Альберт Герасимов
Эпос трикстеров – 1. Велес и проклятые боги

Глава 1. Шаман. Рождение бога

* * *

– Олысь появился как всегда неожиданно и совершенно бесшумно прямо из стены полуземлянки…

– Кто? – Юрка с удивлением вытаращил глаза на рассказчика.

– Олысь, – повторил дядя Коля с таким видом, будто только самый последний неуч может не знать, кто это такой.

Но неучей за дощатым столом под старой яблоней оказалось довольно много. Сидевшие на лавке напротив рассказчика юркины дружки – Серёга с Ванькой тут же хором выдали:

– Кто-кто?

– Да вы чего? – удивился дядя Коля. – Про олысей никогда не слышали?

– Не… – дружно замотали головами пацаны. – Не слышали…

– Дим, – обратился дядя Коля к Юркиному отцу, восседавшему на старом венском стуле с торца стола. – И ты никогда про олысей не слышал?

– Не… – ответил тот, прихлёбывая из жестяной кружки горячий душистый чай. – Не слышал. Ты, Николай Денисович, давай уж по-быстрому объясни нам неразумным, что за зверь такой этот олысь. И дальше продолжай. Ты мне уже лет пять эту историю обещаешь рассказать, а всё никак не сподобишься. Опасаюсь я, что как начнёшь про всяких олысей байки травить, так и сейчас не расскажешь…

Николай Денисович Власов, именно так звали рассказчика. Собравшиеся здесь знали его, как ветерана Великой Отечественной войны, бившегося с фашистами под Сталинградом и Курском, бравшим Ригу и Кёнигсберг. После демобилизации он немного поработал на заводе токарем, потом был каким-то начальником по снабжению, потом занялся торговлей… Ну, как занялся? Назначили директором на торговую базу. А там он дорос до начальника районного торга. Дело у него спорилось. Начальство хоть и морщилось от отсутствия чинопочитания, но ценило. Говорят, Власов ворочал миллионами и без взяток, наверное, не обходилось. Но сам он всегда жил скромно. Особенно после того, как в середине 60-х у него жена умерла. А, выйдя на пенсию, купил в деревне дом, по соседству с юркиной бабушкой. Через год на месте развалюшки стояла новая изба, построенная его собственными руками. За ней курятник с курами, «крольчатник» с кроликами, хлев с овцами и козами. Плюс в отдельном хлеву жили четыре свинки на откорм. Большое хозяйство.

Крепкий мужик Николай Денисович. И когда только за всем этим приглядывать успевает? Но последнее время стал жаловаться на здоровье. Мол, радикулит, подхваченный под Сталинградом, картошку сажать не даёт. Не поможете, соседи? Ну, как не помочь? Вот Дмитрий Юрьевич Аникин и подписал своего 15-летнего сына с дружками-одноклассниками на эту тимуровскую работёнку. А взамен потребовал, чтобы Николай Денисович рассказал о древних богах.

В академиях Власов не учился. В его активе было только военное училище, законченное 1940 году, но почему-то учёные из Москвы к нему за советами часто приезжали, то историки, то лингвисты. В 50-е годы, говорят, он пару раз он ездил в Новгород. Беседовал там с самим Артемием Арциховским, чья экспедиция нашла первые берестяные грамоты. А года четыре назад он вдрызг разругался с академиком Борисом Рыбаковым, доказывая, что не было никогда на Руси таких богов, как Лада и Лель. Разве что Макошь её возлюбленный в постели Ладой мог назвать, а та ему припевала: «Ой-лели-лель…» На это, по слухам, Рыбаков будто бы заявил, что богов вообще не существовало, а потому возлюбленных у Макоши в постели не было, и петь она им ничего не могла. А о божестве Ладе упоминания в хорватских песнях есть. В общем, плохо они расстались. Не постой характер был у Власова.

Но рассказчиком Николай Денисович был отличным. Даже если наврёт с три короба, всё равно слушать интересно. В результате три упитанных недоросля, не шибко напрягаясь, за два с половиной дня засадили восемь соток картофельного поля. Работали они субботу и воскресенье – 5 и 6 мая, да полдня среды, 9 мая. Сегодня День Победы. По окончанию работ не грех и выпить по сто граммов за Победу. Взрослым – водки, недорослям – лимонада. Ну, и закусь тут на столе немудрённая, но по-праздничному солидная: картошечка-пюре, огурчики-помидорчики маринованные да ломти жареной свинины. Вчера Николай Денисович пожертвовал одной из своих свинок. Да жалко ли в честь праздника? Там ещё три осталось… А при этакой снеди, как не быть беседе?

– Так кто такой олысь-то? – не выдерживает затянувшейся паузы обычно флегматичный Ванька.

– Домовой это, – отвечает Николай Денисович. – Про народ коми слышали?

Все кивают, дескать, слышали. Ну, как не слышать? На дворе 1984 год стоит. Телевизор в каждой избе. Да и в школу все здесь присутствующие не зря ходили.

– Ну, вот у коми-зырян домовых олысями называют. Но только их домовые не похожи на домовёнка Кузьку, что в феврале в мультфильме показывали. Олысь – это такой меховой шар размером с футбольный мяч.

– Колобок что ли? – схохмил Дмитрий Юрьевич.

– Ну, пусть будет Колобок. Только меховой, – усмехнулся в ответ дядя Коля. – И вот представьте: вываливается такое счастье прямо из бревна полуземлянки на земляной пол. Хороший такой пол, утрамбованный, аккуратно засыпанный чистым речным песком. Лапки у Олыся маленькие, как у ежа, сделали пару лёгких шажков, остановились. Ручонкой за остреньким ушком почесал и уставился взглядом в спину шамана…

– А шаман-то там откуда взялся? – перебил рассказчика Юрка.

– Как это откуда? – изумился Николай Денисович. – Это ж и была полуземлянка шамана. Он там жил. Вот как раз в этот момент он сидел по-турецки на пятках у очага и разбирал небольшую горку мухоморов…

Пацаны фыркнули, а рассказчик невозмутимо продолжил.

– Шаман каким-то шестым чувством почуял появление домового и, оторвав взгляд от грибов, не поворачиваясь, произнёс:

– И чего тебе надо? Я тебя уже кормил. Утром кусок мяса в твой угол положил. Неужели съел?

Олысь смущённо кашлянул.

– Я это… Я ж не из-за еды. Не спокойно мне что-то, Косолапый…

– Это чё? Шамана так звали – Косолапый? – теперь уже вклинился в рассказ Серёга.

– Ну? А чё тебе не нравится? Обычное неолитическое имя, – пожал плечами дядя Коля. – Имена же поначалу кличками были. Дело в 2010 году до Рождества Христова происходит или, как у вас в учебниках пишут, до нашей эры. Я этого ещё не говорил? Ну, вот сказал. А Косолапым шамана, кстати, звали не из-за дефекта ног и не потому, что он на медведя походил. Лапы у него были нормальные, и габаритами он особо не отличался. А кличку получил ещё в детстве за то, что на медвежьих праздниках качественно изображал повадки и рычание хозяина леса. Так вот, домовой ему и говорит:

– Тяжко мне что-то, Косолапый. Не ходи сегодня на капище.

А шаман поворачивается и с возмущением отвечает:

– Ты дедок совсем рехнулся? Как я могу на такой праздник не идти? Кто без меня на оружие чары наложит? Сегодня равноденствие, месяц выдры наступает. Охота большая пойдёт. А если чары не наложить – до весны удачи не будет.

Олысь шмыгнул носиком и бурчит:

– Пусть вон старшой сын покамлает. У него неплохо получается…

– О-ох…

Косолапый вытащил из-под себя ногу и стал массировать ноющее колено…

Тут дядя Коля сам взялся за колено правой ноги и начал его массировать. При этом на его лице явно промелькнула гримаса боли:

– Ревматизм проклятый. Вот шаман с такой же мордой, как у меня, олысю и отвечает.

– Молод ещё парень для таких праздников. Способный, конечно, но у него ж всего двое карапузов. Жена беременна, но ведь ещё не родила! А по обычаю шаманом может быть только тот, у кого не меньше трёх сыновей. Ты же знаешь. Старейшины такого нарушения не одобрят…

– Чё? Правда что ли? Бывают такие обычаи? – удивился Серёга.

– Да, йожкин корень! Бывают! – возмутился дядя Коля. – Ты вон у коми-зырян спроси, кто у них шаманом может быть? Там вообще четверых сыновей нужно иметь, а девки – не в счёт! И вообще, вы будете меня слушать или каждое моё слово под сомнение ставить? Йожкин корень! Ну, скока можно?!

– Да я просто спросил… – виновато замычал Серёга.

– Николай Денисович, прости. Они больше не будут, – вмешался Дмитрий Юрьевич.

– Ладно, – махнул рукой рассказчик. – Вернёмся к олысю. Говорит он:

– Боязно мне чего-то, Косолапый. Я ж за тебя, как за сына переживаю. Чую, что-то неладное на празднике стрясётся. Не ходи туда.

– Эх, дедок… У меня ж тоже душа не на месте. Давеча вот во сне жёнушку свою покойную видел…

– Да ты что?! Ну, и как она? – заинтересовался домовой.

– Головой покачала и говорит: «Эх…». Не к добру всё это. По пустякам она меня никогда не тревожила. Но если к себе не звала, значит, смерть мне не грозит. А хуже смерти ничего не бывает… Впрочем мне и она не страшна. Я в этом мире уже всё сделал. Все дети пристроены. Младшенький женился. Можно и помирать.

– Ну, не скажи…– отвечает олысь. – Есть в мире вещи и похуже смерти. Уж мне-то поверь. Я в этих делах смыслю…

– Ты дух, тебе виднее. А мне ещё мухоморы для варева почистить надо. Старик Сыч, что за большой рекой живёт, рассказал, как из них варево для камлания сделать…

– Тю-у-у… Мухоморы… Мы завсегда коноплёй пользовались. Чем она тебе не угодила? – удивился олысь.

– А ты не знаешь? – подбоченился Косолапый. – Другие шаманы во время камланий по разным мирам путешествуют, в птиц и рыб обращаются. А я? Это я в деревне могу чего угодно говорить, но ты-то, дедок, правду знаешь! С тобой поговорить, дух убитого медведя заклясть, да лихорадку какую-нибудь слабенькую из больного выгнать. Вот и все мои шаманские способности на этом заканчиваются. Мне уж скоро стыдно будет людям в глаза глядеть…

– А ты зря переживаешь, – отозвался домовой. – Многие другие шаманы и этого-то не могут. Ты думаешь, так много людей запросто с олысем беседуют? Нет, дружок. В тебе очень сильная магия. У тебя большое будущее…

– Твоими бы устами…

– Батя-а-а! – донеслось с улицы.

Олысь исчез.

В открытую дверь заглянул крепкий парень лет пятнадцати, весьма похожий на шамана:

– Ну, ты долго ещё? Мы уже в священной роще собрались. Только тебя ждём. Не успеем же подготовиться! А к вечеру всё племя будет!

Шаман вздохнул, подавил в себе раздражение и мягким голосом ответил:

– Сейчас, сынок, сейчас. Только мухоморы соберу и иду. Вы там пока дровишки для костров разложите…

* * *

Представьте. Картина маслом. Посреди капища стоит на коленях шаман, глядя сквозь огонь жертвенного костра на высоченного деревянного идола.

Глаза остекленели. Веки не закрываются. У шамана, естественно, не у идола. Тело неестественно выгнулось. Специально выделанная голова лося с рогами, служившая шаману шапкой, съехала на затылок. Бубен и ритуальный костяной жезл с головой лосихи из рук выпали. Сами руки безвольно висят. И он думает: «М-да… Переборщил я с мухоморами. Не стоило на такой большой праздник новый рецепт пробовать. Варево из конопли было надёжнее».

– Ха-ха-ха! – загоготали слушатели.

– Вам – ха-ха, – улыбается дядя Коля. – А шаману надо ритуал продолжать. Вокруг всё племя собралось. Почти сотня охотников удивлённо глазеет, не понимая, почему шаман прервал молитву.

А он думает: «Тупицы безглазые! Неясыти сонные!»

Им бы видеть то, что видел он!

Ядовито-зелёный светящийся дым окутал идола. Морда истукана ехидно улыбалась, а руки… Вот это да! Откуда у этого бревна руки-то взялись? Не делали их ему древние мастера!

А руки были зелёные. Они возникли из того же дыма. И даже не руки, а лапы какие-то. Костистые, как у столетней старухи. Когтистые, как у медведя. И тянулись эти когти прямо к шаману.

«Вот проклятье! Чё те надо?» – злобно подумал шаман.

Чёрные глаза идола сверкнули огненным блеском:

«Душу отдай!» – заорал дядя Коля, изображая громоподобный глас идола.

Пацаны по другую сторону стола от неожиданности аж вздрогнули. А рассказчик нагнетал атмосферу:

– Никто на капище не услышал этих слов, кроме шамана. Но для него они прозвучали как гром. Неподвижное тело вздрогнуло. Сердце бешено забилось. Страх взрывом полыхнул в голове.

«Нет!!!» – завопила душа.

«Поздно», – злорадно прошипел идол. Зелёные когти вцепились в сердце смертного. Горячая волна обожгла грудь. Мир перевернулся и погас, как пламя свечи…

* * *

Четыре столетия стоял идол посреди капища одного небольшого племени народа морт. Четыре века вокруг него молились люди. Молились истово и не очень. С глубочайшей верой и почти без неё. Но каждый из них давал этому пятиметровому сосновому изваянию частичку своей энергии. Иногда шаманы приносили ему человеческие жертвы. И он жадно впитывал в себя вопли и страдания несчастных, выпивая до дна их душу… Порой сюда приносили смертельно больных. Люди надеялись, что божество поможет им излечиться. Напрасно. Божество давно уже потеряло связь со своим изображением. Идол жил сам по себе. И эти больные мало отличались от жертв.

Постепенно идол накапливал силу. И вот пришёл день, когда её стало достаточно. Нужна была последняя капля. Но эта капля должна быть особенной. Это должен быть медиум. Посредник. Шаман!

* * *

Он нёсся с безумной скоростью. Словно щепка по горной реке. Словно орёл, падающий на зайца. Да. Он летел. Летел навстречу Свету. Там была цель. Он знал, что можно слиться с этим Светом. И это будет блаженство. Эта мощь, это спокойствие, это сознание того, что ты часть чего-то Великого – всё завораживало.

– Ты хочешь Света?

– Да.

Ответ был естественен. Он даже не подумал, кто его спрашивал. Он вообще не думал. Он ЖАЖДАЛ.

– Ты не достоин! – прозвучало бесстрастно, как приговор суда.

Движение прекратилось.

– Как?!! – это всё, что он мог выжать из себя. Он был ошеломлён. Его не пускали к Свету!

– А вот так. Твой индивидуальный кармический индекс превышает максимум, предельно допустимый для интеграции с трансцендентной сущностью, – прозвенел насмешливый голос.

Косолапый не понял ни слова.

Захлопали огромные крылья, закрывая перед ним Свет.

– Вернись ко мне… – это шипение слышалось сзади.

Он оглянулся вниз. Там копошилось что-то тёмное. Из этого живого мрака к нему тянулись многочисленные руки.

Он содрогнулся:

– Нет!

– Я сделаю тебя великим…

– Нет!!

– Я сделаю тебя могучим…

– Не-е-е-е-т!!!

– Поздно!

Руки рванулись к нему. Схватили со всех сторон и потащили вниз.

– Ты будешь богом, – как бы в утешение прошелестел шипящий голос.

Мир перевернулся и погас, как пламя свечи…

* * *

«Хэ! Где это я?»

Священная роща вокруг. Внизу жертвенный костёр, в центре которого булькал большой глиняный кувшин с мухоморовым варевом. Почти сотня замерших охотников. На лицах – гримасы ужаса.

«А это что за мешок там за костром? Похож на человека. Упаси меня Калтащ! Да это же я!»

Сердце рухнуло вниз.

Сердце? Да, не было у него никакого сердца!

«Спокойно. Возьми себя в руки!»

В руки? Чушь! Не было у него рук. И ног не было.

Вообще ничего не было. Был только думающий сгусток энергии, который, похоже, никто не хотел замечать.

Вся сотня охотников тупо стояла и беспомощно глазела на мертвое тело шамана.

– Ну, и чего вы, недотёпы, рты разинули? Нет бы, человеку помочь!

Голос прозвучал над капищем как раскат грома. Мужики вздрогнули и дружно повернули головы к истукану.

– Ну, чего пялитесь, идиоты! Долго еще так стоять будете?

Двое самых старых охотников схватились за сердце и тихо сползли на землю.

– Ворса! Ворса с лесу припрыгал! Колдуны проклятье нагнали! – истерично завопил какой-то юнец, тыча пальцем в голову идола.

В его словах был смысл. Только что на глазах у всех помер шаман, испортив праздник осеннего равноденствия и открытие сезона большой охоты. Знак дурной. Шаман не успел благословить оружие. И умер как-то не по-человечески. Будто кто-то душу из него вынул. А теперь этот странный голос, исходящий от идола. Конечно, устами идола мог разговаривать бог. Но почему тогда чёрное облако закрывало голову истукана? Небось, это злобный леший-ворса, насланный вражьими колдунами пытается, причинить вред покровителю племени.

Серёга открыл было рот, чтобы спросить, кто такой ворса, но вовремя осознал, что дядя Коля уже дал подсказку. Да это же леший того народа! И Серёга рот закрыл, не издав при этом ни звука.

– Полынью его! – заорал старший сын шамана. – Её ни один ворса не перенесёт!

– Вы чё, мужики? Из ума выжили? – попытался образумить охотников новоявленный дух. Он пока ещё не понял, в кого он превратился. Может быть, и в ворсу. Как на него подействует полынь, он тоже не знал. Но почему-то проверять не хотелось.

– Зубы заговаривает! – констатировал доделистый сынуля, развязывая, вытащенный из шаманской торбы кулёк с порошком полыни. – Ща я его, мохноухого!

Странное облачко взмыло в воздух.

В тот же миг деревянный идол почернел и рассыпался в прах. Облачко пронеслось через капище и скрылось среди деревьев священной рощи.

* * *

Оно летело, куда глаза глядят. Впрочем, глаз-то у него как раз и не было. Поэтому приходилось просто лететь в одном направлении, время от времени огибая стволы деревьев. Покойный шаман был полностью погружён в свои размышления. То, что с ним произошло, слегка походило на полёт души через разные миры во время камлания. По крайней мере, так об этом рассказывали другие шаманы. Раньше он не очень доверял таким сказкам. Сам ничего подобного не испытывал. От конопляного варева, конечно, бывали разные видения, но настоящими путешествиями их не назовёшь. Приходилось обманывать доверчивых соплеменников, втюхивая им самую первосортную бредятину. Угрызения совести по этому поводу шаман испытывал не часто. И только, когда оставался наедине с собой. В процессе действа такого никогда не бывало. Он получал некоторое удовольствие от этой игры с публикой. Появлялся азарт, который подавлял остальные движения души. Но, оставаясь в одиночестве, Косолапый всё чаще ловил себя на мысли, что всё это как-то нехорошо. С другой стороны ему уже безразлично стало и племя, и те, кто был когда-то его семьёй, и даже собственная жизнь. Хотя, напади сейчас на племя какие-нибудь лютые вороги, Косолапый, не задумываясь бы, жизнь свою отдал за родню и общину. Пожертвовать собой ради своих – дело святое.

Да и почему бы не пожертвовать этой жизнью, если она такая серая и беспробудная?

Эти мысли появлялись последнее время всё чаще. Всего пару месяцев назад справил свадьбу младший сын шамана и ушёл жить в собственные специально построенные по такому случаю «хоромы». Вообще-то такое отселение молодых в те времена не было принято. Но Косолапый-то был шаманом. И негоже молодице из другой семьи знать его домашние секреты. «Хоромы», конечно, были всего лишь полуземлянкой. Но охотники неолита более качественного жилья и представить себе не могли.

А шаман с тех пор остался в своём доме один. И всё чаще накатывали на него волны хандры и апатии. Эту вязкую серость скрашивало лишь общение с мудрым олысем. Домовой понимал его, как никто другой.

* * *

Прожитая жизнь картинками мелькала перед внутренним зрением непонятного сгустка энергии.

…Бабушка. Поздний вечер. За стенами дома воет лютым зверем зимняя вьюга. А внутри полуземлянки тепло. В очаге жарко пылают дрова. Почти вся деревня собралась в просторной комнате. Крытыми переходами-коридорами пришли они сюда из своих полуземлянок послушать сказания бабушки о бессмертных богах и подвигах древних героев.

Косолапому тогда было года четыре. И никто его Косолапым ещё не называл. Да и имени-то у него настоящего не было. Зато были мать и отец, дедушка и бабушка. Вот он сидит на коленях у мамы, жуёт ломтик мороженого сала и сквозь огонь смотрит на бабушку. Она лучшая сказительница в деревне, а, может быть, и во всём племени!

Бабушка рассказывает, как добрый и справедливый верхний дух Ен (самый главный из всех богов) вместе со своим зловредным братцем Омолем творили окружающий нас мир. Какие прекрасные творения создавал Ен! И как же старался Омоль всё это извратить, изуродовать или хотя бы испачкать!

– Зачем он так поступал? – словно гром с неба звучит в тишине дома тихий вопрос соседского мальчишки.

Это вне всяких правил. Прерывать повествование сказительницы никто не имеет права. Все осуждающе смотрят на нарушителя. Косолапый даже зажмурился, ожидая последствий. Но бабушка не злится. Она спокойно, будто так и было задумано, отвечает подростку:

– Зависть, солнышки мои. Самое страшное чувство в мире – зависть. От неё все беды нашего мира!

И, как ни в чём не бывало, продолжает свой рассказ.

Круглое лицо бабушки, подсвеченное языками пламени то радуется, то тоскует, то изумляется. И ты уже видишь перед собой не её, а грозного Ена, его жену, пришедшую с Восхода, богиню-мать Калтащ-экву или их прекрасную маленькую дочку Йому.

* * *

Многие сверстники Косолапого были сильнее и «круче» его. Но у него были живой ум, хорошая память и довольно весёлый нрав. То, чего не мог добиться силой, добивался дружелюбием, метким словом, а порою и хитростью. Он не был вожаком, но с его мнением считались все сверстники. Ещё в детстве у него обнаружились магические способности. Стезя шамана манила его. Отец потихоньку вводил его в мир духов и магии.

…Отец.

Косолапый был уже почти подростком. Тогда он увязался за отцом лесовать. Они жили две недели вдвоём в лесной хижине, охотились на мелкую дичь и собирали целебные травы. В тот день они проверяли силки. На поясе у отца висела пара пойманных зайцев. В руке – крепкое копьё. За ним гордо шагал Косолапый. На поясе у него тоже висела добыча – довольно крупная белка, а в руке копьё чуть меньше отцовского, но такое же крепкое.

Случайно они спугнули молодую косулю. Она, видимо, только что родила детёныша и не пришла ещё в себя. Обезумевшая от страха мать бросила новорожденного телёнка и отбежала на расстояние броска копья от опасных гостей. Она стояла там и огромными чёрными глазами следила за пришельцами, очень надеясь, что те уйдут восвояси. Телёнку же в это время было не до испуга матери. Он только что поднялся на ноги. Широко расставив свои голенастые конечности, покачиваясь из стороны в сторону телёнок, опустив вниз голову, смотрел в землю.

– Добыча! – обрадовался Косолапый и поднял своё копьё, намереваясь забить несчастного телёнка.

– Постой, – рука отца остановила занесённое для удара оружие.

Косолапый поднял на него полные удивления глаза:

– Почему?

– А для чего? У нас уже есть еда на вечер и на утро, – тихо проговорил отец, показывая на висящих на поясе зайцев. – Домой мы его мясо не успеем принести – испортится. Да и мяса в нём мало. Пусть живёт. Растёт до будущей охоты. Не убивай без особой необходимости. Не надо.

Они свернули с тропы, спеша обойти телёнка стороной. Издали им было видно, как осторожная косуля постепенно приближается к своему малышу…

…А через год случилось самое страшное в жизни Косолапого.

Солнце было в зените, когда в деревню прибежал запыхавшийся Кречет. Соседский мальчишка лет пятнадцати. Он со старшим братом ещё затемно ушёл вниз по реке в соседнее селение. Старейшины дали им какое-то поручение. Но поручение это выполнить они не смогли.

Кречет прибежал назад один. Задыхаясь он заорал на всю деревню, что стряслась беда. Народ сбежался на этот крик и стали выяснять, что же всё-таки произошло.

– Беда, – говорил он. – Какие-то одетые во всё чёрное люди напали на соседей. Мы подошли к деревне на восходе солнца и из леса увидели, что несколько домов горит, а по деревне ходят странные чёрные люди. Соловей оставил меня в лесу, а сам пошёл узнать в чём дело. Зря он это сделал. Я говорил ему, что это опасно. А он твердил, что только так можно что-то узнать. Они схватили его и тут же зарубили топором. Я видел как он упал мёртвым. И я побежал сюда. Соловей говорил, что если чёрные – это враги, то надо предупредить нашу деревню. Я видел, что они собрались и отправились сюда по дальней дороге вброд. А я бросился вплавь через реку. Они скоро будут здесь. Я ведь правильно сделал?

Кречет поднял умоляющий взгляд на отца Косолапого. Тот кивнул и положил руку на плечо подростка:

– Ты правильно сделал. Жизнь общины важнее жизни одного человека.

А дальше отец стал распоряжаться, как вождь. Старейшины только кивали в знак согласия. Три пары самых молодых ребят отправились предупредить о беде соседние селения. Остальные – на скорую руку собирать пожитки. Надо было всем спешно покинуть деревню и спрятаться на болотах и в лесах в охотничьих избушках.

Ушли все, кроме отца. Прощаясь, он обнял и поцеловал жену, пристально поглядел в глаза старшего сына. Брата Косолапого звали Зубром. 17 лет – взрослый охотник. Отец был уверен, что он не подведёт.

– Береги мать и братьев, – сказал он.

– Батя, зачем тебе оставаться? Может быть, и ты с нами? Как-нибудь обойдётся? – стал уговаривать Зубр.

Отец усмехнулся.

– Ты же, сынок, охотник. Ты должен знать, что охотники не бросают преследования, если дичь старается убежать. Они – охотники. Они пойдут по следу, если дичь не покажет зубы.

– Но почему ты один?

– Я владею магией. Я смогу их задержать. Жизнь общины важнее жизни одного человека.

Потом он обернулся к Косолапому и тихо проговорил:

– Слушайся брата. Он теперь будет старшим в семье. И помни: у тебя особый дар. Тебя ждёт большое будущее. А когда вернётесь, поговори с олысем.

– С кем? – изумился Косолапый.

Но отец заторопил всех:

– Идите. Скорее! Времени больше нет. Я чую их. Они уже близко…

В деревню они вернулись через двое суток. От селения почти ничего не осталось. Одни головешки. Тело отца было изрублено на мелкие кусочки. Его узнали только по лоскутам одежды. Чёрные люди исчезли, будто бы их никогда и не было.

Вечером на пепелище своего дома Косолапый впервые увидел олыся. Тот рассказал, как погиб отец. Чёрные люди пришли в деревню на закате. Они были очень удивлены, что в селении никого не видно. И пока они осматривали жилища, отец Косолапого навёл на них морок. Это было единственное сильное заклинание, которым он владел. Оно передавалось много веков по наследству. И отец знал, что плата за использование этого заклинания будет страшная. Это будет смерть не только тела, но и души. Но жизнь общины важнее жизни одного человека. Он наслал морок на чёрных людей. Им вдруг показалось, что вокруг только враги. Чёрные обезумели и стали набрасываться друг на друга. Пожалуй, они перерезали бы себя до самого последнего человека. Но один из них явно владел высоким искусством магии. Он не поддался мороку. А вскоре создал контрзаклинание. Морок пропал. Чёрные люди увидели, что их осталось меньше половины отряда. Но в тоже время они увидели и отца Косолапого. Две дюжины человек набросились на старого шамана, вооружённого только каменным топором. Он успел хорошенько приложить одного из нападавших, прорубив ему плечо. Остальные буквально растерзали тело своей жертвы. После они сожгли трупы своих товарищей, а заодно и всю деревню, и ушли прежним путём на юг. Олысь, который мог понять любой человеческий язык, слышал, как ругался их начальник, говоря, что поход теперь закончен и придётся возвращаться домой.

Больше в этих краях чёрных людей никто не видел. Старого шамана похоронили, как и положено по его статусу на главной берёзе священной рощи. Деревню же успели отстроить к осенним холодам…

– Это как «на берёзе похоронили»? – не выдержал Ванька.

– А очень просто, – спокойно ответил дядя Коля. – Обычай такой у финно-угорских народов был. Уважаемых шаманов на священных деревьях хоронить. Тело клали на специальный помост, который строили на дереве или просто на развилку ствола. Иногда привязывали, чтобы не свалилось. И всё.

– А потом? – поинтересовался Юрка.

– А что потом? Священные вороны косточки от мяса очистят, дожди их омоют, солнце осушит. Ну, а если упадёт чего на землю, так всё в мире из праха создано и в прах вернётся… Мне продолжить? Или вы уже устали?

Все дружно высказались за продолжение.

* * *

Косолапый поверил последним словам отца. У него был особый дар! Он видел олыся, которого не видел больше никто. Он мог с ним разговаривать. У него впереди большое будущее.

Но время шло. А особенный дар так и не открывался. Другие шаманы рассказывали, как путешествовали по верхним и нижним мирам, а у Косолапого это не получалось. Он пытался произносить заклинания, но они не работали. Ему иногда удавалось изгнать из больного лихорадку. Но Косолапый не был до конца уверен, что именно изгнало болезнь: лечебные травы, отваром которых он поил больного, или его заклинания. Постепенно он стал подозревать, что лечебные травы для больных важнее его камланий.

Три года назад, став шаманом, он прошёл обряд получения силы. Но силы не прибавилось ни на песчинку. Где оно это большое будущее? Где тот особый дар? Куда делись? Ему скоро стукнет сорок лет. От сверстников остались единицы. Сколько ещё пройдёт времени до того дня, когда бог смерти старик Кулэм придёт испить его крови?

Шаманство превратилось в фальшивую обёртку, в скучную работу. А жизнь потеряла смысл. Неужели отец лгал перед смертью? Разве люди лгут в такое время? Нет. Такого не может быть.

Но, возможно, он просто ошибался. Такое случается даже с героями.

После таких выводов всё существование человека становится пустым и безнадёжным. С такими мыслями люди часто совершают самоубийство. Но наш шаман был не из таких. «Не умирать же только потому, что жизнь не имеет смысла,» – частенько думал он. Смерть ассоциировалась с болью. А боль Косолапый не любил.

Временами боль доставала его. По утрам болела спина, иногда ныли колени. А ещё шаман скрывал ото всех, что у него уже больше года болит зуб. На левой стороне нижней челюсти. Все в племени считали, что в зубах содержится волшебная сила. И у шамана, которого мучает зубная боль (особенно с левой стороны!), могли возникнуть серьёзные проблемы.

Но сейчас… Как там говорят? Если после тридцати ты проснулся и у тебя ничего не болит, то, скорее всего, ты умер. Шаману было почти сорок. Для большинства мужчин племени он был уже стариком. Но сейчас у него не болело ничего. И это ему нравилось.

«Что там орали мужики? Ворса? Ладно! Лешим быть тоже не плохо».

Новый дух огляделся вокруг. Во время размышлений он пролетел насквозь священную рощу. Дальше простирался сосновый лес. День солнечный, радостный. Настроение поднималось само собой. А ещё зрение…

Зрение стало совсем другим. Краски ярче, видны самые мелкие детали и… Какие-то мелкие, явно волшебные существа копошились в разных углах леса. Он видел их, чувствовал их! Он видел душу каждого дерева, сущность каждой хвоинки!

Но одновременно с этим в сознание закралась тревожная нотка. Что-то подсказывало новорождённому духу, что нельзя долго оставаться бесплотным. Писком комара возле уха зазвенела навязчивая мысль: «Нужно тело». Крепкое, могучее тело. Чем сильнее, тем лучше. Но где его взять?

Дух остановился и огляделся. Люди были очень далеко. Белки и бурундуки – не годятся. Волк? Сильный зверь, но поблизости его не было.

Дух отключил зрение и слух. Он осматривал окрестности иным, нечеловеческим чувством. Круги становились всё шире и шире. Ага! Вот оно!

* * *

В глубине леса молодой бурый медведь склонился над обглоданными костями оленя. Ночью здесь пировали волки. Медведю это не нравилось. Он сердился. По его мнению, волки должны были оставить ему солидный кусок мяса. Ведь он этого хотел! Косолапый был убеждён в том, что всё в мире должно делаться так, как хочется ему. Вдруг медведь почувствовал смутное беспокойство. Он поднял голову в ту сторону, откуда чувствовалась неизвестная угроза, и предупреждающе зарычал.

Небольшое чёрное облачко на огромной скорости врезалось в лоб медведя. Точно между глаз. Косолапый не успел ни испугаться, ни удивиться. Бывший шаман – тоже. Мир перевернулся и погас, как пламя свечи.

Медведь упал, растянув лапы в разные стороны, ткнувшись мордой в колючую лесную подстилку

* * *

Ночь прошла без приключений. Никто не заинтересовался валяющейся тушей спящего медведя.

Взошло солнышко и стало тихо карабкаться вверх по небосклону.

– А-а-а,– это был не крик. Это «а» напоминало стон и рычание одновременно. И не удивительно. Ведь оно вырвалось из медвежьей глотки. Впрочем, с тем же успехом оно могло вырваться из глотки завзятого холостяка, пробудившегося утром с могучим похмельным синдромом в буйной некогда голове.

– Ы-ы-и-и, – это уже напоминало скрип двери.

Медведь пытался собрать конечности под своим телом и привести их в вертикальное положение. Но конечности не повиновались. Они опять разъехались в стороны. Медведь вновь ткнулся мордой в игольчатую труху.

Голова безжалостно раскалывалась. Она гудела, трещала. Мысли собрались в самом центре черепа и с любопытством разглядывали окружающую черноту. Глаза открывать не хотелось. Было ощущение, что на каждом веке лежит по пудовому булыжнику.

Что-то мешало в горле. Мысли сбились в кучку, сосредоточились на горле.

– Р-р-ры, – прозвучало с оттенком невообразимой боли.

Собравшиеся мысли посовещались и решили, что всё в горле должно быть нормально. Они очень хотели, чтобы там было, КАК ПРЕЖДЕ.

– Ни-иког-да… Больше ни-ког-да… Пошли они к демонам эти треклятые мухоморы, – прохрипел медведь.

Одновременно с этим бедолага смог подняться на лапы и открыть один глаз.

Увиденное его озадачило. Там, где полагалось быть руке, находилась медвежья лапа. Он распахнул второе веко и скосил глаза на переносицу. Там вместо привычного белого шнобеля росла бурая щетина, заканчивающаяся чёрным бугорком в мелкую сеточку.

– О-о-о! – от удивления он сел на задницу, схватив нос обеими лапами.

– Медведь…

– Ё-моё! Не приснилось…

– А, – это короткое «а» было прервано на полувздохе.

Косолапый сам зажал себе пасть правой лапой. Страшная догадка поразила его, как молния:

– Я ж по-человечески разговариваю… А, может быть, кроме меня этого никто не слышит? Надо бы проверить.

Идея целиком захватила говорящего медведя. Остальные мысли слишком пугали. Он не хотел о них думать. Особенно страшило соответствие нынешнего облика человеческому имени шамана. Вопросы лезли в голову. Кто он? Что с ним? Как быть дальше? Но их лучше было отложить на «потом».

– Да уш-ш-ш, – глубокомысленно прокомментировал ситуацию Дмитрий Юрьевич. – Не хотел бы я с бодуна вот также очнуться…

Беззвучно трясущиеся от смеха пацаны больше не выдержали и загоготали во весь голос.

– Из чего следует вывод, – наставительно произнёс дядя Коля. – В питии вина следует знать меру, а мухоморы с коноплёй лучше вообще не употреблять, если, конечно, не хотите проснуться утром говорящими медведями. Так вот о последних…

* * *

Медведь вперевалку шёл по лесу и размышлял вслух:

– Где найти людей? Я думаю, у реки. По-моему, так. А где у нас река? Я думаю, в той низине. По-моему, так.

Сделав эти умозаключения, медведь заметно прибавил в скорости. Сосновый бор постепенно перешёл в смешанный лес. Идти стало сложно. Тропинок медведь не искал. Шёл напрямую, периодически проламываясь через кустарник.

* * *

Солнце на небе достигло зенита. Впереди Косолапый учуял большую воду. Он раздвинул лапами последние ветки кустарника, и высунул вперёд острую морду. Для осторожности была веская причина. От реки неслась отборная ругань, извергаемая множеством глоток. Шум, гвалт. И, судя по глухим ударам, – драка. Зрелище, которое увидели медвежьи глаза, впечатляло. Там, где выгнувшаяся река особенно близко подходила к лесу, какой-то силач, вращая вырванным с корнем деревом, пытался отбиться от десятка наседавших на него мужиков.

– А ну, пучеглазые, расступись! – орал силач.

Его нельзя было назвать великаном, но он был выше любого человека, которого когда-либо встречал медведь. Череп силача был спереди и сверху совершенно лысым. На лице не было ни бровей, ни ресниц. Зато затылок зарос густыми длинными космами. Даже уши были покрыты короткими рыжими волосами.

– Получи, толстопузый! – крикнул силач и своей импровизированной дубиной смахнул одного из нападавших в реку.

Глаза нападавших действительно были слегка выпучены. В выражениях их лиц чувствовалось что-то общее, родственное и при этом жабье. Слегка отвисшие животики и примерно одинаковый рост, чуть ниже среднего человека, тоже говорили об общем происхождении. Из одежды на этих ребятах болтались только лохматые зелёные набедренные повязки.

Пучеглазые были вооружены короткими дубинками и, очевидно, побаивались приближаться к силачу. Они пытались окружить его с разных сторон, как собаки кабана, чтобы иметь шанс напасть со спины. При этом пучеглазые стремились оттеснить здоровяка от леса к реке.

– Мы тебе отомстим, мерзавец!

– Ты за всё поплатишься! – орали нападавшие.

– Сегодня мы побреем твои ушки! – сострил один из них.

Он опасно приблизился к силачу и тут же огрёб удар деревом. Тело, отлетело в реку. Но пузан ловко перевернулся в воздухе, нырнул в воду и исчез.

Остальные пучеглазики взвыли и стали швырять в силача камни, лежавшие на речном берегу.

– Смерть тебе, ворса! Мы сдерём с тебя шкуру!

– Да куда уж вам, вакулям в охотников рядиться! – издевался силач. – Ползите домой икру метать!

Однако дела силача шли всё хуже. Он ловко отбивал камни своей дубиной, но нападавших было слишком много. Один из камней попал ему в плечо. Другой с силой двинул по затылку. Здоровяк чуть не упал, но продолжал сражаться.

Вдруг вода на середине реки забурлила. Булькающий круг направился к берегу. Постепенно из него показалась высокая остроконечная золотая шапка. Под ней – зелёные волосы, белый лоб. Уже знакомые выпученные глаза, плоский нос и жабий рот, плечи в золотой рубахе…

«Главный вакуль, – подумал медведь. – А эти пучеглазые – его дети. В жизни водяных не видел. А тут – целая куча. Ну и мерзкие же твари. К тому же характер у них волчий. Сроду доброго слова о них не слышал. А этот силач – стало быть, ворса. Леший. Чего там про меня мужики на капище кричали? Кажись, ворсой называли?»

Медведь озадаченно посмотрел на свою лапу, повертев ею перед мордой. «Не похож. Но, кто его знает… Надо бы помочь «родичу»… К тому же, говорят, ворсы за добро добром платят… Авось, поможет разобраться, что со мной стряслось…»

Речной вождь предстал на берегу во всём своём великолепии. Золотая шапка, золотая рубаха почти до колен. Штанов на вакуле не было. За вождём следовали два его сына. Те самые, что уже отведали дубины ворсы. В руке главный водяной держал жезл костяной. Поднял он жезл над головой и нараспев начал читать какое-то заклинание. Все замерли. Молодые вакули перестали кидать камни, а ворса как-то сник и даже опустил свою дубину. Вода в реке начала подниматься, образуя гигантскую волну. Вот-вот эта волна обрушится на берег и смоет несчастного ворсу…

– Хрен тебе, щучий потрох! – раздался над рекой хриплый рёв.

Громадный медведь (так, во всяком случае, показалось водяным) выскочил из кустов, в три прыжка покрыл расстояние в половину полёта копья, и, встав на дыбы, ударил когтистыми лапами в грудь папаши-вакуля. Тот отлетел почти на середину реки. Магический жезл упал на отмель и был раздавлен медвежьей лапой. Речное цунами исчезло, как морок. Стоявшие за спиной отца водяные быстро превратились в щук и нырнули в разные стороны. У тех, что были на берегу, началась паника. Половина сами попрыгали в воду, а остальных туда смела дубина ворсы.

– Слышь, ты, Волосатый! – заорал леший – Давай ходу к лесу! А то они щас очухаются – баб своих позовут. Совсем плохо станет!

Выяснять чем жёны водяных хуже их супругов медведь не желал. Он тут же припустил за ворсой. А за спиной в реке и впрямь творилось что-то невообразимое. Она бурлила, грохотала, била фонтанами. Сквозь эту какофонию спецэффектов прорезался истошный женский визг:

– Я тебе сколько говорила, не связывайся с ворсами! Ты же мне обещал! Ну, ничего, я сама с ним разберусь…

* * *

Ворса, а вслед за ним и медведь вломились через кустарник под спасительную сень леса. Они бежали ещё достаточно долго, пока не очутились возле огромной берёзы, в центре большой поляны. Ворса с улыбкой до ушей упал у корней дерева.

– Фу-ух! Насилу отбились. Ох, и здорово же ты мне помог, Волосатый! Я уж думал, что мне конец пришёл. И верняком меня соседушка-вакуль скормил бы своим щукам на обед. А тут ты! Будто с лука спрянул! Но, как ты его! Много я на свете чудес видел, но парящие в небе щуки – это что-то. Теперь соседушке свою чудо-рубаху латать придётся. А жезл-то! Жезл! Над ним же теперь все лягушки будут смеяться. И раньше весеннего равноденствия он новый не смастерит. Ха-ха-ха! Но постой-ка…

Ворса перекатился со спины на бок и, опёршись на локоть, удивлённо уставился на медведя:

– А как ты, Волосатый, говорить-то научился?

– Сам не знаю, – ответил медведь и при этом по-человечьи развёл лапами.

Ворса подавил смешок. Уж больно забавно выглядело.

– И давно это с тобой? Я тебя вчера утром в сосновом бору видел. Что-то ты тогда не очень разговорчив был. Только о жратве думал.

Медведь виновато опустил голову. Ворса опять прыснул от смеха.

– А вот вчера всё и случилось.

При словах о еде медведь вспомнил, что это тело не ело уже трое суток. Желудок поспешил напомнить о себе характерными звуками. Глаза косолапого выразительно уставились на живот.

– И кстати, насчёт еды… Не найдётся у тебя чего-нибудь пожрать?

Ворса при этом просто расхохотался:

– Для моего спасителя – всё, что угодно! Ради такого случая, пошли ко мне домой. Это не далеко. Я вчера здорового оленя завалил. Ну, и лукошко сушёной малины для тебя тоже найдётся. Подымайся, Волосатый! Хозяйка моя гостям всегда рада. Тем более таким занятным. Пошли!

При слове «хозяйка» медведь как-то сжался, но голод решил дело в пользу ворсиного предложения.

* * *

Дом ворсы находился действительно недалеко. Прямо за поляной был небольшой заросший лесом овражек. Противоположная сторона балки была так завалена буреломом, что полезть туда мог только сумасшедший. Однако ворса знал, как пробраться через этот застывший хаос без особого труда. Пока шли, медведь поинтересовался:

– Слышь, а чё ты меня Волосатым всё кличешь?

– А чё? Не нравится что ли? Я ж тебя ещё сосунком помню. И мамку твою, что три года назад в горелом лесу погибла, я тоже знал. Ты когда родился, таким мохнатым и круглым был, как клубок. Вот я тебя Волосатым и назвал. Ты тогда не возражал. Так чё? Не нравится? Давай по-другому буду кликать.

– Да, нет… Волосатый, так Волосатый…

* * *

– Вот тут следует пояснить, – отступил от рассказа дядя Коля, – что говорили они на языке народа морт, и слово «волосатый» звучало, как «гэна». Кстати, и «косолапый» произносился не как «косолапый», а как «тапэ». Но если бы я тут всех так называл, вы бы, наверное, уже давно запутались и от меня отстали… – Власов чуть помолчал, раздумывая на тему: «А не сделать ли, как сказал, чтоб отстали?»

Но передумал:

– Поэтому большинство имён народа морт я уж дальше буду сразу без пояснений переводить на русский, тем более, что люди эти тогда предпочитали называться в честь растений, зверей и особенно птиц, которые до сих пор водятся в Центре нынешней Руси-Матушки. Согласны?

– Угу, – дружно кивнули головами пацаны, мол, мы на всё согласны, а ты, давай продолжай.

Рассказчик и продолжил.

* * *

– Ну, вот и пришли, – выдохнул ворса и с царским видом сделал рукой приглашающий жест.

Медведь с разинутой пастью застыл на месте:

– И это твой дом? У меня берлога лучше была!

Перед ними красовалась целая гора из наваленных друг на друга деревьев. Вырванные с корнями, поломанные кое-как, они громоздились друг на друге, как хвоинки в муравейнике.

– А ты что? Хотел дворец Ена увидеть? Ну, извини, братец. Мне до верховного бога ещё очень далеко. Рожей не вышел. Но и здесь не так плохо, как кажется…

При этих словах ворса взялся за один из торчащих наружу сучков, потянул на себя. Перед путниками открылся вполне правильный дверной проём. Внутри было просторное и светлое помещение с ровными бревенчатыми стенами. Свет падал через дыры в потолке, закрытые чем-то прозрачным, вроде слюды. В центре в очаге, выложенном из диких камней, горели дрова. Над костром на деревянном вертеле жарилась огромная оленья нога. В дальнем углу белой скатертью был накрыт стол. Медведю он показался чудесным алтарём какого-то неведомого бога. В то время в домах охотников столов вообще не было. Доску каменным топором изготовить слишком тяжело. А пилу ещё не изобрели. Но ворсе на это было плевать. Волшебные существа в ту пору были куда «продвинутее» обычных людей в плане обустройства собственного быта. Ворсины же родители даже с некоторыми богами знались и кое-чему у них научились. Ведь с помощью колдовства многое можно сделать. Вот лавки, например. Это вам не земляные нары, вырезанные прямо из материка, в убогой землянке, а настоящие деревянные лавки. На них вдоль стены примостились разного калибра ребятишки с мохнатыми, как у ворсы ушам, но пока ещё не лысые.

– Ну, хозяюшка! – забасил ворса. – Принимай в гости моего спасителя.

А Волосатый между тем очень опасался увидеть эту хозяюшку.

Среди шаманов бытовало мнение, что жена ворсы – сама Йома. Она хоть и считалась дочерью верховного бога, но, по слухам, за последние годы испытала столько горя и страдания, что превратилась в страшную старуху-людоедку. Этакая Баба Яга с бронзовыми зубами и когтями, что насылает на всех болезни и жрёт младенцев, а иногда и взрослых охотников. Говорят, она ушла с Неба и живёт где-то посреди болот то ли с каким-то чудовищем, то ли с ворсой… Косолапый очень опасался: не с этим ли ворсой.

Однако из двери в противоположной стене появилась красивая молодая женщина. Удивительно, но на ней не было никакого головного убора. Длинные (ниже пояса) чёрные волосы ниспадали на плечи блестящим водопадом. Огромные василькового цвета глаза сияли добротой с лёгкой искоркой озорства. Мягкие, почти детские черты лица вызывали умиление. Необычного кроя платье, расшитое красными, синими и золотыми узорами выгодно подчёркивало стройность её фигуры. Её тело…

– Ну, молодёжь? Чего слюни пускаем? – язвительно обратился рассказчик к недорослям, разинувшим рты. – Это вообще-то, не эротический роман. А потому увольте меня от подробных описаний тела жены ворсы. Сами как-нибудь всё нужное представите. Я лишь могу подтвердить, что эта женщина была потрясающе красива той юной наивной красотой, которая заставляет любого нормального мужчину защищать её и выполнять все её желания. Но при всём при этом жена ворсы была ещё очень умна. Говорят, редкостное сочетание.

Недоросли дружно шмыгнули носами и уставились на стоящее в центре стола блюдо с остатками картошки. Рассказчик же, хмыкнув, продолжил.

* * *

Жена ворсы, конечно же, не была Йомой. Где ж на каждого лешего йом напасёшься? Ворса-то почитай в каждом лесу свой имеется. А Йома была одна-единственная на белом свете. Вот и приходилось ворсам как-то решать проблему с размножением собственными средствами. А проблема была, потому что в семьях ворс испокон веков рождались только мальчики. Но решалась она очень просто. Если ворсе приглянулась какая-нибудь девочка из человеческого рода, он её умыкал. Девочки в те давние времена в лес по грибы, по ягоды летом ходили чуть ли не каждый день. Так что выбор был отменный. Ну, а там – слюбится – не слюбится – как получится. У людей меж собой тоже не всегда всё складывается. А вот у нашего ворсы хорошо получилось. И свидетельством тому было пять счастливых мордашек, сидящих на лавке за столом.

А дело было так. Ворсе понравилась симпатичная синеглазая девочка из народа морт. Девочке понравился этот ворса-здоровяк, хоть и лысый, но зато с весёлым характером. Он её даже не воровал. Просто уговорил. Правда, не сразу. Больше месяца они тайно встречались в лесу. Ворса целыми днями показывал ей разные диковинные чудеса, пока полтора десятка белок собирали в две громадные корзины самые отборные грибы и орехи. Не могла же девчонка сказать дома: «Ах, мама, извините, я сегодня с лешим гуляла, грибов набрать не успела!» Нет. За тот осенний месяц синеглазая стала передовиком неолитического собирательства. Но это длилось не долго. Девчонку так интересовал волшебный мир, что она сама увязалась за лешим и согласилась на его галантное предложение руки и сердца… Точнее печени. Народ морт полагал, что самым главным органом человека является печень. Так вот, ворса девичьей печени пришёлся по нраву. И она (девочка, конечно, а не печень) не прогадала. С помощью заветных травок и колдовства леший продлил ей молодость и жизнь. Впереди у них был ещё целый век счастья, если какой беды не случится. Он научил её гадать, исцелять, волховать и даже с некоторыми зверями разговаривать. Теперь она была настоящим шаманом. Хоть диплом выдавай. Или, на худой конец, грамоту… берестяную.

Утром, когда хозяин ушёл осматривать свои лесные угодья, жена раскинула гадальные кости, подышала над конопляным варевом. Ударила в бубен и… узнала много интересного.

Сейчас она шла навстречу мужу и гостю в своём лучшем одеянии, в блеске молодости и красоты, неся в руках вместительную золотую чашу с мёдом.

Нет. Это была не медовуха. Это был настоящий пчелиный мёд. А чем ещё, по-вашему, нужно встречать настоящего медведя?

– Милости просим, дорогой гость! – произнесла хозяйка. – Наш дом отныне твой дом. Отведай-ка с дорожки мёду густого.

Жена ворсы поклонилась и протянула чашу медведю. Медведь слегка засмущался, но встал на задние лапы, а передними взял чашу и пробасил:

– Благодарю, хозяюшка. Мир вашему дому и процветание.

Затем он в один присест вылакал мёд, облизав чашу внутри языком.

Ворса усмехнулся, глядя на эту картину, и бросил, проходя к детям:

– Не стесняйся, Волосатый. Проходи к столу. Перекусим.

– Волосатый? – резко обернулась к мужу хозяйка.

– А что?

– Хм… Ты что же, дорогой? Не узнал, кого привёл в дом?

– В смысле? Ты что? Волосатого не узнаёшь? Это же он, – ответил хозяин.

Но тут же, будто спохватившись, уже неуверенно добавил:

– Только почему-то разговаривать научился…

– Эх, ворса, ворса, – сокрушённо покачала головой хозяйка, – погубит когда-нибудь тебя твоя беспечность. Где ж ты видел медведей, говорящих по-человечески? Было у меня нынче видение, что придёт к нам в дом один из Великих в зверином обличии. И что должен ты, ворса, оказать ему помощь всю, что в твоих силах, ибо трижды сей Великий спасёт тебя. Причём дважды это должно случиться ещё при моей жизни. И вот что же я вижу? Стоит в моём доме медведь, говорящий по-человечьи. Учёный и учтивый. А ты говоришь, будто спас он тебя.

Хозяйка обернулась к медведю и, улыбнувшись, произнесла:

– Проходи к столу, о, Великий! Прости мужа моего неразумного. Не признал он тебя.

Немая сцена.

Ворса, который добрался до скамьи и успел на неё приземлиться, теперь пытался встать, но почему-то застыл в полусогнутом состоянии. Видимо, он не мог решить, что ему делать. То ли вытянуться в струнку перед богом, посетившим его дом, то ли скрыть своё прежнее неведение и остаться сидеть. Эта борьба мыслей зафиксировалась на его лице в виде открытого рта и расширенных в изумлении глаз.

У медведя от неожиданности услышанного подкосились ноги, и он сел на пол, разинув рот и по-прежнему держа в лапах золотую чашу.

Хозяйка, в полупоклоне, слегка повернув на бок голову, загадочно глядела на медведя.

Завершали картину пять разинутых ртов и пять пар горящих глаз, с восторгом глядевших на странного гостя.

Вдоволь насладившись произведённым эффектом, хозяйка вдруг всплеснула руками:

– Да что ж у порога-то стоять? Проходи, гостюшка, проходи к столу!

Она ловко забрала у медведя чашу и словно веретено завертелась между очагом и обеденным столом.

Медведь на лавку садиться не стал. Он просто сел у стола, положив передние лапы на скатерть. Рост у Волосатого был такой, что его макушка была вровень с макушкой сидящего за столом лешего. Ворса, кстати, решил всё-таки не вставать. Когда медведь устраивался у стола, леший негромко сказал:

– Прости, Великий, не узнал…

Волосатый склонил голову, пристально рассматривая свои лапы и пробормотал:

– Не переживай. Я этого тоже не знал.

Затем он пристально взглянул прямо в глаза ворсы и всё также в полголоса произнёс:

– Поговорить надо. Ты мне поможешь?

Леший стал совсем бледным и торжественно-серьёзным:

– Моя жена в предсказаниях никогда не ошибается. Я твой должник. И я весь твой.

– Всё так и будет. Но сначала давайте пообедаем, – прошуршал у них над головами слегка насмешливый шёпот хозяйки.

А на столе тем временем появилось большое глиняное блюдо с нарезанным ломтями мясом, кувшины ягодным взваром, плошки с мёдом, ягодами ежевики и ячменные лепёшки.

* * *

Трапеза подходила к концу. Волосатый со смаком пережёвывал последнюю лепёшку. Ни покойный шаман, ни, тем более, медведь никогда не ели такого лакомства. В родном племени шамана если и пекли лепёшки, то из желудей или орехов. Дикие злаки на лесных берегах Ушны и Оки и тогда были редким явлением. А выращивать ячмень и пшеницу неолитические охотники в этих краях научиться ещё не успели.

Ребятишки насытившись начали валять дурака, переговариваться, толкаться. Мать посоветовала им погулять во дворе. Волосатый думал, что они выйдут на улицу через дверь, в которую он вошёл вместе с ворсой. Но ребятишки направились туда, откуда появилась жена лешего.

Удивило медведя и то, что здесь ни у кого нет имён. Ворса – просто ворса, его жена – просто жена или хозяюшка. А детишек вообще пронумеровали. Их звали: Медводдза (по-русски это значит – первый, самый старший, серьёзный тип лет пятнадцати), Мэд (второй, шустрый пацан лет двенадцати), Коймэд (третий, похож на второго, всего на год младше), Нёльэд (четвёртый) и Витэд (пятый). Последние два были карапузами лет трёх-четырёх. Поразмыслив, Волосатый сделал вывод, что имена им и не нужны. Шаманы считали, будто человек, знающий подлинное имя объекта, имеет власть над этим объектом. Так к чему рисковать? Да и зачем как-то называться, если здесь в избушке всего один взрослый ворса, всего одна его жена? А дети и номерами обойдутся. Заодно счёту обучатся.

– Так что же всё-таки, дорогой мой муж, у тебя сегодня произошло?– строго спросила хозяйка ворсу.

Леший, словно пойманный на шалости мальчишка, вперил взгляд в стол, тоскливо крутя пальцем деревянную ложку.

– Я, это… Ну… На вакулей нарвался, – наконец-то выдохнул он.

– На петле перед впадением в Йоку?

По-фински «йока» – это река. У народа морт язык был похожий. Вероятно, много позже с приходом славянского языка слово потеряло букву «й», превратившись в личное название реки – Ока.

– Да, – кивнул ворса.

– Но ты же знал, что после того как Ушна весной косогор подмыла и десяток стволов в Йоку унесла, вакули тебе отомстить обещали за то, что наши коряги им реку засоряют. Так какой же демон тебя туда потащил? – прошипела хозяйка.

Ворса покраснел, как мальчишка, застуканный учителем во время списывания задачки у соседа.

– Видишь ли… – начал он, пытаясь оттянуть неприятный момент истины, – зима скоро… Берлогу закроем. Ходить по лесу, как прежде уже не буду… Вот я и подумал… Как бы хорошо было зимою… рыбкой подкормиться. Ну, и решил слегка разжиться. Только увлёкся и не заметил, как вакули подкрались. Подманил я славную стерлядочку, вытащил… Оборачиваюсь, а за спиной стоит целая толпа пучеглазых. И к лесу не пробиться…

– Так ты там рыбу ловил? – брови хозяйки изогнулись в букву S. Один глаз насмешливо прищурился, другой наоборот изумлённо распахнулся во всю ширину. Правый уголок рта полез кверху.

– Ну, да…– простодушно развёл руками леший.

Красавица хозяйка звонко рассмеялась.

– Хи-хи-хи… Ой, я не могу! Хо-хо-хо! Ой, помогите! Ворса-рыбак! Ха-ха-ха! Ну, надо же учудил! Рыбки захотелось!

Леший, радуясь столь простому завершению семейной сцены, часто моргал глазами и улыбался от уха до уха.

– Ну, чё? На самом деле рыбки хотелось. Эх, какая стерлядка была… – мечтательно закончил он.

– Радуйся, что жив остался, – отсмеявшись, наконец, произнесла жена. – Рыбки ему захотелось! А ты представь, если б водяные у тебя в лесу загонную охоту устроили? Ты бы такое стерпел? Да ведь для них нет худшего оскорбления, чем твоя рыбалка! – эти слова хозяйка пыталась произнести с максимальной строгостью, но на слове «оскорбления» в её груди вновь забулькали остатки смеха, и с трудом договорив, она просто махнула рукой в сторону ворсы. Мол, как дитё малое! Что говори, что нет – об стену горох. Одни проказы на уме.

– Вот я и говорю, – пошёл в атаку леший, почувствовав, что гроза прошла стороной. – Содрали бы с меня сегодня шкуру пучеглазые, если бы не мой спаситель. Но я до сих пор не могу понять, как мой знакомый Волосатый превратился в Великого?

Тут ворса с женою дружно обернулись в сторону медведя.

Медведь развёл лапами:

– Сам понять не могу.

А после он рассказал всё, что помнил о событиях последних двух суток.

* * *

– М-да… – вздохнул леший, выслушав рассказ. – Значит ты у нас не Волосатый. Ты у нас – новорожденный бог. Как же тебя звать?

– Ну, может быть, так и звать? Волосатый. Чем плохо? – предложил медведь.

– Нет, – деловито сказала хозяйка. – Это слишком не серьёзно для бога. И длинно. Может быть, просто Волос?

– Хм… Неплохо. Пусть так и будет, – согласился бог.

– Я думаю, Волос, скоро зима…– начал ворса. – Даже для богов это тяжёлое время. Идти тебе некуда. И ещё многое нужно узнать о своих новых возможностях. Не то в беду попадёшь. Я, конечно, плохой учитель для богов. Но кое-что в магии смыслю. Оставайся Волос до весны с нами. Жильё у нас большое, места всем хватит. Чую, мужик ты хороший. Поладим.

Медведь посмотрел на хозяйку. Та, молча, кивнула, подтверждая слова мужа.

– Ну, что ж тут скажешь? Останусь, тем более, что мне тебя ещё раз спасти надо, если твоя хозяюшка никогда в гадании не ошибается, – согласился Волос.

– Погоди, Денисыч, – остановил рассказчика юркин отец. – До меня только сейчас дошло. Так это чё выходит? Вся эта история творится у нас вот тут? Ока, Ушна…

Дядя Коля отрицательно замотал головой:

– Нет. Эта история только начинается и не у нас тут, а у них там – возле нынешнего Мурома. А до него отсюда несколько часов езды на автобусе.

– А этот народ морт? Он финно-угорский?

– А ты что хотел? 4000 лет назад в этих местах русских найти? С томиками стихов Пушкина в обнимку? – усмехнулся дядя Коля. – Жили здесь племена, говорившие на языке финно-угорской группы. Так тех языков вокруг до сих пор как собак нерезаных. Те же коми, к примеру. Или мордва, или марийцы. Удмурты, карелы, вепсы, саамы. Эстонцы, наконец.

– Получается, наши предки-славяне их отсюда выгнали? Выходит это их исконная земля, а мы, вроде как завоеватели?– поинтересовался Серёга.

– Нельзя о таких вещах так примитивно рассуждать. Всё гораздо сложнее было. 4000 лет назад здесь говорили на языке финно-угорской группы. А 5000 лет назад? А 3000 лет назад? Народы менялись, языки у них менялись. По-славянки здесь заговорили только в VII веке. Тогда от того древнего народа морт даже воспоминаний не осталось. И славяне тут точно ни при чём. Хотя, возможно, кровь морт до сих пор в жилах местных жителей течёт. Но об этом мы ещё успеем поговорить. Сейчас я вам расскажу вещи более глобальные.

Николай Денисович вздохнул, уставился взглядом в центр стола. Хотел было что-то сказать, но передумал. Молча взял бутылку «Столичной», булькнул в хрустальную стопку Аникину-старшему, затем себе. Выпрямил спину. Взял стопарик в левую руку, правой широко перекрестился и со словами «Прости, Господи, грехи мои вольные и невольные» опрокинул содержимое в рот. Проглотил, сморщился и, не глядя на ошарашенных комсомольцев, буркнул классическое:

– Ключница водку делала…

– Вот как в тебе это совмещается? – изумился Аникин-старший.

– Чего совмещается-то?

– Ну, вот это всё? – развёл руками Аникин. – Красным командиром был, в Войну советскую власть отстаивал, кровь за неё проливал, а сам в Бога веришь. И при этом нам про языческих богов рассказываешь, будто они и в самом деле существовали. Как это у тебя совмещается?

– Я ещё в НКВД служил и в 37-м году в расследовании заговора Тухачевского участвовал, – бросил в ответ дядя Коля. – И поделом ему. Альтернативой тогда был полный бардак в стране и поражение в Великой Отечественной. Что касается советской власти… Действия её лидеров я принципиально с детства не оцениваю и не комментирую.

– Это почему? – поинтересовался Дмитрий Юрьевич.

– Не хочу заниматься антисоветской пропагандой, – язвительно заявил дядя Коля.

Пацаны фыркнули, а Аникин-старший застыл с открытым ртом в состоянии лёгкого шока.

– Я на Войне за Россию воевал, за своё Отечество, за землю родную. Чтобы народ наш дальше жил. Это в первую очередь. И только потом за советскую власть, коль уж она на Руси властью была. Оно ведь, понимаешь ли… Когда советскую власть устанавливали, меня никто не спрашивал. Может, и хотели, но не могли. Вон, паспорт мой посмотри. По нему я 24 декабря 1917 года родился. Так что всё было сделано без меня. Не мне это ломать. И с Богом также. Ты спрашиваешь, почему я в него верю? Нет! Это ты мне ответь, почему ты в него не веришь? Неужели ты не видишь, в каком продуманном и упорядоченном мире мы живём? Ты ж физику в институте учил. Знаешь, что такое константы. Чуть-чуть измени заряд электрона, и нет больше материи. А он не меняется. Во всей Вселенной одинаковый! И представь, сколько нужно случайностей нагромоздить, чтобы из простейшей материи создать нашу Землю с её очень специфическими, узко заточенными под существование белковых тел, климатическим условиями. А чтобы эта материя сама себя осознавать смогла, сколько всего совпасть должно? Одно небольшое отклонение в этой истории, и трындец! Мы бы с вами здесь не болтали. И это всё создано без единого плана и без мирового разума? Вы, ребята смеётесь или издеваетесь?

– Ну, это спорный вопрос, – попытался замять тему и перевести стрелки Дмитрий Юрьевич. – А вот как у тебя языческие боги с верой в Христа совмещаются?

– А ты с чего взял, что христианство отрицает существование языческих богов? – удивился Николай Денисович.

– Так это… – Аникин-старший даже растерялся – Сказано же в Библии: «…да не будет у тебя других богов пред лицом Моим».

– Ты сам-то понял, что сказал? – поинтересовался Власов. – Бог запрещает Моисею молиться другим богам. Но он же не отрицает их существования! Вот, к примеру, во время казней египетских Господь говорит евреям: «А Я в сию самую ночь пройду по земле Египетской и поражу всякого первенца в земле Египетской, от человека до скота, и над всеми богами Египетскими произведу суд» (Исх. 12:12) . Представляешь, над всеми богами египетскими суд произведёт. А до этого волхвы и жрецы египетские соревновались с Аароном и Моисеем в чудесах. То посохи в змей превратят, то воду в кровь. А чьи это жрецы? Разве не египетских богов? И вот вывел Господь евреев из Египта, обещает отдать им землю плодородную и при этом предупреждает о тамошних жителях: «…не заключай союза ни с ними, ни с богами их» (Исх. 23:32) Союз с их языческими богами. Каково? Тут ведь суть-то какая? «Господь есть Бог великий и Царь великий над всеми богами» (Пс.94:3). «Ибо все боги народов ничто, а Господь небеса сотворил» (1Пар.16:26). Ну, а отсюда рекомендации: «Так говорите им: боги, которые не сотворили неба и земли, исчезнут с земли и из-под небес» (Иер.10:11). Я специально не считал, но Ветхом завете точно наберётся больше двух десятков упоминаний о языческих богах, как о реальных сущностях, независимых, так сказать, от нашего сознания. Ну, и на закуску немного космогонии…

* * *

Надёжно отделены друг от друга миры живых и мёртвых. Только человеческая душа может преодолеть этот путь. Но долог он и труден. А в конце его стоят строгие недремлющие стражи границы. Они пропускают в мир мёртвых только чистые души.

Человеческая душа – сгусток магической энергии и в тоже время её генератор. Но во избежание беды заключена она в почти непроницаемую защитную оболочку, через которую просачиваются лишь самые слабые токи волшебства, позволяющие одним чувствовать сверхъестественное, а другим вкладывать магическую силу в свои пожелания и молитвы, обращённые к высшим силам. Когда-то один из людей смог порвать оболочку своей души и воспользоваться текущей через прореху магией. Так появились те, кто смог творить колдовство. Так свершилось Человеческое Грехопадение. Ибо волшба, колдовство, магия – это способ подчинения окружающего мира без согласия и даже против воли Бога. Человек, используя колдовство, ставит себя в центр мира, провозглашая себя равным Богу, сотворившему Вселенную. А это уже ни что иное, как самый страшный из грехов – гордыня. А страшна она тем, что уводит Человека от Творца, разрушает изначальную их связь, лишает людей покровительства Божия.

И вскоре забыл Человек о существовании Всевышнего. Но жить в тоскливом душевном одиночестве он не мог. Слишком мал Человек сам по себе, слишком зависим от изменчивых сил природы. И тогда создал он себе Идола. Суррогатного бога, над которым мог бы властвовать при помощи всё той же магии. И поклонился Человек Идолу.

Стали люди делать божков и молиться им. Обычные куски глины, камня или дерева, становясь объектами поклонения, начинали впитывать в себя магию людей, насыщались ею, приобретали силу

Люди молили у них помощи, но помощи, конечно не было. Была обычная удача, которая выпадает порою и без всяких молитв. Провалы чередовались с успехами, которые как бы подтверждали необходимость магических действий. Но порою черная полоса жизни чересчур затягивалась. Божок не помогал. Тогда его просто выкидывали. На улицу выбрасывали сгустки магии. Вот тогда-то из таких божков и сформировалась некая сущность. Её не увидеть глазами. Её не почувствовать кожей. Её может узреть только отделённая от тела душа.

Поначалу сущность была совершенно безмозглой. Единственной её потребностью было поглощение магии. Она не могла навредить живому человеку. Тело было для неё непреодолимой преградой. Тогда она, поселившись на путях, ведущих в мир мёртвых, стала перехватывать зазевавшиеся души усопших, поглощая их, становясь от этого всё больше. И чем сильнее была в магическом плане душа, тем более лакомой она становилась для безымянного монстра.

Постепенно сущность заимела нечто, напоминающее разум. Холодный, злобный и голодный разум маньяка. Она осознала, что некоторые из душ, пропитанных магией, настолько сильны, что она не может их переварить. Тогда у неё родился план. Перехватывая эти души, она не пыталась поглотить их, а наоборот усиливала и отправляла на землю. Там они становились богами. Мольбы людей, их вера делали богов ещё более могучими. Люди питали их своей магией. Молитвы, то есть та самая энергия, которая изначально предназначались для Всевышнего теперь «кормила» богов нового поколения.

 Эти боги носились по земле, свершали какие-то дела, выбрасывая при этом в космос миллионы магических «Джоулей». Сущность купалась в потоках энергии, словно алкоголик в ванне шампанского. Но в конечном итоге боги надоедали людям, и их ждала участь древних божков. Они гибли в боях или оказывались в мусорной яме истории, слабея без веры своих адептов настолько, что сущность могла поглотить их.

Однако и этого ей было мало. Она жаждала большего…

Последние слова дядя Коля произнёс почти змеиным шипением. И замолчал. Хитро прищурившись, он наслаждался произведённым на слушателей эффектом. Но в следующее мгновение все усилия рассказчика были напрочь смазаны природным катаклизмом. Крупная капля дождя плюхнулась на дощатый стол прямо перед носом дяди Коли. Власов недовольно надул щёки и задумчиво посмотрел на небо.

– Вот ведь почти каждый год 9 мая дождь бывает. Если не с утра, то к вечеру – непременно, – прокомментировал он увиденный пейзаж из громоздящихся туч. – Ну, молодёжь, кастрюльки-миски – в зубы и бегом в хату. Там продолжим…

Глава 2. Волос. Ученик лешего

* * *

Изба у Власова была вполне стандартная для Центральной России. Отапливаемый сруб (три окна – на улицу, одно – во двор), сени (они же мост), двор с «удобствами» и… Вот двор, пожалуй, стандартным не был, поскольку помимо «домика глубокой задумчивости» и поленицы нарубленных дров мог похвастаться курятником на полтора десятка птиц, загончиком на четырёх свинок и хлевом для десятка овец да дойных коз с парой же козликов. К сеням с левой стороны была пристроена просторная терраса. За террасой – сарай с клетками на полсотни кроликов. А за ним (после входа на двор) ещё одна сараюшка с небольшим бассейном для нутрий. Большое хозяйство развёл Николай Денисович. И как он только с этим управлялся?

В терраске стоял стол с парой широких лавок по бокам и парой стульев у торцов.

– Вот сюда и приземлимся, – указал на него дядя Коля. – В дом не попрёмся. Заставлять вас разуваться не охота, а грязь после вас мыть ещё меньше хочется.

Сам рассказчик устроился на дальнем конце стола на стуле. Аникин старший – на лавке по левую руку от него, Ванька с Серёгой – по правую, а Юрка занял «кресло» оппозиции. Как все угнездились, рассказчик продолжил.

За три недели после появления Волоса в лесном доме дел было переделано немерено. К зиме готовились. Провизией запасались. Кто его знает, какой у богов зимой аппетит? Детишки с ворсиной женой каждый день притаскивали огромное количество грибов и орехов. Надрали на болоте несколько здоровых коробов клюквы. Может быть, и рановато было, но позже будет некогда. Ворса и Волос заготовили несколько бочек солёного мяса, закоптили дюжину оленьих и лосиных туш. Натаскали из самых дальних уголков леса целую гору валежника, чтобы лес был чище и дрова зимой не кончились. А однажды обнаглели настолько, что полезли к реке и наловили там две бочки стерляди. Водяные то ли не узнали об этом, то ли решили не связываться.

* * *

Бытует мнение, что на 17 октября (по новому европейскому стилю, разумеется) лешие (да и водяные тоже) ложатся спать на зиму. Это, конечно, не так. Леший – не медведь, чтобы всю зиму дрыхнуть в берлоге. Но с этого дня и до весны ворса лесом не управляет, и из дома своего не выходит. Разве что по двору своего дома побродит.

День выдался, как обычно ветреный. Ворса слегка поколдовал, и ветер в лесу стал завывать ещё страшнее. Это, чтобы люди в лес не совались. Затем они втроём – ворса, Волос и Медводдза (пора пацана к настоящему ремеслу приучать) обошли все лесные угодья, принадлежащие лешему. Солидное такое лесное хозяйство, похожее на круг с диаметром в десяток с лишним километров. Надо было его обойти и всем медведям, барсукам, да ежам приказать спать укладываться. Тяжкий труд. До самого утра промаялись. Грязные, уставшие вернулись в дом ворсы, закрыли и торжественно запечатали до весны входную дверь, потом брякнулись спать. Дрыхли весь следующий день. Встали, поужинали, и опять – спать.

* * *

А потом началось обучение. Ворса, чтобы времени зря не тратить, решил с Волосом вместе обучать и Мэда. Время ему уже пришло. 12 лет исполнилось. Но тут Коймэд устроил скандал.

– Чем это я хуже Мэда?

Тот факт, что брат на год старше, Коймэда не убеждал. Волос подумал, что происходи всё это в его родном племени, Коймэд получил бы в результате суровый подзатыльник и угрёбся бы в дальний угол наматывать на кулак сопли, сдабривая их горючими слезами. Но ворса своих детей бить не любил. К тому же он сам не понимал, почему Коймэд не может учиться вместе с Мэдом. По своему развитию братья были практически одинаковы. Однако, если разрешить ему обучение, тут же взбухнет Мэд. Он будет возмущаться: «А почему это, папочка, меня в том году не обучали, если Коймэду можно с 11 лет?» И что ему ответишь? Тогда было принято соломоново решение. Коймэд может обучаться. Только в виде страшного исключения! А для этого он должен принести жертвы. Во-первых, он должен отдать свою любимую глиняную птичку-свистульку брату. Во-вторых, отныне он не должен считать себя ребёнком, а потому ему запрещено жаловаться родителям на Мэда (Мэду, кстати, тоже). Немного подумав, Коймэд согласился с поставленными условиями, а удовлетворённый подношением Мэд принял их с радостью. В глубине души он понимал, что учиться вместе с любимым братом будет интереснее, не говоря уже о боге-медведе.

* * *

Учёба оказалась сложной, но интересной. Они учились повелевать предметами. Двигать их, заставлять превращаться во что-то другое, временно оживать…

* * *

– А-а-а! – прелестная хозяйка дома орала стёклодробящим женским визгом уже примерно полминуты. Её глаза с ужасом смотрели на здоровую рыжую мышь, которую она держала за хвост над обеденным столом.

Вся семья, только что приступившая к обеду, смотрела на хозяйку, внимательно слушая потрясающий образец колоратурного сопрано.

Всего полминуты назад в руке у ворсиной жены был небольшой глиняный кубок с ягодным взваром, а теперь в ней болталась эта рыжая тварь. За те полминуты отчаянной «арии» хозяйка пыталась сообразить, что же произошло, и что с этим делать. Наконец она пришла к окончательному решению. Рука двинулась вверх. Несчастный грызун перелетел через плечо и понёсся прямиком в горящий очаг. Едва мышь коснулась пламени, она вновь превратилась в глиняный кубок, который, стукнувшись о полено раскололся на две половины.

– Ну, вот. Я же говорил тебе, что она заорёт, – раздался в наступившей тишине торжествующий шёпот Мэда. – А ты: «Она смелая. Она смек…»

Ложки, которые держали в руках Мэд и Коймэд, поднялись в воздух и каждая шмякнула по лбу своего хозяина. Поэтому глумливое мэдовское «смелая» превратилось в пришлёпнутое «смек». Свершив правосудие, ложки аккуратно легли на стол перед их владельцами.

– Я вас для чего учил вещи оживлять? Чтобы вы над матерью издевались? – возмущённо прошипел ворса.

– Вот это да!

– Пап, как ты это сделал?

– Сразу две ложки!

– А нас научишь? – затараторили виновники переполоха, почёсывая между делом ушибленные лбы.

Хозяйка всё ещё не отошедшая от пережитого волнения расширенными глазами смотрела куда-то в стену. Не отрывая взгляда от стены, она в полголоса произнесла:

– Этак ведь никакой посуды не напасёшься.

Тут она встрепенулась и явила свой грозный лик расшалившимся чадам.

– А ну, лешачья крапива, марш из-за стола! Вынули кубок из очага и быстро его восстановили! И чтоб как новенький был! Без него не возвращайтесь!

Мэд с Коймэдом удручённо покинули свои места и направились к очагу.

– Я им помогу, – вызвался Волос.

– Тебе-то зачем? – удивилась хозяйка.

– Ну, интересно ведь…

* * *

Затем они учились контролировать живые существа. Учебными пособиями стали мыши из амбара и птицы, которые время от времени залетали на огороженный двор позади дома. Для этого нужно было войти в прямой визуальный контакт с животным и телепатически захватить контроль над его телом. Потрясающе! Ты сидишь во дворе под старым кедром, а контролируемая тобой сорока скачет в лесу с ветки на ветку. И ты её глазами видишь всё, что видит она. Можешь даже сказать что-нибудь её языком! Птичий клюв вполне подходит для имитации звуков человеческой речи.

Люди рассказывают байки о том, как леший превращается в разных мелких птичек или лисиц. Чепуха. Ворса, конечно, мог бы превратиться в какую-нибудь ворону. Но это была бы ворона с размахом крыльев под два метра и весом более ста килограммов. Вряд ли такая «пичужка» могла скрыться от человеческого глаза. А что делать? Закон сохранения материи не то что лешему, и богам не подвластен. Так что морочить людей ворса предпочитал через контролируемых животных.

* * *

Немало уроков было посвящено магической энергии. Как расходуется магия? Как её восстановить? Как отобрать у других существ? Тут Волос, как бог, был вне конкуренции. Правда, однажды ворса, глядя на него, грустно сказал:

– Кончится зима, тебе надо будет идти к людям. Богу нужны почитатели. Без них ты не многого стоишь.

– Я вернусь в свою деревню.

– Ни в коем случае! Волос, поверь мне. Тебе нельзя там жить. Там ты уязвимее всего. Можешь сходить к ним, проведать родню, время от времени помогать им. Но ни за что не оставайся с ними. Сейчас ты этого не поймёшь. Просто поверь… И самое главное. Никто не должен знать, что они твоя родня. Даже они сами. Это очень опасно. Для них и для тебя, если, конечно, они тебе небезразличны. У бога всегда найдутся могущественные враги. А до тебя добраться им будет сложнее, чем до твоей смертной родни.

* * *

На Перезимье (примерно через целую луну после магического праздника солнцеворота) стали учить оборотничество. Превращались в волков, оленей, медведей…

– Нет! Нет! Нет! Это совсем не то, о чём я вас просил! Да вы сами на себя поглядите! Я таких уродин даже в кошмарных снах не видел! – ворса просто кипел от злости, глядя на эти «произведения искусства».

Он сидел на пеньке посреди обширного треугольного двора. Двор находился за домом лешего и был размером с доброе футбольное поле. С одной стороны он огорожен высоким частоколом, за которым простиралось непролазное болото. С другой стороны – уже знакомое нам нагромождение бурелома. За этой засекой пролегал ещё один овраг с ручьём, у которого были омерзительно топкие берега. В общем, двор ворсиного дома напоминал вполне приличную фортецию. Но пушек или катапульт во дворе не было, там росло десятка два деревьев (яблони, рябины, черёмуха и посередине двора – огромный кедр). По периметру примостились кусты малины, ежевики, чёрной смородины, орешника. С правой стороны к дому примыкали два солидных амбара. Сейчас это всё было изрядно запорошено снегом.

Ворса сидел на солидом чурбаке под кедром и пылал праведным гневом:

– Ну, вы совсем меня не слушаете! Я же объяснял, что надо чётко представить каждую деталь! А вы? Ну, о чём вы думали? Скоро уже весна наступит, а вы так ничему толком и не научились!

Перед ним, посреди очищенного от снега большого круга понуро стояли три весьма странных существа. Первое было с волчьей головой, волчьими передними лапами, но на человеческих ногах. Второе выглядело как огромный волк бурого цвета с медвежьими ушами и медвежьим хвостом. А у третьей фигуры было отличное тело молодого волка и голова Коймэда.

– А ну, превращайтесь назад, деревянные головы! Начнём всё заново! – строго повелел леший и, демонстративно сел спиной к ученикам.

Ученики переглянулись и перемигнулись, подавив короткий смешок.

Когда учитель вновь соизволил поглядеть на них, он смог произнести только короткое: «Хм…»

Вместо ожидаемого Мэда он увидел полутораметровую росомаху. На месте Волоса стоял молодой двухметровый богатырь, абсолютно голый. С чрезмерно длинным достоинством. А вместо Коймэда сидел, посасывая лапу бурый медвежонок.

– Так значит… Издеваетесь? – угрожающе произнёс ворса. – Дурака из меня сделать решили?

– Ну, пап! – заскулил медвежонок, вынув лапу из пасти – Надоело уже…

– Девять раз подряд волками оборачивались… – поддержала его росомаха.

– В самом деле, ворса, мы уже всё поняли. Может быть, что-нибудь ещё нам покажешь? – примирительно произнёс богатырь, усаживаясь на валявшийся поблизости обломок бревна.

Леший глубоко и безнадёжно вздохнул, обратив свой взгляд куда-то вдаль.

– Кули ленивые, – прошептал он, вроде бы себе под нос, но так, чтобы слышали все. – Когда я учился, мой отец мне говорил: «Чтобы стать настоящим мастером-оборотнем, надо в течение года выполнять эти упражнения не меньше дюжины раз в день». А вы? Уста-а-ли! Надое-е-ела-а-а! Бездельники.

Он немного помолчал. Затем, вдохновившись чем-то, вновь перешёл в наступление:

– Вот ты, Мэд, посмотри на свою лапу. Да, нет! Ладонью её поверни! Видишь, вся ладонь белая? Это человеческая кожа. Не смог ты до конца превратиться! Ума не хватило!

– Хи-хи, – послышалось со стороны медвежонка.

– А ты, чего хихикаешь? Думаешь, лучше? Ты задницу подними! Подними, подними! Ну, что? Где хвост-то? Это у ворсы хвоста нет. А у медведя должен быть! А ты, Волос?

– А чё я-то?

– Ну, с размерами этой штуки – понятно. Ты надо мною поиздеваться решил. Но клыки-то, клыки?

– А что, клыки? – непонимающе переспросил Волос.

– Волчьими остались! Вот что! Если в таком виде в деревне появишься, тебя не за бога, тебя за вурдалака примут!

Ученики виновато опустили головы. Покраснел при этом только Волос, потому что ни медведи, ни росомахи краснеть не умеют. В этом их серьёзное преимущество.

– Теперь всё ясно? – строго произнёс учитель. – Ещё шесть превращений!

– У-у-у…

* * *

Аккурат после солнцеворота у Волоса появился ещё один учитель. Оказалось, что синеокая хозяйка очень сведуща в разных зельях и гаданиях. Но гадания у медведя не задались. Всё выходило как-то косо и криво. Жена ворсы, видя эти страдания, только усмехнулась и сказала:

– Значит, и не надо. Не хочет Судьба, чтобы ты своё и чужое будущее провидел. Давай лучше травками, да наговорами займёмся. Это у тебя отлично получается.

Многое поведала ему синеокая о свойствах различных растений и животных, много заговоров на самые разные случаи жизни заучил Волос. Вначале хозяюшка рассказывала об этих премудростях ему одному, а после и детишки ворсины этим заинтересовались. Тоже ведь может пригодиться! Ворса поначалу пофыркал недовольно, мол время зря теряете, у меня учиться хуже будете. Но потом, увидел, что ученики только прилежнее стали. Ещё бы, там у очага сидишь, травки разбираешь, а здесь побегать можно, попревращаться во что-нибудь – всё в радость. Успокоился ворса и ворчать перестал. Так в учёбе год и закончился.

* * *

Через сутки после Нового года, что у местных жителей тогда совпадал с праздником весеннего равноденствия, когда медведи вылезают из своих берлог, настал срок и лешим выйти из своего добровольного заточения. Почти полгода прошло в стенах гостеприимного дома и удивительного ворсиного двора-сада. Возможно, это было самое лучшее и самое спокойное время из тех, что знал или ещё когда-нибудь узнает Волос.

Выйдя из дома, вся семья ворсы и Волос отправились через овраг к огромной берёзе. Там устроили небольшой праздник с костром, плясками и играми. А после начались трудовые будни. Волос помогал ворсе и Медводдзе приводить в порядок лес после зимы. Занятия прекратились. Ворса уже не мог ничему новому научить своего ученика. Правда, ухаживая за лесом, Волос узнал немало полезного о жизни животных и растений. Он также с удивлением выяснил, что лешие не умеют становиться невидимыми. Они всего лишь умело маскируются, превращаясь в разные предметы. Сам Волос, как оказалось, мог стать действительно невидимым и невесомым. В таком состоянии он мог передвигаться по воздуху со скоростью в сто раз большей, чем обычный человек!

* * *

Когда земля оделась зеленью, а по вечерам в берёзовых рощах деловито загудели майские жуки, Волос осознал, что пора покинуть гостеприимный кров. Он решил обзавестись собственным домом. А, может быть, даже и собственной семьёй. На улице была весна, и молодая медвежья кровь вовсю играла в теле юного бога. Даже душа пожилого шамана чувствовала себя так, будто скинула этак годков двадцать. Или двадцать пять.

В глухих лесах среди болот Мещёры днях в пяти пешего пути от ворсиного дома Волос отыскал себе небольшое, но живописное озерцо с кристально-чистой водой. На его берегу и возвёл свою новую берлогу. Сооружение было сделано крепкое: на совесть и на века. Огромный купол, словно срезанный пополам шар был высотой два человеческих роста. Домик сильно напоминал иглу эскимосов. Только построен не из снега, а из камня. Дверной проём – арка. Дверь – из гранитной плиты отодвигалась в бок по каменным направляющим. По два небольших окна на юг и восток застеклены природной слюдой. Изнутри их можно было заткнуть солидными каменными блоками. В общем, берлога вполне могла выдержать осаду солидной армии.

Чтобы божеству не досаждали простые смертные, по всем восьми сторонам света были поставлены гигантские каменные столбы, на вершинах которых Волос вырезал головы змей, волков, медведей и каких-то ещё неведомых чудовищ, о которых он и сам-то никогда не слышал. Применять магию для сокрытия своего жилища он не стал. Волшебство в таких делах ненадёжно. И сил требует много, и всякие колдовские твари к нему липнут, как мухи на мёд.

Перед «дворцом» по обеим сторонам от тропинки, ведущей к двери – свежезасеянные грядки ячменя и проса, управляться с которыми недавно научил его леший. За «хоромами» – два амбара-землянки и сад из деревьев и кустов, дающих съедобные плоды. Вся усадьба огорожена высоким тыном. Для пущего страху на заострённые брёвна тына Волос понавешал черепа различных зверей.

Войти внутрь можно лишь через резные ворота со стороны озера. Створы украшены барельефами медвежьих морд. На ворота наложено самое слабенькое (почти незаметное для посторонних) заклинание, запрещающее открываться без разрешения хозяина.

Создать это чудо-хозяйство помогла семья лешего.

От «дворца» до жилища ворсы божественные способности позволяли Волосу долетать за такой срок, в который солидный человек обед закончить бы не успел. Для переноски грузов бог научился создавать небольшой вихрь. Поэтому всегда мог с собой что-нибудь не очень тяжёлое, например, ворсу или его жену.

Когда строительство и благоустройство было завершено, Волос закатил в новых хоромах пир для всей семьи леших. Пировали три дня. Всё это время Волос ходил в образе молодого, атлетически сложенного красавца с голубыми глазами и вьющимися до плеч белокурыми волосами. Пытался произвести впечатление на жену ворсы. Ничего серьёзного. Просто из чистого интереса. Одевался он в чёрные кожаные штаны и алую кожаную безрукавку. Ткани у охотников неолита были в большом дефиците. Делали их, конечно, женщины из крапивы или дикой конопли, но медленно и понемногу. Кожа была гораздо доступнее.

Синеглазая старания молодца оценила. Языком поцокала, головой покивала, лукаво похмылилась. К попыткам обратить на себя внимание отнеслась снисходительно-понимающе, примерно так, как замужние женщины относятся к попыткам флирта со стороны пятилетнего мальчика.

Волосу этого оказалось вполне достаточно, и, вспомнив молодость, он присоединился к забавам подрастающего поколения.

На второй день Волос и Мэд, дурачась, создали из трубчатой кости оленя флейту. Небольшую такую, длинной примерно в четыре пальца. Такая костяная трубочка с дырочками. Но какие звуки она издавала! Какое-то кряканье и кваканье пополам с шумом и свистом. А вскоре к ним присоединился Коймэд, и потом они втроём полдня доставали весь окружающий лес попытками научиться играть на этой хреновине. Музыка напоминала каркание полузадушенной вороны, но «музыканты» были в восторге.

На закате третьего дня, когда Волос перенёс всю семью в их прежнее жилище, при расставании ворса протянул ему какой-то странный предмет.

– Что это? – спросил Волос, разглядывая похожую на иголку костяную штуковину. Вещица была длиной со средний палец человеческой руки. Один конец заострён, как у иглы. Но на другом вместо ушка для нити аккуратно и очень натурально была вырезана голова медведя шириною с ноготь.

– Это заколка для волос. У моей жены их штук пять. Она их использует, когда надо уложить на голове волосы, чтобы не разъезжались и не мешали, – ответил серьёзно леший.

– А мне-то она зачем? – рассмеялся Волос. – Или ты думаешь, что я всегда теперь буду ходить в таком облике?

Ворса добродушно улыбнулся:

– Нет. Это волшебная заколка.

– Она что, сама волосы укладывает? В косы заплетает? – продолжал шутить Волос.

Но леший вдруг стал серьёзным:

– Это для твоих врагов. На ней очень сильное заклятье. Она досталась мне от отца. Ему эту заколку подарил какой-то знакомый бог. Я даже не знаю, насколько давно. Если воткнуть её в волосы или в шкуру любому волшебному существу, она начнёт пить из него магию, пока не лишит её совсем. Всю выпитую магию она хранит в себе. Хозяин заколки, прикоснувшись к голове медведя, получит эту магию себе. Но только настоящий хозяин. Заколку нельзя купить или украсть. Её можно только получить в дар. Причём дарящий должен сделать это от чистого сердца. Иначе заколка ничем не будет отличаться от тех, что хранятся в заветном сундучке моей жены.

Ворса вновь улыбнулся:

– Прими. От чистого сердца.

Глава 3. Блондинка и ссора богов

* * *

Она была прекрасна. Можете себе представить удивительной красоты юную монгольскую блондинку? Это было сногсшибательное сочетание. Плюс к этому небесно-голубые глаза… А фигура?! Эталон красоты. При небольшом росте она была юна и женственна, обворожительна и непорочна одновременно. Одним словом, она была истинной дочерью Луны. Но при всём при этом она, к великому сожалению тех, кто знаком с нею более суток, была натуральной блондинкой. Во всех смыслах этого словосочетания.

Звали её Никийя, что в переводе на русский означало «не я». История её жизни была крайне странной. Но о том, как старик из племени саамов, что числился её отцом, познакомился с чудесной колдуньей, которую сразу после свадьбы стал звать Аккой (старухой) и откуда у них появилась Никийя, я расскажу как-нибудь в другой раз. Сегодня вам достаточно будет знать, что в семнадцать лет Лунная дева жила со своими родителями на острове посреди большого северного озера.

* * *

Как-то среди ночи папашка-старик (дёрнул же его какой-то демон!) потащился в дальнюю часть острова драть бересту. Береста – штука крайне нужная в хозяйстве. Из неё и корзины, и лари, и посуду всякую делали, даже лодки плели. Акка была тогда против этой затеи: куда, на ночь-то глядя, переться? Но разве этого старого пня переубедишь? Упёрся на своём, и всё тут. «Пойду, – говорит. – Чё мне мужику темноты бояться?» Ну, и нарвался на неприятности. В потёмках потерял свой любимый каменный топор.

Стал искать, бродить, ругаться. А в сердцах обронил нечаянную фразу: «Да, хоть бы тварь какая-нибудь мне его нашла! Я бы её на радостях даже замуж взял!» Ох, напрасно он это сказал. Ночь-то была волшебная. Полнолуние. Полночь. Берег волшебного озера. Эх, предупреждала же его Акка, что нельзя драть бересту по ночам!

И вот возвращается старик домой и видит, что на дороге сидит лягушка. А во рту у ней его каменный топор. Она его так лапкой придерживает на манер романтической соломинки. И говорит лягушка:

– Ну, что, Старче, возьмёшь меня в жёны?

Лучше было бы, конечно, пройти ему мимо и сделать вид, что не заметил этой лягушки. Да только как же её не заметишь, если лягушонка сидя была ростом со старика. А в ширину, так раза в три толще.

Натуральное чудище. Да ещё говорит по-человечьи! Пришлось согласиться на женитьбу. Время было давнее. Законов против многожёнства тогда ещё не было. Хотя об интимных отношениях с этим чудовищем старик думал с жутким содроганием.

На следующий день выяснилось, что лягушенция имеет многочисленное потомство. А трое её сыночков, что были размером чуть побольше мамочки, стали заглядываться на Никийю, рассуждая примерно так:

– Сим-пати-и-ичная…

– Да-а, сим-пати-и-ичная. Ква.

– Только не зелё-о-оная.

– Да, жаль что не зелё-о-оная. Ква-а-а.

– Интересно, она этой весной икру уже метала?

Ещё хуже были разговоры самой «невесты» с тремя своими дочками. Они со смаком обсуждали, как лучше сожрать после свадьбы Акку и насколько костляв нынешний молодожён.

Старики быстро смекнули, что дело совсем худо и, собрав вещи первой необходимости, прихватив в охапку Никийю, ночью втихаря дали дёру. Акка понимала, что лягушек ростом с человека в озёрах Северной Европы нынче водиться не может. А если такое существо прыгает по берегу в окружении эскорта родственников и говорит по-человечески, то здесь не обошлось без божественного вмешательства. А потому скрыться от напасти можно только в самых дальних уголках этого мира. И чудесная семейка несколько месяцев провела в странствиях, преодолев пару тысяч километров.

* * *

Остановились они в лесах Мещёры на берегу озера, чем-то напомнившего покинутый дом. Чувствовалась в его водах какая-то могучая энергия, как нынче бы сказали, внеземного происхождения. Даже поросший березняком остров посередине тоже напоминал об оставленном чудесном доме. На нём и решили зажить новой жизнью. Дичи и рыбы вокруг было достаточно. Наладили обмен с местными жителями. Раз в неделю (в первый день каждой лунной фазы) к берегу, на котором ожидали аборигены, причаливала лодка с Никийей и среброкудрая лапландка обменивала чудодейственные амулеты, изготовленные самой Аккой, на шкуры, меха и провизию. Продукция Акки пользовалась спросом, ибо действительно обладала солидной магией.

Конечно, может вызвать удивление, что столь сложное дело, как торговля, доверили блондинке. Признаем, что удивление вполне обосновано. Никийя с математикой не дружила принципиально. Дальше трёх она считать не научилась. И даже то, как при прибавлении к двум ещё одного получается три – она уже понять была не в состоянии. Поэтому торговать в полном смысле этого слова девушка не могла. Её обманул бы любой придурок. Но не обманывал никто.

Её фантастический вид наводил на мысль о божественном происхождении, волшебная продукция – о могущественных колдовских умениях её родителей. Поэтому обманывать блондинку все боялись. А личная совесть, как известно, – лучший контролёр.

После обмена Никийя на своей лодочке домой не спешила. Обогнув небольшой необитаемый островок, поросший вековыми дубами, Лунная дева высаживалась на его берегу. Вот там она и проводила остаток дня в одиночестве, голышом нежась на песчаном пляже или купаясь в прозрачных водах Святого озера.

Как раз в такой момент её и увидел впервые Волос. Последнее время ему понравилось путешествовать. Изучая окрестности своего нового жилища Волос порою забредал достаточно далеко. Озеро заинтересовало его. Над ним ещё ощущался запах древней катастрофы. Много тысяч лет назад сюда упал обломок кометы, который и создал глубокую восточную часть водоёма. Волос решил исследовать озеро, понять сможет ли он использовать эту чуждую небесную магию.

Пацаны с большим трудом давили в себе смех, слушая про лягушек, но всё-таки сдержались. А тут Ванька не вытерпел и полюбопытствовал:

– А это озеро правда существует?

– Конечно, – кивнул в ответ дядя Коля. – Его сейчас Святым называют. Располагается на границе Владимирской и Рязанской областей. И торчит на нём остров, прозванный Дубовым. Вот на этом островке и оказался Волос вместе с Лунной девой. А увидев её, тут же забыл про всякую магию.

* * *

Я уже говорил, что Никийя, если не считать содержимого головы, была самим совершенством. А без одежды это было ещё заметнее. Волос так впечатлился этим чудом, что потерял всякую осторожность. Сидел шагах в десяти от девушки и бесцеремонно глазел на неё. Хорошо ещё, что сам он в это время был невидимым.

Тут надо объяснить, что делаясь невидимым, Волос становился ещё и неосязаемым, увеличиваясь в размерах раз в сто. Так что, сидя в десяти шагах от лежащей на песке Никийи, божество рассматривало её сверху, опустив голову.

И ещё надо сказать, что в прежней жизни Волос никогда не был бабником.

Его опыт ограничивался парой левых интрижек в молодости и двумя десятилетиями супружеской жизни с одной женой. Взглядов на мораль покойный шаман придерживался строгих. Хотя других не осуждал. Сам к женщинам не навязывался. Жене хранил верность. Но не потому, что ненавидел распутство или презирал других женщин. И даже не потому, что любил исключительно свою жену. Вряд ли это можно было назвать любовью. Его никто не спрашивал, хочет он жениться на этой девушке или нет. Её тоже. Родители сговорились, и свадьба была сыграна. Интерес, конечно, друг к другу был, но какая ж тут любовь? Одна привычка. Просто, когда был молодым, он не хотел обижать супругу изменой. Чего шаман действительно не мог перенести, так это женские слёзы. А потом женский вопрос стал интересовать Косолапого всё слабее и слабее. Пять лет назад умерла жена. Её забрала лихорадка. Колдовство не помогло. Да и чего греха таить? Колдун из него тогда был никудышный. Да и шаманом-то он официально стал лишь двумя годами позднее. Какой-то большой любви, конечно, не было. Но жена была очень значимой частью его жизни. И вдруг исчезла. И вокруг пустота. Он вчера не вернулся из боя… Точнее она. И Косолапый стал тогда ко всему совершенно безразличным. Будто бы потерял часть души.

А вот переродившись богом, Волос и душой помолодел. Жизнь шамана перестала быть его жизнью. Но опыта по женской части не хватало. С другой стороны Волос уже не мальчишка. Краснеть и подглядывать – глупо. Может быть, сразу посвататься? И тут Волосу пришла в голову самая дурацкая мысль за последние сорок лет. Ему захотелось, чтобы эта девица полюбила его не за тело, не за божественную сущность, а просто так. Полюбила его душу. Наверное, будь Волос до сих пор шаманом, такой бред ему даже во сне не явился бы. Но у богов – своя придурь. Их сущность требует поклонения. Вот сейчас Волосу и приспичило получить от этой красавицы свободную любовь. А для этого он решил представиться чудовищем. Точнее медведем. «Умыкну девицу к себе в хоромы, – размышлял бог. – Но пока не полюбит, трогать не буду. А как влюбится, облик поменяю. Сумеет меня медведем полюбить, значит, можно будет на неё положиться. А нет – предаст, когда тяжело будет…»

Пока он размышлял, Никийя, будто бы специально дала настоящее представление. Она переворачивалась с боку на бок, вертела ножками в воздухе, выгибалась, как кошка, сворачивалась в клубочек, мурлыкая при этом какой-то незатейливый мотивчик. Потом сбегала к озеру, нырнула и быстро вернулась назад, дрожа от холодной воды всем телом. Снова улеглась на песке греться под лучами солнца, готовившегося поменять весну на лето.

Волос ещё с полчаса полюбовался красавицей и отправился дальше по своим делам. «Вот к осени и умыкну,» – решил он напоследок.

* * *

Трудно было на это решиться. Волос пытался. Но каждый раз что-то мешало. То дела, то случайности, то просто боязнь одолевала. Думалось: «А стоит ли? Кому он там нужен?» Наконец, времени оказалось достаточно, дела сами собой рассосались, отговорки закончились, а кошки, скребущие в душе, стали мешать спать спокойно.

И Волос решился навестить свою семью.

* * *

Деревушка в два десятка домов-полуземлянок, соединённых между собою крытыми траншеями-переходами вытянулась одной линией вдоль реки. Дом, где прежде жил Косолапый, пристроился в самом конце этой линии, ближе к лесу. Время для визита Волос выбрал послеобеденное. Народ либо по лесу шляется, охотится, либо дрыхнет после обеда. Мешаться не будут.

К своему дому Волос подлетел невидимым. Сразу стало понятно, что в полуземлянке никто не живёт. Дверь покосилась, земляные ступеньки, ведущие вниз к двери, оплыли. И главное – особый запах заброшенного жилища. Его ни с чем не спутаешь.

Волос перешёл в плотное тело, выбрав образ юноши в красном жилете. С натугой отвалил дверной щит и вошёл внутрь.

Мёртвый очаг в центре комнаты, покрытые слоем пыли нары в углу. И никаких вещей.

Волос принюхался и ощутил слабый запах магии. Значит домовой ещё здесь.

– Олысь! Выходи. Ты где? Спишь что ли? – прошептал бог.

– Чё надо? – раздался в ответ недовольный старческий голос.

Прямо из стены на Волоса глянули загадочные карие глаза.

– Выходи, говорю, поболтать надо…

– А ты, что за прыщ, чтобы тут командовать? – возмутился домовой. – Ты кто такой?! Да ты… Постой-ка… Ну-ка, ну-ка…

Мохнатый шар выкатился из пятого снизу бревна, и странный взгляд чёрных глаз впился в пришельца.

– Елова шишка-а! – протянул удивлённый домовой. – Косолапый! Да никак это ты! А говорили, помер… Однако ж, эк тебя раскорёжило… В жизни такого не видел… Ну-ка, ну-ка я на тебя ещё раз погляжу… Жуть какая…

– Хэ! Как узнал-то? Я вроде бы и облик сменил…

– А что мне твой облик? Я же саму душу вижу. Это ж кто с тобой такое сотворил?

– И что за ужас ты там увидел? – удивился бог столь странному поведению домового.

– Душу твою вижу, Косолапый. Она этим телом управляет. А от неё ниточки золотые идут. И на этих ниточках, как мухи в паутину пауком спеленатые, множество других душ висит. И через ниточки эти ты магию их получаешь… А души… Погоди-ка… Узнаю я их. Они же почти все из нашего племени… Ох-ти, – олысь прикрыл ручкой рот. – Это ж те, кто на капище помер… Как же так? Косолапый? Как это? Жуть-то какая…

Волоса сильно смутили эти слова и ему пришлось коротко поведать домовому историю о своём божественном происхождении.

– Вот оно как… – произнёс, выслушав рассказ, олысь. – Теперь понятно… Жалко мне тебя…

– А чего меня жалеть? Вы-то как живёте? Уж забыли меня, небось. Зачем дом мой забросили? Сыновья-то как? А про дочек не слышал? И ты-то почему в заброшенном доме обитаешь?

– Неважно у нас всё как-то, Косолапый… Про девочек я мало что слышал. Но вроде бы живы-здоровы. Впрочем, зиму-то всё племя тяжело пережило. Не то, чтобы дичи не было или охотники не старались, но вот как-то постоянно не везло им. Оружие-то ты благословить не успел… Так что и поголодать пришлось. У Горностая (среднего твоего) дочка новорождённая померла. Еды не было. Вот дитё слабым и родилось… А в конце зимы сыновья твои на медведя пошли. И беда приключилась. Младшему он ноги разодрал. Еле выжил. Так что отлетался твой Чижик. Прозвал ты его так за быстроту, а теперь вот, похоже, он и ходить-то не сможет. Даст судьба, ещё год проживёт. А может, и нет. Если б не братья, он с женой своей молодой от голода уже нынче бы помер. Хорошо хоть у Зубра третий сын родился. А потому твой старшенький шаманом племени стал. Прежний-то шаман, как ты знаешь, неожиданно помер, – усмехнулся олысь. – Так что Зубр и братьев поддержать смог. Сам охотился и обряды справлял. А уж когда со жратвой совсем плохо стало, вся деревня с одного блюда есть начала. Ну, а вскоре и трава пошла. Выжили стало быть… Пока. Так что, не ладно у нас всё, Косолапый… Угораздило же тебя так не вовремя помереть…

– Хм… Да-а-а… А я-то считал, что и не нужен им совсем.

– Ну и дураком ты был, Косолапый.

– А тебе лишь бы поворчать. Не из-за этого ли тебя здесь одного оставили? Чего младшой-то к себе не взял?

– Так ведь это… Он хоть сам твоё тело на берёзу в священной роще поднимал… Ну, по обычаю, чтобы дух в небо ушёл. Ты ж шаманом был. Потому похоронили тебя, как положено, на дереве. Вороны, говорят, твои косточки от мяса за три дня очистили… Только Чижик-то не верил, что ты помер. Всё говорил, что чувствует, будто бы ты жив. А потому и братьев уговорил дом твой не трогать.

– Вот как!?

– Ну, чему удивляться? В нашем роду все способности к магии имели, – олысь скромно потупил взгляд, задумчиво почёсывая за ухом.

Так он дал понять свою причастность к роду Косолапого.

– Понятно. Ко мне жить пойдёшь?

– Куда? На Небо?

– Нет. Дом у меня есть…

– Нет, Косослапый… Извини. Я семью охранять должен. А сейчас им плохо…

– Ладно. Бывай пока. Я младшего навещу. Попрошу тебя к себе взять. В его-то доме олыся ещё нет?

– Откуда? Дом-то новый…

* * *

Малинка варила в горшке похлёбку из сныти и щавеля. Приятная похлёбочка. Туда бы мясца – цены бы ей не было. Но мяса нет. Так что сныть да щавель – вот и вся радость. Ну, хоть не преснятина, и на том спасибо. И живот эта трава худо-бедно, но всё-таки набивала. Глядишь, похлебает Чиж кисленького и получше себя чувствовать будет. Хотя, чего уж там мечтать? Чижу было совсем плохо. Он лежал на нарах, укрытый шкурами и сквозь ресницы полуопущенных век глядел, как кухарит жена. Тело бил озноб, голова плавилась от жара. В ослабленный организм забралась лихорадка. Обряд, который провёл старший брат, ничем не помог.

Контуры окружающего мира расплывались, будто в тумане. Он видел, как Малинка подкинула в очаг несколько тонких прутиков и вдруг зевнула, легла на пол и захрапела. Странно. А это ещё что? В дверном проёме появился силуэт какого-то мужчины.

Чиж с трудом поднял голову и щурясь на свет произнёс:

– Ты кто?

– А говорят, ты ждал что я вернусь…

– Отец?! – даже лихорадка слегка отступила от такого открытия: у входа действительно стоял его отец, живой и невредимый. – Ты вернулся?

Чиж приподнялся на локте. Взгляд его упал на спящую у очага жену.

– А что с Малинкой? – не менее удивлённо произнёс он.

Волос подошёл к нарам.

– Она просто спит. Мне надо поговорить с тобой наедине. У меня немного времени.

– Почему?

– Об этом не стоит сейчас рассказывать. Мне нужно будет уйти. Может быть, мы когда-нибудь ещё встретимся.

Чиж усмехнулся, подумав, что это звучит слишком оптимистично. Он не ждал, что сам проживёт больше недели. Хотя, если отец мёртв… Волос заметил усмешку и понял её, но тем не менее невозмутимо продолжил:

– Сейчас запомни главное. У вас всё будет хорошо. Никому больше не говори, что я жив. Даже братьям. А завтра, когда встанешь, перенеси из моего дома олыся к себе. Договорились?

– Да как же это: «Когда встанешь?» Я же уже никогда не встану…

– Ты сынок, запомнил? – назидательно оборвал его Волос. – А теперь спи.

Короткое сонное заклинание. Указательный палец бога коснулся лба Чижа. Парень сразу обмяк и упал на постель.

– Та-а-к, – произнёс бог, откидывая с сына шкуры. – Посмотрим, что у нас тут…

Ноги были в жутком состоянии. Развороченные мышцы, порванные сухожилия. Но это восстановить просто.

Волос сконцентрировался, представив увиденную только что картину, и стал в воображении менять её, стараясь привести всё к состоянию идеала. Когда он открыл глаза, от страшных ран на ногах Чижа не осталось даже следа.

А вот лихорадка… Волос напряг магическое зрение. Кошмарная картина. Тысячи, сотни тысяч маленьких, невидимых обычным глазом тварей терзали тело его сына, высасывали из него жизненные соки. Как с ними бороться? Ни огонь, ни вода, ни магия здесь не помогут. Не знал юный бог таких заклинаний.

Впрочем… Лихорадка не столь уж сильна. Немного липового цвета, зверобоя, сушеной малины, кувшинчик мёда. Малинка сумеет этим распорядиться. Болезнь и сама пройдёт.

* * *

«А как они дальше-то жить будут?» – задался вопросом Волос.

И немного подумав, решил «разгуляться».

Усыпил вообще всю деревню.

Поколдовал над копьями охотников, чтобы промаха не знали. Завалил пяток оленей, притащив туши в дом старшего сына. А среднему подарил два десятка кремниевых шаров, размером с детскую голову. Будут у общины и новые топоры, и ножи, и наконечники для стрел. Не придётся покупать всё это у соседей. Всё равно выменивать их не на что.

Детей своих он знал. Этим добром они со всей общиной поделятся.

Завершив дела, Волос в образе медведя встал у леса, глядя на деревушку.

Однако, надо бы как-то дать знак, что это он сделал. Пусть люди и не поймут, но нужно хоть какой-то «автограф» оставить.

На краю деревни, за его бывшим домом росла большущая берёза. Волос подошел к ней и своей медвежьей когтями процарапал на коре глубокие следы.

«Надо бы посмотреть, как у девчат дела. Да и другим деревням племени помочь следует,» – подумал Волос.

Он обвёл взглядом родные места, вздохнул и с громким хлопком растворился в воздухе. Хлопок магическим образом разбудил всех жителей деревни.

* * *

Сразу такой массы чудес жители деревни ещё никогда не видели. Горы мяса, куча драгоценного кремния, исцелённый Чиж! Это было легко связать со следами медвежьих когтей на берёзе у дома покойного шамана. А потом стали приходить со всех сторон слухи, что такие же чудеса творятся во всех деревнях племени. И везде на деревьях после обнаруживаются следы медвежьей лапы. Народ тут же решил, что это сам Когтистый старик – бог-медведь решил помочь племени в трудное время. На радостях в священных рощах быстренько соорудили идолов Когтистого старика и дружно стали приносить им жертвы. Глядя на это, и соседние племена всё чаще стали поминать медвежьего бога.

* * *

Молодой лось как-то сразу приглянулся Волосу. То ли он был чересчур доверчивым, то ли испытывал какую-то симпатию к новому божеству, но Волос ему тоже приглянулся. От щедрости душевной Волос потратил немало сил, чтобы превратить этого почти ещё лосёнка в само совершенство. «Мича», – назвал его Волос. На языке морт это значило «красивый». После нескольких сеансов божественной пластической хирургии Мича приобрёл шкуру небесно-голубого цвета, блестящие золотом рога и копыта, потрясающую силу и выносливость. Теперь он мог лёгким кивком рогов уложить противника по брачным играм, одним ударом копыта переломить хребет медведю, а при необходимости ускакать от них в три раза быстрее, чем обычный лось. Ну, а если всё это не поможет? Волос осознавал, что блестящие рога и голубая шкура – не самая лучшая маскировка в лесу. На этот случай юный бог сделал шкуру животного такой крепкой, что она стала недоступной ни зубам волка, ни стрелам охотников, ни даже каменному топору. Волос был уверен, что скоро лосихи будут ходить за Мичей табунами.

Юный бог частенько встречал лося в окрестностях своего дома. Время от времени Волос даже катался на Миче верхом, держась за шишки его нарастающих рогов. Мича не возражал.

Целую неделю бог летал по деревням своего родного племени и оказывал «гуманитарную помощь» бывшим соплеменникам. Домой даже не показывался. А вернувшись, вспомнил про Мича. Будто зеленоватый всполох промелькнул перед внутренним взором закрытых веками глаз. Будто сероватый дымок тонким щупальцем тронул грудь. Тревожно забилось сердце Волоса, предчувствуя беду.

Вышел на улицу и тут же вездесущие сороки поведали, что лось с блестящими рогами отправился далеко на восток.

Волос превратился в громадного волка, порыскал, взял след. Затем его тело стало расти, при этом становясь всё более туманным, прозрачным. Наконец, он стал совсем невидимым. Гигантский невидимый волк, голова которого была выше самых высоких деревьев, бежал по ведомому только ему следу. При этом волк тихо ругался: «Вот ведь деревянная голова! Куда его демоны потащили? Найдёт неприятностей на свои окорока!»

* * *

Сущность ликовала, предвкушая будущее удовольствие. Как же легко управлять этими глупцами, мнящими себя бессмертными богами. Как же просто плести паутину, куда неизменно попадают эти жирные самодовольные мухи.

Трое суток с небольшими перерывами на сон она гнала лосёнка на восток, навстречу его судьбе. Когда несчастное животное пыталось повернуть в другую сторону, сущность слегка касалась его сознания, и перед лосиным взором возникала жуткая оскаленная волчья пасть. Мича шарахался и в панике нёсся по предначертанному свыше пути. Вперёд, вперёд, вперёд. Навстречу уже несущейся со стороны восхода золотой колеснице бога грома…

* * *

Мича попал в беду. И развязка была неминуема. Лось нёсся по ровному, как стол, лугу. Мчался легко, быстро, будто у него не четыре, а восемь ног. Но за ним также легко и быстро мчалась пара прекрасных белоснежных коней. За собой они несли шикарную четырёхколёсную золотую колесницу, передок и борта которой были отделаны изумительными чеканными орнаментами. В колеснице стояли два странно одетых человека. Оба были могучего телосложения, красивы, высоки, безбороды, но зато с роскошными усищами. На головах чудные остроконечные шапки из бронзы, украшенные драгоценными камнями. Плечи защищены округлыми наплечниками из того же металла и широкими золотыми браслетами.

– Умри Шарабха! – орал кучер, щёлкая вожжами. – Убей его, Индра!

Стоящий за кучером человек раз за разом натягивал лук и посылал в Мича очередную стрелу с чудесным блестящим наконечником. Лось каждый раз изворачивался. Стрелы падали мимо цели.

– Увёртливый зверюга! – крикнул Индра.

Следующая стрела попала в шею лося. Но что она могла сделать его прочной шкуре?

– Настоящий Шарабха! Его не берёт наша бронза!

– Уйдёт же! Уйдёт! – бесновался кучер. – Ну, что ж ты, Индра!

– Заткнись, Ваю! От меня не уйдёт! – рявкнул стрелок.

Он бросил лук в висящий на борту специальный берестяной короб, надел на руки блестящие кольчужные рукавицы, подбитые изнутри грубым сукном и поднял со дна колесницы солидных размеров молот. Волос изумился. Орудие было из какого-то светлого серебристого камня. Волос почти не был знаком с металлами. А уж о железе вообще даже от стариков и путников ничего не слышал. Впрочем, владелец молота тоже не знал, что железо – один из самых распространённых металлов на Земле. Его молот, как впрочем, и кольчужные рукавицы, были сработаны из метеорита, таившего в себе колдовскую мощь вселенского Хаоса.

Индра крутанул молот вокруг головы и послал его в цель. Волосу показалось, что сверкнула молния. Мича упал с переломанной шеей. А Индра уже вновь держал молот в своей руке. Чудесное оружие само вернулось к хозяину.

Ваю натянул вожжи. Кони послушно замерли в нескольких метрах от убитого зверя. Ездоки вышли посмотреть добычу. Но при этом они оставили в колеснице своё оружие. Даже шлемы сняли. Оказалось, что Ваю всё-таки пониже ростом и волосы у него чёрные, как крыло галки, а Индра – рыжий.

– У-у-у, зверюга! Долго мы за ним гонялись! А рога-то и впрямь золотые! – по-детски радовался Ваю.

– Странная животина. Никогда таких не видел.

– Я ж говорю тебе, что это Шарабха! Ты, что? Легенды забыл?

– У Шарабхи восемь ног, а у этого – четыре. Ты считать разучился?

– Да какая разница? Может быть, он остальные четыре дома оставил, когда погулять выходил? Главное – рога золотые! Вот уж наши удивятся!

– М-да. Может…

Закончить Индра не успел. Он только хотел прикоснуться к чудесному животному, как буквально из ниоткуда перед ним появился громадный волчища. Широко расставленные лапы, вздыбленная шерсть, оскаленная пасть. Индра резко отшатнулся от чудовища, закрывающего путь к туше лося. Лошади, почуяв запах хищника вздыбились и в приступе панического страха рванулись прочь, унося с собой оружие Индры и Ваю.

– За что? – прохрипела оскаленная пасть волка.

Вместо ответа стена плотного воздуха шваркнула волка по морде, словно щитом отбросив его на несколько шагов назад. Волос при этом успел заметить, что Ваю сделал какие-то пасы руками.

В тот же миг на месте Индры появился огромный леопард. Оскаленные клыки, выпущенные когти, по-кошачьи выгнутая спина. Леопард был раза в два крупнее тех, что встречаются природе. Впрочем, его противник тоже был слишком велик для обычного жителя леса.

Глаза леопарда полыхнули жёлтым, уши прижались, задние ноги подобрались. Он готовился к прыжку. Решающему прыжку. Надо прикончить, растерзать эту сбитую с ног обнаглевшую тварь! Тварь, посмевшую рычать на самого бога грома – Индру! Для всех этих приготовлений требовались лишь секунды. Но в схватке время течёт по-иному.

Толчок, полёт. Ещё доля мгновения и когти, и зубы вонзятся в мягкую плоть… Но вместо волчьей шерсти они натыкаются на траву и чернозём. Эта рыжая с-собака сумела увернуться!

Волк ловко ушёл от удара леопарда и мог бы вцепиться тому в бок, но вместо этого он сделал гигантский прыжок в сторону, сбив с ног Ваю. Добираться до его глотки волк не стал. Он вновь совершил прыжок в сторону, оказавшись теперь за спиной леопарда, и, вставая на задние лапы, стал превращаться в медведя.

Леопард тем временем развернулся. Увидев встающего на дыбы волка, он ухмыльнулся и нацелился на незащищённый живот. Пятнистое тело распрямилось, как пружина. Его грациозный полёт был подобен молнии. Ярость, азарт, жажда крови слились воедино в душе Индры…

Могучая медвежья лапа резко прервала этот полёт, отвесив щедрую пощёчину по усатой щеке леопарда. Пятнистая туша мешком плюхнулась наземь. Голова безжизненно упала. Изо рта потекла тоненькая струйка крови.

Но в тот же миг пришёл в себя Ваю. Небольшой смерч обрушился на медведя и откинул того в сторону. Волос приземлился на все четыре лапы, но новая воздушная стена отбросила его ещё дальше. Это могло длиться бесконечно. Пора завязывать.

Волос сконцентрировал силу на валяющемся теле леопарда. Туша поднялось в воздух и со всего размаха врезалось в Ваю. Тот свалился от этого удара.

– Вот так! Будете знать, кто такой Волос!

Медведь глянул на безжизненное тело лося.

– Прощай, Мича. Я тебе уже ни чем не смогу помочь.

Фигура медведя начала увеличиваться в размерах и становиться какой-то нереально прозрачной. Затем совсем исчезла. И лишь Ваю, который пытался вылезти из-под тела Индры, специальным заклинанием обостривший своё божественное зрение, мог видеть как гигантская медвежья тень поплыла по воздуху на северо-запад, туда, где Степь граничила с Лесом.

* * *

Злобная безымянная сущность брезгливо отвела своё внимание от побитых богов. Ей было противно. Слабаки! Она же всё для них сделала. Драка должна была стать эпической битвой, о которой потом в веках слагали бы гимны и легенды. А эти безвольные слизняки по разу стукнули друг другу по морде и разбежались. Трусы! Даже подраться толком не сумели. Этот молодой даже фактором неожиданности нормально воспользоваться не смог. А она так рассчитывала кем-нибудь сегодня пообедать… Лучше всего на эту роль подходил Ваю. Хотя Индра тоже был бы хорош… Ну, ладно. Ей не впервой переживать разочарования. А этот молодой ещё ей послужит. Его жажда мести как раз нужна для выполнения нового грандиозного плана!

* * *

Наверное, и пяти минут не прошло с того мгновения, как перед Индрой возник злобный зверь. А последствия были катастрофическими. Кони с колесницей ускакали. Оружия нет. Индра больше похож на труп.

– Хотя нет, кажется, дышит. Дёрнули же его демоны драться в плотном теле. Так и убить могут, – бурчал Ваю, спихивая с себя тушу леопарда.

Наконец ему это удалось. Он с кряхтением встал на четвереньки и нагнулся над Индрой:

– Тоже мне, великий полководец, блистающая Ваджра богов. Сначала бы выяснил с кем дело имеешь, а потом бросался зубами скрежетать. Вот вечно ты так. Сначала делаешь, а потом думать начинаешь. Эк, он тебя приложил. Не иначе как зуб вышиб.

– У-у-уй…– простонал леопард, тяжко поворачивая голову.

– Ну, наконец-то! Значит, точно живой, – констатировал Ваю.

– У-уй-ди, зануда! Я всё слышал, помощничек хренов, – простонал леопард и тут же прижал лапу к щеке. – О-ой!

– Что? Зуб вышиб? – назойливо спросил Ваю. Интонация у него была заботливо-злорадной. Таким же тоном матери спрашивают ребёнка: «Ну, что заболел? А ведь я тебя предупреждала: не ешь мороженое на улице!»

– Нет! – резко приподняв голову, рявкнул леопард. – Он, поганец, мне щёку расцарапал. И внутри я… О-ох! Щека об зубы ободралась.

Леопард поморщился. Точнее это был уже не леопард. Индра постепенно превращался в человека. И гримаса больше напоминала человеческое лицо с кошачьим выражением.

Превращение закончилось.

– О-ох, – вновь протянул Индра. – В башке шумит. Как будто ведро сомы выпил. Сейчас. Посижу. Очухаюсь…

Несколько мгновений молчания. Индра сел в позу лотоса, держась обеими руками за голову, а Ваю внимательно смотрел на него. Во взгляде повелителя ветра читалась забота и жалость к незадачливому богу грома.

– Что это было, ветродуй?

– А я-то откуда знаю? – пожал плечами Ваю.

– Ну, не хрена себе ответ! Это чья земля? Ты у нас локапала или нет? Тебя же защитником северо-запада поставили. Вот и объясняй, чего в твоих землях творится! О-ой! – Индра опять схватился за голову. Крови на нём уже не было. Щека зажила. Но мозги на место ещё не встали.

– Похоже, мы нарвались на какого-то северного демона. Говорил он на языке морт, но нам, богам, к счастью, толмачи без надобности. Демону, кстати, тоже. Он себя назвал. По-нашему это звучит: Вала. Шарабха, похоже, был его. Демон попрощался и улетел в лес.

– Вот как? Мы что же? Будем терпеть выходки северных демонов? Ему это так не пройдёт! Мы ещё с ним потолкуем…– глаза Индры мстительно заблестели.

– Ты хочешь войны с Еном?

– Нет. Северные земли нас не интересуют. Но надо покумекать… Ну, ладно, пошли лошадей ловить…

Индра поднялся, слегка потянулся, расправил плечи и, будто бы невзначай, негромко проговорил:

– Нашим обо всём этом – ни слова.

Ваю посмотрел в глаза приятелю и, молча, понимающе кивнул.

* * *

Рассказчик внимательно посмотрел в окно, потом на гостей.

– Что-то, ребята, смеркаться стало. Не пора ли вам по домам?

Гости зашевелились, скидывая с себя очарование сказочного мира.

– Вот это да… – совершенно не в тему пошептал Иван. – А откуда здесь у нас индийские боги взялись?

– Как откуда? – удивился Николай Денисович. – Они ведь в ту пору ещё не были индийскими. Они жили на Урале. А в Индию многие из них гораздо позже вместе с ариями ушли.

– Дядя Коля, – влез в разговор Гаврилов, – а ведь получается, зря Косолапый думал, что без него всем лучше будет…

– Да, Серёжа. И вы все запомните: никогда не думайте, что мир без вас будет лучше. Мир – слишком тонко переплетённая сущность. Если вы здесь живёте, значит, у Творца в отношении вас есть какой-то план. Значит, что-то вы должны сделать. Нельзя сдаваться, пока игра не закончена.

Глава 4. Шурале, чуд и оборотень

* * *

Двое подростков, не спеша, бредут домой из школы. Какое-то время идут молча, потом один вздыхает и задаёт, мучивший его долгое время, вопрос:

– Серый, я вот всё про сочинение думаю, которое мы сейчас писали…

– А чего про него думать?

– Ну, во всех книгах только по любовь и пишут. Любовь, любовь. А есть она вообще эта любовь? Мне уже 15 лет стукнуло, а я понятия не имею, что это такое?

– Аника, чего это тебя перекосило?

– Да я серьёзно, Серый, может быть, выдумали эту самую любовь? Может быть, и нет её, а это простое самовнушение?

Серёга пожимает плечами.

– Отец мне недавно такую теорию задвинул. Любовь, говорит, это пониженная критичность к объекту влюблённости.

– Это как?

– Ты, вроде как, не замечаешь её недостатков. А если и замечаешь, то начинаешь их оправдывать. Длится такое обычно 3-4 года. И нужно для притирки молодой пары в первое время супружеской жизни и чтобы сразу не разбежались с рождением первенца. А дальше уже, как говорят, стерпится – слюбится.

– То есть всё-таки без самовнушения не обходится?

– Наверное. А ты чего? Влюбиться в кого решил? Думаешь, так просто?

– А чего? Годы-то идут. А сама эта любовь, похоже, с неба не свалится. Надо ж что-то делать.

– Хм… Йожкин корень… Ну, ты, блин, экспериментатор… Только кандидатуру надо подбирать с небольшим количеством недостатков. А то ведь в тебе надо пониженный уровень критичности выработать. Не со всеми это получится. Вон Любка Николаенко, к примеру…

Юрка представил образ двоечницы и неряхи Любки Николаенко и сморщился:

– Не-е-е, ме-е-е-е, бе-е-е…

– Бе-е-е, – поддержал друга Серёга, мотая головой с брезгливой физиономией.

И оба заржали.

– Не, ну, я не такой экстремал, – заявил Юрка. – Я про Ленку Светину…

– О! Дитя Света, что сидит перед тобой? – удивился Серёга. – Девочка с золотыми волосами…А не глуповата она для тебя?

– Да ты чё?

– Всё. Молчу, молчу. Вижу, порог критического восприятия уже снижен. Что я могу для тебя сделать, друг мой? – патетически вопросил Гаврилов, и тут же ответил. – Мы с Ольгой Булановой собираемся в кино в субботу. Хочешь, она Ленку прихватит? Они, вроде как, корешатся время от времени…

– Серый! Ты настоящий друг! Слушай, а, может, махнём сейчас на великах в деревню к дяде Коле. Послушаем его сказку?

– А уроки?

– Ой, да чего там делать? Физра – не в счёт. Литературу после сегодняшнего сочинения не задали. Алгебру три номера да по истории один параграф. Полчаса делов. Завтра в школе сделаем. И давай, Ваньку тоже совратим…

* * *

Дома, глядя на себя в зеркало, Юрка думал, что он, конечно, не Ален Делон, но ведь точно симпатичнее Челентано. А девки на него почему-то не вешаются. Если так дальше пойдёт, можно ведь без жены и детей остаться. А это, значит, жизнь – зазря. И если гора не идёт к Магомеду, то пора Магомеду самому за горами побегать.

Тут где-то на фоне сознания кошачьим коготком по сердцу царапнуло одно прошлогоднее воспоминание. Дело ещё в конце 7 класса было. Валерка Воробьёва вдруг стала оказывать ему мелкие знаки внимания. По душе Лерка была девчонкой хорошей, но узкое лицо и слишком большой нос делали её похожей не на воробья, а скорее на грача. Впрочем, биологичка, вроде бы говорила, что грачи принадлежат к отряду воробьиных… Да не важно. Важно, что Юрка не хотел, чтобы у его детей был такой же клюв. И просто представить себя гуляющим под руку с этой птицей не мог. Поэтому Юрка Лерку от себя оттолкнул. Преднамеренно, грубо и однозначно. Воспользовался какой-то вознёй, затеянной одноклассниками. Лерка тогда попыталась втянуть его в эту игру, слегка пихнула плечом. А он развернулся и обоими руками толкнул её в грудь со словами: «Отстань от меня!» Воробьёва обиделась и больше не приставала.

Юрке до неё не было дела. То есть ему хотелось, чтобы не было дела. Он даже убеждал себя, что поступил абсолютно правильно. Относись он к ней нормально, девчонка нафантазировала бы себе всяких глупостей, а потом пережила бы страшный облом. Но в глубине души Юрка чувствовал, что поступил с Леркой как-то… неправильно.

* * *

Николай Денисович встретил троицу приятелей, будто званых гостей, чаем и пирогами с крольчатиной. Очень кстати оказались, так как наша троица подорвалась в путь, не пообедав. Пока парни уплетали угощение, дед начал рассказ.

* * *

Пришёл июнь. Правда, на Земле ещё никто не знал, что этот месяц называется июнем. Римляне это название придумать не успели. Да и самих римлян история ещё не придумала. В лесах северо-восточной Европы месяц называли именем горностая[1]. Но это никак не меняло того факта, что июнь всё-таки наступил. Хотя погода в те дни стояла премерзкая. Уже неделю почти без перерывов моросил холодный по-осеннему мелкий дождь. Резкие порывы ветра наводили на людей страх. Время от времени в лесу ветер валил на землю подгнившие деревья, ломал слабые сучья на здоровых стволах. В его завываниях чувствовалось что-то чуждое и враждебное.

Настроение было такое же мерзкое, как погода. В центре большого круглого зала в выложенном камнями очаге потрескивали дрова. Дым белым столбом уходил вверх. Там в крыше проделана аккуратная дыра. Через неё был виден кусочек белёсо-серого неба и рвущиеся в дом мелкие капельки дождя.

Единственной мебелью в зале были нары, сделанные из пары брёвен и толстых жердей. На жерди была брошена изрядная охапка сена, которую сверху застелили различными шкурами. На этих шкурах и лежал хозяин дома. Вернее было бы сказать, что он сидел, прижавшись спиной к стене, закопавшись в вороха шкур. Впрочем, не знаю, годится ли фраза «закопавшись в шкуры» для качка-великана с рожей, увидев которую ночью в глухом переулке, любой человек с радостью отдал бы не только всё своё имущество, но и последнюю рубаху вместе со штанами. Волос горевал нынче в таком облике. Чёрные глаза страдальца подёрнулись пьяной дымкой. Чёрные волосы растрёпаны, густая чёрная борода – всклокочена.

Рядом стоял кувшин с медовухой. Время от времени Волос прикладывался к нему. Но не слишком часто, потому как был занят. На полу в ряд стояло с десяток глиняных кувшинов. Волос взглядом поднимал один из них и шваркал его о противоположную стену зала. Глиняные брызги, летящие в разные стороны, имитировали ощущения действия и власти. Затем, чуть полюбовавшись работой, он поднимал другой кувшин и повторял процедуру. Крушение невинной посуды слегка успокаивало. Когда кувшины заканчивались, бог приказывал осколкам принять прежнюю форму. Порою они склеивались не так, как надо, но Волоса это не волновало. Главное, чтобы это «творение» можно было вновь шваркнуть об стену.

Божество горевало, пребывая в длительном запое. И дело тут не только в Миче. Он был всего лишь глупым лосёнком, каких в лесах можно найти тысячи. Божество жалело себя. Как будто вновь к нему вернулась прежняя людская жизнь. Скучная, бессмысленная, обречённая на постоянные потери. А тут ещё эти чужаки. Как их там звали? Рыжий – Индра, чёрный – Ваю? Волос понимал их язык. Но это был чужой язык. В окрестных лесах никто так не говорил. Они были сильны. Возможно даже сильнее Волоса. Он просто застал их врасплох. Несомненно, это были боги. Рыжий так ловко обернулся кошкой. А чёрный командовал ветром. И ещё эти лошади, повозка… В лесу на такой не поездишь. Они пришли с востока. Издалека. И ещё эта блестящая штука, похожая на молнию… Страшная вещь. Орудие убийц, а не охотников.

Вдоволь наразмышлявшись, Волос пришёл к выводу, что о чужаках надо узнать как можно больше… И отомстить. Красиво отомстить. И жестоко.

Додумавшись до такой сладкой мысли, Волос ухмыльнулся и выпил одним глотком оставшуюся половину кувшина. Размахнувшись, он запустил пустую посудину в стену. Порадовался звуку и виду крушения. Затем улёгся поудобнее на нарах и захрапел.

Но спокойный сон продолжался недолго. Сначала появился чёрный дым, переливающийся зелёными сполохами, а потом в этом дыму прорисовалась мёртвая голова Мича. Время от времени её заслоняли хохочущие и гримасничающие рожи Индры и Ваю. А над весем этим в ритме сердечного биения пульсировала одна только мысль: «Месть. Месть. Месть. Месть».

_______

[1] Древний финно-угорский календарь делил год на два периода и 9 неравных месяцев. Период весенне-летний: I.  22 марта – 27 апреля = месяц медведя; II. 28 апреля – 02 июня = месяц оленя; III.  03 июня – 04 июля = месяц горностая; IV. 05 июля – 09 августа = месяц росомахи. Период осенне-зимний:

V. 10 августа – 04 октября = месяц лося; VI. 05 октября – 19 декабря = месяц выдры; VII. 20 декабря – 24 января = месяц лисицы; VIII. 25 января – 21 февраля = месяц белки; IX. 22 февраля – 21 марта = месяц куницы. Древнейший календарь обнаружен на бронзовом кольце, найденном в 1975 году на левом берегу реки Вычегда близ деревни Сторожевск (Корткеросск, Коми, Россия). Археолог К.Кольцов датировал находку рубежом I-II тысячелетий н.э.

* * *

Темная южная ночь. На невысоком холме посреди степи горит костёр. Вокруг него расположились трое мужчин. Из-под красно-коричневых шерстяных плащей видны белые шерстяные рубахи, украшенные у шеи и на рукавах красными вышитыми узорами, в которых поблёскивают мелкие стеклянные бусинки. Дополняли костюм коричневые кожаные штаны, а завершала – кожаная обувь, похожая на индейские мокасины. Лежащие рядом с мужчинами тюки говорили о том, что эти трое находятся в пути по торговой надобности.

На склоне холма паслись стреноженные кони. Красивые, мощные… тяжеловозы. Не боевые скакуны, но в хозяйстве гораздо полезнее. И характер покладистее.

Мужчины были заняты разговором и совсем не заботились о безопасности. В то время здешняя степь была ещё спокойным местом. Люди им не страшны, а волки летом предпочтут более лёгкую добычу.

– Каждый год всё суше и суше. Уже целую луну не было дождей! А что начнётся, если дождей не будет до следующего полнолуния? – горячо говорил юноша лет шестнадцати.

Его спутники дружно поглядели поверх костра на серебристо-жёлтый круг луны.

– Не кипятись, Цалгос. Боги не допустят такого, – лениво пробурчал крепыш средних лет с удивительно кудрявой головой. – Где это видано, чтобы два полнолуния дождей не было?

– Вот тут ты, Орик, не прав, – мрачно проговорил третий мужчина, самый старший из них. – Помнишь, тот год, когда Вануарка («Укротитель волка») своё имя получил? Ты, конечно, был тогда вдвое моложе, чем сейчас, но всё же – не младенец. Тогда, как раз, два полнолуния дождя и не было. Вся степь высохла. Стада держали у рек, а кормить их уже летом пришлось ветками деревьев, что растут в балках и по берегам. Реки, что брали исток в степи, пересохли. Только большие, что текут из северных лесов, были полноводны

– Помню я этот год, помню. Только дед Цахил говорил, что такое раз в сто лет бывает. А он сам, небось, больше прожил, а такого не помнил. А ещё он говорит, что засуха – это наказание за испорченность людей, за то, что богов мы забыли и жертвы им малые приносим. Вот ты, Асар, давно жертвовал? А? Вот то-то же! А допечёт – пойдёшь к жрецу с барашком. И все пойдут. Вот тогда боги милость и проявят. Не оставят они нас без помощи.

При упоминании о жертвах тот, кого назвали Асаром (на русский язык это имя можно перевести, как «Безголовый»), поморщился:

– Боги оставили нас.

– Это точно, – усмехнулся Орик. – Даже наш покровитель Митра не заглядывает к нам на север, наверное, с той поры, как тебя Безголовым прозвали.

Цалгос хихикнул, показывая, что он в курсе этой истории. Асар же помрачнел и с небольшой долей злости ответил:

– Зато он частенько наведывается в Хастин к нашему дорогому радже Митрену. Не даром же в имени раджи звучит «потомок Митры». Хотя я лично лет двадцать назад видел нашего прежнего повелителя. И скажу вам с уверенностью, что прошлый и нынешний раджа похожи друг на друга, как две капли воды. Но Митре-то, наверное, было приятно, что младшего назвали в его честь. Не даром же он теперь так опекает его дочку.

– Только вот Митра – исключение. Да и кроме семьи раджи его у нас ничего не интересует, – вступил вновь в разговор Цалгос. – Дед Цахил говорит, что боги оставили нас ещё в те давние времена, когда большинство племён ушли за Великую Волчью реку. И даже раньше. Он от своего деда слышал, что боги стали редко навещать наши деревни уже после заселения земель за Рахой.

– Оно и понятно, – поддержал Асар. – Раз они построили себе город на горе Меру, то там и живут. Далеко оттуда до здешних мест.

– Ну, что вы такое говорите? – расстроено начал Орик. – Ваю и Индра очень часто охотятся в наших местах. Сколько раз я видел их золотую колесницу, несущуюся по небу в сопровождении скачущего в клубящихся тучах воинства марутов! О, как сверкает в это время ваджра могучего Индры!

Асар опять криво ухмыльнулся:

– Ты, Орик, в каждой грозе готов Индру с марутами увидеть. Уж не сказителем ли стать собираешься? Жаль только забыл, что ты – не яйцеголовый брахман. Всем ты хорош, Орик, но той штукой, что у тебя пока на плечах торчит, не вышел. А круглоголовые вайшью, подобные тебе и мне, как нас учили, могут только в земле ковыряться, да хвосты коровам крутить…

Орик явно обиделся. Его лицо покраснело, даже кулаки сжались.

– Привет, парни, – прозвучал над костром могучий, но спокойный бас.

Все трое резко вскинули головы и увидели через огонь высокую богатырского сложения чёрную фигуру.

– Вот демон! Ты кто такой?! – выпалил Асар, хватаясь за лежавший под рукой боевой каменный топор, и поднимаясь на ноги.

Орик тоже схватился за свой топор, а Цалгос просто вскочил на ноги, сжимая правой рукой висевший на шее амулет.

– Ну, чё всполошились? Странник я. Дубинки-то положите. Мир вашему очагу, – сказал гигант, скидывая с себя тяжёлую заплечную торбу и бесцеремонно усаживаясь у костра. Одет он был во всё чёрное. Чёрные сапоги без каблуков, такого же цвета кожаные штаны и короткая куртка без рукавов. Только на поясе светилась золотая пряжка в виде сцепившихся в смертельной схватке волка и орла. Широкое бородатое лицо незнакомца с горящими в свете костра пронзительно-чёрными глазами наводило страх. Но прямой угрозы на лице не читалось.

– Ну, что ж вы стоите? – продолжил он, оглядев всех троих насмешливым взглядом. – Или у вас так принято гостей встречать? Присаживайтесь, пожалуйста. Трапезу со мною не разделите?

С этими словами странник извлёк из торбы громадный олений окорок и глиняный кувшин, запечатанный воском. И как это только у него там уместилось? Из-за пояса он достал кремниевый нож и стал деловито отпиливать им куски копчёного мяса.

– На вот, малый, прими в знак мира, – проговорил незнакомец, протягивая изрядный кусок мяса Цалгосу. Тот осторожно взял, хотел было попробовать, но увидев запрещающий знак Асара, просто сел, держа кусок в руке.

Странник между тем одарил мясом остальных. Все вновь расселись возле костра, но троица хозяев по-прежнему настороженно смотрела на гостя.

– Да что ж вы не едите-то? – удивился тот. – А-а-а! Боитесь, что отравлено. Понятно.

С этими словами гость отпилил кусок себе и смачно впился в него зубами, прорычав:

– Добрый олешек попался.

Троица, увидев это, также принялась уплетать мясо.

– Ну, хорошо, еду мы разделили. Здесь и сейчас мы больше не враги, – произнёс, наконец, Асар. – Но ты так и не назвал себя. И не сказал, что тебе от нас нужно.

– Хм… Что в имени тебе моём? Вот тебя, к примеру, Безголовым почему зовут?

– Ну, – засмущался Асар, – были дела по молодости…

– Вот видишь. Для меня это имя ничего не говорит, потому что я твоих грехов молодецких не знаю. Ты меня тоже не знаешь. Так что зови просто Странником. А хочешь – Волосатым. Видишь, какая у меня бородища? Да хоть горшком назови, только на огонь не ставь. А что мне надо? Тепла от костра, да хорошей беседы с приятными людьми. Неужто пожалеете? Ну, а для лучшей беседы я тут припас кувшинчик со свежей медовухой. Хорошо пойло! Из прошлогоднего мёда.

Странник расковырял восковую печать, вытащил пробку и, сделав добрый глоток, передал соседу слева – Орику. Он начал с небольшого глоточка. Попробовал пойло языком, ощутив медово-сладкий вкус. Глаза его радостно округлились. И он жадно припал к кувшину. Не надолго. С сожалением оторвался и отдал Асару. Тот с показным равнодушием сделал несколько глотков и передал кувшин Цалгосу:

– Осторожнее. Я такое уже пробовал. Штука коварнее кумыса. Много не пей.

– И откуда ж ты такой взялся, мил человек? – обратился он к Страннику, утирая рукавом губы.

– Так… э-э-э из тех же ворот, что и весь народ, – развёл руками тот.

– И мы, сидя здесь на холме, не заметили, как ты подошёл?

– Ночь тёмная, а я весь в чёрном, – вновь отшутился Странник. – Иду, слышу беседа интересная. Дай, думаю, посижу у огонька, погреюсь. Авось что новое узнаю. А что это за гора такая – Меру?

– Чудной ты какой-то, – вставил своё слово Орик. – По-нашему говоришь хорошо, но не наш…

– Не ваш. Точно. С севера я. Из лесов. А по-вашему говорить – выучился. Я вообще очень способный.

– Оно и видно, – усмехнулся Асар.

– Так что насчёт Меру?

– Хм… Орик, ты у нас сегодня за сказителя. Не поможешь гостю?

– Да иди ты, Асар…– огрызнулся кудрявый. – Сам сказывай.

– Да ладно, не скромничай. Не даром же ты учеником брахмана хотел стать. Я бы твой рассказ тоже с удовольствием послушал…

Орик, надув губы, помолчал немного, потом пожал плечами и сменил гнев на милость:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.