

Пожилая женщина в отделе кадров спросила Ивана:

– Какая у вас профессия?

– Хлебороб.

– Что умеете делать?

– Пахать, ухаживать за лошадьми.

– К сожалению, на конном дворе нет вакансий.

Иван не знал, что такое вакансия, и ответил:

– Мне нужна работа, где больше платят, чтобы содержать семью.

Она внимательно посмотрела на посетителя. Перед ней сидел крепкий мужчина среднего роста с мужественным лицом. Серые большие глаза выжидательно смотрели на неё. В его облике чувствовались сила и спокойствие. Большие сильные руки лежали на коленях. Кадровик оценила собеседника и предложила:

– На погрузку угля в вагоны пойдёте? Работа тяжёлая. Женщины справляются. Раньше на погрузке работали только мужчины, но все призваны в армию. Вам, думаю, будет по плечу.

– Согласен.

Она протянула ему лист бумаги и предложила:

– Заполните анкету и напишите заявление.

– Напишите сами, я не умею писать.

Заполняя раздел анкеты «семейное положение», сотрудница кадров обратила внимание на то, что мужчина не женат, и подумала: «Недолго ты будешь холостым, наши вдовы- солдатки быстро тебя подберут».

6

Впервые в жизни Иван шёл на работу по гудку на шахте. Для шахтёров гудки были неотъемлемым атрибутом в жизни. По ним шли на работу и определяли время суток. Часы в то время были не в каждой семье. Он думал, что ему придётся лопатой грузить уголь в вагоны. Оказалось, что вагоны загружаются из бункера, а ему надо следить за загрузкой и разгребать уголь к бортам вагона. Работа для него оказалась нетрудной. Он с детства привык к физическому труду на свежем воздухе. Здесь приходилось дышать угольной пылью, она оседала на лице. После смены требовалось подолгу отмываться. Иван стойко всё переносил. Ему надо было заработать деньги и отправить семье.

Несколько раз в день к нему подходила лаборантка и просила набрать из вагона пробу угля. Иван молча брал совок, насыпал уголь и возвращал женщине.

Зоя обратила внимание на молчаливого мужчину. Среди женщин уже прошёл слух, что он не женат и приехал из села. Под угольной маской на небритом лице трудно было разглядеть его черты. Однажды она не выдержала и спросила:

– Скажите, пожалуйста, как вас звать, а то мы знакомы больше месяца, а я не знаю, как к вам обращаться.

– Иван, – кратко ответил он.

– А отчество?

– Семёнович.

– Иван Семёнович, почему вы не бреетесь?

– Зачем вам это надо?

– Женщины интересуются, сколько вам лет.

– Завтра побреюсь.

Утром на следующий день, подходя к составу, Зоя увидела на вагоне Ивана с чисто выбритым лицом.

– Доброе утро, Иван Семёнович, – крикнула она, – вы, оказывается, очень молодой мужчина.

Он набрал пробу угля, спустился на землю и, прихрамывая, подошёл к ней.

– Вы узнали моё имя, но не назвали своего.

– Меня звать Зоя. Почему вы хромаете?

– Фронтовое ранение.

– Вам повезло, вы вернулись живым, а вот мой муж погиб в начале войны, оставив меня с двумя детьми.

– У меня такая же участь. Жена скончалась, оставив мне троих детей. Как только обустроюсь, привезу их в город. В селе им живётся очень трудно.

– С кем же они остались?

– С бабушкой.

После этого разговора он каждый день ожидал её появления. Его как магнитом тянуло к молодой приятной женщине в чистом халате. Ему хотелось узнать о ней как можно больше.

На шахте работало много незамужних женщин. У одних мужья погибли на фронте, другие не могли выйти замуж из- за дефицита мужчин. С ним неоднократно заводили разговор с целью познакомиться поближе. Некоторые были скромные и стеснительные, другие – бойкие и вызывающие. Ни к одной из них не лежала душа Ивана. А вот Зоя чем-то тронула его сердце. Он ещё полностью не понимал, чем.

7

С фронта приходили хорошие вести. Разгромив немцев под Сталинградом, Красная армия гнала их на запад, освобождая захваченные ими города и сёла. Каждый день, приходя домой после работы, Степан первым делом включал репродуктор, чтобы послушать сообщение: «От Советского информбюро». Как только раздавался голос диктора Левитана, приостанавливались все домашние дела. Взгляды Степана, Ивана и Марии устремлялись на чёрную тарелку, висящую на стене в углу комнаты. Из неё раздавался твёрдый голос Левитана, от которого мурашки пробегали по телу: «Наши войска под командованием маршала Жукова освободили города…». Выслушав сообщение, Мария отправлялась в комнату детей, в которой с их школьных лет на стене висела карта, и переставляла булавки с красными флажками. Она возвращалась к мужчинам и сообщала: «Скоро наши войска подойдут к границе и выгонят немцев за пределы страны».

Такие сообщения с нетерпением ждали и слушали все жители страны. Они доставляли радость и гордость за нашу армию, вселяли надежду на окончание войны и возвращение к мирной жизни.

Иван Семёнович зарплату почти полностью отправлял матери. Скопив денег на недорогой костюм, отправился в промтоварный магазин. У прилавка обувного отдела увидел Зою и подошёл к ней.

– Добрый день, что покупаете?

– Хочу купить осенние туфли.

В глубине её глаз он заметил промелькнувшую искорку радости.

– А за какой покупкой вы пришли? – спросила она.

– Надоело ходить в кителе, хочу купить костюм. Может, вы поможете выбрать?

– Конечно, помогу, пойдёмте в отдел одежды. Она взяла его за локоть и отвела от прилавка.

Выбирая костюм, Иван смотрел не только на качество материала, а больше на цену. Подобрав тёмную расцветку, приложил брюки к себе, проверяя их длину. Затем надел пиджак. Зоя провела руками по его спине и сообщила:

– Пиджак сидит как влитой.

От прикосновения её рук Иван испытал чувства, которые не испытывал с начала войны. Биотоки от её прикосновения проходили по его телу и тревожили сердце.

Со свёртком в руках они отправились к выходу из магазина. Иван спохватился:

– Вы же хотели купить туфли?

– Я не нашла подходящих туфель своего размера. Куплю в другой раз.

Они шли по улице, застроенной многоэтажными домами. С северной стороны домов лежал ещё не растаявший снег. На деревьях и кустарниках начали набухать почки. Весеннее солнце заливало тёплыми лучами улицу и слепило глаза. Иван Семёнович вспомнил, какую радость доставляла ему весна в селе, и свои мысли высказал вслух:

– На селе сейчас готовятся к пахоте, затем начнётся посевная страда.

– Мне тоже весна на селе доставляла больше радости, чем в городе, – поддержала разговор Зоя, – всегда ждала появления первой зелени на лугу, чтобы выгнать корову на пастбище.

Иван Семёнович почувствовал родство душ. «Видимо, она живёт в городе, как и я, по необходимости», – подумал он.

На большом кусте сирени веселились воробьи. Они радостно чирикали и гонялись друг за другом. Глядя на них, Иван Семёнович подумал: «Несмотря на войну, жизнь на земле продолжается».

Постепенно они вышли на улицу, застроенную одноэтажными деревянными бараками. Зоя думала, что им идти по пути, а Ивану не хотелось расставаться с понравившейся ему женщиной.

Зоя остановилась у одного из зданий и произнесла:

– Вот здесь я живу.

– А я живу в доме брата в другом конце посёлка.

Они стояли, прервав разговор, который вели по дороге, и смотрели в глаза друг другу. Каждый думал о своём. Ивану не хотелось расставаться с Зоей, а она думала: «Стоит ли приглашать мужчину к себе после первой встречи?» Затем решила, что это не первая встреча. Они же видятся на работе каждый день. После небольшой паузы произнесла:

– Хотите посмотреть, как я живу?

– Конечно!

– Тогда пойдёмте.

Они поднялись на невысокое крыльцо и вошли в длинный коридор, в котором по обе стороны тянулся ряд дверей. На некоторых дверях в навесах торчали палочки. На замок двери никто не закрывал. Это считалось недоверием и неуважением к соседям. Воровства в те годы не было. Люди жили как одна большая семья.

Зоя остановилась у одной из дверей. В комнате слышались детские голоса. Она открыла дверь и переступила порог. К ней подбежала дочка и протянула руки. Мать взяла её на руки, прижала к себе и поцеловала. Мальчик лет восьми стоял у стола и внимательно смотрел на мужчину в дверях.

– Иван Семёнович, проходите в комнату, – пригласила Зоя.

Затем обратилась к сыну:

– Миша, познакомься. Это Иван Семёнович. Мы с ним вместе работаем.

Сын стоял, не двигаясь с места, о чём-то думая. Только когда Иван Семёнович протянул руку и произнёс: «Дядя Ваня», подошёл к нему.

– Вы воевали? – спросил Миша.

– Воевал.

– Много фашистов убили?

– Не считал, наверное, много.

– Мой папа тоже воевал. Его фашисты убили.

– Сейчас фашистов гонят из страны, наша армия отомстит за твоего отца.

– Миша, если хочешь, пойди погуляй, – предложила Зоя. – Во дворе ребята в догонялки играют.

– Я тоже хочу гулять, – сказала дочь.

– Миша, возьми с собой Валю.

– Хорошо.

– Иван Семёнович, присаживайтесь к столу, напою чаем.

– Зоя, ты каждый день, уходя на работу, оставляешь детей одних?

– Миша – уже большой мальчик, он всё понимает, ему доверяю оставаться с сестрой.

– По короткому разговору с ним я это понял.

Когда дети вышли из комнаты, Иван Семёнович присел к столу и осмотрел комнату. Она была разделена плитой с дымоходом в пять колен на две части. Первая часть служила прихожей и столовой, вторая – спальней. За печью стояли две кровати.

Зоя разожгла примус, стоящий на плите, и поставила чайник.

На столе появились две чашки на блюдцах, хлеб и сахарница с кусочками колотого сахара. Иван отпил глоток чая и спросил:

– Чем вы завариваете чай?

– Это чабрец, или богородская трава.

– Приятный аромат.

Иван допил чай, не притронувшись к хлебу и сахару. Он понимал, что эти продукты продаются по карточкам. На душе появилось беспокойство о своих детях. «Как они живут, что едят?» – думал он.

Прощаясь, Зоя произнесла:

– Теперь вы знаете, где я живу. Будет свободное время – заходите.

8

У Ивана Семёновича часто всплывал в памяти день посещения квартиры Зои и приглашение навещать её. Ему давно нравилась симпатичная стройная женщина с мягким характером. Его душа давно истосковалась по женской ласке. Но каждый раз он прерывал сладкие мечты воспоминаниями о своих детях, которых надо вырастить и выучить. Наконец он не выдержал и при очередной встрече у вагона предложил:

– Зоя, можно я сегодня провожу тебя домой? Мне надо с тобой поговорить.

На её лице появилась улыбка, а в глазах – радостный блеск. Иван понял, что она рада его предложению. В ответ услышал:

– Иван Семёнович, давайте встретимся завтра. Сегодня я обещала маме зайти к ней после работы.

– Хорошо, – ответил Иван.

Его не смутил такой ответ. Мало ли какие дела могут быть у женщины. Она была на тринадцать лет младше его. В свои тридцать восемь лет ему хотелось иметь семейный очаг. Он отдавал себе отчёт о разнице в возрасте, но думал, что дети могут их сблизить.

На следующий день, принимая из рук Ивана пробу угля, Зоя сказала:

– Ваша смена заканчивается позже моей. Я буду вас ждать дома. Найдёте барак?

– В лесу не блудил – в городе не заблужусь, – улыбаясь, ответил Иван Семёнович.

У него возникла проблема: идти в гости с пустыми руками неудобно. Его продовольственные карточки были у жены брата, Марии. «Не покупать же бутылку самогона», – думал Иван. Он вспомнил, что на базаре видел женщину, продающую конфеты – леденцы на палочках.

После смены отправился на базар. Женщину с леденцами в руках увидел издали. Она ходила по рынку и громким голосом предлагала свой товар.

Иван спросил цену. Конфеты оказалась дорогими. Сахар в то время продавался по карточкам. Где торговка добывала сахар, ему было неведомо.

– Дайте мне двух петушков, – попросил Иван.

Когда в его руках оказались две нестроганые палочки, произнёс:

– Добавьте ещё одного петушка.

Он шёл между продовольственными рядами и разглядывал товар. Его взгляд привлекла стопка кусков свиного сала. Мгновенно возникли воспоминания детства, когда мать жарила на свином сале картошку. У него даже потекли слюнки. Иван выбрал небольшой кусок и попросил взвесить.

Найти барак, в котором проживала Зоя, труда не составило. У Ивана была хорошая зрительная память, и он запомнил, что барак стоял третьим от угла по правой стороне улицы. Когда подходил к знакомой двери, испытывал тревожное волнение. Он давно продумал, о чём будет говорить с Зоей.

Постучав в дверь, Иван вошёл в комнату. Ему показалось, что перед ним стоит незнакомая молодая женщина. Красивое платье облегало стройную фигуру, завитые волосы локонами спускались к плечам.

– Зоя, это вы?

– Я.

Иван с трудом оторвал от неё взгляд и, осмотрев комнату, спросил:

– А где дети?

– Они остались у бабушки.

– Я принёс им подарки, – произнёс Иван и протянул ей леденцы.

– Почему три?

– Один тебе.

– Спасибо, раздевайся и проходи.

Женское предчувствие подсказало Зое, что это тот мужчина, который будет заботиться о её детях. Кроме того, она понимала, что у неё нет выбора.

Они допоздна просидели за столом, рассказывая о прожитых годах в сёлах. Это их сближало, они почувствовали родство душ.

Когда Иван произнёс: «Уже очень поздно, мне пора домой», Зоя сказала:

– На улице темень, дорога в ямах, оставайся ночевать.

На следующий день за ужином Мария спросила Ивана:

– Ты где ночевал? Мы за тебя переживали и волновались.

– Засиделся допоздна у знакомой. Пришлось заночевать.

– Знакомая – наверное, вдова-одиночка.

– Не одиночка, у неё двое детей.

– Вот это да, не ожидала от тебя такого номера.

– Что ожидала?

– У нас одиночек пруд пруди, а ты выбрал женщину с детьми.

– Маша, перестань его отчитывать, – произнёс Степан.

– Предупреждать надо, когда не придёт домой.

– Он не маленький.

– Не спорьте, пожалуйста, – произнёс Иван, – я ночевал у женщины, которой сделал предложение.

– Кто она? – удивилась Мария.

– Работает в лаборатории. Звать Зоей. Живёт в бараке с двумя детьми.

– У тебя же своих детей трое. Ты их бросить собираешься?

– Ни в коем случаи, буду поднимать всех.

– Где жить собираешься с такой оравой? У нас не поместить всех.

– Сниму квартиру.

– Иван, – вмешался в разговор Степан, – не торопись. Снимать квартиру – жить впроголодь. Надо построить своё жильё.

– Как и где строить? – заинтересовался Иван.

– К нашему дому можно сделать пристройку, одна стена уже готова. Земли прирежешь для огорода столько, сколько сможешь обработать.

– Где взять материалы?

– Я помогу, на шахте выпишу бывший в употреблении материал.

Зоя неимоверно обрадовалась, когда Иван сообщил, что они будут строить собственный дом. Она положила руки ему на плечи, встала на цыпочки и поцеловала в щёку, невзирая на угольную пыль на ней.

Каждый день после работы братья копали погреб под будущим домом. Землю далеко не отбрасывали, чтобы сделать из неё завалинки с внутренней стороны.

Зоя с детьми регулярно посещала стройку.

10

Иван Семёнович с нетерпением ждал первого отпуска. Почти год не видел мать и детей. Из коротких писем знал, что все живы, здоровы. Он понимал, что мать не сообщает о трудностях. Пишет: «Живём хорошо, как все». Получив отпускные, купил подарки, билет на поезд и покатил в родную Камышенку. За год не смог привыкнуть к городу, его шуму и загазованному воздуху. Ему всегда хотелось в поле, вдохнуть полной грудью воздух, насыщенный запахами сена и лошадей.

Стояли тёплые дни бабьего лета. Иван с солдатским рюкзаком за плечами шёл по знакомой дороге. Идти без костылей по твёрдой почве было легко. На полях пожухлая трава, предвестница конца тёплого периода года, не радовала глаз. А вот небольшой колок привлёк его внимание. Деревья переоделись. Осины горели покрасневшими листьями на фоне пожелтевших берёз. Где-то в глубине леса раздалось:

– Кар-р, кар-р!

Вороны не было видно среди густой листвы.

«Скоро подуют холодные ветра, налетят, как ошалелые, на лес. Загудят, закачаются деревья, и облетит с них вся осенняя прелесть», – думал Иван Семёнович и вновь посмотрел на нарядный колок.

В небе над головой раздалось курлыканье. Иван поднял голову и увидел клин журавлей. «Покидают родные края, – подумал он. – Как пережила этот год моя семья?»

Вот в эту замечательную пору года Иван Семёнович вошёл во двор дома родителей. Во дворе бегали куры, из конуры выскочил щенок, завилял хвостом и, ласкаясь, подбежал к его ногам. «Хорошая примета», – подумал он, нагнулся и погладил щенка.

В огороде кипела работа. Вся семья копала картошку. Работа не лёгкая, но она приносит радость, когда хороший урожай. Иван Семёнович оставил рюкзак на крыльце и, прихрамывая, быстрым шагом отправился в огород. Его заметили. Мать разогнула спину и стояла, опершись на лопату, дети бросились навстречу.

Обняв и поцеловав детей, Иван подошёл к матери. Они обнялись и долго стояли молча. Когда он выпустил её из рук, на глазах у неё были слёзы, на лице стало больше морщин. Чувство волнения и радости охватило Ивана.

– Мама, пойдём в дом. Ты отдохнёшь, а я переоденусь и помогу выкопать картошку.

Работа спорилась. Отец копал, а Федя и Маша выбирали картошку из лунок. Даже младший сын Гена старался помогать брату и сестре. Сухую мягкую землю копать было легко. Картошку рассыпали на выровненную площадку, чтобы подсохла, прежде чем спустить в погреб.

Каждый чувствовал ответственность: остаться в зиму без картошкиравносильно смерти. Будет картошка-будешь сытым. Ребята тщательно ворошили землю в лунках. Мелкую картошку складывали в отдельное ведро. Она пойдёт на корм скотине.

Вечером за столом Иван рассказал о семье Степана: его взрослые дети живут отдельно, они с Марией в доме остались одни. Брат помог ему построить дом, в котором сейчас живёт Зоя с детьми.

Старший сын Фёдор в душе был возмущён, узнав, что отец завёл новую семью. Когда Иван заявил, что собирается всех перевезти в город, первым заявил:

– Я никуда не поеду. Меня в военкомате поставили на учёт, скоро призовут в армию.

Иван стал уговаривать мать:

– Будешь жить в одном доме с сыновьями. Мы сможем о тебе заботиться. Дети будут учиться в школе.

– Сынок, неприспособлена я для города. Не могу бросить дом, огород, Зорьку. Гену не отдам. Мал он по городам шастать.

– Машенька, – обратился Иван к дочери, – ты-то со мной поедешь?

– Куда мы поедем?

– К дяде Степану.

– На чём поедем?

– На поезде. Ты же никогда на поезде не ездила.

– Нет, не ездила.

– Тогда собирайся, не забудь своих кукол.

Маша вышла из-за стола и побежала к подружкам сообщить им новость, что она поедет на поезде.

За время отпуска Иван починил стайку, отремонтировал крыльцо. С Федей съездили в лес, нарубили жердей и поправили ограду вокруг огорода. Фёдор после окончания семилетки второй год работал в колхозе.

Перед отъездом Иван купил поросёнка и принёс в дом. Когда развязал мешок и выпустил его, тот бойко забегал по комнате.

– Ваня, – удивилась мать, – поросят надо покупать весной, чтобы в зиму заколоть, а этого надо кормить больше года.

– Мама, ему два месяца. Покормите до Нового года и зиму будете с мясом.

Уезжал Иван из Камышенки с тяжёлым чувством на душе. Колхозный мерин медленно тянул телегу. Он давно не бегал рысью. Тяжёлый труд в колхозе вымотал его силы. Гнедая масть подёрнулась сединой и превратилась в серую. Управлял конём Фёдор, держа в руках вожжи, не пытаясь понудить коня идти быстрее. Он понимал, что с отцом осталась недосказанность, но разговаривать не хотелось. Федя со своим детским эгоизмом не мог простить отца.

Иван понимал, что с сыном скоро не увидится, и старался завязать разговор, но тот на все вопросы отвечал односложно. Сын довёз отца и сестру до Кыштовки. Дальше им предстояло ехать на попутной машине до железнодорожной станции Чаны. Прощание было для Ивана горьким.

В поезде он немного успокоился, его мысли унеслись в Кузбасс. Он был уверен, что Зоя встретит Машу приветливо. Он договорился с ней, что привезёт всю семью. Его думы были о матери и детях, оставшихся в Камышенке.

Маша впервые ехала в поезде. Она сидела у окна и наблюдала, как мимо проносятся столбы и деревья. У неё возникало много вопросов, которыми она отвлекала отца от раздумий.

– Папа, почему деревья убегают назад?

– Это мы едем быстро, а деревья остаются на месте.

Зоя с нетерпением ждала возвращения Ивана Семёновича с детьми. Когда он вошёл в дом только с Машей, удивилась:

– А где остальные дети?

– Пока не приехали, – уклонился Иван Семёнович от прямого ответа.

– Маша проходи, будь как дома.

– Откуда вы знаете моё имя?

– Мне много рассказывал о тебе твой папа.

– Маша, – вступил в разговор отец, – тётя Зоя теперь будет твоей мамой.

Вероятно, Иван совершил ошибку, поторопился предложить дочери называть чужую для неё женщину мамой. Освоившись, подружившись с дочерью Зои Валей, она сама могла прийти к решению называть её матерью, а сейчас она подумала: «Я помню свою маму, это не моя мама». Она подружилась с Валей, со временем стала считать её сестрой, с любовью относилась к мачехе, но ни разу не назвала мамой. Для неё она навсегда осталась тётей Зоей.

Вечером Зоя спросила детей:

– Какую книгу сегодня будем читать?

– Муху-цокотуху! – закричала Валя.

– Маша, – обратилась к дочке Ивана Семёновича Зоя, – тебе читали книжку про Муху-цокотуху?

Маша молчала.

– Тогда садитесь рядом, я буду читать.

Валя и Маша уселись рядом с Зоей и стали слушать. Они заглядывали в книгу и рассматривали картинки.

У Зои сложилась привычка регулярно заходить в книжный магазин и покупать дешёвые детские книжечки, стоимость которых была пять – десять копеек. Перед сном она читала детям книжки Маршака, Чуковского, Михалкова, Агнии Барто и других детских писателей.

12

Зоя подошла к мужу и, глядя ему в глаза, произнесла:

– Иван Семёнович, я не знаю, что делать.

– Что случилось?

– Я забеременела.

Он посмотрел на грустное лицо супруги, прижал к себе и успокоил:

– Это хорошая новость, у нас будет ребёнок.

– Так у нас уже есть трое.

– Где трое, четвёртый не лишний.

Весной Зоя родила дочку. Имя выбирали всей семьёй и решили назвать Тоней. Такое имя носила её свекровь – мать погибшего на войне первого мужа. Как-то за ужином Иван Семёнович произнёс:

– Надо покупать корову.

– Я давно об этом думала, – поддержала мужа Зоя, – но у нас недостаточно денег.

– Займём у Степана.

В комнате начался шум. Дети обрадовались. Маша и Валя запрыгали и захлопали в ладоши. Миша заявил, что будет пасти корову. Зоя держала на руках Тоню и думала: «Без коровы такую семью прокормить трудно».

В воскресный день Иван с Мишей, Машей и Валей отправились на рынок покупать корову. Зое тоже хотелось участвовать в выборе коровы, но грудной ребёнок не позволил пойти.

В дальнем углу базара продавали живность. Здесь можно было купить корову, коз, поросят, кур, гусей и даже голубей.

Иван Семёнович с гурьбой ребят шёл вдоль ряда коров, рассматривая животных и их хозяев. По внешнему виду пытаясь угадать, кто продаёт по нужде, а кто – от излишка. Несколько раз приценивался. На него смотрели с надеждой продать свой товар. Коров продавалось больше, чем приходило покупателей. В конце ряда остановился и спросил у ребят:

– Кому какая корова понравилась?

Дети молчали.

– Тогда пойдёмте смотреть ещё раз.

Ивану приглянулась молодая корова после первого отёла.

– Сколько даёт молока? – спросил хозяина.

– Ведро хозяйка надаивает.

Иван понимал: доверять продавцу сложно, но как сельский житель оценил корову и предположил, что она раздоится. Кроме того, он помнил пословицу: «У коровы молоко на языке».

– В какой деревне проживаете? – поинтересовался Иван.

– Мы местные, живём около пятой шахты, там все знают Ивлевых.

– Почему продаёте молодую корову?

– У нас её мать ещё не старая и тёлка подрастает.

О цене договорились быстро. Иван взял в руки верёвку, привязанную к рогам коровы, и потянул. Она сопротивлялась, не хотела двигаться с места. К ней подошёл старый хозяин, погладил по шее и повёл с базара. Когда передал верёвку Ивану, корова вновь заупрямилась. Ему приходилось с силой тянуть её. Ребята подгоняли сзади.

– Близко не подходите, – предупредил отец, – она может лягнуть.

Зоя встретила своё семейство с покупкой во дворе. Ей понравилась корова. Она подошла к ней и погладила по лбу. Корова мотнула головой. То ли приветствуя новую хозяйку, то ли отмахнулась от её руки.

– Какая у неё кличка?

Ребята переглянулись, а Иван Семёнович произнёс:

– Мы забыли спросить у прежнего хозяина.

– Это не беда. Давайте выберем кличку прямо сейчас.

Предложений было много. Маше хотелось назвать корову Зорькой. В Камышенке так звали их корову.

– У неё рябая масть, как у кукушки. Её можно назвать Кукушкой, – предложил Миша.

С этой кличкой все согласились.

Все ребята шахтёрского посёлка ходили за углём на террикон, который располагался вдали от шахты, за веткой железной дороги. Миша, Валя и Маша присоединились к их компании. Террикон, как курган, возвышался огромным куполом на ровной местности. На его склонах среди горной породы встречались куски угля. Их собирали в вёдра и мешки. Детвора, как муравьи, ползала по крутым склонам. Иногда грунт осыпался под ногами, и они скатывались вниз на несколько метров. Часто на железной дороге стоял товарняк, и приходилось с грузом пролезать под вагонами. Походы за углём прекратились, когда на шахте стали выписывать уголь своим рабочим.

С появлением коровы у ребят появились новые заботы и обязанности. Миша обязан был поить её и чистить стайку. За водой ездили с тележкой, на которой стояла деревянная бочка. Колонка находилась довольно далеко от конца улицы. Воду в бочку заливали ведром. Затем клали на воду деревянный кружок, чтобы вода не расплёскивалась, накрывали бочку тряпкой и завязывали шнуром. Зоя впрягалась в оглобли, а дети подталкивали сзади.

Миша свои обязанности выполнял беспрекословно. Закончив работу, моментально убегал на улицу играть с ребятами.

Грудной ребёнок заставил Зою поручать дочерям часть домашней работы: принести дрова, помыть пол, подготовить овощи для приготовления обеда. Иногда она спрашивала у дочек:

– Морковку любите?

– Любим.

– Тогда идите в огород. Пока не прополете по грядке, играть на улицу не пойдёте.

Валя, мягкая, покладистая, сразу же отправлялась в огород. Маша унаследовала от матери упрямый и строптивый

характер. Прежде чем что-то выполнить, могла поартачиться.

Кукушку решили некоторое время не отдавать в стадо, чтобы приучить к дому. Утром Зоя доила корову, Иван Семёнович выводил её на пустырь, привязывал к колышку и уходил на работу. За завтраком ребята с удовольствием ели картофельное пюре, запивая парным молоком. После еды Миша шёл на пустырь к Кукушке. Маша и Валя устремлялись за ним.

Весеннее солнце заливало окрестность, всюду цвели одуванчики. Кукушка, увидев приближающихся детей, подняла голову. Девочки со всех ног припустили к любимице. Подбежав, Маша говорила:

– Здравствуй, Кукушка, мы сейчас нарвём тебе травы.

Миша подходил степенно, как и подобает старшему брату.

Если корова успевала общипать всю траву вокруг колышка, Миша переносил его на другое место.

Девочки нарвали травы и положили кучкой перед Кукушкой. Она понюхала и стала щипать траву, росшую рядом.

– Не хочет нашего угощения, – обиделась Валя. – Пойдём, Маша, рвать одуванчики и плести венки.

После работы Иван Семёнович приводил корову в стайку, Зоя шла доить. Девочки отправлялись с ней.

– Тётя Зоя, можно я попробую доить Кукушку? – спросила Маша.

Она выросла в селе, её тянуло к животным. У Вали такого стремления не было.

– Можно, только в другой раз. Отец пришёл голодным, мне надо его кормить.

Усаживаясь за стол, муж всегда спрашивал:

– Зоя, ты детей кормила?

– Конечно, накормила, Иван Семёнович.

Она до конца жизни называла мужа уважительно, по имени и отчеству.

Кукушку решили привлечь к пахоте огорода. Иван Семёнович привёз от соседа на тележке плуг и сбрую. Корова стояла спокойно, когда её запрягали. Отец встал за плуг, сыну скомандовал:

– Тяни!

Миша потянул верёвку, привязанную к рогам. Корова сделала несколько шагов. Почувствовав сопротивление плуга за спиной, стала рваться в стороны, чтобы избавиться от непривычной нагрузки. Миша не мог с ней справиться.

– Стой! – крикнул Иван Семёнович и подошёл к корове, затем, обратившись к сыну, сказал: – Иди вставай за плуг.

Почувствовав силу крепких рук, Кукушка медленно пошла за хозяином. У Миши не хватало сил, чтобы лемех заглубить в землю. Иногда плуг валился на бок.

Осмотрев первую борозду, отец сказал сыну:

– Не будем мучить себя и корову, веди её на пастбище. Придётся копать огород лопатами.

Через две недели Кукушку отвели в стадо, которое ежедневно проходило недалеко от их дома. Пастух гнал коров к высокой насыпи железной дороги, под которой проложен железобетонный тоннель. Жители называли его трубой. Весной по трубе протекала вода. За ней начинался берёзовый лог, заросший лиственным лесом. Здесь жители собирали грибы и ягоды. По сторонам простирались луга с многочисленными колками.

Встречать стадо, возвращающееся с пастбища, Зоя отправилась с Мишей. Девочкам поручила следить за Тоней.

Коровы проходили одна за другой, Кукушки не было видно. Зоя от волнения сжимала в кармане кусочек хлеба, посыпанный солью. Когда за табуном появился пожилой пастух с кнутом на плече, она бросилась к нему:

– Где моя корова?

– Убежала. Я не смог её догнать и завернуть в стадо.

– Куда убежала?

– Спросите у неё, когда найдёте.

Домой Зоя вернулась расстроенной.

– Что случилось? – спросил Иван.

– Кукушка потерялась.

– Как потерялась?

– Пастух сказал, что убежала.

– Надо идти искать.

– Поешь, потом пойдём.

– Поем позже. Пока светло, надо искать.

– Девочки, – приказала Зоя, – остаётесь с Тоней!

– Я тоже хочу искать Кукушку, – запротестовала Маша.

– Кто тогда останется с Тоней?

– Валя одна справится.

– Валя, ты останешься одна? – спросила мать.

– Останусь, – с радостью ответила дочь.

Она любила нянчить сестрёнку. С удовольствием качала кроватку и забавляла её игрушками.

За трубой след прошедшего стада хорошо просматривался по многочисленным лепёшкам помёта на траве. Он привёл к берёзовому колку. Они пошли по лесу, растянувшись цепочкой. Идти было легко: берёзы стояли редко, подлеска не было. Зоя и дети кричали, призывая Кукушку. Их голоса гулом разносились по лесу и где-то вдали отзывались эхом. Кукушку не нашли. Стало смеркаться, пришлось возвращаться домой. У всех было подавленное настроение. Иван Семёнович обдумывал дальнейшие поиски. Он ругал себя за то, что не спросил адреса у продавца коровы. В экстремальных условиях у людей часто проявляются вспышки памяти. Его осенила память: продавец назвал фамилию – Ивлев. Печаль отлегла от сердца – Кукушка могла уйти к старым хозяевам.

Для Зои потеря коровы была трагедией. Она боялась произнести мелькнувшую мысль: «Неужели дети останутся без молока?»

На следующее утро, проводив мужа на работу, Зоя обратилась к детям:

– Девочки, остаётесь с Тоней, следите, чтобы она не плакала.

– Мама, а ты куда уходишь? – спросил Миша.

– Иду искать Кукушку.

– Можно я с тобой пойду?

Зоя немного подумала и согласилась:

– Пойдём.

– Я тоже хочу идти искать Кукушку! – закричала Маша.

– Ты остаёшься в доме за старшую.

– Не хочу я быть старшей.

– Хочешь – не хочешь, а к моему приходу полы должны быть вымытыми.

– Не хочу мыть полы.

Зоя не сказала больше ни слова, вышла из дома. Она знала, что полы будут вымыты.

Усадьбу Ивлевых нашли быстро. Первый же встречный указал на неё. В доме застали пожилую женщину.

– Добрый день! – поздоровалась Зоя. – Это дом Ивлевых?

– Ивлевых, – ответила бабушка, догадываясь, зачем пожаловали гости.

– Мы купили у вас корову, она потерялась, не приходила ли к вам?

– Приходила. Вчера пришла из стада вместе с матерью и дочерью как ни в чём не бывало.

– Где она?

– Ушла со стадом на пастбище. Приходите вечером. Цела она и невредима.

Зоя так обрадовалась, что готова была расцеловать ста-

Больше попыток убежать Кукушка не делала. Когда она отелилась, Зоя расстроилась. Ей хотелось иметь тёлочку, а корова принесла бычка.

– Не переживай, – сказал Иван Семёнович, – в хозяйстве бычок нужен. Научим ходить в упряжи, будет помощником. Ему дали кличку Гай. Он стал незаменимым помощником в семье Сидоренко. На нём пахали, косили, возили сено и другие грузы.

15

Миша вихрем влетел во двор и резко остановился. Иван Семёнович прибивал к стенам дома дранку.

– Папа, что ты делаешь?

– Дранкую стены.

– Зачем?

– Надо дом оштукатурить, чтобы зимой было теплее.

– Можно я тоже буду прибивать дранку?

– Бери молоток и вставай рядом.

По вечерам Иван Семёнович возил на тележке из карьера глину. Затем нарубил солому, принёс коровяк и, всё перемешав, залил водой. За ужином заявил:

– Завтра будем топтать глину.

– Зачем её топтать? – удивилась Валя.

– Будем делать тесто.

– Пироги стряпать? Мы с девочками, когда играем в мам, всегда стряпаем из глины пироги.

– Я этим тестом буду обмазывать дом.

– Мы тоже будем топтать? – спросила Маша.

– Конечно, мне надо много помощников.

Девочки с нетерпением ждали возвращения отца с работы. Им хотелось узнать, как взрослые делают из глины тесто. После ужина Иван Семёнович вышел во двор, снял обувь, засучил брюки выше колен и стал ходить по заготовленной куче глины. Миша последовал за ним.

– Вы почему ворон ловите? – спросил отец у дочерей.

– Мы не ловим ворон, – бойко ответила Маша.

– Тогда присоединяйтесь к нам.

Девочки всё лето ходили босиком, их ноги привыкли к любой грязи. Они смело вошли в мягкое месиво и стали ходить за братом. В таком хороводе застала их Зоя, выйдя на крыльцо.

– Это какой танец? – спросила она.

Миша поднял руки и стал раскачиваться корпусом. Девочки покатились от смеха.

К концу лета штукатурка на доме высохла. Зоя побелила стены. Домик преобразился, стал выделяться среди серой застройки.

В выходной день Зоя всегда готовила праздничный обед. Варила борщ, заправленный свиным салом с чесноком, и стряпала пирожки с морковкой. Для чая использовала фруктовую заварку, продававшуюся в прессованных брикетах, и каждому давала по кусочку сахара, который хранила в мешочке в укромном месте, недоступном детям. Сахар каждый ел по-своему. Валя клала кусочек перед собой и долго им любовалась, запивая пирожок чаем. Маша клала сахар в чай и долго мешала ложкой. Миша сахар брал в рот, запивал чаем, пирожки тайком засовывал в карман и убегал на улицу.

Зое приятно было смотреть на детей и мужа, которые с удовольствием ели её пирожки. Когда дети наелись и убежали из дома, она подсела к Ивану Семёновичу, положила ему руку на плечо и произнесла:

– Иван Семёнович, я забеременела, что делать, не знаю. Тоне ещё года нет…

Иван прижал жену к себе и уверенным голосом заявил:

– Будем рожать, не волнуйся, вырастим.

– Я не смогу работать.

– Не переживай, с голоду не умрём, всех поставим на ноги. Сколько твоя мать родила детей?

– Шестнадцать.

– Вот видишь, а ты переживаешь.

Иван Семёнович, успокоив жену, принял от неё эстафету беспокойства. Он размышлял: «Дети подрастут – в двух комнатах жить будет тесно, надо расширяться». С этими мыслями отправился к брату.

Степан выслушал его и поддержал его намерения:

– Опыт у нас есть, выписывай стройматериалы, и начнём строить.

Иван пристроил к дому две комнаты.

16

О победе над Германией в Прокопьевске узнали утром 9 мая. Во многих домах было радио. Чёрные репродукторы висели на стенах. Послушать последние известия в программе «Говорит Москва» соседи часто собирались вместе. Долгожданная весть пришла с первыми лучами солнца, в четыре часа утра. Радио сообщило, что над Берлином реет знамя Победы! Фашистская Германия капитулировала!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.