Вероника Генри
Ночь в «Восточном экспрессе»

Veronica Henry

A NIGHT ON THE ORIENT EXPRESS

Copyright © 2013 by Veronica Henry

All rights reserved

© 2013 by Veronica Henry

© Е. В. Дод, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство Иностранка

* * *

Памяти Сэмюэля Джорджа Брайта

(1927–2013)

Пролог

Бьет полночь, на запасном пути рядом с Кале стоит в ожидании под безмолвным небом состав. Тусклая луна заливает его серебряным светом. Вагоны пусты, только призраки пассажиров ходят по коридорам, касаясь кончиками пальцев деревянных инкрустаций-маркетри, и ароматы их духов смешиваются в неподвижном воздухе. Отзвук фортепьянной мелодии улетает в черный бархат ночи, пробираясь среди шепотов и обещаний. Ибо здесь разыгрались уже тысячи историй любви и надежды, страсти и сердечной муки, примирений и расставаний.

Состав насчитывает одиннадцать спальных вагонов, три ресторана и бар. Через несколько часов, когда поезд станут готовить к путешествию, в этих вагонах закипит жизнь. Будут отполированы все поверхности. Засверкают столовые приборы и посуда. Не останется ни пылинки, ни пятнышка жира. Засияют отмытые струей воды металлические эмблемы на вагонах. При доставке продуктов – от крохотных упаковок сливочного масла до бутылок лучшего шампанского – будут предусмотрены любые желания, потребности и малейшие капризы пассажиров.

Наконец, прежде чем состав отправится на вокзал, весь персонал в безупречной униформе, готовый к последней инспекции, выстроится под пристальным взглядом начальника поезда.

На перроне слегка поеживаются пассажиры. То ли бодрящий воздух тому виной, то ли возбуждение перед посадкой в самый известный поезд мира, кто скажет? В любом случае их истории только дожидаются своего часа.

Смотрите! Вот он. Вдали показался «Восточный экспресс», величественно подплывающий к платформе. Солнце отражается от сверкающих, как зеркала, окон, вперед выступает начальник станции. Удовлетворенный вздох сработавших тормозов… И поезд останавливается, почти не производя шума, великолепный, гордый и в то же время гостеприимный. Кто может устоять перед таким приглашением?

Вперед! Возьмите ваши вещи, плотнее обмотайте шарфом шею, натяните перчатки, наденьте шляпку и обопритесь на руку вашего возлюбленного.

Поторопитесь: ваше место ждет вас…

НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДЫ

Браки, совершившиеся на небесах, более чем за двадцать лет

Зарегистрируйтесь на нашем веб-сайте и выиграйте путешествие всей жизни.

Отчаялись встретить свою половинку? Убеждены, что для вас нет пары? Устали от попыток друзей с кем-нибудь вас познакомить, надоело улыбаться через силу на смертельно скучных вечеринках?

Если это вам знакомо, агентство «Не теряй надежды» предлагает вам шанс выиграть путешествие всей жизни в компании со спутником вашей мечты. Вам нужно только зарегистрироваться на нашем веб-сайте и прислать краткую биографию, а мы проанализируем ваши данные, используя нашу знаменитую методику по подбору пар.

Каждая биография рассматривается индивидуально группой специалистов, имеющих многолетний опыт подбора соответствующих партнеров. Мы не прибегаем к компьютерному анализу, потому что компьютеры не умеют читать между строк и не смогут подметить искорки, из которой разгорится пламя любви.

На основании биографий мы составим идеальную пару, и она отправится на исключительное свидание вслепую – ночь в «Восточном экспрессе», идущем из Лондона в Венецию.

Насладитесь потрясающими пейзажами, совершая путешествие всей жизни в этом легендарном поезде. Выпейте в баре коктейли под аккорды фортепьяно, затем отведайте сопровождаемый изысканнейшими винами великолепный ужин в вагоне-ресторане. Каждому будет предоставлено отдельное роскошное купе, а постоянно находящийся рядом проводник исполнит любое ваше желание.

Даже если вы не выиграете путешествие, высока вероятность того, что осуществится ваша мечта и вы познакомитесь с идеальным спутником жизни. Мы работаем давно и уже помогли соединиться тысячам счастливых пар, стали «виновниками» сотен свадеб и появления десятков младенцев.

Чего же вы ждете? Заходите на наш веб-сайт и заполняйте анкету. Вы вполне можете отправиться в путешествие, которое изменит вашу жизнь!

НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДЫ

Биографическая анкета

ЭММИ ДИКСОН

ВОЗРАСТ: 26 лет.

ЗАНЯТИЕ: Модистка.

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА: Лондон.

ЛЮБИМОЕ ИЗРЕЧЕНИЕ: «Важнее всего – наслаждаться жизнью, быть счастливым… Остальное значения не имеет».

Одри Хепбёрн.

КТО СЫГРАЛ БЫ МЕНЯ В ФИЛЬМЕ О МОЕЙ ЖИЗНИ: Мэгги Джилленхол.

Я В 50 СЛОВАХ: Люблю как следует поработать и отношусь к тем людям, которые прилагают все усилия к достижению своей цели. Люблю наряжаться. Жизнь кажется мне приключением, и я хочу постоянно учиться. Я горожанка, но люблю совершать вылазки на природу. Верю, что человек – кузнец своего счастья, поэтому и участвую в этом соревновании.

КОЕ-ЧТО ИЗ ТОГО, ЧТО Я ЛЮБЛЮ: Конфеты «Вайолет кримз», фейерверки, хорошие манеры, пикники, лепить снеговиков, романы Агаты Кристи, костры, клубничный дайкири, субботний бранч, упаковывать подарки.

МОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ ПАРТНЕР В ОДНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ:

Мне нужен человек, который удивит и рассмешит меня, добрый и умеющий веселиться.

НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДЫ

Биографическая анкета

АРЧИ ХАРБИНСОН

ВОЗРАСТ: 28 лет.

ЗАНЯТИЕ: Фермер.

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА: Котсуолдс.

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА: «Кто выпустил собак?»[1]

КТО СЫГРАЛ БЫ МЕНЯ В ФИЛЬМЕ О МОЕЙ ЖИЗНИ:

Колин Ферт.

Я В 50 СЛОВАХ: Люблю свою ферму, но и огни большого города мне по душе. Я ничего не сумел бы приготовить даже под страхом смертной казни, и я не такой уж чистюля, но руки я отмываю как следует. Больше всего ценю верность. Я могу показаться застенчивым, но в глубине души умею веселиться.

КОЕ-ЧТО ИЗ ТОГО, ЧТО Я ЛЮБЛЮ: Прогулки по полям с моими бордер-терьерами Сидом и Нэнси, воскресный ланч в местном пабе, свой старенький «морган»[2], Билли Холидей, Вест-Энд на Рождество, восходы солнца, первую чашку чая за день, мохито, носки, согретые на «Аге», танцевать.

МОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ ПАРТНЕР В ОДНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ: Мне нужна подруга, о которой я мог бы заботиться, смешить и чтобы она согревала меня по ночам (в моем коттедже нет центрального отопления).

Перед путешествием

Глава 1

Адель Рассел не слишком жаловала телефоны. Конечно, без них не обойтись, неотъемлемая часть повседневной жизни. Она и не представляла себя без телефона, но в отличие от многих своих друзей старалась тратить на телефонные переговоры как можно меньше времени. Она любила, особенно при деловых встречах, ловить взгляд, видеть жесты и мимику собеседника, а по телефону велика вероятность неправильно понять его. Труднее сказать то, что действительно хочешь сказать, и столько остается недоговоренным. Человек редко может позволить себе роскошь молчания: немного поразмыслить, прежде чем ответить. Возможно, это было пережитком тех дней, когда телефонный разговор являлся роскошью, когда сообщаемую информацию сводили к абсолютному минимуму, думая об оплате?

Адель предпочла бы провести сегодняшнюю беседу лично, но такой возможности у нее не было. Она и так достаточно долго откладывала этот звонок. Адель никогда не мешкала нарочно, но в свое время ей пришлось приложить столько усилий, чтобы похоронить прошлое, что не очень-то хотелось вспоминать его вновь. Берясь за телефон, Адель сказала себе, что она не жадина, не алчный человек, не хапуга. Она просто просит то, что по праву принадлежит ей. И просит даже не для себя.

Для Имоджен. На мгновение перед глазами у нее встало лицо внучки. Адель одновременно почувствовала гордость, вину и тревогу. «Если бы не Имоджен, я оставила бы ящик Пандоры плотно закрытым, – подумала Адель. – Или нет?» Еще раз она напомнила себе, что имеет полное право поступить так, как собирается.

Ее палец с ярко накрашенным ногтем замер над первым нулем, затем нажал на клавишу. Может, ей и восемьдесят четыре, но вид у нее по-прежнему ухоженный, и выглядит она эффектно. Пошли длинные гудки международного соединения. Ожидая ответа, Адель вспомнила, сколько раз тайно звонила ему в те далекие годы, с бьющимся сердцем вдыхая застоявшуюся вонь сигаретных окурков в телефонной будке, бросая новые монетки, когда пищали предупреждающие сигналы…

– Алло? – Голос был молодой, женский, принадлежавший англичанке. Уверенный.

Адель быстро перебрала возможные варианты: дочь, любовница, вторая жена, домработница?.. Не тот номер?

– Могу я поговорить с Джеком Моллоем?

– Конечно. – Отсутствие интереса в голосе говорившей убедило Адель, что эмоциональной привязанности тут нет. Тогда, видимо, домработница. – Скажите, пожалуйста, кто его спрашивает?

Обычный вопрос, никакой паранойи.

– Передайте ему, что это Адель Рассел.

– Он знает, по какому поводу вы звоните? – Опять рутина, а не допрос с пристрастием.

– Знает. – В этом она была уверена.

– Одну минуту.

Адель услышала, как собеседница положила телефонную трубку. Шаги. Голоса.

Затем Джек:

– Адель. Как это мило. Давно тебя не слышал.

Ее звонок нисколько его не взволновал. Тон у него был сухой, приятно изумленный, дразнящий. Как всегда. Но теперь, по прошествии всех этих лет, он не воздействовал на нее, как когда-то. В то время Адель считала себя совершенно взрослой, хотя это было совсем не так. Все принимаемые ею решения до самого конца были незрелыми и эгоистичными. Если честно, она начала взрослеть по-настоящему, когда осознала, что мир не вращается вокруг Адели Рассел и ее потребностей.

– Мне пришлось дожидаться удобного времени, – ответила она.

– Я видел некролог Уильяма. Сожалею.

Три строчки в газете. Любимый муж, отец и дед. Цветов не приносить. Пожертвования на его любимую благотворительность. Адель расправила ладонь на письменном столе и посмотрела на обручальное кольцо и кольцо, подаренное на помолвку. Она по-прежнему их носила. Она по-прежнему была женой Уильяма.

– Я звоню не просто так, – произнесла Адель, постаравшись придать голосу деловитость. – Я звоню насчет «Возлюбленной».

Последовала пауза, пока Джек переваривал услышанное.

– Разумеется, – ответил он. Тон был легкий, но она почувствовала, что Джек удручен ее беззаботностью. – Что ж, она здесь. Я сохранял ее для тебя со всей тщательностью. Она ждет тебя. Ты можешь забрать ее в любое время.

Адель была почти уязвлена. Она-то готовилась к битве.

– Хорошо. Я кого-нибудь пришлю.

– О!.. – В голосе Джека прозвучало подлинное разочарование. – Я надеялся увидеть тебя. Хотя бы угостить ужином. Тебе понравилось бы место, где я живу. На Джудекке…

Неужели он забыл, что она там уже была? Не мог. Никак не мог.

– Я уверена, понравилось бы. Но, боюсь, я больше не летаю.

Теперь все это для нее слишком утомительно. Ожидание, неудобства, неизбежные задержки рейсов. За многие годы она увидела почти весь мир и теперь не испытывала потребности обозревать еще какие-то его уголки.

– Всегда есть поезд. «Восточный экспресс»… Помнишь?

– Конечно помню, – ответила она резче, чем намеревалась.

Она увидела себя на платформе Восточного вокзала в Париже, дрожащую в желтом льняном платье и таком же пальто, которые накануне купила на улице Фобур-Сент-Оноре. Тогда она дрожала не от холода, а от предвкушения, волнения и чувства вины.

У Адели встал комок в горле. Сладкое, отдающее горечью воспоминание. Но ей не до него, учитывая все остальное. Как раз сейчас у нее хватает эмоций, с которыми надо справиться. Продажа Бридж-хауса, где родились и выросли ее дети, продажа галереи, которая составляла ее жизнь, обдумывание своего будущего… и будущего Имоджен – все это очень выбивало из колеи. Никуда от этого не денешься, но из колеи выбивает.

– Недели через три я кого-нибудь пришлю, – сказала она. – Это будет удобно?

Несколько секунд ответа не было. Адель спросила себя, не возникнет ли в конце концов с Джеком сложностей. Документов в поддержку ее требования у нее не имелось. Только обещание.

– Венеция в апреле, Адель. Я буду идеальным хозяином. Идеальным джентльменом. Подумай об этом.

Старая тревога заныла в душе Адели. Возможно, она не настолько невосприимчива к чарам Джека, как думала. Он всегда так с ней поступал: заставлял стремиться сделать то, чего делать она не хотела. Мысленно она уже стояла перед его дверью – любопытство опять взяло верх.

Зачем ей снова переживать все это беспокойство? В ее-то возрасте? От этой мысли Адель содрогнулась. Гораздо лучше оставить все в прошлом. Тогда она сможет контролировать ситуацию.

– Нет, Джек.

Она услышала его вздох.

– Что ж, ты твердо знаешь, чего хочешь. Считай это приглашением с открытой датой. Я с удовольствием снова с тобой повидаюсь.

Адель посмотрела в окно на реку. Сильное течение вздувшейся от мартовского дождя реки билось между берегами, уносясь дальше с непреклонностью, которой она позавидовала. Шаг в неизвестность был риском. В своем возрасте она предпочитала точно представлять положение дел.

– Спасибо, но, думаю, вероятно… Нет.

Повисло неловкое молчание, которое наконец нарушил Джек:

– Полагаю, мне не нужно говорить тебе, сколько теперь стоит данное полотно.

– Дело не в этом, Джек.

Смеялся он так же, как и прежде.

– Да мне все равно, даже если и в этом. Картина твоя, и ты можешь делать с ней все, что захочешь. Хотя надеюсь, ты не продашь ее тому, кто больше даст.

– Не волнуйся, – заверила Адель. – Она останется в семье. Я дарю ее своей внучке. На тридцатилетие.

– Что ж, надеюсь, ей она доставит такое же наслаждение, какое дарила мне. – Джек явно был доволен.

– Я уверена.

– Ей тридцать? Немногим моложе, чем была ты…

– Действительно, – оборвала она Джека. Придется быть краткой: они сбиваются на сентиментальность. – Моя помощница проинформирует тебя о времени приезда Имоджен по телефону. – Адель уже собиралась закончить разговор и дать отбой, но что-то заставило ее смягчиться. Оба они стары, вполне возможно, что и десяти лет уже не проживут. – Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь?

– Принимая во внимание все обстоятельства, я вообще не могу пожаловаться. Хотя я не столь… энергичен, как прежде.

Адель сдержала улыбку.

– Как повезло Венеции, – отозвалась она, подпустив в голос колкости.

– А ты, Адель?

Ей больше не хотелось с ним разговаривать. Стало нехорошо от нахлынувших со всей силой мыслей о том, что могло бы быть, от чувства, которое ей удавалось подавлять все эти годы.

– Очень хорошо. Мне нравится мой бизнес, и моя семья рядом со мной. Жизнь – хороша. – Она не собиралась ни жаловаться, ни вдаваться в подробности. – На самом деле мне пора. У меня встреча за ланчем.

Как только позволили приличия, она дала отбой.

Руки у нее дрожали, когда она возвращала трубку на место. Джек всегда так на нее действовал. Она не справилась до конца с тоской по нему. Тоска эта периодически давала о себе знать, когда Адель меньше всего ожидала.

Почему она не приняла его приглашение? Какой вред могло бы это причинить?

– Не будь такой смешной! – Ее голос зазвенел в малой гостиной.

Адель подняла взгляд. Морской пейзаж висел на своем месте, тот самый пейзаж, за который она сражалась на аукционе в день знакомства с Джеком. С тех пор она держала эту картину над своим письменным столом. Ни один мазок на ней не изменился за минувшие с тех пор годы. В этом и заключалась красота живописных работ. Они останавливали мгновение. Они всегда оставались неизменными.

Эта мысль вернула Адель к насущным задачам. Нужно столько всего утрясти: ее решений ждали агенты по недвижимости, бухгалтеры, юристы. Многие советовали не принимать радикальных решений, пока не пройдет какое-то время после тяжелой утраты, но Адель чувствовала, что с нее хватит. Бридж-хаус был слишком велик для одного человека, вести дела в «Галерее Рассел» было слишком тяжело, даже учитывая значительную помощь Имоджен в организационных вопросах. Кроме того, раз за разом Имоджен повторяла бабушке, что не хочет заниматься галереей, что пора ей переключиться на что-то новое, ведь она никогда и не собиралась так долго задерживаться в Шеллоуфорде. Адель предложила найти компромисс, но Имоджен настаивала, что хочет начать с чистого листа. Тем не менее Адель чувствовала себя виноватой, поэтому и востребовала «Возлюбленную». Картина станет самым чудесным подарком. Никто в мире, по ее мнению, не сумеет оценить это полотно так, как Имоджен, и это до некоторой степени смягчит укоры совести Адели.

Она мысленно вернулась к только что закончившемуся разговору. Как сложилась бы ее жизнь, не будь в ней Джека? Пошла бы другим путем? Адель была уверена, что без знакомства с ним никогда не обрела бы того внутреннего импульса и решимости. Но может, она была бы счастливее?

– Ты не могла бы стать более счастливой, – сердито сказала себе Адель. – Джек был ошибкой. Каждому позволительно совершать ошибки.

В это она верила твердо. Порой попадаешь впросак, желая выправить положение дел. И в итоге она выправила свои дела…

Адель с трудом вернулась к действительности. Хватит самобичевания. Ей нужно осуществлять свои планы. Предстоит произвести серьезные перемены – все к лучшему. Адель обвела взглядом малую гостиную, комнату, в которой она приняла большинство важных решений. Ей нравились ее высокие потолки и подъемные окна с видом на реку. По правде говоря, она любила каждый квадратный дюйм Бридж-хауса. Идеально симметричный, сложенный из светло-красного кирпича, он стоял, что неудивительно, у моста[3] в Шеллоуфорде и был самым красивым домом в этом маленьком рыночном городке. Ники, агент по недвижимости и лучшая подруга Имоджен, заверила, что его просто с руками оторвут, вероятно, еще до того, как они успеют напечатать брошюру на глянцевой бумаге, выгодно демонстрирующую его идеальные пропорции, обнесенный стеной сад, темно-красную парадную дверь с полукруглым окном над ней…

На мгновение Адель усомнилась в своем плане. Она будет неимоверно скучать по этому дому. Ей стало обидно, что приходится с ним расставаться. Она напомнила себе, что лучше принимать трудные решения, пока ты руководишь событиями, а не тогда, когда события начнут руководить тобой. Преисполненная решимости, Адель отвинтила колпачок чернильной авторучки и придвинула к себе блокнот. Она отнюдь не боялась компьютеров, но по-прежнему гораздо лучше сосредоточивалась, записывая что-то от руки.

Обдумывая список, Адель то и дело мысленно возвращалась к разговору с Джеком.

«Восточный экспресс». Он по-прежнему курсировал между Лондоном и Венецией, она это знала. Культовое путешествие. Возможно, самый известный маршрут в мире. У Адели начал складываться план. Она обратилась к компьютеру, нашла требуемый вебсайт, просмотрела информацию и быстро сняла трубку, пока не передумала.

– Алло? Да, я хотела бы заказать билет. На одного человека до Венеции, пожалуйста…

Ожидая, пока ее соединят с нужным сотрудником, Адель снова перевела взгляд на картину, висевшую над ее письменным столом. Джек был прав: она была лишь чуть старше Имоджен в тот день, когда купила ее. В тот день, когда все началось. Казалось, это было только вчера…

Глава 2

В Бридж-хаусе царила зловещая тишина. Тишина насмешливая и мучительная, заставлявшая Адель включать радиоприемник, граммофон, даже телевизор, хотя считалось, что включать его стоит лишь ради выпуска вечерних новостей. Но ничто не могло заполнить зияющую пустоту, образовавшуюся после отъезда двух маленьких, но шумных мальчишек, которые впервые уехали в подготовительную школу.

Ни глухих ударов футбольного мяча в стену дома. Ни топота ног вверх по лестнице. Ни звука спускаемой воды в туалете внизу – ну, нельзя сказать, что они всегда ее спускали. Ни пронзительных ликующих голосов, ни внезапного громкого рева из-за царапины или обиды. И смеха тоже не слышно.

Хуже всего, что этот день казался пустым и не вдохновлял ее. В течение семи лет близнецы были движущей силой жизни Адели. Нет, она ни в коем случае не квохтала над ними дни напролет, но они всегда были здесь. Даже когда мальчики посещали деревенскую школу, они приходили домой на ланч, поэтому у Адели всегда было маловато свободного времени. Ей никогда, ни на мгновение, не досаждало их присутствие, в отличие от стольких ее подруг, облегченно вздыхавших, когда их отпрыски покидали дом.

Имей Адель возможность поступить по-своему, мальчики так и ходили бы в деревенскую школу, а потом, в одиннадцать лет, перешли бы в среднюю – в Филбери, но в этом сражении ей никогда не одержать победы. Тони и Тим изначально были определены в ту же школу, что и их отец Уильям, по освященной временем традиции верхушки британского среднего класса.

Поэтому Адель знала, что этот день близится, она страшилась его, и теперь, когда он настал, действительность оказалась даже хуже, чем думалось. Адель не плакала целыми днями в кровати, но на сердце у нее было так же пусто, как в доме.

Вдобавок отъезд близнецов совпал и с уходом Уильяма. Сразу после свадьбы Расселы купили Бридж-хаус из-за примыкавшего к нему каретного сарая, который более десяти лет служил Уильяму приемной. Хотя Адель не участвовала напрямую в работе мужа, к роли жены врача она относилась серьезно, ежедневно имея дело с пациентами и беспокоясь об их состоянии.

Но теперь Уильям вместе с тремя другими терапевтами открыл современную новую практику в Фил-бери, в пяти милях от дома. Это было частью плана Министерства здравоохранения по обеспечению большей доступности медицинской помощи. Мужа это вдохновляло – настоящая революция, – но приходилось принимать столько решений, значительно возросла ответственность. Потребовалось намного больше времени. Адель почти не видела Уильяма, а когда он возвращался домой, то работал с документами и составлял отчеты. Когда он вел прием в Бридж-хаусе, то бывал занят с девяти утра до полудня, затем снова – с двух до четырех, не считая срочных вызовов и поездок на трудные роды.

И таким образом, Адель чувствовала себя одинокой, бесполезной и очень грустила. И если быть честной, была самую малость обижена на мужа. Когда ей бывало особенно жалко себя, она винила его за то, что он услал мальчиков из дома, а затем покинул ее. Чем, по его мнению, она должна заполнять время?

Однако Адель нельзя было отнести к тому типу людей, которые таят злобу или чересчур огорчаются своим положением. По характеру она была созидателем, поэтому Уильям, вероятно, и предполагал, что она справится с ситуацией. А посему в двадцать минут десятого во вторник утром Адель уже сделала все, что требовалось. Сходила на Мейн-стрит к мяснику за сегодняшним ужином и купила корзинку слив для пудинга – это заняло всего-то десять минут. По дому никакой работы не было, потому что у нее имелась миссис Моррис, ежедневная прислуга. В городской ратуше сегодня планировался утренний прием с кофе, но Адель с ужасом почувствовала, что может – это вполне вероятно – расплакаться, если кто-нибудь спросит, как дела у близнецов, и тем самым попадет в глупое положение. Накануне она мыла и укладывала свои темные кудри, и, когда парикмахер поинтересовался здоровьем мальчиков, на глазах у Адели выступили слезы.

Она взяла местную газету и полистала ее в надежде найти что-нибудь занимательное, хотя не знала, что бы такое там могло оказаться. Обратила внимание, что недалеко, в деревенском доме, состоится распродажа имущества. Адель решила съездить: она подумывала превратить пустующий медицинский кабинет Уильяма в пристройку для гостей, а там могла выставляться какая-нибудь мебель. Не слишком об этом задумываясь, Адель извлекла из сумочки бледно-розовую помаду «Коти», мазнула ею по губам, сняла с крючка в холле дождевик и взяла перчатки. Или туда, или в передвижную библиотеку за новыми книгами. Прочитанные стопкой лежали на столе в холле, но при одной мысли о них Адель затошнило от скуки.

Она прошла к своему автомобилю. Голубому седану – «Остину А-35». Адель знала, ей очень повезло, что у нее есть собственный автомобиль. Она знала: ей повезло, точка. У нее был самый желанный дом в Шеллоуфорде, сразу у моста через реку, с очаровательным, обнесенным стеной садом и дорожкой ко входу, выложенной коваными плитками… Но почему же она чувствовала себя такой опустошенной?

Имелась, разумеется, одна веская причина, но о ней Адель не очень часто вспоминала, потому что, в самом деле, какой в этом был смысл? Если она и чувствовала иронию в том, что ее муж, который помог появиться на свет стольким младенцам в городке, где они жили, отсутствовал и не наблюдал за рождением своих сыновей, а следовательно, не сумел предотвратить последовавшее осложнение, то никогда об этом не говорила. Уильям, это правда, страшно переживал, что был так далеко в тот день. Окажись он ближе, тогда, возможно, еще один Рассел заполнил бы пустоту, оставшуюся после отъезда близнецов, а может, даже двое. Но все сложилось иначе, поэтому…

Когда Адель выезжала с дорожки на Мейн-стрит, пошел мерзкий сентябрьский дождь. Она включила дворники, которые неохотно задвигались взад-вперед. Зима будет долгой.

Распродажа в сельском доме проходила в десяти милях от Шеллоуфорда, в Уилтшире; это был довольно маленький, ничем не выдающийся дом, и в каталоге не нашлось ничего особо ценного или примечательного. Адели нравилось приобретать вещи на аукционах – она всегда предпочитала покупать что-то старинное и любила драматизм ситуации и соперничество. Это приносило гораздо больше удовлетворения, чем поход в универмаг, потому что ты никогда точно не знал, что обнаружишь.

Сегодня она очень скоро оценила предлагаемые лоты. Здесь было полно уродливой мебели неопределенной давности: все хорошее забрали, наверное, члены семьи, но среди громоздких платяных шкафов и бесконечных фарфоровых сервизов она заметила картину. Это был морской пейзаж, весьма дикий и бурный, и Адели понравился колорит, темно-лиловый с серебром. Он был мрачным и зловещим, но ей показалось, что он каким-то образом соответствует ее состоянию. Адель ощущала настроение холста. И поняла, что самое важное в этой картине – ее способность заставить тебя что-то почувствовать. Она влюбилась в нее. Адель была совершенно уверена: полотно пойдет за бесценок, и поэтому решила сделать заявку.

Сам аукцион проходил в палатке в саду, так как в доме не нашлось достаточно большой комнаты. Было холодно и ветрено, и Адель подумала, что, может, не стоит и утруждать себя, но снова полил дождь, и она решила, что больше промокнет, идя до машины, поставленной на примыкавшей к дому лужайке, чем если пойдет в палатку. Держа над головой аукционный каталог, Адель побежала туда.

Стулья были ужасно неудобными, и делу нисколько не помогал неровный пол, устланный циновками из кокосового волокна. Адель ежилась, сидя в плаще и сжимая промокший каталог. Она отметила заинтересовавшую ее картину и написала рядом сумму, которую готова была предложить, не слишком большую. В конце концов, понадобится почистить полотно, заново обрамить. Адель мысленно повесила картину над письменным столом в малой гостиной, где писала письма. Она сможет смотреть на нее и представлять, что вдыхает соленый морской воздух.

В ожидании своего лота она скользила глазами по участникам торгов. Вошел мужчина, на его лице застыло выражение недовольства собой из-за опоздания. Он обвел помещение взглядом: нет ли знакомых – остановился на Адели и мгновение не сводил с нее глаз.

Непонятная дрожь пробежала по телу Адели. Она словно узнала этого мужчину, хотя была совершенно уверена, что никогда раньше его не видела. Она поежилась, но не от холода. Взгляд мужчины скользнул дальше, и Адель моментально почувствовала, как будто чего-то лишилась. Мужчина сел на свободное место и стал внимательно изучать каталог, пока аукционист стремительно переходил от лота к лоту. Ни за одну из вещей не удалось выручить хорошие деньги.

Адель чувствовала напряжение, скованность, сидела неподвижно, как сидит заяц, прежде чем броситься наутек. Она была заинтригована. Мужчина выделялся среди присутствующих, которые были одеты в поношенный твид с приставшей к нему собачьей шерстью, и лица у них в основном были обветренные. Распродажа не привлекла бы покупателей из Лондона, но мужчина этот обладал подчеркнуто столичной внешностью. Покрой его пальто с меховым воротником, галстук, прическа – все выдавало в нем горожанина. Он был высокого роста, с лицом довольно суровым, с темными бровями. Не заметить его было невозможно.

Адель вдохнула, воображая исходивший от мужчины аромат. Он будет резким, мужским, экзотическим – что-то затрепетало внутри у Адели. Она поднесла руку к своим локонам: дождь отнюдь не способствовал сохранности прически. Выходя из дому этим утром, Адель не накрасилась, только освежила помаду на губах и теперь очень сожалела об этом. Во всяком случае, дождевик, сравнительно новый, скрывал ее немного унылое синее платье: Адель не потрудилась переодеться, даже туфли не сменила – поехала в довольно тяжелых, на шнурках, в которых ходила до этого к мяснику. Она с тоской подумала об изумрудно-зеленом свитерке с вырезом «лодочка», висевшем у нее в шкафу, он подчеркивал зелень ее глаз…

Украдкой Адель наклонилась, выудила из сумочки помаду и подкрасила губы, затем открыла флакон с «Английской лавандой» от «Ярдли», который всегда носила с собой. Коснулась пробкой запястий, выпрямилась. Мужчина никуда не делся, он закуривал сигарету со слегка скучающим видом, словно находился здесь из чувства долга, развлекал какую-нибудь престарелую тетушку, сопровождая ее. Однако никого похожего рядом с ним Адель не увидела.

Аукционист быстро представил мебель, потом столовые приборы и фарфор, прежде чем наконец добрался до живописи. Он покопался в третьеразрядных сценах охоты и тусклых пейзажах, затем остановился на том, которого дожидалась Адель. Она почувствовала привычное возбуждение, предшествовавшее вступлению в торги. Если судить по другим лотам, соперников не предвиделось.

– Привлекательный морской пейзаж, подписанный Полом Мейзом и датированный тысяча девятьсот тридцать четвертым годом. Кто первым даст мне цену?

Опытным взглядом он обвел помещение, и Адель подняла каталог. Аукционист указал на нее своим молотком, дав понять, что увидел, затем бегло оглядел присутствующих: не вступит ли кто в торги? Он явно никого не ожидал.

Объект интереса Адели до сих пор не предложил ни одной ставки ни за один лот, поэтому она удивилась, когда он впервые поднял взгляд и кивнул аукционисту, который ответил ему улыбкой в знак подтверждения.

Адель соответственно подняла свою ставку. Она была совсем не против соперника. Приятно было узнать, что кто-то еще заинтересовался ее потенциальной покупкой. Оппонент подтвердил свое повышение, кивнув аукционисту, а затем Адель ощутила, как закипает кровь: включился ее дух соперничества. Повышение ставок быстро превратилось в битву. Все присутствующие были взбудоражены: за все утро это был самый волнующий момент аукциона. Аукционер наслаждался. До сих пор у него не было настоящего азарта. Торги шли вяло. Лоты уходили по смехотворным ценам к тем, у кого имелась возможность увезти эти вещи.

До сего момента ставки перелетали от одного к другой, поднимаясь все выше и выше. Что-то в душе Адели хотело этой картины больше всего на свете. Она твердо решила: пейзаж должен принадлежать ей. Ей почти до смерти хотелось отстоять это полотно. Сердце у нее колотилось, щеки пылали.

Ее противник сидел в другом углу палатки, спокойный, невозмутимый, никакие эмоции не отражались на лице. Интересно, подумалось Адели, уж не известно ли ему что-то, чего не знает она? Какой тайной информацией он владеет? Не принадлежит ли картина кисти какого-нибудь неизвестного гения? Не является ли давно забытым шедевром? Или у него есть личные причины желать этой картины? До какого предела он готов дойти?

Внезапно Адель осознала, что ее очередь делать ставку, а она уже более чем в четыре раза превысила свой изначальный лимит. В сумочке у нее лежали четыре гинеи, так как накануне Уильям выдал ей деньги на домашние расходы, но денег с собой у нее было недостаточно, чтобы расплатиться, если она добьется успеха. Не захватила Адель и чековую книжку – она лежала на ее письменном столе. Она попадет в ужасающе неловкое положение, если признается аукционеру, что денег не хватает. Она не должна, просто не должна заходить дальше.

– Ваша ставка, мадам.

Адель помедлила. Ей потребовалась, кажется, целая вечность, чтобы отказаться. Отчаянно хотелось продолжить, но средств не было. А если оставить в залог свое обручальное кольцо? Все смотрели на нее, кроме, разумеется, соперника. Он спокойно листал каталог, ни на кого не обращая внимания.

С ее стороны было бы безумием продолжать. В конце концов, она лишь собиралась заплатить чрезмерную сумму за совершенно заурядную картину.

Адель покачала головой. Через несколько секунд раздался удар молотка. Ее соперник даже не потрудился отвлечься от каталога. Адель была оскорблена тем, что полотно, которое должно было принадлежать ей, ушло к столь хладнокровному покупателю. Обычно она умела проигрывать, но сейчас чувствовала себя уязвленной. Она взяла свои вещи и стала пробираться вдоль ряда, извиняясь, когда наступала кому-то на ногу.

На улице Адель попала в плотные объятия влажного воздуха. Она разволновалась гораздо сильнее, чем следовало. И дело было не в самой картине. Ей невольно казалось, что в этих торгах было нечто личное. Тот мужчина не хотел, чтобы работа досталась ей. Его поза говорила о многом. Он постарался, чтобы картина никогда не принадлежала Адели.

Она решила поехать и перекусить в соседнем городке, где, помнила Адель, имелась очень милая гостиница. Она залижет свои раны за ланчем, затем не спеша поедет домой и постарается забыть о данном инциденте. В конце концов, это всего лишь картина.

В гостинице Адель сняла промокший насквозь плащ, повесила его в гардероб и осмотрела себя в зеркале. Она увидела большие зеленые глаза, красивые брови и прическу, которая еще вчера была пышной, но теперь – безнадежно испорченной. Адель расправила платье, подтянула чулки и направилась в обеденный зал.

Она заняла столик у окна, выходившего на Мейн-стрит. Дождь прекратился, и настойчивое солнце пыталось пробиться сквозь облака. Адель заказала еду и составила список необходимых дел: отправить мальчикам огромный пакет их любимых мятных конфет, затем написать каждому длинное письмо в дополнение к сладостям. У нее были два платья, которые она хотела отдать в переделку местной портнихе: платья эти Адель любила, но их требовалось обновить по моде. И еще она хотела послать приглашение на ужин новым соседям. Они с Уильямом были очень общительными, и Адель записала имена еще двух пар, которые, по ее мнению, могли заинтересовать новичков. Вообще-то, она, наверное, устроит вечеринку с коктейлями – таким образом новенькие за один раз смогут познакомиться с максимальным числом людей. Постепенно ее негодование по поводу результата утреннего происшествия улеглось.

Адель подняла взгляд, подумав, что подошла официантка, неся виски с содовой: ей требовалось что-нибудь, чтобы согреться, так как, промокнув, она промерзла до костей. Но это была не официантка.

Это был победитель. Под мышкой он держал трофей. Картина была завернута в коричневую бумагу, но Адель сразу поняла, что это такое. Не спрашивая разрешения, мужчина выдвинул стул напротив Адели и сел. Бесстрастно посмотрел на нее:

– Вы торговались за единственную стóящую картину на аукционе.

Адель положила ручку. Улыбнулась, приподняв бровь. Может, внешне она и являла собой образец холодности, но внутри таяла, пузырилась, шипела, как сковорода с сахаром, когда он превращается в карамель.

– Я знаю, – ответила она.

Она не собиралась ничего ему открывать. Потому в основном, что открывать ей было нечего. Адель понятия не имела, какую игру он ведет, по каким правилам и что сама она сделает в следующий момент.

Мужчина положил картину на стол перед Аделью.

– Я хочу, чтобы она была у вас, – сказал он ей.

Защитная броня Адели дала трещину. Этого она не ожидала. Она ждала неких расспросов на предмет происхождения картины. У Адели вырвался нервный смешок, и ей совсем не понравился собственный голос. Он выдал ее волнение.

– Почему? – только и спросила она, стараясь говорить негромко и ровно.

Мужчина пожал плечами. Затем усмехнулся:

– Вы заслуживаете ее больше, чем я. Мне следовало с самого начала уступить вам. – Неожиданно он подался вперед, и Адель уловила запах его одеколона. Он был в точности таким, как она представляла. – Что вы с ней сделаете? – спросил он с внезапной горячностью.

Адель постаралась сохранять невозмутимость, утихомиривая эту самую карамель, плескавшуюся у нее внутри, сладкую и темную.

– У меня есть место в малой гостиной. Мне хотелось бы смотреть на нее, когда я буду писать письма. Сыновьям. У меня два мальчика. Близнецы…

Казалось важным сказать ему это. Но потом она осознала, что перешла от таинственной односложноcти к болтовне, и поэтому, вероятно, никакая опасность ей не грозит. Мужчина просто кивнул, а потом снова взглянул на Адель:

– Вы не против, если я пообедаю вместе с вами?

– Похоже, вы уже это делаете.

Наконец-то. Удачный ответ. Адель довольно улыбнулась, когда подошла официантка. Мужчина и глазом не моргнул:

– Я буду то же, что и моя знакомая, и бутылку шампанского. Два бокала.

Адель посмотрела на него:

– Шампанское? Во вторник?

Сердце у нее давало перебои. Она не могла припомнить, когда в последний раз пила шампанское.

Он улыбнулся, а когда улыбнулся, черты его лица показались менее жесткими. В глазах появилась теплота.

– Всегда по вторникам. Иначе вторники просто жутко скучны. – Он постучал пальцем по коричневой бумаге. – Пол Мейз. Его называют потерянным импрессионистом. Это очень хорошая работа, а у вас – великолепный глаз.

Адель несколько мгновений оценивала слова мужчины.

– Вы меня просвещаете? К вашему сведению, я ведущий мировой эксперт по… потерянным импрессионистам. Меня прислал главный дилер, чтобы получить именно эту картину.

Мужчина откинулся на сиденье, закинув руку за спинку стула. Он принадлежал к тому типу людей, которые своим присутствием заполняли помещение, казалось, владели им.

– Нет, – отозвался он. – Иначе вы бились бы, пока не выиграли.

Он был самодовольным, уверенным, бесил ее. Сочетание черт, которое должно было бы отталкивать, тем не менее Адель осознавала, что незнакомец ее заворожил. «Он настолько не походил на Уильяма, насколько это было возможно для человека», – поняла она. Что-то в нем намекало на дурную репутацию: то, как он швырнул рядом свое пальто, провел пальцами по чуточку длинноватым волосам, поставил локти на стол, как залпом выпил шампанское, а затем снова наполнил бокал.

Он разглядывал Адель.

– Что? – спросила она.

– Вам никто не говорил, что вы похожи на Лиз Тейлор?

Она вздохнула:

– Говорили. Только я значительно старше, и глаза у меня зеленые, а не фиалковые.

– Издалека вас можно принять за нее.

Адель постаралась не подать виду, что ей лестно это слышать. Она удивилась, что он сравнил ее с Лиз, поскольку выглядела сегодня не лучшим образом.

– Расскажите мне о себе, – приказал он, когда принесли фрикасе из телятины.

Адель посмотрела на свою тарелку. Она была голодна, когда делала заказ, но теперь не представляла, как станет есть.

– Я замужем, – начала она.

– Ну да. Это очевидно. – Он многозначительно посмотрел на кольца на ее левой руке, затем с удовольствием принялся за еду.

– За врачом. У меня двое сыновей, как я уже сказала.

Вилку он держал в правой руке – на американский манер. Махнул ею в сторону Адели:

– И?..

Она помолчала, обдумывая, что сказать дальше.

– Это все.

Никогда она не чувствовала себя такой скучной. Что еще она могла сказать? Она была домохозяйкой и матерью, и даже эти обязанности с нее практически сняли.

– Что ж, – продолжил он. – Вам, несомненно, нужно как-то это исправить.

Адель вдруг поняла, что даже не знает его имени. И разозлилась. Какое право он имеет вот так судить ее?

– У вас хватило наглости помешать моему ланчу и высказывать обо мне суждения. Да кто вы в самом-то деле?

Он ухмыльнулся. Положил вилку.

– Простите. Вы правы. Джек Моллой.

Он протянул руку.

Она пожала ее.

– Адель. Адель Рассел.

Сердце у нее забилось быстрее обычного. Она отняла свои пальцы, потому что при соприкосновении с рукой Джека Моллоя ее словно током ударило, такого с ней никогда раньше не бывало.

Она не испытывала подобных чувств, когда познакомилась с Уильямом. В то время она считала его ухаживания страстными. Она просыпалась в волнении, не в силах дождаться следующей встречи. В день их свадьбы ее переполняло ощущение счастья. Она всегда смотрела на него, когда они занимались любовью, и это казалось ей правильным.

Однако с Уильямом она никогда не испытывала ничего подобного. Адель ощутила опасность, настоящую опасность.

Джек наполнил их бокалы, разливая вино не глядя, как беспечный король на пиру.

– Вы американец, – сказала Адель. – Да?

Она не была уверена, но он говорил с явным акцентом.

– В самую точку, – ответил Джек. – Но я женился на девушке из очень английской семьи. Далвертоны. Вы их знаете? «Фамильное гнездо» находится в Оксфордшире.

Он намеренно произнес это с преувеличенным акцентом.

– Не знаю, – ответила Адель.

– Моя жена очень богата. К счастью для меня.

– Это ужасно.

– Почему?

– Ужасно жениться на ком-то из-за денег.

– Я этого не говорил. Я женился на Розамунде, потому что она ослепительно красива. И гораздо умнее меня.

Внезапно Адель почувствовала себя ничтожной. Она была уверена, что поблекнет в сравнении с Розамундой.

– Каков же ваш вклад в брак? – нашлась Адель.

Он засмеялся:

– Мое блестящее остроумие. И обаяние. Я торгую произведениями искусства. Привожу домой на ужин голодающих художников, а полгода спустя они получают за свои картины больше, чем когда-либо могли мечтать. Розамунда находит удовольствие, участвуя в этом.

– Так что же вы делаете здесь?

– Я возвращался из Корнуолла. Нужно было съездить подбодрить одного из моих протеже. А я никогда не могу проехать мимо распродажи, мало ли что. – Он взял бокал и посмотрел на Адель. – Что вы здесь делаете?

Она не знала, как ответить.

– Надо было чем-то занять себя.

Она посмотрела в свою тарелку. Ей хотелось сказать ему о том, какой опустошенной она себя чувствовала, какой бесполезной, но подумала, что он уже все понял.

Когда же Адель подняла взгляд, Моллой критически ее разглядывал.

– Думаю, вам, миссис Рассел, нужно вот что, – заявил он, – работа или любовник. Или то и другое.

Она положила нож и вилку. Джек Моллой был на удивление близок к истине. Адель встала:

– Мне нужно идти.

Он изобразил разочарование:

– О, да ладно, не обижайтесь.

– Вы очень грубы.

Она копалась в сумочке в поисках фунтовой банкноты, чтобы заплатить за ланч. Вытащила дрожащей рукой.

– Почему все считают тебя грубым, когда ты говоришь правду?

Он смотрел на нее. Глаза его смеялись.

Адель положила на стол фунтовую банкноту:

– Прощайте, мистер Моллой.

Он наклонился за картиной, которую прислонил до этого к ножке стола:

– Не забудьте это.

– Я ее не хочу.

– Я купил ее для вас.

– Вы можете ее продать.

– Действительно могу. – Он подтолкнул картину к Адели. – Я могу получить за нее в десять раз больше, чем заплатил.

Адель изобразила безразличие.

– Ну, так и поступите.

– Но я хочу, чтобы она осталась у вас. – Он нахмурился. – Послушайте. Дайте мне вашу последнюю ставку – сумму, до которой вы дошли. Это станет честным обменом. Тогда вы заберете ее с чистой совестью.

Адель колебалась:

– Я не могу.

– Да будет вам. Более справедливой сделки не придумаешь. – Он был озадачен.

Адель покачала головой:

– Я не могу. У меня нет денег.

Джек посмотрел на нее с благоговейным ужасом:

– Вы торговались, не имея денег?

Она пожала плечами:

– Да.

Он расхохотался. Другие посетители ресторана в тревоге стали оглядываться.

– Это фантастика. Я восхищен вашей стойкостью. Прошу вас: возьмите картину. Лучшей хозяйки ей не найти.

Адель мгновение стояла. А собственно, почему бы и не взять ее, подумала она. Если он так хочет, чтобы картина принадлежала ей? Полотно прекрасное. И она почувствовала, что, взяв его у Джека, она что-то докажет. Что именно, Адель не совсем понимала, но, может, то, что она не скучная, провинциальная домохозяйка, какой он, очевидно, ее посчитал. Поэтому она и взяла картину.

– Спасибо, – сказала Адель. – И прощайте.

Вернувшись домой, она сразу же скинула плащ, бросила сумочку и побежала наверх переодеться. Она выбрала платье с широкой юбкой и узкими рукавами кораллового цвета, который, как знала Адель, ей шел. Добавила нитку жемчуга – подарок Уильяма к ее тридцатилетию. Она любовалась блеском жемчужин, пока подкрашивалась, доводя себя до совершенства. Немного духов «Шалимар» на шею – «Ярд-ли» из сумочки давно выветрились.

Затем Адель спустилась вниз и накрыла стол к ужину, налила две порции виски с содовой и стала ждать, когда приедет муж и она поведает ему о любопытных событиях дня.

Да только Уильям запаздывал. Шесть, семь, восемь часов… К этому времени Адель выпила обе порции виски и повесила картину на то место, которое она ей определила.

А когда Уильям наконец вошел в дом в двадцать минут девятого, лишь между делом извинившись, Адель вообще ничего не рассказала ему о своем дне.

В пятницу она обнаружила письмо на своей тарелке, поставленной к завтраку. Белый конверт из веленевой бумаги, надписанный бирюзовыми чернилами. Почерк Адель не узнала, и обратного адреса не было, только лондонский почтовый штемпель. Она взяла нож для разрезания бумаг и вскрыла конверт. Это было короткое письмо, изобиловавшее тире, подчеркиваниями и восклицательными знаками.

Дорогая, дорогая Адель!

Поверишь ли ты? Слава богу, после всех этих лет мы в конце концов вернулись в Лондон! Найроби обладает своими преимуществами, но, боже, как чудесно снова ощутить прохладу! В любом случае мне не терпится услышать все твои новости и рассказать тебе о своих. Прошу, приезжай, вместе пообедаем. Как насчет следующей среды в «Савое»? Милый «Савой»! Как же я скучала по Лондону! И по тебе. Увидимся с тобой там в час дня, если не будет других предложений.

Мне пора бежать.

Бренда

В конце письма стояли четыре крестика, обозначавшие поцелуи.

– Боже, – проговорила Адель. – Ты только посмотри.

Она передала письмо Уильяму, который читал газету.

Он прочел письмо так же, как читал все в эти дни: пробежал страницу глазами сверху вниз за кратчайшее время, выбирая требуемую ему информацию, отбрасывая остальное. Он улыбнулся и отдал письмо жене, держа двумя пальцами, а сам вернулся к новостям.

– Ты развеешься, – сказал он жене. Затем нахмурился. – Бренда… Я ее знаю?

– Мы вместе учились в школе. Она была на нашей свадьбе. В неудачной шляпке, напоминавшей усевшуюся у нее на голове курицу. Кажется, мы посмеивались над ней. Бедняжка. Но она душка.

Уильям покачал головой. Он не помнил.

Что едва ли было удивительно.

У Адели не имелось – и никогда не было – подруги по имени Бренда.

Письмо лежало на ее письменном столе три дня под нетрадиционным способом приобретенной картиной.

Адель вела свою обычную жизнь. Она сказала себе, что Джек Моллой самонадеянный, дерзкий и играет с ней ради развлечения. Разумеется, она не поедет на ланч в «Савой». Сама мысль об этом нелепа.

В воскресенье вечером она смяла письмо и бросила в мусорную корзину.

Однако оно каким-то образом будоражило ее. Содержание письма возвращалось к ней днем и ночью, пробираясь в мозг, как бы старательно она этому ни сопротивлялась. И Адель не могла отрицать, что письмо было изобретательным. Джек Моллой так хорошо ее понял – показал ей, что совершенно точно знает, какая она и какого рода подруг может иметь. Его выдумка, Бренда, была идеальным алиби.

Адель очень ясно представляла себе Бренду, поджидающую за столиком в «Савое» в лучшем пальто и шляпке, в коричневых туфлях и перчатках – все слегка вышедшее из моды после нескольких лет за границей, – но горящую от нетерпения поделиться сплетнями и пустяками…

Короче, отражение самой Адели – провинциальной, скучноватой, обыкновенной. А в таком случае что он в ней нашел? Почему заманивает ее на ланч, если она такое неинтересное, смешное существо? Такое… неискушенное.

Потому что он что-то в ней увидел, подсказывал Адели тоненький голосок. Джек Моллой разглядел ее потенциал. Он мог выявить в ней то, что заставило бы ее раскрыться и расцвести. Мысленно она возвращалась к тому возбуждению, которое испытывала, когда он с ней разговаривал, к чувству, которое она отчаянно пыталась скрыть, настолько, что сбежала из-за стола.

Чувство, которое она хотела пережить снова.

Адель подавляла это. Она видела, что, помимо озорства и каприза, Джек Моллой таил в себе опасность. И все же Адели нужно было как-то менять свою жизнь. Происшедшее ярко показало степень ее опустошенности.

В понедельник вечером она подождала, пока Уильям снял галстук, прочел свою почту, выпил первую порцию виски и принялся за баранью отбивную.

– Я все хотела спросить, – начала Адель, – могу я чем-нибудь заняться в новой клинике? У меня теперь столько свободного времени в связи с отъездом мальчиков. Я подумала, что могла бы как-то тебе помогать.

Он положил нож и вилку и посмотрел на Адель:

– Каким образом?

– Не знаю, но должно же быть что-то мне по силам. Ты, похоже, перегружен работой. Может, я могла бы помочь с документами, или организовала бы группу для молодых матерей, или… – Она умолкла, понимая, что, вообще-то, толком не продумала свое предложение. – Просто теперь здесь царит гробовая тишина.

– Так это не делается, дорогая, – ответил Уильям. – У нас есть весь необходимый персонал, и бюджет у нас очень ограниченный, поэтому так и трудно.

– Ну, мне не обязательно платить…

– Самое лучшее, что ты можешь сделать, – произнес Уильям тоном, не допускающим возражений, – это поддерживать здесь безукоризненный порядок. Для меня важно прийти домой и иметь возможность расслабиться. Я думаю, что, если ты тоже будешь работать в клинике, тут все пойдет вкривь и вкось. А что ты будешь делать, когда мальчики приедут домой? Ты нужна им. – Он улыбнулся. – Я знаю, тебе сложно, потому что они уехали, но ты привыкнешь, дорогая, обещаю.

И он снова взялся за нож и вилку.

Внутри у Адели что-то закипело. Это было не просто возмущение. Она понимала, что Уильям не нарочно держится с ней снисходительно, но все равно пришла в ярость. Он поставил ее на место. Она была женой и матерью – и только.

Проснувшись утром в среду, Адель мысленно пробежалась по списку дел. Сегодня день смены постельного белья. Само собой, не она перестилала простыни, этим занималась миссис Моррис. В Шеллоуфорд приедет рыбный фургон – Уильям любит дуврскую камбалу. Тим написал Адели письмо с просьбой прислать новые носки для занятий спортом и французский словарь.

И пока Адель лежала в постели, черное одеяло уныния окутало ее. Какой смысл вообще вставать? Кто встревожится, да и вообще заметит, если она не встанет? Уильям всегда поднимался в шесть и спускался на кухню до ее пробуждения. Каждое утро он ел на завтрак одно и то же. Томатный сок, чашка очень крепкого черного кофе, который он варил на плите в эмалированном кофейнике, и яйцо пашот на тосте. Он не ждал, что завтрак приготовит ему Адель. Даже для этого она была не нужна. Если бы она не встала, Уильям не забеспокоился бы. В семь тридцать пять он выходил из дому, зная, что она будет на месте, когда он вернется.

Адель села в кровати. Какой вред может быть от ланча? У нее есть алиби. И новое платье из шелковой чесучи, которое она купила для летнего приема в теннисном клубе. Адель посмотрела в зеркало на свои волосы – уложить их толком не получится: не хватит времени, но у нее были бигуди. Она пригладила брови и посмотрела на себя, пытаясь определить выражение собственных глаз. Чего она ждет? На что способна? Чего хочет?

Адель пошла вниз в халате.

– У меня сегодня ланч с Брендой, ты помнишь? В «Савое», – сказала она Уильяму, который посыпал яйцо белым перцем.

Муж улыбнулся ей.

– Умница, – сказал он. – Видишь? Вот как много дел. Постарайся развлечься. В любом случае я, наверное, вернусь сегодня очень поздно.

Опять? Адель иногда спрашивала себя, почему он и не спит в клинике? Но ничего такого не сказала. Просто улыбнулась и понадеялась, что Уильям не слышит, как колотится у нее сердце.

Она не знала, почему оно так стучит. Это всего лишь ланч, сказала она себе, потому что у нее появилась одна идея и ей нужен совет Джека Моллоя. И ничего больше.

Глава 3

Райли любил «Харродс». Он полюбил его с того дня, когда его, молодого помощника фотографа, послали туда за шляпой из шкуры леопарда для фотосессии. Магазин поразил его своим великолепием тогда и по-прежнему поражал и теперь. Ничего подобного не было в мрачном северном городке, где он вырос. Когда он впервые перешагнул порог «Харродса», что-то в глубине души прошептало ему, что, наверное, это кричащее богатство сомнительно, когда столько людей с трудом зарабатывают себе на жизнь, но семнадцатилетний Райли уже знал, что вступает в мир, который боготворит успех, потребление и шик. Помешать этому он не мог. Он мог только работать не покладая рук и платить налоги. И посылать деньги домой маме, что он и делал до ее смерти.

Теперь же он мог позволить себе заходить в «Харродс», когда пожелает, и он это делал, когда хотел купить подарок, как сегодня.

Райли легко продвигался в толпе покупателей. В последнее время его никто не узнавал. Он был худощав, почти до болезненности, с темными глазами, которые все замечали. К тому же красив, но находился в том возрасте, когда, как он великолепно сознавал, большинство людей становятся невидимыми, какими бы известными они когда-то ни были. Тем не менее держался он хорошо. Одет Райли был в джинсы и рубашку без воротника и темно-коричневую кожаную куртку, старую и потертую, плотно облегавшую его гибкую фигуру. В темных волосах явственно проглядывала седина, они опускались до воротника, но Райли по-прежнему ходил стричься к итальянскому парикмахеру, к которому ходил уже больше сорока лет. Райли был человеком привычки – от эспрессо, который он по утрам варил на плите, до маленького бокала коньяка, который выпивал перед тем, как лечь спать.

Если бы с ним была Сильви, вокруг начали бы перешептываться, подталкивать друг друга локтями и навязчиво разглядывать. Даже теперь, когда Сильви пошел седьмой десяток, люди при виде ее замирали. В ней было не просто Нечто. В ней было Все. Не поддающееся определению, неподражаемое обаяние, которое дается от рождения, сочетание красоты, уверенности в себе и стиля, которые перевешивают чашу весов и отличают кумира от простой звезды.

Райли уловил это в первый же день, как увидел ее, теперь уже почти пятьдесят лет назад. Ему дали задание сделать снимок для обложки нового журнала, приложения к одной из воскресных газет. Для молодого фотографа это было престижное задание, и настоятельно требовался свежий и волнующий образ.

Он увидел ее в подземке – надутую девицу со взлохмаченной мальчишеской стрижкой, в пиджачке школьницы, прозрачной блузке под ним и в высоких белых сапогах. Она сидела, положив ноги на сиденье напротив, курила сигарету и, безмятежно расслабленная, читала журнал. Райли наклонился и щелкнул пальцами у девушки перед носом, и, когда она подняла глаза, он понял, что открыл новую звезду. Она сверлила его сердитым взглядом, брови у нее были темные и прямые, отчего выражение лица делалось еще более грозным.

– Можно вас сфотографировать? – спросил Райли. – Я фотограф.

Он указал на «лейку», которую всегда носил с собой, даже во внерабочее время.

– Если заплатишь, – ответила девушка, характерно пожав плечами и надув губки. – За деньги я сделаю все, что захочешь.

– Французский? – спросил он, определив акцент, пока копался в кармане и вытаскивал банкноту в десять шиллингов.

– Поцелуй?

Девушка убрала деньги в карман с улыбкой, озарившей ее, словно включившаяся лампочка.

Райли криво усмехнулся, заряжая в камеру пленку:

– Язык. Вы француженка?

– Oui, – подтвердила она с преувеличенным сарказмом.

– Встаньте на сиденье, – попросил он, и девушка вспрыгнула, прислонилась к окну, раскинув руки на фоне грязного стекла. Отвела голову назад и подняла одну ногу, как фламинго, потом повернула к Райли лицо и опять надула губки.

Он почувствовал, как у него засосало под ложечкой от небывалого предвкушения. Он никогда не встречал девушку, так мало страдавшую от смущения, обладавшую таким внутренним знанием того, чего от нее ждут. Большинству моделей требовались уговоры, снятие напряжения, четкие указания, прежде чем они настраивались на его волну.

– Чем ты занимаешься?

– Я актриса, – легко солгала она, подтверждая тем самым свои способности.

Однако Райли ей не поверил. Он знал почти всех начинающих актрис Лондона.

– Нет смысла пытаться меня обмануть, милая. – С невозмутимым видом он продолжал снимать. – Тебе лучше сказать мне правду.

Девушка вызывающе сложила руки на груди, потом со смехом капитулировала.

– Ладно, – сказала она. – Ты победил. – И снова уселась на сиденье.

Ее родители были дипломатами. Воспитание и образование получала в каком-то жутко престижном пансионе благородных девиц в Кенсингтоне, но она его ненавидела. Большую часть дня девушка проводила в подземке или в разных кафе, наблюдала за людьми, читала, бесконечно пила кофе, курила.

Между станциями «Бейсуотер» и «Эмбанкмент» Райли отснял целую катушку пленки. Девушка порхала по вагону, ни на кого не обращая внимания, импровизируя, экспериментируя, чаруя входящих и выходящих пассажиров. На каждом снимке ее лицо было другим. Капризным, живым, страстным, проказливым… А когда она улеглась, вытянувшись на сиденье, подложив руки под голову, полуприкрыв глаза, чуть приоткрыв надутые и чувственные губы, Райли испугался своего внутреннего ощущения. Эта девушка во многом повлияет на его жизнь. Эта девушка была его будущим.

Они вышли из метро и пошли по Стрэнду, и он купил ей суп из бычьих хвостов в каком-то грязном кафе и слушал, как она рассказывала об ужасных девчонках из ее класса и о том, что их интересует только то, как найти богатого мужа.

– А ты? Чего хочешь ты? – спросил Райли, думая, что она может делать что пожелает, и гадая, знает ли она об этом.

Девушка пожала плечами:

– Я просто хочу быть самой собой. Всегда.

Он нахмурился, так как понял, что даже не знает ее имени.

– А тебя, вообще-то, как зовут?

– Сильви. Сильви Шагалль.

Сильви Шагалль. За чаем Райли сказал ей, что ее имя скоро узнает весь мир. Она кивнула, нисколько не удивившись.

Редактору журнала он отнес всего один снимок. На нем Сильви сидела в вагоне метро, смеясь и развалившись, рядом с господином в котелке, сидевшим прямо, с бесстрастным лицом. Фотография как бы представляла Лондон прошлый и Лондон будущий: начало новой эпохи.

Три недели спустя лицо Сильви красовалось на обложке того журнала. Через полгода мир добивался ее расположения. А еще через год они жили в Венеции на съемках фильма известного итальянского режиссера, который отобрал Сильви для участия в «Очаровании», истории о мужчине, одержимом лучшей подругой своей дочери. Райли был официальным фотографом. Он никогда не считал себя дуэньей Сильви. Кто-кто, а уж она могла за себя постоять.

Как-то поздно вечером, в огромном и великолепном дворце, в котором разместили верхушку актерского состава и съемочной группы, она пришла в его комнату. Ей исполнилось в тот день восемнадцать лет, и все они праздновали в крохотном ресторанчике в Дорсодуро[4], официанты приносили блюдо за блюдом, бокал за бокалом, пока они не осоловели от сытной еды и густого красного вина. Сильви, такая уверенная в себе, так спокойно воспринимавшая свою неминуемую звездность, держалась с необыкновенным самообладанием, хотя на несколько лет была моложе всех в съемочной группе. Райли сфотографировал ее, когда она задувала свечи на медовом торте, испеченном хозяином заведения специально для нее, и подумал, что никогда не видел никого красивее.

Теперь она лежала в его постели.

– Я хочу, чтобы первым у меня был ты, Райли, – прошептала Сильви, забираясь на него. Она была обнажена. – Я знаю, ты меня не обидишь.

Все это время, почти пять десятилетий, они оставались любовниками. Оба сохраняли паритет в области своего успеха, поэтому ни один не чувствовал угрозы со стороны другого. Оба были независимы. По роду работы им пришлось поездить по всему миру, но порознь. Невозможно было скоординировать их расписания так, чтобы они могли жить вместе, поэтому они и не старались. У Райли была квартира в Лондоне, Сильви обосновалась в своем родном Париже. На протяжении многих лет они встречались, когда это было удобно, часто на домашних вечеринках у общих знакомых – риад[5] в Марракеше, яхта на юге Франции, пентхаус в Нью-Йорке.

За эти годы у обоих были другие возлюбленные. Райли и Сильви были детьми своего времени и не считали это изменой. У них и в мыслях никогда не было обидеть друг друга. Они всегда поддерживали друг друга когда нужно, где нужно. Когда в одну из зим Сильви подхватила двустороннюю пневмонию после съемок в снегу в Праге, Райли в мгновение ока оказался у ее постели. Когда умерла его мать, Сильви прилетела на похороны, держала его за руку весь тот день, эффектная в черном пальто и темных очках, и он выдержал, потому что она была рядом. Его Сильви.

И теперь они, хотя и пожилые люди, оба продолжали работать. Спрос на них был огромный. Их опыт и репутация перевешивали любые предубеждения в отношении возраста. Они могли придирчиво выбирать, с кем и когда работать, и были крайне загружены в тот период жизни, когда большинство людей искали отдыха и расслабления. Оба они не представляли себе жизнь без работы. Работа и определяла их жизнь.

То, что для них действительно было священно, так это ежегодное путешествие в Венецию в день рождения Сильви, возвращение на место съемок фильма, который скрепил их отношения. Даже теперь «Очарование» оставалось культовой картиной у поклонников кино, а история их романа на съемочной площадке стала легендой. И в настоящее время они путешествовали туда «Восточным экспрессом», потому что любили эти сутки как бы в коконе, который изолировал их и позволял быть самими собой, просто самими собой. Райли садился в Лондоне, а Сильви присоединялась к нему в Париже, и они праздновали день ее рождения в поезде.

И этим утром Райли находился в «Харродсе», чтобы купить Сильви подарок ко дню рождения. Он каждый год покупал одно и то же. Шелковый шарф. Сильви никогда не видели без такого шарфа – вокруг шеи, завязанного на сумочке, обернутого вокруг головы, всегда с этим естественным парижским шиком. Райли улыбнулся, вспомнив, как Сильви однажды закрыла ему шарфом глаза, стянув узлом на затылке. От шарфа исходил ее аромат. Она лишь целовала его тогда, ее губы, легкие, как перышко, скользили по мочке уха, ключице, ребрам…

Райли прошел сквозь пьянящие запахи отдела парфюмерии, потом миновал сумочки карамельных расцветок и наконец добрался до прилавка с шарфами. Он видел, что очаровательная продавщица понятия не имеет, кто он такой. Никто из молодежи не узнавал его в эти дни, но Райли это нисколько не волновало. Свою долю славы он получил.

– Это для особенного человека? – спросила девушка.

Вопрос показался Райли странным. Неужели у нее есть ящик с шарфами для простых людей?

– Совершенно верно, – ответил он. – Для совершенно особенного.

Продавщице, казалось, понравился его ответ, и она принялась доставать шарфы и раскладывать их на стеклянном прилавке, чтобы Райли мог их рассмотреть.

Он любил ощущение скользящего между пальцами шелка. Любил цвета и узоры. Привередливым взглядом он быстро делил шарфы на подходящие и неподходящие, постепенно уменьшая их количество, подвигая отвергнутые к продавщице и качая при этом головой. И все это время Сильви стояла перед его мысленным взором: ее лицо, когда она откроет пакет. Они никогда не верили в смехотворно экстравагантные жесты. Она хотела получить шарф, его она ожидала и получала. Однако попадание должно было быть абсолютно точным.

– Вот этот, – решительно кивнул Райли.

Иногда шарф выбирался сам собой, и сегодня так вышло. Эмилио Пуччи. Цвета были нежные, но изумительные; рисунок смелый, но затейливый. Рай-ли быстро расплатился и с удовольствием наблюдал, как шарф складывают и заворачивают в тонкую бумагу, затем прячут в специальную коробку.

Поздравительные открытки Райли никогда не покупал. Всегда находил старое фото, которое что-то значило для них обоих, потом обрабатывал его на компьютере, переделывал, добавлял надпись или тему. Потом распечатывал его, раскрашивал от руки и подписывал авторучкой «Ротринг» с тонким пером – «Райли» и всего один значок поцелуя. Сильви хранила его открытки в обувной коробке. Ни одной никогда не выбросила. Начиная с самой первой, украшенной с помощью «Летрасета»[6].

«Стопка почти из пятидесяти фотографий», – прикинул он теперь.

Райли взял коробку и не спеша пошел к выходу, заглянув по пути в продуктовый отдел, где купил себе на ланч кусок пирога с дичью и чатни из крыжовника. Он никогда не ел много, но вся его пища была качественной. Райли не видел смысла перегружать себя лишними калориями. Сколько его друзей пожинали теперь плоды гедонистического обжорства, ничуть не напоминая себя двадцатилетних. А Райли мог с уверенностью сказать, что сохранил почти юношескую внешность.

Выйдя из универмага, он попал в суету Бромптон-роуд и стал проталкиваться сквозь толпу на тротуаре, пока не добрался до его края. Теперь Райли уже совсем не садился за руль. Это не стоило затрат, изводившей нервы необходимости постоянно следить за ограничением скорости или количеством выпитого алкоголя и войны за парковочное место. В пределах кольцевой линии метро он в хорошую погоду ходил пешком. С удовольствием покрывал пять или шесть миль, идя на встречу или на ланч, а потом обратно. Это поддерживало его в форме, и в основном он ходил через парки, даже если это несколько удлиняло путь. Однако, если погода ему не нравилась, он брал такси. Сегодня был один из таких дней. Моросил легкий, но упорный дождичек, поэтому Райли поднял руку. Через минуту он уже сидел на заднем сиденье такси, направляясь домой.

Они на большой скорости огибали Гайд-парк-корнер, когда Райли увидел, как перед ними выскочила машина. Водитель был либо оптимистом, либо идиотом. У такси не было ни малейшего шанса затормозить вовремя. Жизнь не промелькнула перед Рай-ли в одно мгновение, он только увидел лицо Сильви таким, каким увидел его в самый первый раз, – нахмурив брови, она читала журнал.

– Сильви, – громко сказал Райли, прежде чем услышал страшный скрежет металла о металл, и из его разжавшихся пальцев выскользнул пакет с покупками.

Глава 4

Каким бы успокаивающим ни было цветовое решение и как ни отвлекали бы произведения искусства, комнаты ожидания в больницах всегда вызывали одни и те же чувства. Арчи перебывал в достаточном количестве этих комнат, чтобы узнать: тревогу ничем не уймешь, хотя Джею как будто и удавалось сохранять привычную веселость, пока они ждали. Это Арчи всегда поглядывал на часы, грыз ногти и подпрыгивал, когда вызывали Джея.

Сегодняшнее ожидание было бесконечным. На белом табло значилось, что прием ведется с получасовым опозданием. Недостаточно, чтобы отлучиться из больницы и сделать что-нибудь полезное. Конечно нет. Ты как привязанный: а вдруг они наверстают упущенное время, ты не будешь на месте – и тебя передвинут на другой день. Жаль, что маловато времени, чтобы сходить и пропустить пинту, хотя, пожалуй, негоже, чтобы во время беседы с врачом от Джея разило пивом.

Но на данном этапе имеет ли это значение?

Он взглянул на друга. Джей листал какой-то журнал, задерживаясь каждый раз, когда что-то привлекало его внимание. Занимало его, похоже, очень многое. Сам Арчи был небольшой охотник до чтения, а уж в стопке оставленных для пациентов «Нэшнл джиографик» и женских журналов он, ясное дело, не нашел бы ничего примечательного. Голова у Арчи была слишком забита, чтобы отвлекаться на фотографии белых медведей и рецепты сырного торта с черникой.

Джей поднял глаза, почувствовав, что за ним наблюдают:

– Опиши мне свой идеал женщины, Арчи.

– В каком смысле? – спросил тот.

– Твой идеал женщины. Опиши его мне.

Арчи закатил глаза:

– Ты что, отвечаешь на один из этих дурацких тестов: «Если у вас преобладают ответы С, вы психопат со склонностью к нарциссизму…»

Джей покачал головой:

– Это конкурс. Я хочу, чтобы ты поучаствовал. – Джей вчитался в текст. – Осталась всего неделя до окончания подачи анкет.

Он как-то так засмеялся, что Арчи преисполнился подозрениями. Попытался заглянуть на страницу через плечо Джея, но тот отодвинул журнал, чтобы Арчи не смог увидеть.

– Давай… Чего ты ищешь в девушке?

– Я? – Арчи усмехнулся. – Меня вполне устроит, если она чистоплотна и у нее все свои зубы.

Джей задумчиво посмотрел на него. Арчи стало неуютно. В последнее время Джей так делал – в мгновение ока переходил от шутливого настроения к серьезному. Арчи это выбивало из колеи.

– Что такое?

– Ты ведь никогда не встретишь свою избранницу, болтаясь со мной по комнатам ожидания в больницах.

– Моя избранница может подождать, – ответил Арчи.

Джей продолжал смотреть на него:

– Ты заслуживаешь особой девушки. Ты знаешь это?

– А разве не все заслуживают кого-то особенного?

Джей аккуратно вырвал из журнала страницу и сложил ее.

– Что это за конкурс? – Арчи одолевали все более серьезные подозрения.

– Не забивай голову.

В дверях показалась медсестра:

– Джей Хэмптон.

Друзья переглянулись.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спросил Арчи.

Джей покачал головой:

– Нет. Я быстро.

Он встал, засовывая вырванную из журнала страницу в карман.

Арчи посмотрел на серый казенный ковер, поставил обе ноги строго внутри одной кафельной плитки. У него было плохое предчувствие. Джей излучал показной оптимизм; Арчи было страшно.

Они оба выросли на соседних фермах в глубинке Котсуолдса. Родители Джея недавно продали свою ферму, устав от переживаемых фермерами тяжелых времен и зная, что дети не хотят продолжать их дело. Арчи, напротив, как послушный сын, помогал отцу на семейной ферме. Им удавалось держаться на плаву благодаря продаже первоклассного мяса категории «органик» – молодой баранины и говядины, а его мать сдавала отдыхающим переделанные в коттеджи строения на амбарном дворе. Начинание это пользовалось таким успехом, что Арчи открыл свой бизнес, давая другим фермерам советы, как сделать то же самое, и создал веб-сайт, посвященный отдыху на фермах, через который можно было координировать все заявки. Пара девушек помогала ему вести дела из офиса на ферме, и доход выходил весьма приличный. Арчи, может, и не был богатым, но имел крохотный коттедж на ферме, спортивный автомобиль «морган» и двух бордер-терьеров, которых звали Сид и Нэнси. Чего еще ему было желать?

Джей тем временем снимал в соседней деревне дом с мастерской, где занимался реставрацией и восстановлением старинных кроватей. Мысль о нормальной работе приводила его в ужас, несмотря на диплом с отличием. Джей справился бы с любым делом, но хотел работать на себя, решать, когда вставать утром, в какое время работать.

– Кровати нужны всем, – объяснил он Арчи. – И все любят свои кровати. И все любят старые кровати… Медные кровати, железные кровати, деревянные кровати. Вот увидишь: я разбогатею.

Чем-чем, а предпринимательской жилкой Джей обладал. Прекрасно знал, как себя подать. Его брошюры были тщательно продуманы и снабжены потрясающими фотографиями: все прилично, однако же с оттенком эротики. Красивая внешность сделала Джея идеальным объектом интервью для журналов по дизайну интерьеров и воскресных приложений, а интервью он давать умел. Кровать от Джея Хэмптона стала символом статуса, непременным атрибутом среднего класса наряду со свечами Джо Малон и постельным бельем «Уайт компани». Кровати продавались так быстро, как он успевал отыскать их на свалке, а затем сотворить с ними чудо, отчистив пескодувкой и покрыв порошковым напылением. И Джей не ошибся – он богател. Если бы Арчи не любил так своего друга, он бы с ним разругался, но они по-прежнему были не разлей вода, хотя после школы прошло уже много лет. Они во всех отношениях подходили друг другу. При огромной разнице они друг друга дополняли. Джей – независимый и непредсказуемый. Арчи – серьезный и надежный.

Затем Джей поехал в Таиланд, где провел две недели активного отдыха под солнцем, а вернувшись домой, стал чувствовать себя плохо. Его одолевала усталость. Он утратил привычную энергичность. Его мучил постоянный кашель, он похудел. Арчи беспокоила эта перемена в друге. Он посчитал, что, наверное, Джей переусердствовал в Таиланде. Джей всегда был рисковым парнем и искателем острых ощущений. Он увлекался банджи-джампингом, прыгал со скал в море, ел неизвестно что в компании местных жителей. Арчи переживал, не подхватил ли Джей во время отдыха какую-нибудь амебу, какой-нибудь вирус, и убедил друга пойти к врачу.

– От этих паразитов нелегко избавиться. Ты можешь серьезно повредить своему здоровью, если не пролечишься.

Джей позвонил ему через неделю. Голос его звучал бодро:

– Ты был прав, Арчи. Все не просто так. У меня лейкемия.

Только едва уловимая дрожь в голосе Джея позволяла сделать вывод, что ему, возможно, страшно.

– Острая лимфобластическая лейкемия, если быть точным. Я сейчас в больнице. Мне нужно сделать переливание крови, сдать анализы, мне, вероятно, назначат химию…

– Черт. В какой больнице?

Арчи не требовалось повторять дважды. Не прошло и часа, как он уже сидел у постели друга. Врачи действовали хорошо и быстро. Джею, по всем данным, повезло, что он пришел именно теперь.

Его организм больше не вырабатывал достаточное количество здоровых эритроцитов и тромбоцитов, а лейкоциты не в состоянии были защитить организм от инфекции. Положение было серьезнее некуда. Прогноз был неважный, но Джей оказался в лучшей больнице, у лучших врачей. На протяжении всего курса лечения Джей держался поразительно: храбрился, сохранял оптимизм и не жаловался, не выказывал и тени обиды, на которую, по мнению Арчи, имел полное право.

Только один поступок Джея не вызвал у Арчи одобрения: он сказал своей девушке, что, будучи в Таиланде, переспал с другой.

– Ты же этого не делал, – сказал Арчи. – Я знаю, что не делал.

– Она не бросит меня, если не будет думать, что я ей изменил. – Джей был непреклонен. – А я не хочу, чтобы она считала себя обязанной оставаться со мной из-за моей болезни. Это утомительно. Пусть найдет себе кого-нибудь другого.

И разумеется, девушка Джея оставила его, потому что своим признанием он дал ей на это право. И Арчи понял, что после этого он остался единственным, кто действительно понимал Джея и его страхи. На его глазах друг слабел и высыхал по мере бесконечных переливаний крови и сеансов химиотерапии, и Арчи поражало, что дух Джея оставался несокрушимым, что его глаза по-прежнему светились, даже когда затуманивались под действием лекарств и болеутоляющих.

На какое-то время Джею как будто стало лучше, но месяц назад он снова начал чувствовать себя плохо, и вернулся кашель, который так донимал его вначале. И еще он устал. Джей отговаривался, что он просто неважно себя чувствует, и ничего не сообщал родителям. Арчи восхищался его оптимизмом, но знал, что в какой-то момент оптимизм превращается в глупость. Он заставил друга пойти к терапевту. Джей очень скоро вышел из кабинета этого доктора, его перенаправили к специалисту.

И теперь Арчи, чувствуя свою беспомощность, ждал вердикта. Минуты тянулись, казалось, до боли медленно. Если все в порядке, он отвезет Джея на ланч, чтобы на скорую руку отпраздновать это дело.

Прошла, наверное, вечность, а на самом деле всего десять минут, когда Джей вернулся. Его лицо было белым на фоне копны темных волос.

– Ладно, Арчи, – проговорил он. – Я больше не могу это откладывать. Настало время сказать маме и папе.

– Что такое?

Глядя на друга, Арчи почувствовал, как ужасный страх стискивает его сердце.

– Мне нужна трансплантация, – ответил ему Джей и устало, печально улыбнулся. – Пересадка костного мозга. Как можно скорее.

Через неделю они снова приехали в больницу. Каким-то чудом нашелся подходящий донор. Джею стало значительно хуже за те семь дней, что прошли со дня роковой новости, но он не унывал. Он заставил Арчи отвезти его в больницу на «моргане». Верх автомобиля опустили, и солнце светило на них, пока друзья ехали между пряничными домиками, олицетворявшими их юность. Они миновали столько памятных мест: деревенский клуб, где впервые допьяна напились местного сидра на дискотеке «Пони-клуба», крикетные поля, где учились делать ставки во время игры, неизменно проигрывая, их любимый паб «Герб Мальборо», где наслаждались незаконно продаваемым алкоголем и игрой в дартс и безудержно флиртовали с местными девушками.

Арчи был напуган. Ему хотелось сказать Джею, как много значит для него их дружба, но он понимал, что признает тем самым поражение, поэтому лишь предложил другу мятную резинку «Экстра стронг», которую достал из бардачка. В больнице их ждали родители Джея. Арчи был для них все равно что еще один сын, как и Джей для родителей Арчи. Он страшился встречи с ними.

Джей барабанил пальцами по приборной доске в такт «Каунтинг кроуз»[7]. Эта музыка столько для них значила. За годы друзья много раз посещали их концерты. Каждая песня напоминала Арчи о совместных автопутешествиях, о развлечениях. В горле у него встал комок. Арчи, не отрываясь, смотрел на извилистую дорогу, ведущую к следующей деревне.

Внезапно Джей выключил музыку.

– Ты должен пообещать мне кое-что, – проговорил он. – Если я умру.

– Ты не умрешь, – твердо сказал Арчи.

Джей мгновение смотрел на горизонт. На смену зиме только-только начала приходить весна: поля и живые изгороди покрывались травой и побегами.

– Да, ну, если я умру, ты не должен прятаться в этом своем коттедже. Я тебя знаю.

– Да? И что же ты обо мне знаешь? – возмутился Арчи.

Правда, что он не так любил компании, как Джей, выбирая между тихим вечером и походом в гости, он вполне довольствовался первым, но это не означало, что он не умел развлекаться.

– Иногда мне приходилось стаскивать тебя с того дивана и пинками выгонять из дома…

– Ничего подобного. Просто мне больше, чем тебе, нравится собственная компания.

– Меня беспокоит, что без меня ты и с места не сдвинешься. Что ты станешь отшельником.

– Не говори глупостей. Я вполне могу и сам куда-нибудь пойти. В любом случае не понимаю, к чему вообще этот разговор.

Арчи искоса глянул на Джея. Тот сидел, уставившись на дорогу перед собой.

– Есть еще кое-что.

У Арчи упало сердце.

– Что?

Он снова посмотрел на Джея. Тот улыбался уголком рта.

– Тот джемпер. С дырками.

– Мой голубой? – Арчи напустил на себя обиженный вид. – А что с ним не так?

– С ним придется расстаться.

– Я люблю этот джемпер.

– Ты все никак с ним не расстанешься.

– Он удобный. Мне в нем удобно.

– Если я умру, зная, что ты останешься на земле в этом джемпере, значит я плохо старался. Как твой лучший друг, именно я должен сказать тебе…

Арчи какое-то время молчал. Впервые кто-то из них всерьез упомянул о возможности смерти Джея. Он решил последовать примеру друга и поддержать шутливый тон. Сейчас было не время для глубоких философских дискуссий.

– Если это сделает тебя счастливым, я постелю его в собачью корзину. Сид и Нэнси смогут на нем спать. – Он примиряюще стукнул Джея по руке. – Твоя взяла. Видишь?

– Хорошо. – Джей удовлетворенно кивнул. – И пока не забыл, я отправил твои данные для участия в конкурсе. Ты должен мне пообещать, что если победишь, то поедешь.

– Да, да, да, да.

– Даже если у тебя будет окот овец или заготовка сена… Я тебя знаю. Никаких отговорок.

Какой бы там ни был конкурс, Арчи был уверен, что не победит. Он за всю жизнь никогда ничего не выигрывал.

– Конечно, – засмеялся он. – Обещаю.

Джей снова включил музыку.

– Хорошо.

Больше ничего не было сказано.

Арчи переключил передачу и совершил следующий поворот на пугающей скорости. Страх делал его беспечным. Страх перед ужасающей неизбежной развязкой, которая – он был уверен – приближалась. Он совершенно не представлял, как ее переживет. Но Арчи пережил, ибо это было в его характере.

Три недели спустя он стоял перед алтарем в крохотной церкви Святой Марии, где их обоих с Джеем крестили, где за годы они столько раз присутствовали на рождественских богослужениях с гимнами, полуночных мессах и воскресных пасхальных службах. В заметках он для своей речи не нуждался. Ему ничего не требовалось, чтобы напомнить о том, что значил для него его друг Джей, который был таким живым, энергичным и близким и лежал теперь неподвижный, как камень, в гробу из вяза. На долю секунды Арчи задался вопросом, не забыл ли владелец похоронного бюро положить вещи, без которых, по мнению родни Джея, он не сможет обойтись, вещи, которые, по существу, олицетворяли Джея: его кроваво-красный кашемировый шарф, ботинки «Панама Джек», нож фирмы «Лайоль», древний айпод – Джей обзавелся им раньше всех остальных, но по-прежнему им пользовался. Джей быстро воспринимал новинки, однако отдавал предпочтение долговечности перед инновацией.

Произнося речь, Арчи смотрел на собравшихся, на всех друзей и соседей, которые много лет были частью их жизни. Слева сидела толпа товарищей Джея по университету, справа – почти весь клуб регби. Арчи насчитал по меньшей мере пять бывших девушек Джея, включая и ту, которую Джей бросил, когда ему поставили диагноз, она сидела с красными от слез и бессонной ночи глазами, теребя растрепанный бумажный носовой платок. Потом сидели родители Джея, его брат и две сестры, двоюродные братья и сестры, старая бабушка. И конечно, родители Арчи.

Его мама переживала за него, и правда, он очень тяжело воспринял смерть Джея. Он почти не спал с того страшного момента, когда врач вышел и сказал им, что трансплантация не удалась. В нем самом что-то тоже умерло. Надежда, доверие, оптимизм – часть его души ушла вместе с другом.

– Ты приходи в себя, – сказал ему отец. – Я справлюсь. Твоя мать поможет мне со скотом. Коттеджи забронированы только после Пасхи. Мы справимся.

После похорон все пошли выпить в «Герб Мальборо». Хозяин уставил столы-козлы рулетами с сосисками, мясными пирогами и местным сыром, хлебом, густо намазанным маслом, фруктовыми пирогами и бисквитными тортами «Виктория», сочившимися джемом и сливками. Родители Джея побыли до пяти, а потом ушли домой. Арчи разрывался: то ли проводить их до дома и убедиться, что с ними все в порядке, то ли общаться с наиболее активной группой друзей, которые собирались поминать Джея до конца вечера.

– Ты оставайся здесь, родной, – сказала мать Джея. – С нами все будет хорошо. Честно говоря, я просто хочу лечь в постель.

Он остался, поскольку чувствовал себя кем-то вроде хозяина. Это было похоже на вечеринку, подводившую итог всем вечеринкам. Целый вечер ему казалось, что в любую минуту появится Джей, возьмет со стойки бара пинту пива и начнет заигрывать с ближайшей симпатичной девушкой, но он не появился. Конечно не появился.

В какой-то момент Арчи вышел на улицу. Он почувствовал, что с него хватит. Слишком много лиц из прошлого, слишком много воспоминаний, толпа людей, которые собрались бы вместе, только если б Джей когда-нибудь женился, – на свадьбу, которая уже никогда не состоится. Он сел за стол, за который они всегда садились, когда пили на улице, на солнышке, за ближайший к стойке, где наливали пенистые пинты «Ханикоута», местного эля. Арчи достал мобильный и принялся проверять почту, лишь бы чем-то заняться, лишь бы отвлечься от происходящего.

Он нахмурился. Одно письмо пришло с незнакомого адреса. «Не теряй надежды». Что это такое? В теме стояло «Поздравляем». Наверняка спам. Какой-нибудь залежалый товар под прикрытием выигрыша, вероятно.

Он пробежал содержание пришедшего по электронной почте сообщения. Затем нахмурился и перечитал еще раз медленно.

Уважаемый мистер Харбинсон!

С огромным удовольствием сообщаем Вам, что Вы стали одним из двух победителей нашего конкурса, выигравших путешествие в «Восточном экспрессе». Наша команда опытных специалистов по подбору пар выбрала из значительного числа претендентов Вас и Вашу спутницу Эмми Диксон, чью анкету мы прилагаем для Вашего сведения. Мы просим только Вашего разрешения сфотографировать Вас для рекламных целей при отбытии с вокзала «Виктория», затем на протяжении всего этого уникального путешествия Вы будете предоставлены самим себе, наслаждаясь полным уединением…

Далее в письме были указаны сведения о путешествии.

Поначалу Арчи был озадачен. Не участвовал он ни в каком конкурсе. Должно быть, это спам – в какой-то момент у него обязательно попросят данные кредитной карты. Потом, еще раз перечитывая письмо, он вспомнил тот день в больнице – Джей посмеивался, делая какие-то заметки.

Это все устроил для него Джей. Он поучаствовал за него в конкурсе на необыкновенное свидание вслепую. И теперь Арчи вспомнил их разговор во время той последней поездки на машине, когда он пообещал Джею отправиться в путешествие, если победит. Тогда он дал обещание, совершенно не задумываясь о том, к чему это может привести.

Несмотря на отчаяние, несмотря на тяжесть на сердце, несмотря на скорбь, лицо Арчи озарила улыбка.

– Вот плут, – сказал он в небо. – Ну, ты и плут…

Глава 5

– С днем рождения, дорогая Имо-о-о-о… Имоджен обвела взглядом улыбающиеся лица своих ближайших подруг. Под их пение Альфредо внес и поставил перед ней испеченный им шоколадно-каштановый торт. Каждый год она приходила сюда в день своего рождения. Это была традиция. Ничего никогда не менялось. Что ж, и она не менялась. У подруг, у тех иногда случались перемены – они щеголяли кольцами, подаренными на помолвку, потом – обручальными, потом – увеличившимися животами. Но Имоджен каким-то образом всегда оставалась той же. До этого года. В этом году она чуточку изменилась, хотя никто этого и не заметил.

Во всяком случае, пока. Все всё поймут, когда он войдет в ресторан. Имоджен надеялась, что он приедет, когда внесут торт. Почему-то ей это было важно. Но дверь «Траттории Альберто» на Мейн-стрит оставалась плотно закрытой.

Тем временем огоньки тридцати свечей затрепетали перед глазами Имоджен. После каннелони, начиненных шпинатом и рикоттой, и нескольких бокалов «Гави ди Гави»[8] их мерцание вызвало у Имоджен легкое головокружение.

Наклонившись, она задула свечи.

– Загадай желание! Загадай желание! – приказала ее подруга Ники, передавая нож, чтобы сделать первый надрез.

Имоджен заколебалась. Загадывай не загадывай, чтобы Дэнни Маквей вошел в тратторию через десять минут, это зависит только от него.

«Пожалуйста, пожалуйста, пусть эта дверь откроется и он войдет», – подумала Имоджен, вонзая нож в сладкую шоколадную глазурь.

Еще совсем недавно ее переполнял оптимизм – он подарит ей именно то, что она попросила у него ко дню своего рождения: придет на торжественный ужин. Хотя уже сегодня днем, когда она лежала, прильнув к нему, он категорически заявил, что эта идея ему не по душе.

– Я не впишусь в компанию твоих шикарных друзей. Им не захочется сидеть за одним столом с простым парнем.

– Мне все равно.

Имоджен улыбнулась ему. В глубине души она хотела шокировать подруг. Имоджен Ра ссел и Дэнни Маквей – скандальный слух в мгновение ока облетит Шеллоуфорд. До сих пор они держали свои отношения в секрете. Прежде всего отношения эти только начинались, а тайна делала переживания острее. Узнав, что они встречаются, его семья ужаснется не меньше ее родных. Маквеи не общаются с такими, как Расселы.

Но теперь Имоджен готова была сделать их отношения достоянием гласности. Всегда гораздо лучше, когда ты сам контролируешь ситуацию. И день рождения почему-то показался ей вполне подходящим моментом.

– Прошу тебя, – умоляла она Дэнни, обвиваясь вокруг него, переплетаясь с ним руками и ногами, пока они не стали словно одно целое. – Для меня это так много значит. Это будет самый лучший в моей жизни подарок ко дню рождения.

– Даже лучше, чем это?

С лукавой улыбкой он направил ее руки к своей промежности.

По глупости Имоджен приняла это за согласие. Она убедила себя, что Дэнни придет. Сейчас часы на стене показывали двадцать минут одиннадцатого. Приход Дэнни казался очень маловероятным.

– Итак? Что ты загадала? – Ники ткнула ее в бок острым локтем.

Имоджен очень хотелось с ней поделиться. Она так и представляла, как Ники в изумлении разинет рот. Ники, вышедшая замуж за местного адвоката, разъезжавшая по округе на своем чистеньком внедорожнике вместе с двумя безупречными детишками и, дабы не скучать, работавшая агентом по недвижимости, но совсем не нуждавшаяся в работе…

Именно такую жизнь должна была бы вести и она сама. К этому времени Имоджен уже полагалось быть замужем, жить собственным домом и по крайней мере подумывать о рождении детей. Так вы поступали, если жили в Шеллоуфорде. Но Имоджен ухитрилась пропустить все сроки, и теперь всех подходящих мужчин разобрали.

Оставив только таких, как Дэнни Маквей…

Альфредо принес поднос, уставленный крохотными ликерными рюмками, наполненными «Лимончелло». Так он делал каждый год. За счет заведения. Имоджен вдруг посчитала эту традицию нелепой. Что значит четверть бутылки тошнотворного итальянского ликера по сравнению с несколькими сотнями фунтов, которые она и ее подруги потратили на еду и вино? Он что, ждет, чтобы она рассыпалась в благодарностях?

Ликер она тем не менее выпила. Не в ее духе подобная резкость и цинизм. Ни в коей мере. Но Имоджен хотелось как-то заглушить разочарование.

Да как она могла подумать, что Дэнни придет? Ведь он был прав: он не вписывается в компанию ее подруг с их идеальными прическами и стильными платьями с цветочным узором и соответствующими кардиганами. Он, видимо, угадал, что его появление нужно ей, всего лишь чтобы вызвать удивление. Имоджен не могла отрицать, что ей не терпелось увидеть лица своих подруг, когда он войдет, гибкий и опасный, в джинсах и кожаной куртке. Ей хотелось показать его, шокировать их. Он это понял. И наказал, не явившись. Кроме того, какое ему дело до ее желаний? Такие мужчины, как Дэнни, не знают, что такое угождать женщинам. Они угождают себе.

Имоджен вышла из-за стола и отправилась в дамскую комнату. Посмотрела на себя в зеркало и увидела, что в уголках зеленых глаз застыли слезы. Даже через миллион лет у них ничего не получится. Это была игра, ничего больше. Дэнни Маквей был просто игрушкой для скучающей тридцатилетней женщины; она была всего лишь очередной зарубкой на столбике его кровати: состязание. Да, они испытывали взаимное притяжение – голова у нее закружилась при воспоминании о том, что они вытворяли в постели в последние несколько месяцев, но основанием для серьезных отношений это не являлось.

Имоджен подкрасила губы, взбила доходящие до плеч кудри и безжалостно оглядела себя в зеркале.

– Уходи, Имо, – сказала она себе. – Ты с самого начала знала, что играешь с огнем.

Она вспомнила тот день, когда Дэнни снова вошел в ее жизнь. Сонный беркширский городок Шеллоуфорд по-прежнему следовал традиции, по которой в среду все заведения закрывались рано, большинство жителей это раздражало, но Имоджен была бесконечно благодарна. Это был день, когда она по-новому размещала картины в галерее, вывесив на двери табличку «Закрыто», но зазывая людей, если они прилипали носами к витрине. Удивительно, как много покупателей делали какие-то приобретения, полагая, что их обслуживают как привилегированных особ.

Когда Имоджен увидела мужчину, который внимательно рассматривал картину Раскина Спира, выставленную на мольберте в витрине, она махнула ему рукой: мол, заходите.

Он вошел.

– Значит, вы не закрыты?

Имоджен с трудом удержалась, чтобы не ахнуть. Теперь, когда он стоял перед ней – одна рука засунута в карман джинсов, темные волосы падают на глаза, – она его узнала. Он был высокий, значительно выше шести футов. И широкоплечий. Имоджен почувствовала едва уловимый укол страха.

В школе Дэнни был на два класса старше Имоджен. Задумчиво-красивый, угрюмый, непокорный, он был источником восхищения девочек из класса Имоджен, которые вели нескончаемые, с придыханием разговоры о его привлекательности. С ним всегда была какая-то девушка, но редко одна и та же. Ходили сплетни, что Дэнни распространял наркотики, что у него был роман с учительницей латыни (сам он латынь не изучал, но, похоже, его обаяние вводило в заблуждение даже интеллектуалок), что он крал в магазинах, дрался… Его дважды выгоняли из школы, пока наконец окончательно не исключили за две недели до получения аттестата зрелости. Без него в школе стало скучновато: во время общешкольных собраний на него можно было поглазеть.

В школе Имоджен никогда толком с Дэнни не общалась, но как-то раз он подвез ее домой после вечеринки, когда она пропустила последний автобус, ушедший из Филбери в Шеллоуфорд. От дешевого вина, которое она пила, крутило живот. Подкашивались ноги в туфлях на высоких каблуках. Имоджен никак не могла решить, идти ли в них, натирая пальцы и пятки, или снять и шлепать босиком по холодному асфальту. Ночной воздух сковывал ее леденящим плащом, от которого перехватывало дыхание. Имоджен подумала, не заночевать ли в каком-нибудь амбаре или даже постучаться к кому-нибудь и попросить помощи. Какая же она идиотка. Как она могла пропустить автобус?

Ехавший на мотоцикле Дэнни остановился рядом с ней:

– Подбросить тебя?

– У меня нет шлема. – Она сознавала всю чопорность своего поведения.

Дэнни взглянул на нее, потом снял шлем и отдал ей.

Имоджен взяла его и с чувством неловкости надела. Он был тяжелый и непривычный. Надев же, поняла, что он все еще хранит тепло Дэнни. Она вдохнула запах жженого апельсина. Нетвердо держась на ногах, подошла к мотоциклу и приподняла платье. Оно было таким узким, что ей пришлось задрать его чуть ли не до пояса, чтобы забраться на мотоцикл. Поерзав, Имоджен продвинулась вперед, к самой спине Дэнни, она боялась обжечь ноги о горячий металл, потом нащупала подножки. Думать о том, что случится, если они попадут в аварию, ей не хотелось. Вряд ли она останется в живых.

– Держись крепко, – сказал ей Дэнни, и она двумя руками вцепилась в его куртку. – Как следует, – приказал он. – Обхвати меня за талию.

Она плотно прижалась к нему, ощущая шероховатость его кожаной куртки и тепло его тела. В следующий миг мотоцикл с ревом сорвался с места, и сердце Имоджен рухнуло куда-то вниз, когда Дэнни стал набирать скорость в ночной тьме.

Поездка нагнала на Имоджен страху. Холодный ночной воздух сек по ногам. Имоджен никогда не ездила так быстро. На каждом повороте она в ужасе закрывала глаза и крепче цеплялась за Дэнни, когда мотоцикл наклонялся. Она была уверена: Дэнни усугубляет каждый маневр, чтобы напугать ее. Она была убеждена, что погибнет.

Наконец впереди показались огни Шеллоуфорда. Она хотела попросить Дэнни остановиться при въезде в городок, чтобы дойти до дому одной. Ей не хотелось, чтобы их видели вместе. Но сообщить ему об этом не представлялось никакой возможности, потому что Имоджен боялась разжать руки. Мотоцикл с ревом промчался по Мейн-стрит, перебудив, наверное, всех ее обитателей.

Наконец он остановился перед Бридж-хаусом. Имоджен слезла с мотоцикла. Ноги у нее ослабели от напряжения, она едва стояла. Как можно скорее она одернула платье, прикрыв бедра, в свете фонаря почти синие. Попыталась надеть туфли, но ступни так замерзли, что это причинило боль.

– Ты сядь в теплую ванну, – сказал ей Дэнни. – И выпей чего-нибудь горячего. Может быть, и бренди.

Его заботливость заставила Имоджен вспыхнуть. Мгновение они смотрели друг на друга, пока Имоджен прикидывала, не пригласить ли Дэнни войти. Адель крепко спит. Она сварила бы ему на кухне какао. Имоджен представила его сидящим за столом, посмеивающимся про себя над фарфоровыми чашками и щипцами для сахара.

И прикидывающим, что кухонное окно легко будет разбить. И что никто в доме не услышит забравшегося туда человека.

Они долго молчали. В воздухе повисло ожидание, окутанное облачками пара от их дыхания. Имоджен решила, что у нее не хватит духу.

– Спасибо, – произнесла она в итоге, возвращая шлем.

– В любое время.

Дэнни окинул ее взглядом, и Имоджен стало интересно, о чем он думал. Но не успела она сказать что-либо еще, как Дэнни укатил, сопровождаемый оглушительным ревом двигателя и оставив после себя ядовитое облако выхлопа.

Через несколько недель Имоджен узнала, что его арестовали за торговлю крадеными вещами и упрятали в тюрьму, и порадовалась своей осторожности. Если бы она впустила его в дом, бог знает во что все это вылилось бы. Однако втайне от всех она заново переживала ту ситуацию, гадая, что могло случиться, предаваясь мечтаниям, воображая его ладони на своей холодной коже, тепло его тела под кожаной курткой.

И теперь вот он хочет посмотреть галерею. За прошедшие годы, с тех пор как Дэнни выпустили на свободу, Имоджен время от времени мельком видела его, он с ревом проносился по Мейн-стрит на мотоцикле, больше и лучше того, на котором тогда ее подвез. Купленным, без сомнения, на деньги, полученные нечестным путем.

– Помочь вам подобрать что-то конкретное? – как можно вежливее поинтересовалась Имоджен.

– Мне нравится картина в витрине, – ответил он. – Сколько она стоит?

Имоджен сглотнула. Она не хотела ему говорить. Работа была одной из самых ценных у них. Имоджен с трудом приняла решение поместить ее в витрину и теперь жалела, что так поступила.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Боюсь, картина продана. Мы продали ее в выходные.

Дэнни нахмурился:

– О! Ничего, если посмотрю остальное?

Вряд ли она могла ему отказать.

– Конечно. Если будут вопросы, обращайтесь.

Он кивнул и начал обходить галерею, громко стуча каблуками сапог по дубовому полу. Имоджен начала нервничать. Должно быть, он осматривает помещение, чтобы знать, где что. Она уже представляла себе, как он сидит со своими братьями в каком-нибудь сомнительном пабе и разрабатывает план ограбления галереи. Им никогда не узнать, какие из картин чего-то стоят, если они не сговорятся с каким-нибудь нечестным арт-дилером. Разумеется, такие существуют, и она предполагала, что у Маквея вполне хватит ума разыскать такого. А может, им заплатили, чтобы они украли конкретное произведение искусства?

Она метнула взгляд на видеокамеру в углу галереи. И взмолилась, чтобы та работала. Имоджен не каждый день ее проверяла. Она почувствовала, как по шее сбежала струйка пота. Может, улизнуть и позвонить в полицию? Что она им скажет?

Может, взять телефон и позвонить бабушке? Галерея примыкала к Бридж-хаусу. Адель, вероятно, дома. Если Имоджен сумеет ей намекнуть, бабушка вызовет полицию. Ну почему они не разработали условный язык на случай каких-то затруднений?

Имоджен снова перевела взгляд на Дэнни. Возраст нисколько на нем не сказался – даже наоборот, он выглядел лучше, чем в восемнадцать лет. Более… мужественным. Но все равно красивым. Убийственное сочетание. Он разглядывал натюрморт – винная бутылка на столе.

– Мне нравится это.

Имоджен вздрогнула от звука его голоса.

С трудом оторвала глаза от его плеч под черной кожаной курткой. Выглядела куртка более дорогой, чем та, к которой она, Имоджен, прижималась во время той опасной поездки домой. Более мягкой…

– Это работа Мэри Федден, – проговорила она. – Очень популярная. Честно говоря, одна из моих любимых.

Дэнни мгновение смотрел на Имоджен, и она почувствовала возникшее между ними ощущение некой общности. Кажется, ему было приятно, что ей тоже нравится эта картина.

– Сколько?

Имоджен понятия не имела, знает ли он о ценовых рамках, которых они придерживались. Он или вскинет в ужасе руки и уйдет, или докажет что-то, купив картину. Или придет сегодня попозже, ночью, и умыкнет ее.

– Четыре тысячи фунтов, – сказала она.

– Вы принимаете наличные?

– Мы не имеем дела с наличными.

– Не смешите меня. Все имеют дело с наличными.

Он насмешливо прищурился, глядя на Имоджен. Она немного раскраснелась под его пристальным взглядом. Любезно улыбнулась:

– Если мы разочтемся наличными, я не смогу выписать вам надлежащую квитанцию, и у вас могут возникнуть трудности при перепродаже картины.

– Я не хочу ее перепродавать. Я просто хочу ее купить. Будет вам… ведь очередь сюда не стоит. Вам нужны продажи. У вас наверняка есть накладные расходы.

Все это было, разумеется, правдой. Одной из причин, почему они с Аделью согласились, что продажа галереи – лучший выход.

– Я могу сделать вам небольшую скидку.

– Десять процентов?

– Пять.

– Пять? – Ее предложение не произвело на Дэнни впечатления.

– Эта картина – надежное вложение ваших денег. Мэри Федден очень популярна. И недавно умерла, к сожалению. Что делает ее еще более востребованной коллекционерами. – Имоджен коснулась рамы, слегка поправив картину, чтобы висела ровно. – Она учила Дэвида Хокни.

Дэнни посмотрел на нее, сардонически приподняв бровь. Имоджен не совсем поняла, что это значит. То ли он хотел сказать: «Вы прекрасно знаете, что я не знаю, кто такой Дэвид Хокни». Или это значило: «Мне не нужно ваше снисхождение».

– Вы можете доставить картину? Просто я не могу отвезти ее домой на мотоцикле.

– Конечно. Вы местный житель?

Он снова посмотрел на нее. Имоджен покраснела. Он ее помнил.

– Я только что снял коттедж «Жимолость». В шеллоуфордском поместье.

Имоджен удивилась. В поместье Шеллоуфорд имелось несколько коттеджей. Ее подруга Ники занималась их сдачей в аренду, но она не упоминала, что один из них снимает Дэнни Маквей. Коттедж «Жимолость» был великолепен, совершенно нетронутый, стоящий в собственном леске. Когда-то прежде он принадлежал егерю, но теперь в поместье больше не охотились.

– Боже, – услышала свой голос Имоджен. – Как мило.

Дэнни кивнул:

– Да, там хорошо. Но нужны какие-то мелочи, чтобы сделать его домом.

Имоджен трудно было представить, чтобы Дэнни Маквей назвал какое-то место домом. «Дом» было таким… домашним словом. За ним стояли мягкие подушки, задернутые шторы и мерцающие свечи. Дэнни она могла представить только в ночлежке. Раскинулся где-то на диване, длинные ноги вытянуты, где-то на полу бутылка пива. Хотя пахло от него не как от бродяги. Теперь, когда он подошел к Имоджен ближе, она уловила запах свежевыстиранного белья и дровяного дыма и по-прежнему тот намек на аромат жженого апельсина.

Имоджен в изумлении смотрела, как Дэнни вытаскивает из кармана пачку пятидесятифунтовых банкнот.

– Э-э-э… Боюсь, с такого рода наличными существует опасность отмывания денег. Мне приходится уведомлять соответствующие службы…

Он со вздохом перестал отсчитывать купюры:

– Можно подумать, что вы не хотите ничего продавать.

– Я просто предупреждаю.

– Уведомляйте кого хотите. Моя совесть чиста. Это не грязные деньги. Я заработал их вот этими самыми руками.

Имоджен посмотрела на его руки. Большие, немного загрубелые. Рабочие руки, но явно привычные к счету денег, длинные пальцы ловко шуршали банкнотами, пока на столе не образовалась внушительная стопка.

– Вы берете дополнительную плату за доставку? – Дэнни держал еще одну бумажку в пятьдесят фунтов над стопкой.

Имоджен вздрогнула:

– Нет. Конечно нет.

Он кивнул и убрал остаток денег в карман.

– Вы ее привезете?

Имоджен не совсем поняла, почему он задает этот вопрос или какое это имеет отношение к делу.

– Вероятно, нет. У меня есть человек, который этим занимается.

Что ж, у нее был Рэг, разнорабочий, который, случалось, отвозил или привозил что-то для нее, когда она не могла отлучиться из галереи.

– О-о-о, – разочарованно протянул Дэнни. – Просто я думал, что вы подскажете мне, куда ее повесить. Я мало смыслю в подобных вещах.

Смотрел он пристально. Имоджен оказалась в довольно затруднительном положении.

– Это очень личное решение.

Дэнни заставлял ее нервничать. Он пожал плечами:

– Мне просто нравится, как вы тут все устроили. У вас как… Здесь ничего особенного нет, но такое ощущение… – Он развел руками, подыскивая определение. – В таком доме хотелось бы жить.

Несмотря на свою осторожность, Имоджен была польщена. Она много потрудилась, чтобы интерьер радовал взор, но в то же время не отвлекал от произведений искусства. Нейтральный, но не лишенный тепла и нескольких деталей, которые превращали помещение из стерильного в способное заинтересовать.

– Ну, это зависит в основном от правильно выбранной краски для стен. Она определяет атмосферу. И освещение. Освещение очень важно.

– В настоящий момент у меня свисает с потолка всего лишь голая лампочка. – Почему-то слово «голая» в его устах заставило Имоджен покраснеть. – Так вы не против дать мне совет? Я могу заплатить.

– Я не дизайнер по интерьерам.

– Нет. Но у вас есть вкус. Вы знаете, что надо сделать. Я это вижу.

Имоджен озадаченно смотрела на него. Являлось ли это частью плана? Выманить ее из галереи, чтобы его преступные родственники забрались сюда?

– Не переживайте, – сказал Дэнни. – Я не собираюсь посылать своих друзей обчистить это место в ваше отсутствие.

Щеки Имоджен запылали.

– Я этого не думала! – запротестовала она.

– Впервые в жизни у меня есть свой дом. Я хочу, чтобы на дом он и походил. – Дэнни вдруг посмотрел на Имоджен с вызовом. – Мне всегда хотелось купить здесь что-нибудь. Настоящую картину. Произведение искусства. Кем-то созданную вещь.

Имоджен не знала, что и сказать. Откровенность Дэнни застала ее врасплох. И, надо заметить, тронула.

– Что ж, вы определенно сделали хороший выбор. Я под впечатлением.

Слегка нахмурившись, он не отводил взгляда:

– Я удивлен, что вы все еще в Шеллоуфорде. Когда мы учились в школе, мне всегда казалось, что у вас есть будущее.

Она не предполагала, что он вообще замечал ее, когда они учились в школе.

– Мне уже недолго осталось здесь быть. Бабушка продает галерею.

– И что вы собираетесь делать?

– У меня большой выбор.

– Не сомневаюсь. У такой девушки, как вы, должно быть множество знакомых.

Имоджен не совсем поняла, на что он намекает. Говорит искренне или с сарказмом. Она занялась документами. Обсуждать свое будущее ей не хотелось ни с ним, ни с кем другим.

– Если хотите, я захвачу колерные книжки, когда повезу картину.

С какой стати она это предложила? Ей хотелось от него избавиться. Он смущал ее своими проницательными замечаниями. Пристальными взглядами, которых она не понимала. Зачем сближаться с ней теперь, двенадцать лет спустя? Если он так хотел с ней сблизиться. Она просто не понимала, к чему он клонит. Имоджен выписала квитанцию, положила в конверт и подала Дэнни.

– Как насчет завтра? В середине дня?

– Спасибо, – поблагодарил он. – Вот мой номер. Позвоните мне, если что-то изменится.

Он протянул ей визитную карточку. «Дэнни Маквей. Охранные системы», – гласила она. Дэнни ухмыльнулся, когда до Имоджен дошла ирония ситуации.

– Классический браконьер превратился в егеря, а? – произнес он. – Я дам вам бесплатную консультацию. В любое время. Хотя, полагаю, уже поздно. Но просто, к вашему сведению, камеры у вас тут дерьмовые. Любой стоящий грабитель отключит их за долю секунды.

Он оставил Имоджен безмолвно переводящей взгляд с карточки на камеры. Дверь за ним захлопнулась. Имоджен разволновалась. Дэнни вызвал у нее то странное чувство в области желудка, которое не поддавалось определению, – смесь нервозности, страха и…

Она резко отвернулась. Имоджен поняла, что это за чувство. Она помнила его с той ночи много лет назад, когда прижималась к нему, сидя на мотоцикле.

Это было желание.

В итоге до советов по отделке интерьера дело не дошло, хотя, по предложению Имоджен, Дэнни все же покрасил стены гостиной в темный серо-зеленый цвет и установил несколько галогенных светильников, а вот сама Имоджен оказалась такой же голой, как бывшая у него прежде лампочка.

Однако теперь, когда прошло несколько месяцев с начала их отношений, казалось, что на самом деле так оно и было: пара советов по дизайну интерьера в обмен на развлечения в постели. Имоджен вернулась в ресторан. «Это была всего лишь неудачная попытка, – сказала она себе. – Она ничего не значила для Дэнни Маквея». Ясно, что он и не собирался приходить на ее день рождения, который она отмечала с подругами. Это означало бы некие обязательства. Показало бы важность их отношений. Появление на публике утвердило бы их. А так приятные, но бессмысленные и тайные любовные игры на коврике перед камином не сопровождались никаким риском.

Имоджен попыталась отогнать образ Дэнни, потому что он разжигал что-то в ее душе. Вожделение, разумеется, но и что-то более прочное и глубокое. Возможно, надежду? Надежду, что их страсть – это нечто большее, чем одновременный оргазм.

Может ли это быть? Глупо с ее стороны видеть в этом нечто большее, чем простое животное влечение. Он был Маквеем. Только это они и понимают. Даже если сам он и преуспел, имел процветающее дело и приличные законные заработки, все равно в его жилах текла под налетом респектабельности, которой ему удалось достичь, кровь Маквеев. Имоджен слышала, как он разговаривает по телефону и с клиентами, и с рабочими: человек, который умеет пользоваться обаянием, знает, как дать людям то, чего они хотят, и заставить их делать то, чего хочет он. Это произвело на Имоджен впечатление, пленило, но, напомнила она себе, человек не может изменить свою природу.

Она снова села за столик. Рядом с ней высилась груда подарков от подруг. Тщательно выбранные пустячки, безделушки и предметы роскоши, тронувшие ее сердце. Дэнни ничего ей не подарил, но ничего удивительного в этом не было. Он, вероятно, не из тех мужчин, которые дарят женщинам продуманные подарки со значением. И не так уж долго они пробыли вместе, чтобы ожидать от него хотя бы поздравительной открытки. Да, собственно, строго говоря, и парой-то их не назовешь…

За столом все расслабились, попивая «Лимончелло» и кофе латте, шушукаясь, наслаждаясь выходом в свет в середине недели. Было почти одиннадцать.

– Я, наверное, уже скоро пойду, – обратилась Имоджен к Ники. – Завтра мне вставать ни свет ни заря.

– Только не жди, что я тебе посочувствую, – ответила подруга. – Везучая ты. Ночь в «Восточном экспрессе»! Твоя бабушка просто гений. Какой потрясающий подарок.

– Знаю, – отозвалась Имоджен. – Хотя было бы веселее, если бы я поехала не одна.

– Кому что. Я бы все отдала за пару ночей в одиночестве. Ничего лучше я и представить не могу. И… Ты будешь жить в «Чиприани»… Полный улет.

Имоджен пришлось улыбнуться:

– Да. Наверное, ты права. Я избалована.

Избалована. Имоджен знала, что это так. Билет на поезд и ночь в этом отеле не были даже подарком как таковым. Его она должна была забрать, когда приедет в Венецию. Картину под названием «Возлюбленная». Которую кто-то хранил для Адели на протяжении последних пятидесяти лет. У Имоджен не было времени поразмыслить над этим утром, когда бабушка преподнесла ей за завтраком сюрприз.

Ники ковыряла остатки торта у себя на тарелке.

– Я думаю, твоя бабушка чувствует себя виноватой из-за продажи галереи. Наверное, все дело в этом.

– Ей не нужно чувствовать себя виноватой. Я без конца ей это говорю. Мне следовало уехать несколько лет назад.

– Так чем же ты собираешься заниматься?

Несколько секунд Имоджен молчала. Потом повернулась к подруге:

– Я, наверное, уеду в Нью-Йорк.

У Ники отвисла челюсть.

– Что? С чего это вдруг?

– У меня уже давно есть предложение. От галереи на Манхэттене, которая специализируется на британском искусстве. «Остермейер и Сейбол». Они сказали мне, что я в любое время могу приехать и приступить к работе. Это открытое приглашение.

– О боже! – Ники вытаращила глаза. – Ты шутишь. Так что же тебя так долго держало? Да я бы на все пошла, лишь бы уехать в Нью-Йорк. На все, что угодно, только бы уехать из Шеллоуфорда.

Имоджен удивилась:

– Я думала, ты счастлива.

Ники вздохнула:

– Понимаешь, для этого недостаточно дома твоей мечты и «рейнджровера-эвок».

– Понимаю, – сказала Имоджен. – Думаю, недостаточно. Но мне казалось, что ты довольна.

– Я никогда никуда не уеду и ничего не сделаю. Верно? В ближайшие десять лет я обречена возить детей в школу и готовить Найджелу завтраки, а тогда уже будет слишком поздно. Ты – другое дело. Весь мир лежит у твоих ног. Нью-Йорк, Имо… Я хочу сказать: клево.

– У тебя же есть работа. Ты же любишь свою работу!

– Что? Расписывать в подробностях дома, в которых никто в здравом уме не захочет жить? Сообщать людям, что их продажа не выгорела? Говорить людям, что их дом на самом деле стоит на сто тысяч фунтов меньше, чем они полагали?

Ники откинулась на спинку стула. Она как-то позеленела. От зависти или от чрезмерного количества торта и вина, Имоджен сказать не могла. Сделала глоток вина. Теперь оно было теплым и слегка маслянистым, но Имоджен требовалось оправиться от шока в связи с решением, которое она только что приняла.

Потому что Ники была права. Шеллоуфорд высасывал из тебя все соки и лишал всех амбиций. На первый взгляд казалось, что их городок словно сошел с почтовой открытки, но когда Имоджен обвела взглядом стол, то увидела, что во всех ее подругах есть что-то неестественное. Если она не вырвется отсюда теперь, то уже никогда не вырвется. И если в Шеллоуфорде и было что-то хуже участи «степфордской жены» – это участь старой девы.

А вот Нью-Йорк откроет перед ней целый новый мир. Имоджен и Адель не один год много работали с галереей «Остермейер и Сейбол», подыскивая для них картины и отправляя их за океан. Несколько раз они ездили к ним и наладили отличные рабочие отношения. «Приятно, что они так высоко оценили мои навыки», – подумала Имоджен. Хотя, как проницательно заметил Дэнни, у нее было много и других контактов, которые ей помогли бы, но очарование Нью-Йорка наверняка представлялось настоящим приключением для тридцатилетней женщины. Имоджен хотелось столкнуться с новым. И в самой глубине души она полагала, что, вероятно, лучше всего, если она уедет от Дэнни Маквея, пока еще может.

Уверенная в правильности принятого решения, Имоджен допила вино и встала. Она еще не уложила вещи. Если она собиралась ехать «Восточным экспрессом», даже пусть и одна, выглядеть Имоджен хотела на миллион долларов.

На следующее утро, рано-рано, такси Имоджен, переваливаясь по ямам, подползло к коттеджу Дэнни. В руке Имоджен держала конверт. Отослав письмо «Остермейер и Сейбол», она не ложилась спать до двух часов ночи, составляя письмо для Дэнни.

Дорогой Дэнни!

Я пишу это, поскольку текст кажется немного безличным, а я знаю, что при личной встрече с тобой моя решимость исчезнет.

Вчера мне исполнилось тридцать лет, и я приняла несколько решений. Мне показалось, что самое время.

Самое важное из них – я приняла приглашение работать в одной нью-йоркской галерее. Уеду я, как только вернусь из Венеции. Мне уже давно следовало покинуть Шеллоуфорд, и теперь, когда я это делаю, мне страшно. Страшно, но интересно.

Я знаю, наши отношения только начинаются, и я не уверена, что они переживут испытание расстоянием, поэтому мне представляется, что, вероятно, лучше нам расстаться совсем. Последние несколько недель были самым чудесным развлечением, и я благодарю тебя за это. Надеюсь, ты понимаешь.

Вспоминай обо мне, живущей в Большом Яблоке[9], о девушке из маленького городка в большом городе.

С огромной любовью,

Имо

Самое чудесное развлечение. Она посмеялась над собственной сдержанностью. С Дэнни она чувствовала себя так, как ни с одним мужчиной прежде, но понимала, что все дело в новизне – необычайность положения девушки гангстера, сексуальный трепет без подлинной глубины чувств. Сколько раз они с подружками мечтали о нем, сидя в комнате отдыха? Хотя в шестнадцать лет они в своем воображении не заходили так далеко, как это получилось с Дэнни у нее…

Она перечитала письмо. Оно получилось таким натянутым, неестественным и напряженным. Как бы немного смягчить его? Сделать не таким формальным? Имоджен вздохнула. Она может до конца жизни писать его и переписывать. Главное, нужно было сказать Дэнни, что все кончено, поскольку обманывать его нечестно. Хотя ему, возможно, и наплевать.

Мгновение Имоджен рассматривала коттедж. С остроконечной крышей, фронтонами и арочными окнами он казался сошедшим со страниц книги сказок и поджидающим принцессу, дровосека или заблудившуюся девочку. Дым из трубы не шел, но в прохладном воздухе все еще чувствовался запах вчерашнего дыма. Имоджен вышла из машины и по заросшей мхом дорожке добралась до двери. Представила на минуту Дэнни, обнаженного и теплого под одеялом. Ее так и подмывало постучать в дверь. Ровно через пять секунд она окажется под одеялом рядом с ним, обнимая его, ощущая тепло его кожи.

А еще лучше: она бы уговорила его поехать с ней на поезде. Дэнни собрался бы за десять минут. От этой мысли у Имоджен быстрее застучало сердце. Дэнни Маквей обнимает ее в интимном пространстве их купе, его грубые руки на ее теле…

«Прекрати, Имо!» – приказала она себе. В ее жизни нет места для бунтаря с мотоциклом и улыбкой, способной причинить непоправимый ущерб ее сердцу и разуму. Имоджен бросила письмо в почтовый ящик и убежала.

Не прошло и нескольких секунд, как такси уже снова переваливалось по неровной дороге. Имоджен слегка укачало от этого движения. Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. В них словно песка насыпали – так она хотела спать, но это было не важно. Она расслабится в «Восточном экспрессе»: свернется калачиком в своем купе и заснет, если захочет.

Адель была абсолютно права: ей нужно в бесстыдной роскоши потратить на себя несколько дней, перезарядить батарейки и укрепить свое будущее. Она невероятно много работала несколько месяцев подряд до продажи галереи и не осознавала, насколько вымоталась. Поразительно, как это ее бабушка знает, что именно нужно сделать. Ей будет не хватать Адели в повседневной жизни, но Имоджен знала: для нее настало время делать карьеру.

Назад она не оборачивалась. А если бы обернулась, то увидела бы Дэнни, еще всклокоченного со сна, стоявшего в дверном проеме и с недоумением смотревшего ей вслед. В правой руке он держал ее письмо, разорванный конверт валялся рядом. Когда такси исчезло из виду, Дэнни вернулся в дом, скомкал письмо и бросил в камин, где оно упало в холодную серую золу к наполовину сгоревшим поленьям, оставшимся от минувшего вечера.

Глава 6

Закрой глаза и сосчитай до десяти», – сказала себе Стефани. У Саймона случится удар, если он увидит свою дочь. Стефани понимала, что ей придется разбираться с этой ситуацией, хотя и старалась не вмешиваться в воспитание детей. Да и детьми они уже не были, и дом этот в любом случае не являлся ее домом. Начнет ли она ощущать его таковым через несколько дней, это уже другой вопрос. А пока ей нисколько не хотелось вмешиваться. Особенно сейчас, когда сама она стояла в домашнем халате и бигуди и должна была быть готова менее чем через пятнадцать минут.

Стефани в отчаянии посмотрела на стоявшую перед ней на площадке лестницы девушку. Бет надела обтягивающую майку, крохотные шорты из джинсовой ткани, колготки в сеточку и розовые ботинки «Доктор Мартинс». Светлые волосы начесаны и собраны сбоку в хвост.

Стефани сделала глубокий вдох:

– Бет, ты выглядишь потрясающе, но в такой одежде тебя ни за что не пустят в поезд. – Она старалась говорить как можно непринужденнее. – Форма одежды – изысканная повседневность. И я понимаю, это раздражает, но нехорошо поступать так по отношению к твоему отцу. Ты же знаешь, он выйдет из себя.

Пожалуй, трудно было бы подобрать более примирительный тон.

Бет, однако, сложила на груди руки:

– У меня нет ничего другого.

– Есть. У тебя есть несколько прелестных платьев.

– Я в них выгляжу толстой.

Стефани вздохнула:

– Да как ты можешь выглядеть толстой? У тебя великолепная фигура. А какие у тебя восхитительные ноги. Да я бы все отдала за такие. – Ноги у Бет были бесконечными. В отличие от Стефани. – Давай посмотрим, что можно подобрать, чтобы у твоего отца не случился сердечный приступ.

На свою прическу времени у нее уже не хватит, но разобраться с Бет было важнее.

– Я все равно не понимаю, зачем он устроил эту поездку. Кто захочет сидеть все время в поезде? Почему мы не могли полететь в Дубай или еще куда-нибудь? Или на Карибы? Вот это было бы здорово.

– На такую дальнюю поездку не было времени.

– Ах да. – Бет многозначительно на нее посмотрела. – Кафе. Это его вы не хотите оставлять надолго без присмотра.

Стефани не рассердилась. Она понимала: трудно, когда твой отец наконец находит замену матери и вселяет эту женщину в семейный дом, и поэтому старалась оправдать чудовищный эгоцентризм Бет. В душе эта девушка такая милая, но привыкла поступать по-своему, совершенно не думая о других. Так часто получается, когда разводятся родители, потому что они подсознательно балуют своих детей и все им прощают, чтобы загладить свою вину.

А другие пусть разбираются с последствиями. Стефани не хотелось вовлекать Саймона в дискуссию – зачем его донимать, ему и так досталось от бывшей жены Тани, – но заставить Бет сменить наряд она, без сомнения, должна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Песня в исполнении «Баха мен», музыкальной группы из Нассау, столицы Багамских островов. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

Вернуться

2

«Морган» – марка спортивного автомобиля одноименной фирмы.

Вернуться

3

Название «Бридж-хаус» можно перевести как «Дом у моста».

Вернуться

4

Дорсодуро – один из шести исторических районов Венеции.

Вернуться

5

Риад – традиционный марокканский дом или дворец.

Вернуться

6

«Летрасет» – фирменное название листов с буквами, цифрами и знаками, которые можно перевести на любую поверхность; выпускаются одноименной компанией.

Вернуться

7

«Каунтинг кроуз» – американская рок-группа из Беркли, штат Калифорния.

Вернуться

8

«Гави ди Гави» – итальянское белое вино, производимое в регионе Пьемонт.

Вернуться

9

Большое Яблоко – прозвище города Нью-Йорка.

Вернуться