Геннадий Пушкарев
Дети войны. Автобиографические воспоминания о фашистской оккупации г. Славянска и о послевоенных годах учебы и трудовой деятельности.

ДЕТИ ВОЙНЫ

Автобиографические воспоминания

о фашистской оккупации г. Славянска 1941-1943 г.г.

 «Ворота Донбасса» – город Славянск, утопающий в садах, чистый, уютный, небольшой, но всемирно и всесоюзно известный, прославленный своим знаменитым курортом Славминводы. Старейший город Донбасса, основанный в 1646 году по Указу московского царя Михаила Федоровича.

Стояли погожие осенние дни, как обычно на Донбассе. Высокое голубое небо без единого облачка, тепло! Акации и клены в золоте еще не опавших листьев.

Сентябрь 1941 года. По одной из центральных улиц проехали два бронированных автомобиля, затем проследовала рота красноармейцев, экипированных по форме того времени: пилотка, гимнастерка и галифе цвета хаки, на спине вещевой мешок из зеленого полотна, голени ног в обмотках, ноги – в кирзовых ботинках.

Примерно за неделю до прихода немецких фашистов горком, ВКПБ, исполком, милиция и НКВД покинули город. Безвластие. Значит – безнаказанность, и народ начал очищать брошенные магазины. Суетливо, но без драк и скандалов. Кто что сумел или успел ухватить – тащили ящиками: макароны, спички, папиросы, консервы и прочее. Ближе к вечеру мама повела меня к своим знакомым; навстречу – мужичонка с кипой галстуков, перекинутых через руку, видно, опоздал на всенародный праздник халявы и взял что осталось; обидно возвращаться с пустыми руками…

В октябре 1941 года в город вошли немцы. Шли стройными шеренгами. Зеленые френчи, перехваченные кожаными ремнями, зеленые брюки, заправленные в подкованные сапоги, на груди – автомат «Шмайссер», на спине – непромокаемый кожаный ранец. С левой стороны к ремню подвешен противогаз, справа – плоский котелок и фляжка в войлочном чехле. Впечатление от такой экипировки по сравнению с нашими было тягостным. Гнетущая тишина, только мерный цокот сапог немецких солдат. Народ безмолвно наблюдал за пришельцами, претендующими на мировое господство. Затем прошли танки и небывалые грузовые автомобили с прицепленными к ним пушками. Народ впечатлился…

Перед вторжением оккупантов город не подвергался серьезным обстрелам, разрушения были незначительны, но за время безвластия улицы замусорены основательно.

Приказ № 1 немецкого коменданта обязывал всех евреев явиться на «регистрацию». Явились все. Им выдали лопаты и метлы, и евреи несколько дней чистили город. Потом их согнали на территорию еврейского кладбища и расстреляли из пулеметов (по разным данным от двух до трех тысяч).

В январе 1942 года на Соборной площади соорудили виселицу. Из близлежащих домов согнали народ, редкими рядами окруживший место казни. К виселице подъехал грузовой автомобиль, в кузове которого стояли офицер, солдат и наши юноша с девушкой. Было им лет по семнадцать–восемнадцать, у каждого на груди фанерка с надписью черной краской – «партизан». Солдат накинул им на шеи петли, офицер на ломанном русском прокаркал, что так будет с каждым, кто сопротивляется великой Германии, грузовик отъехал, и «партизаны» повисли, судорожно суча ногами. Многоголосное «ОХ!» единым выдохом пронеслось над площадью, до этого погруженную в гробовое молчание.

В феврале этого же года гестапо расстреляло несколько тысяч неблагонадежных славян, в том числе моего отца, его выдала счетовод Paйзаготконторы Кобыльникова М. П.

Установленный «комендантский час» не разрешал горожанам появляться на улицах раньше шести и позже восемнадцати часов. Однажды, сидя у окна, я видел, как молодая женщина торопливо переходила, почти перебегала, дорогу; немецкий часовой без предупреждения свалил ее короткой автоматной очередью. Глянул на часы: «ходики» показывали восемнадцать часов пятнадцать минут. Утром два полицая убрали труп, погрузив его на подводу.

До февраля мы кое-как продержались на довоенных запасах, в феврале начался голод. Мама с соседями где-то наковыряла мерзлой картошки. Растаяв, она превращалась в черную густую массу; и мама пекла «оладьи».

Иногда на базаре удавалось выменять пригоршню-две кукурузы за какой-либо мамин довоенный наряд, а однажды – целую буханку немецкого хлеба, запаянную в целлофан. Мама обратила внимание на дату выпечки – 1936 год, но хлеб был мягким.

Весной 1942, как и в I943 году, стало легче, потому что росла трава… Особенно жестокий голод пришелся на декабрь 1942 и зиму 1943 годов. Мама из толстенной коры столетнего тополя, росшего возле нашего флигеля, умудрялась делать какую-то «муку», дети собирали конские «яблоки», в которых высвечивались непереваренные лошадьми зерна овса. Мы, вероятно, умерли бы с голоду, если бы шальной снаряд не убил в нашем дворе першерона (конская порода). Маме достался большой кусок конины, из которого получился бочонок солонины. Весной 1943 года немцы поставили буквально у нашего крыльца полевую кухню, которой довольствовались солдаты из близлежащих домов. Приходили в обеденное время. Kуховарил русский военнопленный дядя Петя. В котле всегда что-то оставалось, и он подкармливал дворовых детей. Самым вкусным был гороховый суп с тушенкой, овощной суп «борщ» неопределенного вкуса, т. к. варился из сухих овощей и был непривычного черного цвета. Вечером солдаты жевали бутерброды: небольшой батон, разрезанный вдоль на две половины, на каждую из которых накладывался сырой мясной фарш толщиной около одного сантиметра; запивали черным кофе.

Офицерское общежитие было рядом с нашим флигелем, в бывшем доме помещика Никольского. Солдат расквартировали по частным домам. Нам как-то везло, и мы были избавлены от вражьих постояльцев, но однажды из офицерского общежития к нам привели новоприбывшего, объявив, что он будет жить у нас. Ушли. Вероятно, обмывали встречу, т. к. новый постоялец явился вдрызг пьяным и, едва сняв сапоги и мундир, свалился в постель. Кобура с парабеллумом лежала поверх одежды. Искушение украсть у врага оружие было трудно преодолимым, но мысль о невозможности надежно спрятать пистолет, подавила желание. Ночью офицер обрыгался… Утром смущено извинялся и ушел, понурясь, навсегда.

Наш двор находился внутри квартала и был огромен. До революции девятнадцатого года это была территория постоялого двора. Во дворе – жилой дом, колодезь, три амбара, в дальнем конце – гараж, конюшня и солдатский открытый сортир, представляющий длинную канаву, вдоль которой брус, закрепленный на невысоких стойках. Ранним утром солдаты, сняв штаны, рядком усаживались на брус… Следом появлялся солдат с тележкой извести, присыпая свежий продукт биологической деятельности.

Один амбар был доверху забит радиоприемниками, свезенными сюда со всего города, отобранными у населения по приказу НКВД перед приходом немцев, в другом – школьные парты и глобусы, третий немцы использовали для хранения сена, спрессованного в тюки. Мы доставали из радиоприемников большие лампы и бросали в кирпичную ограду, они громко лопались, а нам представлялось, что мы бросаем гранаты. Глобусными шарами мы играли в футбол, а парты сгорели в печках обитателей двора. Амбар с сеном был на замке, и мы проникали внутрь через надворотное окно: нас неудержимо влекло лазать по лабиринту, образуемому зазорами между тюками. О последствиях и чем это могло закончиться, мы не задумывались. Однако основным развлечением было «производство цветов» из винтовочных гильз. Укрывшись в каком-нибудь укромном месте – двор практически всегда был пуст, – забивали патрон в землю, затем ударом по гвоздю, наставленному на капсюль, выстреливали пулю в землю; выстрела не слышно, а гильзу разворачивало «цветком», красота которого зависела от плотности грунта: чем рыхлее, тем красивее. Я не помню откуда брались патроны, но их было достаточно много. Зимой забавлялись артиллерийским трубчатым порохом: один конец поджигали и бросали на снег, «трубочка» змейкой скользила по снегу, вызывая дикий восторг мальчишек.

Помню угрюмых, замордованных румынских солдат и не менее замученных итальянцев, которые в своих легких голубых шинельках, – а была уже поздняя осень – мерзли до беспамятства, вызывая у русских женщин искреннюю жалость: «Бедные итальяшечки»! Зимы в ту пору были необычно суровы.

Комендант приказал горожанам сдать все теплые вещи, за неподчинение грозя расстрелом. Но горожане не вняли, и я постоянно видел часовых с какими-то одеялами на плечах и сапогах, обмотанных тряпками; техника барахлила, моторы не заводились.

Осенью 1942-го в город прибыла кавалерийская часть из каких-то кавказских туземцев. Начались повальные грабежи. Я проснулся от стука и выкриков… мама в ночной рубашке сидела на кровати перед дулом направленного на нее пистолета, а подельник, расстелив на полу рядно, бросал все, что подвернется под руку, даже мою куртку. Собрав узел, удалились.

Грабежи продолжались двое суток, на третий день кто-то пожаловался коменданту, и к вечеру в городе не осталось ни одного туземца.

Из старого отцовского пиджака мама сшила мне «новую» куртку. Пошел к другу в соседний двор, вблизи разорвался снаряд, запущенный кем-то сдуру; осколок на излете прорезал левый рукав и оцарапал руку. Подняв осколок, повернул обратно, к маме, виниться за испорченную обнову. Мама, увидав осколок и мою руку, вдруг заплакала, пригорнув меня к себе.

В сентябре 1943 года город был освобожден. С полусотни оккупантов залегли за невысоким кирпичным ограждением центрального сквера и яростно отстреливались, но через несколько минут с ними было покончено. За ходом боя мы следили из-за угла соседнего дома.

В октябре-ноябре 1943 года власти разрешили славянцам начать раскопки на территории массовых расстрелов. Редко кто находил останки своих близких, потому что палачи присыпали трупы известью. Мама не нашла моего отца, своего мужа, но от непосильного нервного и физического напряжения основательно подорвала здоровье, значительно сократив свою жизнь. В сорок три года она уже была инвалидом первой группы.

9 мая 1945 года народ стихийно потянулся к Соборной площади, совершенно незнакомые друг другу люди обнимались, поздравляя с Победой, многие плакали… К концу 1948 начали возвращаться оставшиеся в живых друзья. По старой памяти собирались у нас. Застолья организовывали: кто что принесет – кто соленые огурцы, кто кусок хлеба, кто квашеную капусту и т. д. Мне особо запомнились командир партизанского отряда Карманов потому, что давал мне играть своим револьвером, и красивая девушка-партизанка по кличке Свиристель (певчая птица) – своим красивым голосом и лихой чечеткой.

Незадолго до освобождения Славянска в наш двор въехала телега, на которой лежали рядышком два трупа немецких солдат. Один был почти мальчик, другой – лет сорока. У обоих посередине лба алели небольшие лунки – следы от пуль. Мне тогда было семь лет, но ни страха перед трупами, ни жалости к убитым, а только что-то вроде гордости за нашего снайпера.

P.S. В 2014 году весь мир узнал о Славянске, но уже из-за карательных операций киевских фашистов, обстреливающих город оружием массового поражения – «градами» и «смерчами».

Мои родители: Пушкарев Георгий Никитич (1902 г.р.)

Пушкарева Софья Васильевна (1914 г.р.)

Школяры-студенты.

1953 – 1958 гг.

Год 1953. Десятый выпускной класс Славянской мужской средней школы (МСШ) № 15 им. А. С. Пушкина.

Как-то наша классная руководительница – Любарская Надежда Константиновна – зашла в класс в сопровождении двух парней в тщательно отглаженных брюках «со стрелками» и в белых рубашках «апаш». Это были бывшие выпускники нашей школы, окончившие харьковский политехнический институт и излучающие радость бытия. Поговорили… Особо запомнилась фраза, сказанная с куражом одним из парней: «Чтобы выучиться на инженера, достаточно знать арифметику и таблицу умножения!». Это высказывание по глупости утвердило меня в ошибочном небрежении математикой.

Все шло заведенным порядком, только вместо прежней математички Зои Петровны Поповой появилась в очках с толстыми линзами совершенно неказистая еврейская девочка, вероятно, только что окончившая педагогический институт.

Проводя урок, она заученно тарахтела формулы и теоремы, не обращая внимания, слушают ее или нет. И каждый коротал время по своему усмотрению. Я, например, читал «Путешествие Миклухо-Маклая», выменянного у Лешки Васильева за немецкий портсигар, Ганулин играл с Красным в «морской бой», Юрка Рузанов, готовясь к уроку по русской литературе, учил стихотворение. Декламировал всегда выразительно и с чувством.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.