Михаил Берман
Пьяное счастье

© Михаил Берман, 2023

All rights reserved

© Ольга Ковальски, обложка

Дождь

Идет дождь. Мы с Лизой смотрим в окно. Когда смотришь на людей, идущих под дождем с четвертого этажа, то в основном видишь только ноги и зонтики.

Иногда мелькнут сгорбленные спины в плащах – но не часто. В дождь пешеходы не люди, а непонятные существа под зонтиками.

Лиза всплакнула.

– Ты что? – спросил я.

– Ничего, ничего, мой хороший. Почему-то расстроилась. После исчезновения Бильярды я никак не могу придти в себя.

– Она вернется. Не переживай за нее. Твоя сестра такой человек, с которым всегда что-то случается.

– Ты прав. В нашей семье все ненормальные.

– И очень хорошо.

Лиза смотрит на меня и улыбается. В ее улыбке я читаю симпатию к себе, то, что я ей дорог.

Если бы еще она любила меня.

– Лиза, скажи мне, что я тебе дорог.

– Ты мой дорогой, – говорит Лиза с нежностью.

Как приятно слышать ее слова. Я забываю про дождь, и меня уносит далеко, далеко – туда, где солнце, где тепло, в общем – туда, где люди давно уже забыли про зонтики и плащи.

– Помнишь, – говорит Лиза, – в рассказе про карлика все смотрели на звездопад. Они не разговаривали – каждый думал о своем.

– Звездопад их завораживал.

– Как жаль, что дождь не звездопад, а звездопад не дождь. И что вместо капель с неба не падают звезды, – сказала Лиза.

– Смотришь на падающую звезду, загадываешь желание, и оно не выполняется.

– Люди верят и достаточно.

– Нет, не верят, – сказал я, – В любом случае, сейчас дождь, а не звездопад. Вот, послушай. Дождь пошел сильнее, как бы поддерживая меня. Затем дождь превратился в настоящий ливень. Он барабанил крупными каплями в стекло.

Капли превращались в маленькие лужицы, на миг застывшие на вертикальной плоскости. Потом лужица растекалась торопливо бегущими вниз ручейками.

– Капли похожи на больших злых жуков исполненных решительностью, – сказал я.

Но Лиза никак не среагировала на мои слова.

– Лиза, что сегодня с тобой творится?

Мне показалось, что лицо Лизы вот-вот сведет судорога.

– Зачем он идет? Зачем вообще идут дожди? Как я их ненавижу!

– Успокойся. Он пройдет.

– Пройдет?

– Конечно, он кончится, и будет ярко светить солнце.

Пешеходы превратятся из непонятных существ с зонтиками в пешеходов, которых будут обдавать водой проезжие машины. Пешеходы будут, конечно же, чертыхаться и грозить кулаками водителям.

Лиза улыбнулась, но искусственно. Так улыбаются только из вежливости. Что делать, если я не умею успокаивать ее.

– Мне одиноко, – сказала она как будто самой себе.

– Даже со мной? – спросил я тихо.

– Даже с тобой, – еще тише ответила она.

– Ты врешь, – совсем тихо сказал я, и дождь прекратился.

История, рассказанная ветром

Пустой уснувший город. На улице только я и ветер.

– Только я и ветер! – крикнул я.

– Да, только ты и ветер, – вторил мне ветер.

Разговаривающий ветер… Кто бы мог подумать. Может, он еще и думает, и мыслит.

– Может, ты еще и думаешь? – обратился я к ветру как будто он и в самом деле подобен нам, людям.

Насколько же я иногда нелеп. Но ветер ответил:

– Не только. Я еще и неплохой наблюдатель.

– И что же ты наблюдаешь?

– Много того, что ты и представить себе не можешь.

Например, вчера я видел съевшую саму себя собаку.

– Как это?

– Тяжело объяснить. Ты бы даже этого не заметил. А если бы заметил, то не понял бы. Я многое вижу.

– Тогда, где твои глаза?

– Наличие глаз ни о чем не говорит. Глаза – это глупость. Глаза делают из человека слепого, впрочем, как и уши делают из человека глухого, а язык немого.

– Но я же тебя слышу. Как такое возможно вообще?

– Потому что я оглушил тебя, и ты наконец-то стал слышать. Ведь то, что ты видишь и слышишь, не имеет никакого значения. Конечно, я имею в виду истинное значение. Органы чувств отвлекают человека от реальной, настоящей действительности.

Самое жуткое, что это происходит всю жизнь. Лишь немногие кто в той или иной степени глохнет или слепнет, начинают постигать истинную реальность.

– Это безумие. То, что ты говоришь, это безумие. Или ты имеешь в виду то, что когда люди ничего не видят и не слышат, они живут в мире иллюзий, каких-то галлюцинаций, которые ты зовешь настоящей истинной действительностью?

– Нет, безумие это совсем другое. Пример безумия то, что я видел вчера – голодная собака съела саму себя.

– Разве это возможно?

– Возможно. Она, отчаявшись найти еду, сошла с ума от голода и съела саму себя. Я видел этот процесс поедания собакой самой себя. Тебе бы, как и обычному человеку, показалось бы, что она просто умирала. Но она ела саму себя.

– Интересно, конечно.

– Да не интересно, а обычно. Просто я воспринимаю все как есть. У меня нет ни глаз, превращающих людей в слепых, ни ушей – в глухих, ни языка – в немых, ни ума – в глупых. Я – ветер.

Пьяное счастье

Лунат был несчастен, потому что очень сильно любил девушку по имени Фиалка. Она не только не отвечала ему взаимностью, но любила и встречалась с другим человеком. Вообще Фиалка говорила, что у нее аллергия на безнадежно влюбленного в нее Луната. Она не хотела ни видеть, ни общаться с ним. Лунат от этого иногда выпивал, несмотря на свое слабое здоровье. И как выяснилось пил не зря. Он с какого-то времени, когда засыпал сильно пьяным, стал видеть во сне Фиалку. В пьяных снах она была благосклонна к нему. И вот, что интересно, когда Лунат засыпал трезвым, его возлюбленная ему не снилась. И лишь когда он засыпал пьяным, Фиалка приходила в его сны. Приходила и не уходила до конца его пьяного сна.

Чем больше Лунат выпивал, тем длиннее были его наполненные счастьем и взаимной любовью его сны, их романтические встречи с Фиалкой. В этих снах влюбленные постоянно куда-то ходили, в самые необычные и удивительные места.

Они катались на лодке по горному озеру со снежными и грациозными лебедями, иногда ходили в кино на один и тот же фильм – популярную любовную мелодраму «Пара». Была особо романтическая прогулка по таинственному, сказочному лесу под небом полным ярко сверкающих звезд. Тогда Лунат исполнил песню Елки и «Мегаполиса» «Звезды, звезды» на неизвестно откуда (как бывает во сне) взявшейся гитаре. Они почти всегда говорили о своей любви друг к другу, о своем счастье – быть вдвоем. Но все это происходило только в пьяных снах Луната. Наяву Фиалка вообще никак не реагировала на выглядевшего уже как горький пьяница Лунатом.

Он пытался встретиться с ней, рассказать, как они счастливы в его пьяных снах, но Фиалка его все время избегала и продолжала, как и раньше, любить и встречаться с другим – солидным мужчиной Мопедом. От этого, и от постоянного желания видеть Фиалку, Лунат пил все больше и больше, и его сны были все прекраснее и прекраснее.

Долго так продолжаться не могло. И без того хворый Лунат все слабел и истощался. Наяву он стал чувствовать, что еще долго его организм не выдержит ставшими ежедневными выпивки.

И вот однажды, когда при встрече в реальности в очередной раз Фиалка не только не захотела с ним разговаривать, но и встречаться взглядом, он накупил много спиртного, почти все выпил в очень короткий для такого количества выпивки промежуток времени и мертвецки пьяный уснул. Ему приснилась свадьба с Фиалкой. Его невеста была особенно очаровательна в белом свадебном платье. И когда, надев обручальное кольцо на ее изящный палец, Лунат целовал ее, сон кончился. Но он не проснулся, никогда не проснулся.

Место под солнцем

Вот и все. В ее окне погас свет. Но она не уснет. Ее будет мучить бессонница. А может, и уснет сразу же, как ляжет в постель и накроется одеялом.

Она путешествовала по Европе, Азии, Америке, Африке. Везде ей было интересно. Она много фотографировала, общалась с самыми разными людьми… Но выбрать подходящее место для себя она никак не могла. Очень странно, ведь столько мест она посетила.

Она крупная женщина. У нее все большое: и ноги, будто под брюки она надевает латы средневекового рыцаря, и руки, весящие как взрослые пигмеи, и грудь – два огромных арбуза, и голова с копной рыжеватых вьющихся волос, обрамляющих полное лицо, имеющее дауновское выражение. Может поэтому рассказ Набокова «Озеро, облако, башня» она не читала. Хотя он бы вряд ли помог ей.

В общем-то, она и сама не знала, что ищет, где хочет поселиться и жить до конца своих невеселых, но и негрустных дней. Теперь она собиралась в Австралию. Там она еще не была.

«Это так далеко, – писала она своей подруге. – Там должны жить необычные люди – сильные и мужественные. Помнишь, в школе нам говорили, что такой как в Австралии природы не встретишь нигде.

Удивительные растения и диковинные животные, например, кенгуру, носящее в своей сумке детеныша, смешные попугаи, повторяющие слова за людьми. У меня предчувствие, что мне там понравится, и я останусь».

Да, наверное, она там останется. А может быть, и нет. Тогда она двинется дальше. Столько мест, в которых она еще не была. В стольких местах она может поселиться и жить до самой смерти. Как говорят, места под солнцем хватит для всех, потому что солнце такое большое и такое теплое.

Фокус от души
(монолог фокусника – «Сам себе о себе»)

Одно из самых глупых занятий – показывание фокусов. Очень противно и некрасиво дурачить людей. Может быть, поэтому именно мне выпала честь показывать фокусы. Безусловно, кто-то должен заниматься этим. Как уборка мусора – занятие гадкое, но необходимое.

Я не верю, что человеку под силу самому ковать свою судьбу. Родившись и выросши, человек лишь следует своей судьбе. Избежать своего предназначения так же невозможно, как и избежать смерти.

Я давно это понял и смирился.

Я показываю фокусы людям, а люди за это платят деньги. Не показывай я фокусы, я бы не получал денег, зато жил бы как хотел. Разумеется, до тех пор, пока бы были деньги. А кончились бы деньги… не знаю, чтобы я делал.

Что поделать, раз деньги – это короли, которым я, как и большинство людей, беспрекословно подчиняюсь, даже когда не хочу. Потому что деньги хоть и призрачная, но свобода.

Я спокойно отношусь к своей работе. В общем-то, я принимаю ее такой, какая она есть.

Единственно, что в моей голове никак не укладывается, как люди верят в мои фокусы, например, когда я разрезаю пополам или сжигаю свою помощницу или глотаю огонь или шпагу.

Кстати, представляете, сколько лет тюрьмы я получил бы за те все разы, что я ее разрезал и сжигал? Но когда я вижу испуг на лицах зрителей, я не переживаю как тогда как только начинал работать. Со временем я понял, что за испугом скрывается безжалостное и жадное любопытство, которое и заставляет зрителей платить за то, чтобы увидеть как я разрезаю и сжигаю ассистентку или глотаю нож или огонь. Я уверен, что большинство из них втайне надеются, что я по правде разрезаю помощницу – полную высокую женщину с очень грустными глазами, что я по правде глотаю шпагу или съедаю раскаленный утюг. Приходящие сюда люди за умеренную плату хотят не только убить свободный вечер, но и увидеть нечто из ряда вон выходящее, надолго запоминающееся, чтобы… но хватит о них.

Жаль все-таки, что мне было суждено стать фокусником. Лучше бы космонавтом или шахтером.

Быть там, где никто до тебя не был! Где вокруг ничего, кроме пустоты, кроме камней. Считается, что камни, а тем более пустота, – нечто неживое. Но мало ли что считается людьми. Люди несовершенны, в том числе и я. Поэтому может быть все наоборот – камни и пустота властвуют над миром. А люди… как они временны по сравнению с камнями и пустотой.

Сегодня я в очередной раз решил покончить с показыванием фокусом. Черт с работой, деньгами.

Хоть раз в жизни надо сделать что-то настоящее, что-то, что мне по душе или от души. Фокус от души.

Сегодня публика наконец-то увидит то, что так жаждет их кровожадная природа. Я разрежу полную высокую женщину с очень грустными глазами, а после, сделав круг по арене и оставляя кровавые следы, засуну себе в рот шпагу. Но все будет по правде. Насколько шпага войдет, настолько и войдет. Перед тем как это сделать, я, может быть, прочту стихотворение, которое написал с Афанасием Фетом, пусть он и умер задолго до моего рождения. Умер, смерть… Смерть незначительна, как и жизнь. Сколько людей умерло, но если осталось их творчество, и оно известно нам и дорого, то этот человек для нас, в общем-то, жив, пока мы помним о нем, пока мы любим его.

Этим вечером я говорю миру "прощай"!
Сегодня мир особенно прекрасен.
Сегодня он долина покрытая туманом.
Я отворачиваюсь от долины.
И смотрю на лес.
Он темен. Но в закате,
В слабеющем пламени солнца
Догорают вершины деревьев.
Они потухают незаметно,
Купаясь в последних лучах солнца.
Тень чернеющих деревьев растет.
Она приближается ко мне.
Она накроет меня,
Когда исчезнет последний луч,
И я сольюсь с ней, сольюсь.

Туман

Туман. Неуютно и холодно.

Туман. Он стелется по земле, он покрывает собой дома, машины, редких прохожих. Свет фонарей становится мутным, а столбов почти не видно – фонари виснут в воздухе.

На берегу моря, я встретил Лизу. Она как будто вышла из моря. Или, может быть, мне так показалось из-за густого тумана.

– Привет, – сказала Лиза.

– Привет, – сказал я.

– А я уезжаю.

– Надолго? – спросил я.

– Навсегда, – ответила Лиза.

– Не может быть, не может быть.

– Да, навсегда.

Как жаль. Лиза появилась в моей жизни тогда, когда мне было так одиноко, когда я уже ничего не ждал. И вот ее скоро не будет.

– Зачем, Лиза, останься. Будет веселей.

– Кому?

– Нам.

– Не могу. Мне надо уехать. Жизнь это дорога. Я опять зажглась.

– И обожглась.

– Еще нет. Мне надо уехать.

– А как же я?

– Ты? – Лиза даже растерялась от моего вопроса.

– Да, я. Что со мной?

– С тобой?

– И как ты оказалась здесь? Ты как будто вышла из моря. Ты – бегущая по волнам?

– Да, – ответила Лиза, – Я пришла по воде. Я не бегу по волнам, я хожу.

– Как у Александра Грина… Пришла по воде и уйдешь по воде. Лиза, а может ты персонаж какой-то сказки, который неожиданно перестал быть просто литературным персонажем и стал живым человеком.

– Может быть.

– Значит ты не совсем настоящая.

– Значит так.

– Но я же тебя вижу. Я тебя чувствую.

– Что ты чувствуешь?

– Что ты живой человек, что ты мне нравишься.

Лиза попыталась улыбнуться.

– Это не имеет значения.

Туман стал рассеиваться. Море, всю ночь беспокойное, совсем успокоилось и стало похоже на озеро.

– Ты, Лиза? – спросил я.

– Я, Лиза, – ответила она.

– А почему?

– Я не знаю, я ничего не знаю.

Лиза нервничала. Нет, она не из сказки. Ей просто плохо. Она хочет переменить жизнь, убежать от себя. Но разве от себя убежишь? Я закрыл на какое-то время глаза, а когда открыл их, то туман рассеялся, и я увидел уже, как Лиза от меня отдаляется. Она шла по воде. Я смотрел Лизе вслед и встречал рассвет.

Как жаль, что туман исчез. И Лиза, тоже вот так вот взяла и ушла по воде.

Зеленые пальцы бога

Когда ты пыхнувший, мир преображается.

Листья кажутся зелеными пальцами бога. Дует ветер, и пальцы манят к себе, к стволу, к гигантской змее – мертвые удавы и гадюки превратились в стволы деревьев, чтобы быть ближе к небу.

Боже мой, а звезды? Я смотрю на ночное небо сквозь зеленые пальцы бога. Звезды это застывшие снежинки, они так и не долетели до земли.

Где-то вдалеке улица. Уличные фонари и телефонные автоматы. Куда-то мчащиеся машины, подмигивающие фарами редким прохожим.

Отчаянный мотоциклист, несущийся с сумасшедшей скоростью и обреченный поскользнуться через несколько минут на банановой кожуре. Мотоцикл перевернется, и мотоциклист сломает себе шею. Он умрет.

Роскошная женщина гуляет под звездами. Она совершенно голая. Она очень высокая. Ее ноги выше фонарных столбов.

Она гуляет, по шоссе. Она мираж. Сквозь нее проносятся машины. А ее волосы? Это тысячи змеек, обросшие зелеными пальчиками бога.

Но ее ноги мне не нравятся. Они щетинисты, как морда старого капитана. Да, точно, нижняя часть ее тела это старый капитан. В ее заднице торчит трубка. Из-за исходящего от трубки дыма, очертания ее спины расплывались, делались неясными. Да и вообще, куда бы ни ступала эта женщина, везде за ней оставалась дымка. Когда она останавливалась, то возле нее образовывалось что-то типа тумана.

Я смотрю ей вслед, и голова моя проясняется.

Я ложусь на мокрую траву, и мозг уподобляется уснувшему муравейнику. Хотя какие-то мысли (их немного) еще не уснули, они копошатся, им куда-то надо. Их беспокойство, движение-передвижение раздражает мой мозг-муравейник. Мне кажется, что они ползают по моей голове. Я пытаюсь стряхнуть их на траву, поворачиваю голову так, чтобы они сползли с меня. Частично мне это удается, и муравьи исчезают в траве. Как только я вижу, что муравей исчез, я переключаюсь на новых беспокоящих меня муравьев.

Очистивший от копошащихся во мне муравьев, я решил перебраться в другое место, где было тихо и спокойно. Мне не хотелось будить спящих муравьев. Да и здесь был красивый фонарь.

Его свет нашептывал мне что-то. Этот фонарь хочет мне что-то поведать. А может он хочет мне признаться в своей навязчивой идее? Вообще-то я знаю навязчивую идею фонаря. Скорее у него бред величия – он считает себя божеством – ведь он излучает свет. А свет и в застывших на небе снежинках, и отблесками на зеленых пальцах бога.

Но мне кажется, что свет нужен лишь для чтения книг темной ночью. И больше ни для чего.

Пусть мир будет ночью невидим.

Отважный мореплаватель

То, что муравей – разумное существо, я знал давно (исходя из концепции, что человек разумен и после встречи с муравьем-депрессантом). И вот я открыл, что кошка – также разумное существо, даже относительно степени ее разумности, она является неким промежуточным звеном между муравьем и человеком. В принципе, человек ничем не уступает ни муравью, ни кошке, но он постоянно врет, утверждая, что он может все или, по крайней мере, многое. Врать всегда глупо, но такая человеческая ложь – ложь вдвойне.

Кошка постучалась ко мне в домик и вежливо попросила колбасы. Я незамедлительно протянул бутерброд.

– Без хлеба, пожалуйста, – застенчиво попросила она.

Я разобрал бутерброд, дал ей колбасу, а себе оставил хлеб.

– Спасибо, – поблагодарила она.

– Правда, она не очень вкусная, – сказал я.

– Нет, нет. Вы ошибаетесь – я никогда не ела такой замечательной колбасы.

– Ты чудо-кошка, – я пришел в восторг. – Такое обращение я встречал в романах, и то не по отношению к себе.

– Вы любите читать? – живо спросила кошка.

– Терпеть не могу.

– Тогда почему читаете?

– Остальное для меня вообще невыносимо. Я перепробовал все: рисовать, лепить, сочинять стихи, чертить, доказывать теоремы и еще многое, но через 15–20 минут мои занятия прерывались поглотившей меня целиком и полностью тошнотой, как в романе Ж. П. Сартра "Тошнота". Лицо наливалось кровью от желания проблеваться и ненависти к моему занятию.

Только при чтении книг не тошнило.

– Я слышала, что есть люди, которым все безразлично, но они многое вкладывают в общение с другими людьми.

– Да ты что! Если, например, рисуя, меня не тошнит минут 15–20, то, разговаривая с так называемыми людьми, через минуту-две меня просто разрывает от массы, подступившей к горлу.

Был один печальный случай, когда я довольно долго сдерживал тошноту, мучившую меня с самого начала разговора. И когда мой собеседник приблизил ко мне свое лицо, чтобы шепнуть гнусное окончание неприличного анекдота, я лопнул и с нескрываемым отвращением проблевался ему в лицо. До сих пор помню его закрытые глаза и сморщенное лицо, как будто он резко и нервно вынырнул из воды после внезапного укуса голодной медузы. Так что с людьми мне говорить невозможно.

– А пробовали говорить с кошками?

– Нет, с муравьем пробовал.

– И как?

– Приятно, действительно приятно, мешает только ощущение интеллектуального превосходства муравья над нами.

– Я читала записки мореплавателя Магеллана – он, как и вы, большой мизантроп.

– Разве Фернандо был мизантропом? – удивился я. – Ты придумала.

– Нет, вы что! Знаете, для чего ему потребовалось кругосветное путешествие? Чтобы доплыть до края света, пересечь его и поселиться за краем света, где нет людей. Вы не знаете, что он рассчитывал доплыть и пересечь край света за 120 дней и набрал команду в 40 человек. Каждую третью ночь он подкарауливал какого-нибудь из пьяных матросов и сбивал его ловкой, мастерской подсечкой; тот падал плашмя на палубу, теряя сознание, и Магеллан, подняв пьяное тело, как легкую штангу, над головой, брезгливо, но всегда точно швырял тело в океан уже ждавшим акулам.

Вот вы знаете такой факт, что акулы, беспрерывно кружившиеся возле корабля пять дней, после шестого исчезли и появились ночью девятого дня, затем вновь пропали до двенадцатой ночи, и так далее – 15, 18, 21…

– Мне такое неизвестно. Но поразительнейшие факты!

Я даже прикусил язык. Кошка продолжала меня удивлять.

– Ведь только Магеллан мог позволить себе в жару плавать в открытом океане. Матросы обливаются водой из раскаленных на солнце ведер, а их капитан нежится в приятных водах океана. А акулы, видя на палубе 25 откормленных загорелых бугаев, почти без эмоций смотрят снизу вверх на барахтающегося голого Магеллана, так как те акулы, что умели считать, разъяснили неграмотным акулам, что 25 больше одного. Но акулы, как рабочие стройки и лесорубы Введенского, не владели никаким языком, только кое-кто из них научился считать. Я помню слова Магеллана об акулах: "Они слишком напоминают мне людей, и я питаю к ним антипатию, смешанную с сочувствием". Правда, красиво?

– Очень сильно, – согласился я. Но стоило мне представить людей, как вновь подступила тошнота.

Я отогнал видение и сказал:

– Сильно, но неверно.

Кошка улыбнулась, мягко, совсем по-кошачьи:

– Это Магеллан говорит о себе, а не о вас. Все-таки у Магеллана была одна сильная серьезная любовь.

– Ты же сказала, что он был мизантроп.

– Это была любовь к дельфинам. Заглавие одной части его дневника – "Жалко, что я не дельфин". Он говорил, что будь дельфины менее брезгливы, он бы, плюнув на расчет, угостил бы их в одну ночь всей командой и как-нибудь без помощи этих алкоголиков и животных доплыл бы до края света. Он часто разговаривал с дельфинами.

Дельфины говорили, что, в принципе, они тоже стадо, как и люди: любят говорить, суетиться, приобретать и также врут о себе, что, мол, не просто так они появились, и равных им нет. Хотя, в глубине души, каждый дельфин преклоняется перед килькой – она такая же разумная, как дельфин, но, по крайней мере, не врет.

Магеллан спрашивал у дельфинов, знают ли они, где край света. Они не знали, что ответить, никого из знакомых Магеллану дельфинов этот вопрос не интересовал. И тогда заветной мечтой Магеллана стало найти дельфина-сообщника, соратника, ищущего то же, что и Магеллан. Вдвоем и веселее, и удачнее.

– Послушай, но ведь Магеллану было известно, что Земля круглая – он же не лондонский сыщик Шерлок Холмс без всяких намеков на культуру и образование… Ты читала про Холмса?

– Нет, я не большая охотница до детективов.

– Значит, ты не знаешь про их постоянную шутку, когда их хозяйка, старенькая идолопоклонница, недавно перешедшая в пуританство, миссис Хадсон, разносила им кофе.

– Извините, кому им?

– Был у него друг и сосед, такой же бездельник-холостяк доктор Уотсон. Так вот, вносит миссис Хадсон кофе, а доктор говорит Холмсу:

"Холмс, вчера вы были вновь во всеоружии и разоблачили такого же мерзавца, как мы. Теперь он сможет выстрелить вам в висок, как обещал, лишь на том свете". – "Но, Уотсон, вы же прекрасно знаете, что мое оружие – это всего лишь…" Тут Холмс делает паузу, подмигивает Уотсону, Уотсон хлопает ладонями по столу и кричит: "За…", а Холмс тут же добавляет: "Лупа!" – достает из кармана мутное стеклышко и подносит его к носу миссис Хадсон.

Домохозяйка вскрикивает, опрокидывает поднос и кофе на нем, идет за тряпкой и новым подносом. Так как у миссис Хадсон склероз, Холмс с Уотсоном успешно проделывают шутку еще два раза, а на четвертый добиваются улыбки миссис Хадсон, показывающей, что она знакома с этой шуткой. Но шутники знают, что завтра память миссис Хадсон будет чиста, как не купленные Уотсоном новые стекла к разбитым очкам: "Зачем они мне, Холмс? В битых очках я читаю в сто раз быстрее. Заголовок я читаю, как и прежде, по слогам, а слова проносятся, как длинные и короткие стрелы, лишенные наконечников. Хотите попробовать, Холмс?" – "Во-первых, Уотсон, я не умею надевать очки – сколько раз не пробовал, все время падают, а, во-вторых, я не умею читать. Чтение, Уотсон – одно из глупейших занятий, которые превращают людей в животных".

– Забавно, – сказала кошка. – Но очень пошло.

– Так на чем мы остановились? – спросил я.

– Знал ли Магеллан, что Земля круглая?

Конечно, он слышал об этом. Но смеялся в лицо каждому, кто пытался ему это доказать. Когда ему предложили отправиться в кругосветное путешествие, он поправил: "В путешествие на край света!" Ему сказали, что края света нет, так как Земля – кругла.

Как всегда, слыша этот аргумент, Магеллан несколько минут страшно хохотал, а потом говорил:

"Так почему же я, еле держась на ногах от хохота, не падаю в небо?" Ему сбивчиво объясняли, почему: притяжение и т. д. "Хорошо, – соглашался он. – Если Земля круглая, где ее край – конец старого света и начало нового?" – "Она без края, так как круглая". Магеллан злился: "Всегда есть конец старого и начало нового!". Матрос – не ученый.

Ему тут же бросались рассказывать про Галилея, Коперника. Про них он еще слушал, но как только доходили до Дж. Бруно, Магеллан ругался волшебным ругательством, от которого у собеседников закладывало уши, ныли зубы, отсыхал язык, болел живот и перед глазами все расплывалось. Магеллан цитировал парализованным собеседникам что-то о китайских девочках из записок Васко де Гама и исчезал в ближайшей харчевне. Хозяин харчевни отлично знал вкусы отважного мореплавателя и готовил ему чудесный коктейль из рома, коньяка и керосина, хотя во времена Магеллана искусство приготовления коктейля не достигло совершенства.

– Но нашел Магеллан друга-дельфина? – спросил я кошку.

– Нет, что вы. Он так и остался одинок. Он очень расстроился, когда увидел берега Испании, так что по рассеянности зашел в порт и набрал новую команду, хотя справлялся со всем один. Но, может быть, нужда в команде объяснялась зародившейся в нем за время плавания симпатией к акулам. Хотите, процитирую его?

– Да-да, конечно.

– "Довольно приятные животные. Если бы не их поразительная схожесть с людьми, быть им дельфинами".

– Замечательно сказано. Сравниться по силе слова с ним может только нищий многодетный немецкий философ Лихтенберг.

– Вы знаете, я не читала, но если он вам так нравится, я уже испытываю к нему симпатию.

Мне не терпелось узнать продолжение. Кошка задумалась. Я предложил ей еще колбасы.

– Нет, спасибо, я сыта.

– Тогда расскажи, что произошло дальше.

– Точно мне почти ничего неизвестно.

Магеллан в кратчайшие сроки набрал новую команду. Основным критерием отбора был вес моряка… Говорят, что когда новая команда взошла на корабль, то 1/3 корпуса ушла под воду. Также говорят, что на следующий день в соседнем порту люди видели корабль Магеллана с одним капитаном на борту. Ни одного члена команды замечено не было.

– Почему "говорят"? – встревожился я. – Разве это не дневники самого Магеллана?

– Из второго путешествия Магеллан не вернулся.

– Но дневники-то его остались? – машинально спросил я и осекся. Кошка плакала. Я ее погладил.

– Дайте, пожалуйста, еще колбасы, – попросила она сквозь слезы.

– Возьми мою – она вкусная, – я положил перед ней все свои запасы колбасы и был одарен незабываемым взглядом.

Инвалид Сирена у телевизора

У меня дома 5 телевизоров. Все они в рабочем состоянии. Но пять телевизоров – слишком много для одного человека. Я выбрал старый маленький дрянной черно-белый телевизор, и принес его инвалиду Сирене. Сирена, увидев у меня в руках телевизор, удивился.

– Это что, телевизор? Принес все-таки, как и обещал!

– Да-да, – сказал я. – Принес. Хочешь, могу еще компьютер принести, тоже в подарок.

– У тебя их тоже пять, как и телевизоров? – спросил Сирена. Странно, что он помнил, сколько у меня телевизоров.

– Нет, только один. Но я все время смотрю телевизор и им не пользуюсь. Вернее, я даже не умею им пользоваться.

– А я, думаешь, умею? Но спасибо, не надо.

Давай лучше посмотрим телевизор. Мне-то он не нужен, я тебе все время это говорил. Но коль уж принес, посмотрим – что тут поделаешь. Но спасибо, конечно.

– Ты что, Сирена, – обиделся я. – Я же для тебя старался! Ты сидишь дома целыми сутками, не гуляешь, книг не читаешь, радио не слушаешь, ни с кем не разговариваешь. Как так можно? Даже осознать этого не могу.

– А хочешь, научу?

– Ну, давай!

– Я, плюс ко всему, еще и не думаю. Вообще не думаю – просто смотрю.

– Куда смотришь?

– В потолок или в пол, или в левую стену, или в правую. Иногда в окна. По-разному смотрю. Не считая еды и туалета – весь день. Иногда и ночь – у меня же бессонница.

– С трудом верится.

Инвалид Сирена кивнул:

– Ну, включай.

Я включил телевизор. Минуты три он нагревался. В конце концов на экране появилось изображение и появился звук.

– Смотри, – крикнул я инвалиду, который как обычно сидел с отсутствующим видом. – Видишь – работает! Теперь тебе будет, куда смотреть.

– Да, ты прав – точно, будет, – откликнулся Сирена, хотя сказано это было довольно равнодушным тоном. Но, взглянув на экран, он вдруг оживился: – Что это? Фильм, что ли? Неплохо!

Да, передавали фильм, кажется, американский. Показывали побег из фашистского концлагеря. Группа несчастных заключенных: мужчины, женщины, старики, дети – прорвав колючую проволоку, выбежали на минное поле. Они бежали по нему минут десять. Бежали и взрывались.

Остались в живых лишь двое: самые красивые заключенный и заключенная, которых застрелить и подорвать невозможно.

Инвалид Сирена рассвирепел:

– Все не так! Этих двоих должны были подбить еще в начале минного поля! Только инвалид один должен был выжить – старик один.

Я попробовал успокоить Сирену.

– Такой у этого фильма сюжет.

– Плевать на сюжет, – Инвалид подкатил на своем кресле к телевизору и злобно ударил по нему протезом. Удар вышел очень сильным. Картинка всколыхнулась, и… фильм неожиданно открутился назад, будто мы смотрели видеомагнитофон. Вновь заключенные разорвали колючую поволоку, выбежали на минное поле, и под обстрелом солдат рванули в сторону леса, к свободе. Бежали они, как и в прошлый раз, минут десять. Первыми взорвались самые красивые, затем все остальные. Добраться до леса удалось только одному человеку – невзрачному старичку-инвалиду.

– Вот так-то, – сказал инвалид Сирена, потер одну протезированную ладонь о другую протезированную ладонь и отъехал совсем далеко от телевизора.

– А теперь, – очень серьезно сказал он, – забери, пожалуйста, этот телевизор из моего дома.

Он меня совсем не развлекает. Если девать некуда, так отдай Феликсу. Ему, может быть, будет интересно. Или же выкинь.

– Пусть себе стоит – много места не занимает.

– Понимаешь, он тут просто не нужен. Места, конечно, он много не занимает, но я иногда по комнате катаюсь, а он на полу стоит – неудобно.

– А ты объезжай, – посоветовал я. – Так интересней кататься.

– Нет, я ведь в потолок смотрю, когда по комнате катаюсь – ощущение полета дает!

– Как знаешь. Ладно, – согласился я и очень обиделся на инвалида Сирену. Затем взял телевизор и немного рассерженный вышел из комнаты, не попрощавшись с другом. Я решил не заходить к Феликсу и выкинул телевизор в помойный бак, так как идти до него было ближе, чем до Феликса. Вот и все, с телевизором покончено. А жаль, ведь я так хотел видеть инвалида Сирену радостным, счастливым.

Старый семейный альбом

Старый, очень толстый альбом с пожелтевшими фотографиями был пылен, но не грязен. Он лежал на журнальном столике в абсолютном одиночестве.

– Почему с меня не вытирают пыль? Почему уже столько лет шустрые пальцы назойливых юнцов не открывают меня? Как будто они не знают, что я храню фотографии Волооких. А у них пять дочерей и ни одного сына! Девочки пышные стройные. Помню, как раньше страницы с фотографиями Моники просто дымились от жадных взглядов любопытных юнцов.

– Ха-ха, – едко усмехнулся пыльный столик. – Юнцы нынче довольствуются порнографическими журналами, полными сверхмониками, да ещё и голыми.

– …А младшенькая Волоокая, когда была совсем ребёнком, как она любила смотреть свои фотографии, прямо не оторвать её от меня…

"Мама, мама, смотри, – радостно кричала она, – это я в зоопарке с жирафиком, это я с обезьянкой…" Жаль, что на той фотографии было сложно понять кто там обезьянка, а кто младшенькая Волоокая, крошка Бильярда. Бильярда была единственной из пяти сестёр обижена природой.

Пожалуй, я любил её больше всех, так как она очень долго любила меня. Когда остальные четыре меня забросили и показывали лишь только своим юнцам, она часто прибегала в мою комнату…

– В твою?! Ха-ха-ха, – злобно усмехнулся журнальный столик без журналов.

–..нередко в её бесцветных глазках серебрились слёзы. Она открывала меня и пересматривала свои детские фотографии так же жадно, как и в детстве. Только теперь она не кричала: "Мама, мама…", а лишь шептала: "Мама, мамочка…"

После одного из её последних просмотров исчезла фотография с обезьянкой. Кажется, Бильярда лихорадочно выдрала её из меня и разорвала на мелкие кусочки. Теперь та страница пуста, если не считать маленькие пожелтевшие клочочки фотобумаги, которые клей сохранил для меня.

Помню бабушку, маленькую скрюченную старушку, в сморщенном лице которой угадывалась Бильярда. Она приходила ко мне из соседней комнаты. Эти жалкие 8-10 метров пути занимали у неё полчаса. Добравшись до журнального столика, она, подобно мешку опилок, тут же бухалась в кресло, когда-то стоявшее возле меня.

Отдышавшись и надев очки, она дрожащими руками открывала меня на страницах с фотографиями Бильярды и старого военного, похожего на осла в медалях. Несмотря на хилость и немощность, она, используя пальцы как закладки на страницах с Бильярдой и военным, резко открывала альбом то на Бильярде, то на военном, как бы чего-то сравнивая.

Хотя я подозреваю, тут попахивало старческим маразмом.

Вообще в последнее время я всё больше склоняюсь к мысли, что люди, заглядывающие в меня, руководствуются чувством, имеющим много общего со старческим маразмом бабушки. Но про юнцов этого не скажешь. Хотя не понимаю, как это можно променять меня на порнографические журналы. Я – это остановившееся время, я – это вечно молодая Моника, я – это вечно маленькая девочка Бильярда, подобная маленькой милой обезьянке. Кто теперь Моника? Дородная женщина с красными от бессонницы глазами и пожелтевшим от никотина пальцем. Кто теперь Бильярда? Из маленькой милой обезьянке она превратилась в нечто более крупное. Лишь бабушка поступила на редкость мудро – она умерла, и, как мне кажется, во время перехода из своей комнаты в мою, потому что после ее смерти под ножкой столика появился маленький пластмассовый осколочек, цвет которого напоминает цвет пластмассового футляра из-под бабушкиных очков. Видимо, она упала ближе ко мне, чем к своей комнате. Иначе, как осколок долетел бы до стола?..

Зато, после ее смерти обо мне пару раз вспоминали. Какие-то люди, похожие на бабушку, рассматривали фотоснимки осла в медалях, бабушки…, а один старичок, больше напоминающий мумию, чем живое существо, обнаружил во мне фотографию Моники и скрупулезно изучал ее. И тут я заметил, как его взгляд, в котором не было ничего кроме близорукости и старческого маразма, появилось еще что-то. Может быть, тогда я и пришел к новой для меня мысли, что недостаточно только остановить время. Время еще стоит и вернуть.

Радость в тоске

Его привели в участок в три ночи. Волосы на голове были всклокочены‚ в глазах сквозил испуг. В руке у него был мегафон. Певца направили сразу ко мне. Я только с такими безобидными сумасшедшими и умею иметь дело. С хулиганами‚ бандитами‚ пьяницами – не могу. Не способен на них кричать‚ запугивать‚ бить. Хотя мои коллеги это все могут и любят – особенно к концу смены‚ для разрядки; звереют за 12-часовую смену.

Я же‚ наоборот‚ прихожу на работу грустный‚ понурый‚ а ухожу‚ всем на удивление, – отдохнувшим‚ ожившим. Возвращаюсь домой и целых 12 часов один в своей маленькой квартире.

Из-за бессонницы я почти не сплю, так, иногда полежу часа 2–3 с закрытыми глазами, затем встаю, внушив себе, что уже поспал. Включу 2 телевизора, магнитофон и пытаюсь отвлечься от своих тоскливых мыслей о том, что жить и не жить – одно и то же. Но не помогает. Правда, курение больше отвлекает меня от себя. Поэтому, я много курю.

Иногда, когда выкурю 5–6 сигарет одну за другой, мне начинает казаться, что вот-вот изо рта начнет сочиться коричнево-никотиновое месиво.

– Ну, веди его ко мне, Старка! – крикнул я одному полицейскому.

Через несколько минут я услышал, как за моей дверью Старка грубо приказал:

– Входи, придурок!

Дверь открылась, и вошел парень с мегафоном. Он робко, нерешительно сел на стул перед моим столом.

– Привет, – сказал я как можно дружелюбнее.

– Здравствуйте, – вежливо ответил он.

– Кто ты?

– Я певец. Ночной певец.

– Зачем мегафон?

– Чтобы петь ночью.

– Ты же мешаешь спать уставшим людям. Они же работают для того, чтобы их отдых был не просто бездельем, а из-за усталости от работы. Отдых должен быть в удовольствие. Поэтому лишая их отдыха, ты лишаешь их удовольствия, которое они по праву заслужили.

Певец удивился.

– Я не очень вас понял? Работают, чтобы отдохнуть?

– Ну а для чего же еще? Люди больше ничего и не делают, кроме как работают и спят. Бег по замкнутому кругу.

Певец оживился.

– Да-да, вы правы. Полностью согласен с вами.

Поэтому-то я и пою по ночам. Я хочу разрушить, разорвать этот губительный для них круг. Для этого-то я пою свои песни.

– Но они этого не хотят. Людей устраивает работать для сна, а спать для того, чтобы были силы для работы. Я думаю, многие счастливы от того, что в коротких промежутках между сном и работой они вкусно едят, ездят развлекаться, влюбляются и расстаются, выращивают детей, поют и танцуют, читают книги, газеты и журналы.

– Стойте, стойте! – перебил меня Певец. Он был сильно взволнован. – Вы ошибаетесь. Они не получают удовольствие от всего того, что вы перечислили, так как над всем этим довлеют сон и работа. Я учил это, я знаю.

– Что значит "учил"? Насколько мне известно, такой науки нет. Может, социология?

– Нет, такой науки действительно нет, – сказал Певец. – Но я учил или может быть вернее будет сказать – изучил этот вопрос. Я гуляю 14 лет по ночным городам. Я знаю, что представляют из себя люди во власти ночи, даже самой лунной, самой звездной, самой светлой. Они боятся ночь, они даже не выглядывают в окна.

– Почему же, многие любят ночью смотреть в окно, – сказал я.

– Нет, никто не смотрит. Потому что ночью темно и пусто.

– Правильно. Чего же на это смотреть.

Но Певец не обращал внимания на мои слова и увлеченно продолжал:

– Они отравляют праздники на улице, если уже ночь. Они все вместе – тысяча, 20 тысяч, 100 тысяч под фонарем, фонарями, прожекторами. А если кто-то из них отбредет в сторону, где темно и пусто, он пугается, жутко чувствует себя и торопится поскорее вернуться ко всем, в толпу.

Я не мог не согласиться с ним:

– Ты прав. Точно как у Эдгара По "Человек толпы".

– Да-да, примерно так. Но я люблю ночь.

Давно, в свои первые ночные прогулки я испытывал страшную тоску. Потом было легче: я… мне нравилось дышать свежим влажным воздухом ночи и пинать ногами мусор на тротуарах. А затем, в конце концов, я стал упиваться ночью, вернее тоской ночи.

Я понял, что истинная радость – она в тоске. Я уже несколько месяцев пою об этом.

– О чем? – переспросил я. Честно говоря, я смутно понимал, что он имеет в виду.

– Как о чем? О радости в тоске. Это, действительно, истинная радость.

– Что, действительно, истинная?

– Да вы попробуйте. Мне было надо поделиться с кем-то этой радостью в тоске, поэтому вчера я купил хороший мегафон. Дождавшись ночи, я стал ходить по улицам и петь, что в тоске радость и стоит выйти из дома в темную ночь, в ней будет радость, потому что грустно. Это, кстати, слова из моей песни.

– Это твои стихи? – спросил я рассеянно.

– Да. Что, понравились? Хорошие стихи?

– А почему нет рифмы? – удивился я.

– Она не нужна.

– Ладно, хорошо. Иди. Только без мегафона.

– Конечно, без него – его мне сломали полицейские. Так что, я свободен?

– Да, но только не шуми на улице.

Певец встал и направился к двери.

– Подожди, – сказал я. – Я тебя провожу. Кто его знает, может, ты и прав.

Мы вместе вышли из участка в ночь.

– Ну как, чувствуете радость в тоске? – тут же спросил он меня.

– Еще нет.

– Наверно, потому что мы только вышли.

Пройдитесь туда-сюда под окнами этого большого дома. Минут 20 хватит, чтобы почувствовать.

Мы несколько минут прогуливались под темными окнами большого многоквартирного дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.