Олла Дез
Клариса. По ту сторону холста

Пролог. «Демон сидящий»

…Я пишу Демона, то есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу ещё со временем, а «демоническое» – полуобнажённая, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами.

Михаил Врубель. 22 мая 1890 года

Море было прекрасно. Оно шумело и набрасывалось на скалы, в вечном стремлении стереть их с лица земли, отодвинуть, побороть. Но скалы продолжали стоять огромным черным монолитом, не обращая никакого внимание на суету у своего подножья.

Так и двум магам, стоящим на вершине скал, до волн не было никакого дела. Два седых старца с гневом и ненавистью смотрели друг на друга. Им не было нужды перекрикивать шум волн. Они прекрасно слышали друг друга. Их непримиримая вражда длилась слишком долго. Слишком велик был путь ненависти, который они прошли. И как итог, эта дорога длиною в жизнь утомила обоих. Но не один из них не хотел сдавать своих позиций.

– Ты никогда не сможешь победить! Мы должны закончить это здесь и сейчас. Откажись от своих безумных планов, пока не свершилось необратимое, – но в голосе мага не было былого задора и уверенности.

– Правда на моей стороне. Нельзя разделять людей. У всех должны быть равные возможности, – устало отвечал другой, в глубине души понимая всю бессмысленность давнего спора.

– Если все будут обладать магическим потенциалом, у аристократии и правящей верхушки не будет контроля над толпой, – в который раз приводя этот аргумент, не согласился маг.

– А ты не думал, что это надуманный контроль? Что власть должна быть честной, справедливой, и заботиться должна обо всех, а не только о себе. Тогда и возмущенной толпы не будет. И если это произойдет, власть задумается. – Ветер трепал седые волосы, развивал полы длинных мантий, но маги были слишком увлечены, и даже надвигающаяся с моря буря не привлекала их внимания.

– Все равно тогда будет деление на сильных и слабых магов. Ты ничего не изменишь, дав простолюдинам магию! – продолжал настаивать на своем первый маг.

– Я уравняю шансы каждого на что-то лучшее. И не забывай про продолжительность жизни. Она увеличится благодаря магии на пятьдесят, а у кого-то и семьдесят лет! Продлит молодость и юность, самую чудесную пору нашей жизни! Разве это не прекрасно? – А буря все ближе, все выше волны.

– Ты так наивен. Сколько тебе уже лет, а продолжаешь верить в сказки. Если человек ничего из себя не представляет, то какое значение имеет, сколько времени он ходит по этой земле? Сотню лет? Две сотни? Это не важно, если они наполнены пустотой и никчемностью! – Волны с грохотом разбивались на мельчайшие брызги и снова бессильно возвращались в родную стихию.

– Не будет пустоты. Будет смысл и желание жить. И творить тоже. А главное – любить. Любить всё вокруг. Любить природу, детей, женщину рядом, дело, которым занимаешься. Любить и творить – это ли не прекрасно? – Буря медленно и уверенно надвигалась на скалу, где стояли маги.

– И что будет, если ты осуществишь свой отчаянный проект? Хаос. Анархия. Они не справятся с хлынувшей на них магией. Их никто не учил. И вместо твоей всеобщей любви будет смерть и разрушение! – И вот уже буря над скалой.

– Нет. Мои расчеты верны. И все кто сейчас не обладает магией, получит её в незначительном количестве. А вот дети, которые родятся в следующем поколении, будут обладать магией в полном объеме. Среди них будут и сильные маги, с которыми придется считаться. – Порывы ветра смогли бы смести любого со скалы, но только не двух старых магов.

– А если ты ошибся в своих расчетах, старый упрямец? Что тогда? – молния ударила рядом, и почти сразу громовой раскат прогрохотал над головами.

– Риск, безусловно, есть, но я готов пойти на него для дальнейшего процветания нашего мира. – И снова молния расчертила огнем небосвод.

– Нет. Прости, старый враг. Я не могу этого допустить. Я пожертвую своей магией и до конца отведенного мне срока останусь простым человеком, но я пресеку твою проклятую богом идею!

И маг, протянув руки к сходящим с ума небесам, призывая древнюю, беснующуюся магию. Его оппонент с нарастающим ужасом наблюдал за разверзнутыми над ними небесами. И вот в нависающих тяжелых тучах, образовалась воронка, в которую вихрем понеслась магия, льющаяся из пальцев мага. Вспыхнувшая молния озарила золотую чашу, инкрустированную самоцветами, в самом центре воронки.

– Мой магический Грааль! – закричал второй маг и упал на колени, не выдержав развернувшейся перед ним картины.

А воронка вращалась все сильнее, и вот уже чаша внутри нее заполнилась магией до предела. Страшный грохот потряс скалу, казалось, до основания, но находящиеся на ней маги остались невредимы. Воронка замедлила свое движение, и вот вспышка магического огня озарила пространство, а чаша растворилась в этом свете.

– Я не смог его уничтожить. Он слишком силен. Слишком большое количество магов пожертвовали свою магию на его создание. Но я сумел его спрятать так, что ни один человек в этом мире не сможет его отыскать – устало опустился радом с давним врагом на скалу уже не маг, а просто старый человек.

– Не один человек из этого мира? Так ты сказал, мой дорогой враг? – А буря между тем не закончилась, она всего лишь утихла, но не на много. Маг встал и продолжил, – Я пожертвую свою магию и жизнь, но теперь Грааль будет воплощаться в стихах, картинах, сказках, легендах. Люди и сами не будут этого понимать, но они проложат дорогу к его местонахождению. И будут приходить в наш мир переселенцы из других миров. И кто-то из них сумеет разгадать шифр, может через сотни лет. Однажды этот кто-то найдёт этот пусть, и свой в том числе. Я оставляю это пророчество на земле. Слова сказаны. Их не уничтожить.

И снова небеса взбунтовались и закипели, и вновь воронка вытягивала магию из рук старого волшебника. Но на этот раз вместе с магией уходила и жизнь. И вот уже бездыханный труп упал на скалу, тучи рассеялись и солнце осветило все вокруг. И сгорбленную фигуру старика, рыдающего над трупом своего врага. Или быть может все же друга?

Наконец старик вытер мантией слезы и встал. Ему нужно вернуться. Поведать о случившемся Совету магов. Или умолчать о содеянном? Оставить ли распоряжения на будущее. Или предать всё забвению?

В конце концов, что может сделать один человек?

Глава 1. «Девочка с персиками»

Поди, разбери, где счастье, где несчастье.

Валентин Серов

Проходя по залам провинциального музея, я думала, что только меня могло так угораздить. Я приехала на дачу к школьной подруге, с которой не виделась довольно давно. В школе мы неплохо ладили, но потом как водится, наши пути разошлись. И тут эта жара. Лето побило многолетние температурные рекорды. Пожары полыхали, фонтаны не спасали, поливальные машины не справлялись. И тут школьная подруга приглашает к себе на выходные, на дачу. Речка, шашлык, поболтать о старых друзьях и школьных годах. Казалось так заманчиво. Но на деле все вышло совсем не так. Этот женат, трое детишек, эта за мужем уже третий раз. Тот умер. Этот спился. Я знала, что именно так, скорее всего и произойдет. Но почему то наивно думала, что мы обсудим веселые моменты из детства, юности. Вспомним учителей с легким налетом грусти. Выпускной. И снова, на какое-то время перенесемся в пору не отягощенного проблемами детства. Но это не получилось.

К концу субботы я думала, что хуже уже быть не может. Но выяснилось, что это мы еще просто мою скромную персону не обсуждали. А что с образованием не сложилось? Ах, мама болела. А что замуж не вышла? не звал никто? А что с зарплатой? Гроши? У тебя и кошка имеется? Клара, а почему ты не худеешь-то?

Кошки у меня не было. А все остальное действительно было так. Я не была ущербной или,как меня пытались выставить, глупой, необразованной, толстухой. Да, я работала в магазине, но была окружена прекрасными людьми, готовыми помочь, одолжить денег. Может, мне просто везло на таких людей. И я была счастлива в окружении друзей, коллег и любимых книг. У меня не получилось с личной жизнью. Возможно, в этом действительно моя вина. И у меня и правда, лишний вес. Но я так люблю вместе с любимой вкусняшкой, посидеть перед телевизором с каким-нибудь интересным фильмом. Или взяв вазочку мороженного, углубиться в новый роман.

Нужно ли меня за это осуждать или судить? Я так не думаю. Моя жизнь и не вписывается в рекламный ролик с идеальной фигурой, тремя детьми и мужем миллионером, но это моя жизнь. И она такая, какая есть. И она, в конце концов, еще не закончилась. И ведь никто не знает, что там за поворотом?

От подруги я в итоге сбежала. Разыграла срочный звонок и сбежала. Мне хотелось вызвать такси, но с деньгами было не очень, и я пошла на остановку. Там выяснилось, что нужный мне автобус будет только через два часа. И вот я очутилась одна в душном, провинциальном, краеведческом музее. Я всегда любила музеи. Пока был жив папа, он всегда меня таскал еще маленькую на выставки и вернисажи, которые проходили в городе. А потом мама старалась всячески поддержать эту традицию. «Лучше не, но зато съездить в другой город на экскурсию», – всегда говорила мне она. И я всегда любила картины. Они меня завораживали.

И вот я стою перед ничем не примечательным пейзажем. Неизвестный художник. Пейзаж отображал виды вокруг города. На переднем плане деревянный мостик, пруд, в котором плавают белые лебеди. Просто идиллия. На картине нет ни изюминки, ни содержания. А плавающие в пруди лебеди будто списаны с коробки конфет.

Я была во всем зале одна. Несмотря на воскресный день, народу не было. Лето, жара, хочется купаться, а не по музеям ходить. Смотрители музея, продав мне билет, посмотрели, да и отпустили с миром. Не похожа я на разрушительницу витрин или вандала с кислотой. И вот я стою ни пред чем не примечательной картиной и чувствую что-то странное. Мне ужасно хочется до нее дотронуться, просто до зуда в ладонях. Раньше я никогда не испытывала подобного, и прекрасно знаю, что делать это нельзя.

Что все манипуляции нужно проводить в перчатках. А вот таким, как я – лучше вообще не прикасаться. Что недаром все достаточно ценные полотна находятся под стеклом. Но вот почему-то ужасно хочется. Хочется? Перехочется!

Я развернулась и пошла в следующий зал. Побродив по ним, я поняла, что время на исходе. Нужно уходить, иначе опоздаю на автобус. И вот, отправляясь на выход, я опять прохожу мимо притягивающего, словно магнитом, полотна. Да что ж такое-то! Я воровато оглядываюсь. Чувствую себя просто мальчишкой, который тыкает в глаза и клюв бронзовой птице в музее в одноименной книге. Но они там клад искали, и у них клюв открывался. А что может открыться у картины? Почему я не могу удержаться?

Я аккуратно, подушечками пальцев, провела по раме. Обычной резной раме, какая бывает у сотни картин. А потом медленно и завороженно прикоснулась к картине. Я коснулась деревянного мостика с изогнутыми перилами, а потом меня стала неудержимо манить вода, и я дотронулась до этой манящей водной глубины.

У меня закружилась голова. Наверное, жара. От нахлынувших ощущений я зажмурилась. На меня вдруг подул холодный ветер, как из распахнутого зимой окна. Морозный и жгучий. Я пила его и мне даже показалось, что я куда-то лечу, растворяюсь в этом холоде. После летней, одуряющей жары этот холод не показался мне могильным и страшным. Наоборот. Я приняла его с восторгом. Страха не было, только удовольствие и наслаждение. Я покрепче зажмурила глаза и продолжала наслаждаться холодными иголочками снега. Иголочки впивались в меня, делая меня легкой, почти невесомой.

А дальше произошло то что, наверное, следовало ожидать. Заорала сирена.

Ну а что я хотела? Грязными руками, еще, и липкими от жары, я дотронулась до произведения искусства девятнадцатого века. Сейчас будет штраф, полиция, акт. Хорошо еще, если порчу имущества не приплетут. Главное, чтобы не попытку кражи. А то, как в той считалочке, в честь которой меня и назвали:

«Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла лорнет».

Чистой воды хулиганство с их стороны. Ну, зачем Карлу кораллы? А Кларе лорнет? Тоже наверняка не нужен. Так. Надо набираться мужества и открыть глаза.

Ой. А, где это я? Ничего похожего на музей, в котором я была минуту назад. Да. Я была в музее. Но это совершенно другой музей. Картины на стенах так же висели, были и диванчики, и стулья, расставленные для желающих присесть, и даже в углу стояла пожилая дама с лорнетом, направленным в мою сторону. Ну вот, Клара. Ты хотела лорнет? Прими и распишись. Только вот это была не старушка в очках. А была там высокая статная дама, в длинном платье и с лорнетом на длинной ручке. На мой взгляд, ручка была даже слишком длинной. Мозг, наверное, отказывается принимать общую картину, и цепляется за эту ручку. Я перевела испуганный взгляд с дамы на высокого мужчину, обнимающего белокурую девушку. На девушке также было длинное платье в пол, а мужчина был одет в нечто напоминающее сюртук? Или это удлинённый пиджак? Или это вообще фрак? Как это назвать? И где я? Они все трое смотрели на меня с удивлением и легким опасением.

А я наконец перевела взгляд на собственные ноги. Почему на ноги? Потому что только сейчас почувствовала, что они мокрые. Да, мокрые. И стою я почему-то в луже на деревянном полу… узор на паркете красивый. И откуда лужа? С меня натекла. А почему я мокрая? И почему я такая худая? Мокрый сарафан как-то очень подозрительно меня обтягивал. И ноги в босоножках тоже болтались. А еще бретелька так и норовила сползти.

Я похудела? Я взглянула на свои руки и снова поразилась. Несколько лет назад меня покусала собака. Как итог – огромный шрам. Его не было. Они длинными мокрыми прядями свисали с плеч. С них тоже ручейком бежала вода. У меня же короткая стрижка?

Между тем сирена продолжала надрываться, послышался топот. К нам бежали какие-то люди в незнакомой мне форме. Еще мужчины в их странных фраках. Они вежливо оттеснили пожилую даму и мужчину с девушкой из залы и дружно уставились на меня. А я что? Я ничего. Я мимо проходила. И тут один из них что-то сказал на незнакомом мне языке, показывая куда-то за мою спину. Вот смотрела же много фильмов и знаю, что это отвлекающий маневр. Но все равно обернулась. Но это был не маневр.

За моей спиной висела картина. Она была даже чем-то похожа на ту, что я тогда так неосмотрительно коснулась… Общее было только то, что это тоже был пейзаж. И на нем была вода. И сейчас этой воды было явно недостаточно. Так как кое-где берег был обнажен, а трава росла заметно выше. И еще мне, наверное, показалось, но вода слегка волновалась… Как будто в нее бросили камешек, и волны разошлись в разные стороны. Но, наверное, это просто оптический прием такой? Это же картина. Все остальное на ней было неподвижно. И деревья стояли замерев. И облака по небу не плыли. Да и вода с каждым мгновением, что я на нее смотрела все меньше и меньше двигалась. И вот уже она тоже застыла. Наверное, показалось. И я снова перевела взгляд на окружавших меня мужчин. Они близко ко мне не подходили. Окружили полукругом и смотрели настороженно. Между собой переговаривались на незнакомом мне языке. Но когда я решилась сделать шаг из лужи, они решительно протянули вперед руки в понятном на всех языках останавливающем жесте. Раз я такая страшная, постою еще в луже.

Наконец вопившая сирена смолкла, и в нашу сторону решительно зашагал пожилой мужчина. От него исходила такая сила и мощь, что совсем не вязалось с его абсолютно седыми волосами и морщинистым лицом. Мужчина решительно шагал по коридору, за его спиной тоже шли какие-то люди. Войдя в зал, в котором я стояла, он двинулся к нам. Он мне напомнил пирата. Но только вот доброго пирата. Хотя таких, наверное, не бывает. Но пусть будет исключением. Полукруг из людей дрогнул и расступился, давая ему дорогу. Он подошел ко мне на расстоянии метра и стал молча рассматривать. Такую всю красивую, мокрую, в облепившем меня сарафане и в луже. Красота неземная. Это я еще свое лицо не видела.

Видно что-то такое отразилось в моих глазах, потому что мужчина вдруг улыбнулся и, протянув руку, ласково коснулся моей головы. А дальше я поплыла, поплыла и кажется, уснула.

Проснулась я, лежа, судя по всему, на больничной койке. Это явно была больница. Я осмотрела себя. На мне была длинная до пят рубашка, и я была укрыта самым обычным одеялом. Ни тебе волшебных летающих предметов, ни магического кристалла в поле видимости не было. Обидно как-то. Я явно попала в другой мир, мое тело изменилось, мир – тоже, а летающих предметов нет. Но как бы там ни было, нужно вставать и осваиваться. Язык изучать, выяснять вообще, где я. Я тут насовсем или меня вернут? Стандартный набор вопросов попаданок.

Но ноги с кровати я спустить не успела. В палату вошла женщина. Наверное, это все-таки палата. Белые стены и потолок. Кровать и тумбочка. Больше и нет ничего. Мне еще очень хочется в это верить. И еще хочется верить, что я тут не навсегда. Женщина поставила на стол стакан с какой-то жидкостью и жестом приказала мне выпить. Выпила. А смысл ругаться и отказываться? Мало ли, какие у них другие способы это в меня влить имеются. Женщину явно обрадовала моя реакция и она, кивнув, вышла. А на меня накатила сонливость. Куда-то идти, выяснять что-то желание пропало. И я, укутавшись совсем в не магическое одеяло, снова уснула.

Когда снова проснулась, на улице был день. В окошко светило солнце. Я собиралась встать, когда опять вошла та же женщина. Она, ни слова не говоря, отвела меня в ванну. Вполне себе стандартную ванну. И вот опять никакой магии. Наверное, она мне привиделась тогда на картине. А может все это вообще мне привиделось из-за жары? Может это просто солнечный удар? Прямо по темечку?

Женщина проводила меня назад в палату, все так же молча. Потом быстро вернулась, протянув мне платье. Оно было длинное, достаточно простое. И полностью закрытое. Она помогла мне с тесемками и так же молча велела следовать за ней. Мы шли по длинному коридору, без окон и дверей. И с каждой минутой я начинала бояться все сильнее. Это здание, где я находилась, все больше и больше напоминало мне психиатрическую больницу, как её показывают в ужастиках. Где я?

Но вот мы зашли в кабинет, где меня встретили двое. Один был тот самый почтенный мужчина, что тогда усыпил меня в музее. Другого человека я видела в первый раз. Он был с небольшой бородкой и в очках. Они жестом указали мне на кресло, в которое я и опустилась.

– Дитя мое, порадуйте старика. Скажите, что вы меня понимаете? – глубоким баритоном произнес мужчина из музея. Вот язык у меня не поворачивается стариком его назвать.

По всей видимости, мой облегченный выдох они заметили. Потому что я радостно улыбнулась и кивнула. Не лингвист я совсем. Плохо у меня с языками. Или у них со мной. Но изучать их для меня долго и муторно.

– Славно. Может, вы представитесь? Смелее. Вы уже бьете все рекорды по спокойствию и выдержке. Есть вероятность, что и языковой барьер быстрее одолели.

– Кла… Клар-и-са… –У меня вышло, что-то не понятное. Почему-то язык не хотел выговаривать звуки. Я опять испугалась и сжала руками ручки кресла.

– Тихо, тихо, дорогая. Все в порядке. Это последствия магически-лингвистического воздействия. Скоро слова и мысли у вас упорядочатся, и вы сможете общаться, как раньше. А теперь давайте вы просто будете кивать. Хорошо? – снова подбодрил меня мужчина из музея. Представились бы. Я кивнула на его последний вопрос.

– Отлично. Приступим… Вас зовут Клариса? Мы правильно расслышали?

Я кивнула.

– Вы понимаете, что вы попали в другой мир?

Я снова кивнула. Выходит, не привиделось и не тепловой удар. Я действительно попала в другой мир.

– У вас в вашем мире осталось много близких? Родных? Семья? Любимый мужчина? Дети?

На каждый его вопрос я отрицательно качала головой. Родителю умерли, родственники остались, конечно, но мы не так что бы сильно близко общались, что бы те расстроились из-за моего исчезновения. А семьи и детей у меня не было.

– Вас пугает происходящее с вами?

Я покачала головой. Потом кивнула. Разумеется, пугает, но в тоже время нет, так как очень интересно, хотя и не хватает информации. Они заулыбались и переглянулись. А потом мужчина с бородкой произнес.

– Что ж, должен признать, у вас прекрасная реакция. Мозг не поврежден. Вы мыслите очень разумно. У вас в вашем мире не осталось крепких привязок. Это вселяет в нас надежду на дальнейшее сотрудничество и благоприятный исход вашего дела.

– Не пугай ребенка, Сигизмунд. Кстати, мы так и не представились девочке. Давай уже исправимся?

– Раньше не было уверенности, что нас понимают и мыслят логически. Позвольте, милая неска, представится. Профессор Сигизмунд Югнд. Специализируюсь на психических расстройствах у магов и переселенцев. В мою задачу входит оценить ваше психическое здоровье, возможность адаптации к нашему миру, кроме того, я должен убедиться, что вы безопасны для нашего мира и его обитателей.

– Меня, девочка, зовут Арчибальд Дрейм. И я твой куратор в нашем мире. Поскольку именно в мою смену ты переместилась. Я отвечаю за помощь в адаптации, предоставление необходимой информации, и я так же отвечаю за безопасность, как и мой коллега. Но уверен, что в последнем пункте проблем не будет. – Мой куратор мне определенно нравился.

– Да, милая неска. У нас сложилось твердое убеждение, что у вас достаточно крепкая психика, вы при перемещении вели себя очень разумно, в точке выхода, опять-таки, не устроили истерику, перепугав окружающих. А остались стоять и ждать помощи. И сейчас продемонстрировали чудеса выдержки и самообладания. Это действительно внушает нам определенный оптимизм. – Ну хоть кому-то это внушает оптимизм. Я пока не вижу ничего радостного.

– Да, и еще немаловажный факт. Почти все переселенцы обладают магией в той или иной степени. И, как правило, её не контролируют. Просто не умеют или не хотят, или мозг и психика не могут справиться с ней. В таком случае нам приходится принимать зачастую довольно жесткие меры. В вашем случае этой проблемы не будет. –Увидев мой удивленный взгляд, он улыбнулся.

– Не знаю, расстроит это вас или обрадует. Но у вас, неска, очень низкий магический потенциал. Я бы сказал, что его нет почти совсем. Пока вы спали, мы не только обучали вас языку, обследовали ваш организм, но и, разумеется, проверили ваши магические способности. – Все-таки этот Сигизмунд какой-то очень жёсткий. Можно как-то и помягче с девушкой. – Да, девочка. Скорее всего, тебе будет доступна только одна какая-то способность. Потому как на чтение заклинания или полноценную магию сил у тебя нет. И, предвидя дальнейшие вопросы, – на все отвечаю: нет. В нашем мире нельзя развить магию, нельзя увеличить магический потенциал, нельзя его приобрести, купить или выманить. С ним появляются в нашем мире или рождаются. И потом он неизменный. – Наверное, он все-таки старый.

– Это с одной стороны и хорошо. Сильных магов с рождения обучают, тренируют и учат контролю. У вас нет такой возможности, и вы бы просто не справились. Поэтому были бы обречены на запечатывание магии. А с вашими скромными способностями, которые и вреда человеку не причинят, у вас будет шанс на это одно заклинание. – Я вновь удивленно приподняла брови. – Вас интересует, какое?

Я интенсивно закивала. Все-таки ужасно интересно.

– Этого мы не знаем. И можем даже не узнать в ближайшее время. Оно себя проявит само, и когда – неизвестно. Но когда это случится, ваша задача – не запаниковать. Сообщить об этом своему куратору, зарегистрироваться и получить лицензию на применение, если оно будет достаточно безвредным и востребованным. – Концелярист все-таки.

И видно осознав, что я не совсем всё поняла, мой куратор счел возможным пояснить.

– Ну, вот тебе пример, девочка. Появится у тебя способность к огненному шару. В твоем случае небольшому, и особого вреда причинить не способного. И ты должна не испугаться, а поджечь им скажем чайник на плите. А если, например, ты сможешь при небольшом усилии видеть родственные связи, нечасто, опять-таки, то эта деятельность потребует лицензии. Она нужна для подтверждения наследства, установление отцовства, поиска потерянных наследников. Теперь яснее?

Я закивала. Ну, вот теперь более или менее стало яснее. А Сигизмунд продолжил.

– В течение ближайшего месяца с вами, неска Клариса, будет проделана вся необходимая в этом случае работа, и нами будет выдано заключение. По истечению месяца, вы будете отпущены из клиники под наблюдением и контролем вашего куратора. Все вещи, с которыми вы переместились, у вас изымаются. Вам будет выдана компенсация в денежном эквиваленте. Так же вам будут выделены деньги на первое время. Пока вы не устроитесь, не найдете работу, выйдете замуж, найдете содержателя или опекуна. Все варианты приемлемы. – Я снова нахмурилась, и Арчибальд Дрейм поспешил пояснить.

– Девочка, компенсация будет приличной, я узнавал, так как не сомневаюсь в благоприятном исходе твоего дела. Твои драгоценности не имеют большой ювелирной ценности, но имеют значение как иномирное творчество. То же относится к твоей сумке и ее содержанию, одежде, что была на тебе. И выплата содержания на первое время будет ощутимой. Так как ты сохранила магический дар, и у тебя есть потенциал получить какое-то полезное для общества заклинание. Мы пока не знаем, в какой области, но все может быть.

Что там такое было-то на мне? Жалкий летний сарафан, дешёвая сумка, сережки, несколько колец и цепочка с кулоном. Ничего особенно ценного там и не было. Еще телефон. Только вот вряд ли он тут работает. Так что, чтобы не дали в качестве компенсации – все здорово.

– Еще забыл вам сказать, что за много веков у нас было довольно много переселенцев, и никому не удалось найти путь назад в свой мир. Так что вам нужно приложить все усилия, чтобы освоится в нашем.

Я закивала, как китайский болванчик. Мол, все поняла, приложу все усилия.

– Что ж, в таком случае, нашу первую беседу считаю законченной. Мы, как я надеюсь, вас успокоили. Ваша задача, на ближайшее время – учиться, познавать наш мир, выявить свою магию, и успешно покинуть стены нашего института. При следующей нашей встрече я надеюсь услышать ваш голос и рассказ о вашем мире.

Всё понятно. Это все-таки психбольница, я правильно угадала. Стены без окон, зеркал нигде нет, всюду сопровождают и кругом замки. Ну, где наша не пропадала. Прорвемся. Я должна всех убедить, что меня можно выпустить. И я приложу все усилия.

И вот еще что. Про мой мир нужно не врать, но и рассказывать много тоже не надо. Вдруг еще посчитают, что он опасен и мало ли, что им в голову придет. Лучше говорить, что знаю. А ведь это так и есть. Например, я понятие не имею, как летают самолеты или почему автобусы ездят. А еще мне не известно устройство автомата Калашникова и атомной бомбы. Так что я вряд ли что-то такое жуткое им поведаю. Но все равно. Только то, что спросят. Не больше.

Они очень мило со мной попрощались, и пришедшая за мной женщина отвела меня назад в палату. Там мне был выдан обед. Я убедилась, что еда здесь отличается от нашей, но, тем не менее, вполне съедобна. А потом был опять стакан со снотворным. Я не возражала. Мне нужна речь для понимания ситуации. И чем быстрее она появится, тем лучше.

Утром с речью стало все нормально. Когда я попыталась приветствовать вошедшую в комнату женщину, у меня получилось. Я узнала, что зовут её Флорена, и она будет со мной в течение всего месяца. Я могу смело задавать вопросы, она постарается на все ответить. Сегодня меня еще ждет встреча с куратором, рассказ о мире, в котором очутилась. А еще будут попытки выяснить, удалось ли мне научится читать, писать и понимать цифры.

На третий день моего пребывания в больнице мне наконец-то выдали зеркало. Вернее, меня к нему отвели. И тут я поняла, почему же я для всех «девочка». Я была самой собой. Мне не досталось прекрасное тело, какой ни будь эльфийской принцессы. Жаль, конечно. Но то, что есть – уже хорошо. Это была я, только вот в восемнадцать или девятнадцать лет. У нынешней меня были здоровые волосы, не испорченные дешёвой краской и всякой химией. Были нормальные, ровные, целые зубы, а еще исчезли противные прыщи, только сияющая и гладкая кожа. Это была я, но только как бы улучшенная версия. И я себе нравилась.

Вот так и прошел весь месяц. Я училась, постепенно освоила и письменность, и счет. Первым делом постаралась освоить чтение. Книги давали огромное количество информации, которое был не способен дать ни один куратор. Даже такой замечательный «пират», как у меня. Постепенно я выяснила, что есть много общего между нашими мирами. Но были и колоссальные различия. Географическое положение материков отличалось, но где-то могло и совпадать. Здесь не было деления и разрозненности Европы, в истории государств не было жуткой инквизиции. Сравнивать все не получалось: многого я не помнила, знаний даже о моем прошлом мире не всегда хватало. Книг, прочитанных мною в нашем мире, тоже было недостаточно. Да и не могло быть достаточно. Всегда что-то упустишь, не прочтешь. А еще интернет. Его же всегда можно открыть, и узнать: далеко ли Новая Зеландия от Австралии.

Самое больше отличие наших миров – магия. Она-то и правила миром. В прямом смысле этого слова. Все руководящие посты занимали люди магически одаренные… И да, здесь не было эльфов, гномов или драконов. Что признаюсь, меня расстроило.

Мир в основном населяли люди, не обладающие магическими способностями. Обычные граждане. Именно они развивали механику, технику. Поэтому большинство приборов сложного назначения, как, например, стиральная машина, имели и магическую, и механическую основу. Здесь развивались науки. Например, химия и биология преподавались в отдельных Академиях, и конкурс туда был весьма высок. Моя сиделка мечтала туда однажды поступить.

Но были и те, кому повезло родиться с даром. Это, как правило, происходило, где оба родителя были с магическим потенциалом. Поэтому среди аристократии и не приветствовались браки с обычными людьми. При этом сила была не важна. Часто у сильных магов рождались слабо одаренные дети и наоборот.

За все время пребывания в больнице мой магический дар так и не проснулся. Я уже многое знала и понимала в новом мире. И вот, по истечении месяца, специальная комиссия вынесла вердикт, что я не представляю угрозы для общества, достаточно освоилась, приспособилась к новому языку, письменности и чтению. И теперь я могла быть полноценным членом нового для меня общества.

Глава 2. «Автопортрет в одежде, отделанной мехом»

"Один художник может в течение дня

набросать пером на половине листа бумаги

или выгравировать резцом на маленьком куске дерева

нечто более прекрасное и совершенное,

нежели большое произведение иного,

делавшего его с величайшим усердием"

Альбрехт Дюрер

Вот уже три месяца, как я в новом мире и почти два, как я работаю в магазинчике у мэтра Липринора. Оказывается, не так много переселенцев пребывает в этот мир. И моё появление в городе не прошло незамеченным. Да еще появление не где-то там, а в крупнейшем музее, где собраны известные картины. Кроме того, с помощью одной из этих картин. И мэтр Липринор, владелец магазина на улице «Трех голубок», стал настойчиво просить своего друга Арчибальда Дрейма уговорить меня поработать в его магазине. Мол, и мне хорошо, я успею освоиться, пока не найду что-то, возможно, лучшее, и ему выгодно. Такая реклама: в его магазине работает та самая переселенка из другого мира, что вывалилась из картины в Лувриоре.

Магазин торговал антиквариатом. Я было подумала, что все картины должны двигаться и разговаривать. Как в замечательной книжке про мальчика в очках. Но, как оказалось, это если и было, то в исключительных случаях, как с моим перемещением. А так картины были самые обычные. То есть все полотна, рисунки, скульптуры и фрески были неподвижными. Их было много. И они были очень разные. У себя дома я обожала вечерком, усевшись перед телевизором, посмотреть передачи об искусстве, похищениях бесценных полотен, загадках живописи. Я, разумеется, не была никаким экспертом и даже близко не причисляла себя к ним, но большим любителем была точно. Каково же было мое удивление и радость, что и в этом мире я не буду в любимой области полным неучем. Совпадений было много. И в именах художников, и в самих изображениях, и в жанрах, и в направлениях.

Мэтр Липринор сам магией, как и большинство жителей, не обладал. Вся его семья, многочисленная надо сказать, магией тоже не владела. Но очень уважала тех, кто ею обладал. Поэтому узнав, что мой дар еще не раскрыт, мэтр так обрадовался, что может стать свидетелем его пробуждения, что даже согласился сдать мне комнату за полцены у него, на самом верхнем этаже. Высоко, но я молодая, доберусь. Его «высоко» носило гордое звание «третий этаж». Угу, попробовал бы он на шестой добраться и при этом с сумкой, а лифт с лифтером вместе пьют.

В первые две недели, когда я вырвалась наконец из больницы, я только и делала, что носилась по городу, носящему имя Лютеция, что переводилось как «город из ила». Это была своеобразная столица, потому что это был самый большой город. В этом мире, к моему удивлению, были условные деления только на области. Лютецией я не могла насмотреться и надышаться. Мне все было ново и необычно. И в городе действительно не было высоких домов, самые большие особняки были в пять этажей. Хотя потом, в самом престижном районе, я увидела парочку замков, но на общую картину города они не влияли. Столица была очень красивой. Каждый дом был маленьким шедевром. Это было что-то наподобие нашей средневековой Европы, только без помоев, льющихся сверху, грязи и крыс. Город был очень чистый. За этим тщательно следили.

И, конечно, самой необычной для меня была магия. Она была повсюду: в автомобилях, в оформлении витрин магазинов, в пролетающих мимо меня магических письмах и даже на шляпках некоторых дам. Город был наполнен волшебством. Он меня заворожил и покорил.

Позже я вспомнила, что Лютецией раньше звалось поселение, которое было на месте современного и знакомого мне Парижа. И хотя здесь не было Эйфелевой башни, в городе имелся Лувриор. Крупнейшее собрание искусства со всего мира. Огромнейший музей, с множеством залов, прекрасным парком и оранжереей.

Я проработала у мэтра Липринора почти два месяца. Он был мной доволен, исправно платил мне зарплату, не сказать, что шикарную, но, учитывая скидку на квартиру, мне хватало. Квартирка была маленькая, но плюсов было много. Жить рядом с работой – мечта, по-моему, каждого. Мне достаточно было спуститься на первый этаж, и я была на месте. Кроме того, потрясающий вид на город, его крыши, видневшиеся замки, как из сказки о Золушке. Более высокие особняки знати тоже впечатляли воображение. Ну и конечно, вдали виднелся Лувриор.

Почти все деньги, которые мне выдали в качестве компенсации и «на первое время», ушли на покупку одежды и предметов первой необходимости. Оставшуюся часть я отложила на случай крайней необходимости. И, проработав два месяца, даже умудрялась пополнять свой небольшой счет. Я не привыкла шиковать, зато привыкла копить. И здесь отказаться от старых привычек было сложно.

Сразу после выписки я в больничном платье была отведена в магазин готовой одежды. Арчибальд Дрейм уверил меня, что для меня это самый приемлемый выход. На шикарные платья у меня пока денег не было. И непонятно было, когда они появятся, потому-как если магия будет полезной, то мне понадобится лицензия. А она стоила денег. Вот на нее-то я и откладывала. Я имела смутное представление, как она проявится. Арчибальд Дрейм привел мне множество примеров от курьезных и смешных, до страшных и опасных. Но все равно было малопонятно, как это применимо ко мне. Я не могла себя представить этакой суперженщиной, кидающей молний, или архивариусом, точно знающего, куда положить новую книгу.

И когда это все-таки случилось, я и не поняла, что это оно и есть. И моя единственная способность наконец-то нашла меня.

День был ничем не примечателен. Я позавтракала, как всегда, в любимом кафе, поболтала с Элли, официанткой. И побежала открывать магазин. Сначала мэтр всегда спускался, проверяя, как я справляюсь, но вот уже две недели мне было доверено открывать магазин самой. Утром все равно наплыва покупателей не было. И я вполне уже справлялась без помощи мэтра. Я даже успела продать две фарфоровые статуэтки двум старушкам, когда мэтр Липринор все же спустился. Он при всем своем большом росте и солидном брюшке был очень подвижным и шустрым. Про него можно было сказать, что он как тот слон. Зашел в посудную лавку и умудрился не разбить ни одного блюдечка. Он так продвигался сквозь загромождения фарфора, мраморных скульптур и лежащих и стоящих картин, что я невольно завидовала. Я все время боялась что-то зацепить платьем. Хотя по габаритам я ему уступала раза в три. Нет, в четыре.

Над дверью звякнул колокольчик и к нам зашёл посетитель. Одет он был совершенно обычно. На голове довольно широкая шляпа, которая была призвана, на мой взгляд, скрыть его лицо. Пальто было длинным и широким, поэтому что-то сказать о его фигуре было нельзя. Он вполне мог оказаться под ним худой жердью, или мускулистым мужчиной. Он обвел взглядом нашу антикварную лавку и прямым ходом направился к мэтру Липринору. Моя скромная персона явно не внушила ему доверия. Я пожала плечами. И продолжила расставлять в шкафу новые малюсенькие фигурки, наподобие наших японских нэцкэ, которые доставили только вчера.

Посетитель достал из портфеля, зажатого под мышкой, папку с потертыми краями. Положил её на стол перед мэтром, наклонился и о чем-то зашептал. Мэтр кивнул и открыл её. Там оказались рисунки. Я со своего места у шкафа насчитала двенадцать. Они все были разные, по всей видимости, авторы их разнились. Но были и несколько схожих между собой. И все они были выполнены угольным карандашом. Было очень интересно и я, закрыв шкаф, подошла поближе.

– Вы утверждаете, что все это работы старых мастеров? – между тем вопрошал мэтр своим густым басом.

– Вот смотрите сами, это Витто, а это эскиз Герарда Даусма. Он был учеником самого великого Рембрина. А вот эти два рисунка принадлежат руке Альбера Дюбера. Это наброски к его знаменитой «Меланхолии».

– У вас есть доказательства из экспертного совета?

– Увы. Но у меня есть подтверждение, что бумага, на которой сделаны рисунки, принадлежит к тому времени и соответствует годам жизни художников. Вот заключение экспертов. – Он протянул мэтру увешанную кучей печатей бумагу.

– Но позвольте, любезный, этого же явно недостаточно. Необходимы более весомые доказательства.

– У меня их нет. Именно поэтому я прошу за все рисунки скромную сумму в четыреста золотых. Согласитесь, что один только рисунок Дюбера стоит столько. А я прошу за все двенадцать. И у меня есть заключение по бумаге. Если вы возьмете на себя хлопоты по установлению подлинности, то можете заработать на них около двух миллионов золотых. Это гигантская сумма.

– Откуда они у вас? Согласитесь, что это важно.

– Они не были украдены, ведь иначе были бы у вас в каталоге? И тот бы зазвонил, как только я их выложил? Не так ли? Вы же пользуетесь заклинанием всех антикваров для магического прилавка?

– Да. Они не были украдены, но это совершенно не говорит об их подлинности.

– Но вы же сами неплохой эксперт в области антиквариата? И такой опытный торговец способен оценить и степень мастерства, и руку художника. Разве нет? – На мой взгляд, это была прямая, довольно незамысловатая лесть, как в басне про ворону. Неудивительно, что мэтр не поддался.

– Все это здорово. Но я не являюсь специалистом и экспертом в рисунках старых мастеров. И не забывайте, что на каждого художника, нужен свой специалист. – И, тем не менее, из рук рисунок, принадлежавший, возможно, руке Альбера Дюбера, он не выпускал.

– Мне нужно подумать. «Это большая сумма денег», – после некоторой паузы всё-таки произнес он.

– Боюсь, что не могу дать вам это время. Деньги мне нужны и срочно. В противном случае я бы никогда не отдавал их так дешево.

Мэтр снова задумался, продолжая рассматривать рисунки. И тут-то и произошел случай, фатум, рок, стечение обстоятельств, что иногда происходит и всё меняет. Иногда мы даже и не замечаем таких мелких случайностей, способных перерасти в нечто большее, и даже понять не можем: с чего же всё началось. В моем случае всё началось с распахнувшегося окна.

Окно открыли на втором этаже. К нам вела лестница. Вот по этой самой лестнице и пронёсся легкий ветерок. Сквозняк не был сильным. Он толком и не мог что-то потревожить, и прошел бы незамеченным. Но все же один из рисунков приподнялся и полетел в мою сторону, мягко приземлившись у моих ног. Бумага была очень тонкой и желтоватой. И наверняка невесомой. Именно поэтому она и улетела. Я наклонилась и подняла его.

Скорее всего, это все равно бы произошло. Но случись это в любой другой момент, последствия для всех были бы, наверное, иными. Однако, судьба распорядилась за меня. Я держала в руках рисунок и перед моими глазами, как в кино, вдруг развернулась другая комната. Я не испугалась, потому что подсознательно чего-то такого и ожидала.

Комната, в которой я очутилась, вернее, которая наслоилась на реальность, совершенно отчетливо являла все действия. На фоне я продолжала слышать мэтра и даже различать наш массивный прилавок.

Дополнительная реальность была завалена кучей хлама. А за столом сидел молодой парень и что-то увлеченно рисовал. К нему сзади подошел наш посетитель и четко произнес:

– Старайся лучше. Я снова был в библиотеке. Выдрал из старых книг еще пару чистых листов.

– Это неправильно, Жорж.

– Не твоего ума дело. Угольный карандаш и триста лет назад был угольным карандашом. Бумага подлинная. Никто ничего не докажет.

И комната с двумя мужчинами пропала. Все произошло очень быстро. Слишком быстро я бы сказала. Я даже и понять ничего не успела, как видение пропало. Мэтр и наш посетитель ничего не заметили. Вот я стою и рассматриваю рисунок. Вот подхожу и протягиваю его им. Мелочь, пустяк. Только вот то, что я увидела, теперь не может стереться из памяти. И что мне теперь с этим делать?

А посетитель продолжал рассказывать про срочность, когда как мэтр напирал, что ему нужно время все проверить, и хотя бы один эксперт должен взглянуть. Я подошла и, глядя мэтру в глаза, твердо произнесла:

– Мэтр Липринор, вы не должны этого делать. Я думаю, что вам следует вернуть рисунки и проводить посетителя на выход. – Я не ограничилась этими словами и стала решительно собирать разложенные по прилавку рисунки обратно в папку.

Я действовала столь решительно, что мэтр на минутку даже растерялся. Я никогда не вмешивалась раньше в его переговоры с посетителями. И тут вдруг такой стремительный поступок. Мэтр все же согласился со мной и кивнул в знак одобрения. Посетителя явно перекосило. Он собирался что-то еще доказывать, но мэтр решительно указал ему на дверь.

Мужчина ушел, а мэтр посмотрел на меня.

– Все в порядке, Клариса? Что это вдруг на тебя нашло?

– Все в порядке, мэтр. Просто его история показалась мне очень сомнительной, вот и все.

– Да. Мне тоже не очень понравился этот тип. И ничего более тебя не тревожит?

– Нет, мэтр.

Я, почему-то умолчала об этом моем видении. Просто потому, что не до конца сама поняла, что это было. Вдруг мне показалось? Или просто воображение разыгралось. Мне нужна была пауза, чтобы подумать.

В тот же день мы выяснили, что рисунки купили через две лавки от нас. Вся наша улица торговала антиквариатом, и наша лавка была далеко не единственной. Мэтр Вискон польстился на возможную гигантскую прибыль и не устоял перед искушением. Вскоре некоторые из рисунков были выставлены на витрине. Мэтр Вискон вставил их между двух стекол. Теперь можно было рассмотреть и заднюю часть рисунка. Он оформил работы красочно, отбоя от посетителей не было. А потом пришли журналисты и начали на все лады прославляли метра Вискона как первооткрывателя неизвестных шедевров, тонкого специалиста, человека с отменной интуицией. И еще много чего. Я ходила все это время и боялась посмотреть мэтру в глаза. Ну как же. Я вмешалась и повлияла на его решение. Неизвестно, что бы он надумал, если бы не я.

Так продолжалось две недели. Я с ужасом ожидала увольнения. Больше никаких таинственных видений со мной не происходило. Я даже специально пару раз доставала из папок рисунки, хранящиеся у мэтра. Но ничего подобного не происходило. И я уже стала списывать все на разбушевавшееся воображение. Может, я кофе перепила?

И вот, через две недели, грянул гром. Каждое утро я стала первая забирать газету. Не знаю, почему, но мне было важно знать, что происходит с этими злополучными рисунками. И вот на первой полосе огромными буквами было напечатано: «Скандальное разоблачение», «Убийство художника», «Подельники не поделили полученные в результате обмана деньги». А дальше я с ужасом узнала, что наш посетитель в драке зарезал того молодого художника, что я видела в своем видении. На шум сбежались соседи. Им-то умирающий и рассказал о том, что он подделал рисунки, и они с троюродным братом продали их мэтру Вискону. Как они ходили по библиотекам и искали в старых книгах чистые листы бумаги. А потом он на них рисовал углем, а уголь не поддается химическому анализу. Уголь и есть уголь.

Газеты, еще несколько дней назад провозгласившие мэтра Вискона чуть ли не святым, теперь из всех помойных ведер лили на него грязь. Кем тот только не выступал. И подельником убийцы, и соучастником подделки, и вандалом архивов. Не говоря уже о том, что он перестал быть тонким специалистом. И превратился в ничего не смыслящего в своём деле барыгу. Это было ужасно.

Мне захотелось выкинуть газету и вымыть руки. Я не представляла, как мне ее отдать мэтру Липринору? Но он видимо, что-то такое прочел на моем лице, потому что едва спустился, тут же схватил газету, что сиротливо лежала на прилавке. А потом закрыл глаза рукой в молчаливом жесте отчаянья.

– Бедный, бедный Витор. Ведь я ходил к нему. Просил не торопиться. Все как следует проверить. Но ему глаза застилала эта огромная куча денег, что он может получить. Выгода пересилила все. А ведь говорил ему, что дело не чисто.

– Вы ему говорили и предупреждали? – Я удивленно посмотрела на явно переживающего мэтра.

– Ну, конечно, говорил, девочка моя. И предупреждал. И уговаривал. Просил не спешить. Это должно было случиться рано или поздно.

– Должно было случиться? – снова удивилась я.

– Конечно, Клари. Однажды кто-то из покупателей рисунка обратился бы к эксперту. Специалисту узкого профиля, разбирающемуся в рисунках, скажем, Альбера Дюбера. И всё вышло бы наружу.

– Но ведь специалисты могут и ошибиться, – возразила я.

– Да, могут. Они это и делают сплошь и рядом. То одно говорят, то другое. А наша химическая экспертиза не так хороша, как многие думают. Но в этих рисунках все было плохо. Все три основные составляющие подлинности.

– Так вы и не собирались их покупать?

– Нет, конечно. Признаю, соблазн был очень велик. И я чуть было не поддался искушению. И я даже готов признать, что уже обдумывал покупку. И твое вмешательство было своевременным. Кстати, что это было? Я, кажется, дал тебе довольно много времени, чтобы подумать и сказать правду. – В его улыбке была бездна коварства.

А мне-то казалось, все совсем не так. Я думала, что меня уволят с минуты на минуту. Думала, что мэтр переживает о потерянной прибыли. А он, оказывается, о друге заботился. И я села и обстоятельно все рассказала мэтру. Что почувствовала, что увидела в тот момент, когда подняла рисунок. И еще, как ему рассказать то, что в моем мире вот за такие видения и тем паче голоса можно и в дурку угодить. А я только вот выбралась из нее. Мне стало просто страшно. И списать все на воображение стало как-то проще. Да и мой куратор рассказывал про молнии, огненные шары. Про видения он ничего не говорил.

– Понимаю тебя, Клариса. А художник тот, которого убили. Ты его раньше разве видела? – Покачал головой мэтр, одновременно сооружая магического вестника. Вестник взмахнул крылышками и вылетел в специальное малюсенькое окошко.

Я отрицательно помотала головой.

– Тогда как ты объяснишь его присутствие в твоем видении? – И его улыбка снова была полна такого лукавого коварства, что мне невольно тоже захотелось улыбнуться.

– Я не знаю. Как-то не подумала.

– Эх, молодежь. Нет бы сразу прийти, со стариком посоветоваться. Тянула чего-то. Фантазировала. Голову себе ненужными мыслями забивала. А нужно-то было просто попросить совета. Чай не сто золотых-то просишь. В долг без процентов. – Он укоризненно покачал головой, а потом продолжил. – И еще Арчибальд Дрейм тебе на что выдан? Так что ли просто? Ведь специально для этих целей старый прохиндей к тебе и приставлен. Что бы отвечать на все твои вопросы. А ты молчишь. Все в себе держишь.

– Я…

– Вот именно. Ты. Ты еще очень мало знаешь о нашем мире. И еще меньше сама понимаешь. Для этого рядом с тобой мы. Два старых хрыча.

– Вы не старый. Вы древний. Как дуб.

На это мое высказывание мэтр заразительно рассмеялся. А мне как-то сразу стало легче.

– А кому вы отправили магического вестника? – заинтересовалась я.

Магические вестники были самой распространенной формой связи на расстоянии. Работали они, правда, только в пределах одного города. В провинцию и другие города нужно было заказывать специального, в почтовом ведомстве города. А этот делался очень просто. Не нужно было обладать магией. Достаточно было купить специальную магическую бумагу и сложить её. Что-то вроде оригами выходило. И тогда она прямиком отправлялась к адресату.

– Твоему куратору. Этому пройдохе Арчибальду Дрейму. Он у нас уже две недели не появлялся? Форменное безобразие. Сбагрил тебя на нас с Альмочкой. А ведь мы уже в возрасте между прочим. – Опять любимая песня. Очень уж любил этот вполне себе бодрый мужчина говорить о том, как они с супругой стары.

– А зачем он вам так срочно?

– Ну, видишь ли, Клари. Пока в твоем рассказе больше вопросов, чем ответов. Я пока не могу понять суть твоего дара. Ты можешь определять фальшивки? Или ты видишь художника, который его нарисовал? Считывать последние события, связанные с рисунками? Это только на рисунки работает или картины тоже? – начал перечислять он.

– Я как-то не подумала.

– Вот. – И он даже поднял вверх указательный палец. И погрозил им мне. – И как с такими вопросами ты собираешься подавать на лицензию? Там ведь тоже их зададут.

– На лицензию? Вы думаете, что мой дар полезен? – Я даже подпрыгнула от радости и замаячившей надежде.

– Еще как полезен, милая. Помнишь тот скандал на вернисаже месяц назад? Эксперты в одну дуду говорили о точности мазков. Про то, что линия неровная, потому что у художника под старость дрожали руки и ни один подделыватель этого не сделает. А потом они нашли в краске химический элемент, не соответствующий эпохе. Мол, не добавляли тогда в синюю краску ничего, кроме кобальта и ультрамарина. И что? – приподнял он возмущенно свои густые брови.

– Что?

– Они так же в один барабан стали стучать, что, разумеется, это фальшивка. Они сразу по мазкам и определили. – Он комично передразнил недалеких, по его мнению, экспертов.

– А я смогу…

– Стоп, притормози пока. Мы не получили ответы на свои вопросы. И что ты сможешь, а что не сможешь – пока не ясно. Давай лучше закроем лавку и пойдем, попьем чайку, пока ждем Арчи? Что-то не хочется мне сегодня работать.

Глава 3. «Девушка с жемчужной сережкой»

Я хорошо ее помнила.

Помнила, как подумала, что стояла на этом месте столько раз

и никогда не видела Делфт таким,

каким его нарисовал художник.

– Так этот человек был Ван Рейвен? – Патрон? – отец усмехнулся.

– Нет, детка, это был не Ван Рейвен.

Это был художник – Вермеер.

Йоханнес Вермеер с женой.

Ты будешь убирать его мастерскую.

Трейси Шевалье «Девушка с жемчужной сережкой»

Арчибальд Дрейм ворвался в гостиную к почтеннейшей эмакум Альме Липринор, когда чай мы пить почти заканчивали. Он пролетел по гостиной стремительно, как тот пират при абордаже судна. И когда с приветствиями было покончено, перешел к делу.

– И? Когда? Что? Она что-то спалила? Затопила? Уничтожила? В твоем послании ничегошеньки же не понятно! – сыпал он вопросами, как ядрами из пиратской пушки.

– Нет. Только спасла мою репутацию, антикварную лавку от разорения. Меня от переезда в провинцию к дальним родственникам, а Альмочку от приступа депрессии и меланхолии, – слегка преувеличил мои заслуги мэтр.

– Ах, ты ж… –наверное, он хотел сказать: «Якорь мне в глотку», но в присутствии дам так, конечно, не говорят.

– Вот и мне интересно. Где носит почтенного куратора бедной переселенки, когда ей он так нужен. И я, и Клари извелись просто от переживаний. Это важное событие произошло две недели назад. А куратор ни сном, ни духом. Все приходится разгребать моему бедному Вассиану. А у него, между прочим, опять приступ подагры был. Васичке нельзя волноваться. – Эмакум Альма приписывала своему мужу кучу болячек, от которых мэтр неизменно соглашался лечиться только рюмочкой наливки, можно на травках.

– Я был на тушении пожаров в Антверрпене. Там загорелся один из банков. Представляете панику людей. Всех магически одаренных в области снижения агрессии и направили. У людей там вклады, жизненные накопления и просто сейфы с имуществом. Здание огромное. Особняк на пять этажей. Полыхало три дня. И потом мы ликвидировали последствия. Там чуть до бунта не дошло. Я уже не говорю о массовых попытках суицида, – выпалил мой куратор на одном дыхании, с нетерпением ожидая реакции. И она последовала.

– Всё. А пойду к себе. Моя тонкая душевная организация не способна выслушивать этого человека без моих успокоительных капель. Мне нужно срочно в спальню. Васичка, постарайся не принимать близко к сердцу все, что будет говорить этот человек. – Эмакум Альма величественно проплыла мимо ухмыляющегося Арчибальда.

– Конечно, Альмочка. Ступай к себе. Может, примешь ванну с лавандой? Уверен, что это тебе поможет. – Мэтр почтительно прикоснулся губами к ручке супруги и погрозил кулаком за её спиной другу.

– Так. Вот теперь можно мне все в подробностях? Желательно с мельчайшими деталями. Можешь не стесняться и сказать: чувствовала ли ты запах чеснока от этого типа во время магического видения?

– Нет. Не чувствовала. Мэтр не ест чеснок. – Я покосилась на начальника.

– Ест. Но сейчас не об этом. Давай рассказывай.

И я снова повторила свой рассказ. Постаралась, как можно более подробно и максимально детализировано. Мой рассказ произвел впечатление. После него воцарилась пауза. Мэтр явно что-то еще раз продумывал. А Дрейм переваривал услышанное. А потом произнес:

– Значит так. Многое непонятно, и поэтому нам нужен еще один магический всплеск. Тогда и будем делать какие-то выводы.

–А как нам его добиться то? Всплеска магического. – Про это мне не рассказывали.

– Видишь ли, девочка, обычно подобные события очень яркие. И маг подсознательно стремится их повторить. Поэтому повторный магический всплеск происходит довольно быстро. У тебя это должно было случиться на следующий день.

– А почему не случилось?

– Думаю, что всему виной твои страхи. И неуверенность в собственных силах. Еще и страх, что ты подвела и навредила Липринору. И не забывай, что ты видела, по сути, совершаемое преступление. – Дрейм внимательно посмотрел на меня и добавил: – я прав?

– Да. Я и в правду испугалась. Только вот потом. И именно всего этого. А еще, что меня сочтут сумасшедшей.

– Вот говорил я, что нельзя так с переселенцами. Не все они опасны. А мы всех под одну гребенку… А теперь у девочки куча надуманных страхов. Можно же как-то помягче, – возмутился мой куратор.

– Так что там с магическим всплеском? – Вернула я его к интересующей меня теме.

– Пошли. Нам нужно спуститься вниз в лавку, и ты должна встать на то же место, где это случилось в первый раз, – сказал он, поднимаясь и направляясь к выходу.

Мы с мэтром переглянулись и устремились за ним на всех парусах. Спустившись вниз, Арчибальд стал прохаживаться по узким проходам лавки и осматривать картины. Картин было много. Они стояли, висели и теснились друг перед другом. Быть повешенной на стенку было почти счастьем для картины. Большинство просто стояло вдоль стен. Пока Дрейм ходил, он продолжал задавать мне вопросы.

– Скажи-ка мне, Клари, а ты с тех пор дотрагивалась до картин? Не просто за раму, а за живописный слой?

– Нет. Мало ли, что может произойти. – И я даже замотала головой для пущей убедительности. – Мне нравится этот мир. И я не хочу его на что-то менять. Или возвращаться назад домой. Это только Элли с Тотошкой хотели домой из волшебной страны. Она была маленькой девочкой и логично, что она хотела к маме. А мне тут нравится.

– Кто такая Элли с Тотошкой? – Оживился мэтр. Была у него слабость к детским волшебным сказкам. Вот у этого большого, любившего жену и вкусно поесть, человека была целая коллекция детских книжек, которые он увлечённо собирал.

– Я потом вам расскажу, мэтр. Это надолго, –утешила я начальника.

– Вот. Нашел. – Вдруг сказал Дрейм и протянул мне небольшую картину. – Это портрет, как видишь. И должен по идее вызывать у тебя меньше страхов, так как ко всему прочему является трони. А это, согласись, вообще не страшно. Но чтобы еще больше тебя успокоить я скажу, что никогда еще никто не перемещался от нас назад. И тебе с огромной долей вероятности ничего не грозит. Смело бери.

– Да. У нас тоже называют трони маленькие портреты по плечи. Они и в самом деле нестрашные. – Я улыбнулась и взяла небольшую картину в резной раме.

– Ой. Это же Ян Вермеер? Только у нас на девушке жемчужная сережка. А тут целое ожерелье. Впрочем, я читала, что, возможно, краски выцвели, и эта жемчужина являлась застежкой – как здесь на ожерелье. Это портрет дочери художника. И еще фон у картины был не черный как сейчас, а вот именно как у вас штора или портьера.

– Хм. Никогда не задумывался. Но у нас автора зовут Йохан Меер. И да, картина весьма известна. Давай, теперь встань вот на это место, где ты первый раз ощутила магию. И постарайся, дотронувшись до картины, как бы заглянуть внутрь нее под слой краски? Просто попробуй и почувствуй её. Девушку, художника, портрет. Давай.

Я встала, как он сказал, и осторожно провела подушечками пальцев по картине. По синему насыщенному оттенками тюрбану на ее головке. По ожерелью на шее и, наконец, дошла до того места, где у нас была нарисована сережка, а здесь красовался замочек от ожерелья. Тут меня и накрыло. Только вот человек, который передо мной появился, совсем не походил на художника, нарисовавшего картину в моем представлении. Он был страшно толст. Просто ужасно. В одной руке он держал бутерброд с любимым и популярным здесь копченым мясом, а в другой – кисточку. Этой кисточкой он и рисовал на картине, что я держала в руках. Уже было видно контуры головки. Он ничего не говорил. Но я отчётливо слышала, как он жует. Громко и явно с удовольствием поглощая свое мясо. Еще успела разглядеть стол, заваленный красками. И кучу маленьких холстов. А потом все пропало. Как и в прошлый раз, видение не продлилось долго.

Я даже слегка покачнулась. Так все было реалистично. Сегодня я не боялась и смогла гораздо лучше все рассмотреть. И видение было ярче, четче. Я и в самом деле почувствовала запах чеснока от бутерброда художника. И я расстроилась. Не сработало. Чушь какая-то. Не может великий Ян Вермеер быть этим противным толстяком. Есть ведь версия, что он пользовался специальными зеркалами для того, чтобы точнее понять свет и тень. А у этого лицо было явно не отягощено печатью интеллекта.

Увидев мою расстроенную мордашку, мэтр Липринор запричитал:

– Ну что ты, девочка. Клари, не расстраивайся. Попробуешь еще раз. Может завтра получится?

– Подожди, Вась. Я четко ощутил всплеск магии. Ну-ка, давай, рассказывай. Но сначала давай вернемся в гостиную. Лучше слушать сидя и с рюмочкой наливки. А тебе нельзя. Ты же помнишь?

– Вот что за дурацкая идея-то? Я взрослая. Я большая и самостоятельная.

– Угу. Только вот комиссия установила, что тебе девятнадцать. И это, на мой взгляд, тебе сильно прибавили. И документы у тебя именно на этот возраст. Так что пить тебе еще долго будет нельзя.

Он был прав. Неска, девушка по-нашему, не имела право употреблять алкоголь, пока ей не исполнится двадцать пять лет. Газтер или юноша не имел право пить, пока ему не стукнет двадцать два. Совершеннолетие тоже наступало именно в этом возрасте. До этого юноши и девушки были под опекой родителей, в моём случае – куратора Арчибальда Дейка. Я сначала сильно удивилась такому позднему времени взросления. Но потом узнала, что средняя продолжительность жизни людей составляет сто пятьдесят лет, а маги живут до двухсот.

Мы вернулись в гостиную. Усадив меня в одно из кресел, Арчибальд вручил мне чашку с чаем. Себе и Арчи взял по рюмочке наливки, и оба уставились на меня. А я что? Я ничего. Все им выдала в подробностях и чеснок не забыла. И с возмущением на саму себя закипела, что тот чайник.

– Н-да. Дела. Выходит, если я правильно понял, она видит и слышит, и даже ощущает того, кто непосредственно наносит на картину неважно что. Мазки, штрихи или линии. То есть она видит того художника, который нарисовал работу? – наконец, видимо, все обмозговав, выдал мэтр.

– Да. Я пришел к тем же выводам.

– Что? – Моему возмущению не было предела. – Это же не мог быть Вермеер?!

– Что за чушь ты несешь? Разумеется, это не Йохан Меер. И близко нет. Откуда у меня в лавке мог бы быть подлинный Йохан Меер? Я похож на владельца дворца? –возмутился мэтр.

– Ой. Я идиотка. Ну, конечно, это не сам великий художник. Это копия, да? – Наконец и до меня дошло. Как до того жирафа.

– Да. Причем весьма посредственная. У нас была мода одно время. И Йохан Меер пользовался просто огромной популярностью. А его картин сохранилось не так много. Тут-то и появились разного рода подделыватели. И, надо сказать, у некоторых неплохо получалось, – вертя в руках крохотную рюмку, сказал Арчибальд.

– Ой. Точно. У нас тоже было что-то похожее. Его потом разоблачили на суде, ему грозила смертная казнь, за сотрудничество с врагом и продажу ему национального сокровища. И тут-то он и признался, что это подделка, и нарисовал её он сам, – вспомнила я.

– Ну, у нас их было несколько, причем все в одно время. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. Но почти всех довольно быстро разоблачали. Все-таки, чтобы подделать работу такого мастера, нужны не только художественные данные, но и знание химии, – присоединился мэтр.

– Да, у нас мошенник тоже изобрёл специальный состав краски. И только поэтому его было так трудно изобличить. Он добавлял в краски специальный клей, что позволяло запекать их в созданной им печи. Для создания кракелюр и твердости красок.

– Вот видишь. А у нас этим не заморачивались. И поэтому очень быстро всех вывели на чистую воду. Ты держала в руках один их таких «шедевров». И я даже помню его автора. Он и в самом деле выглядел так, как ты и описывала. На суде он, по-моему, в кресло не поместился, – усмехнулся Арчибальд.

– Арчи. А ведь только что Клари нам указала на серьезный минус её дара? Если в тот период времени, что ей показывает видение, художник не произносит ни слова, то ведь она может и не понять, кто он? И согласись, мы ведь до сих пор не знаем, как выглядели многие из них. Да что далеко ходить. Ты ведь знаешь, что последние исследования показали, что тот знаменитый набросок старика с бородой, что все принимали за автопортрет великого Леонардини да Гвидо, на самом деле к его внешности не имеет никакого отношения.

– Н-да. На период, когда был сделан набросок, ему было около тридцати лет. И это явно не мог быть он, – протянул Арчибальд и вернул мэтру пустую рюмку.

– Да. У нас по-прежнему нет данных о том, как он выглядел, – продолжил свою мысль мэтр.

– А у нас этого художника зовут Леонардо да Винчи. А Винчи – это город, в котором он родился.

– Гвидо – это местные аристократы с такой фамилией. Их род был издавна известен в городе Винченто. И у нас его зовут так, потому что местный аристократ признал его сыном. Внебрачным, разумеется, – сказал метр, протягивая крохотную рюмочку другу.

Размер посуды, из которой было принято тут пить алкоголь, меня не переставал удивлять. Все фужеры, рюмки и стаканы для алкоголя были в два, если не в три раза меньше, чем подобные у нас. Возможно, в каких-нибудь злачных местах на окраине города и было что-то побольше. Но мне туда ход, ясное дело, был заказан.

– Н-да, это серьезная проблема. Да и с даром еще много вопросов. Завтра попробуем снова. Потому что на лицензию стоит подавать, только когда мы досконально все поймем. И еще очень плохо, что Клари не умеет рисовать. Набросок её видения очень помог бы.

– Ну, что есть, то есть. Согласись, что это все равно очень неплохо. И ведь не всегда они будут молчать? Вдруг кто-то имя назовет? – утешил мэтр.

– Да. В любом случае – это очень интересно, – подхватил Арчибальд, – и я предлагаю продолжить завтра. А сегодня, может быть, вы всё-таки откроете лавку и поработаете?

Мэтр был явно не очень доволен таким предложением, но делать нечего. Мы пошли открывать магазин.

Прогноз мэтра был в целом верен. Мэтр Вискон был вынужден закрыть свою лавку, предварительно распродав все имущество на аукционе. Мы ходили на него с мэтром, и даже многое приобрели. Он так же продал и помещение, которое занимал всю свою жизнь. Он и его семья полностью вернули все деньги за рисунки, которые уже были проданы покупателям. А сами всем семейством уехали из города. По словам мэтра Липринора, вряд ли они смогут когда-нибудь вернуться. Такие вещи не скоро забываются. Вся репутация почтеннейшего торговца и мэтра была разрушена всего из-за одной ошибки.

Мой куратор приходил теперь каждый день, и мы все время пробовали. Выяснилось, что мой дар работает только один раз в день и только с одной картиной. Но это все-таки было не мало. Еще опытным путем мы выяснили, что, к сожалению, я могу прочесть картину только один раз. Второй раз она мне свою историю не рассказывает. Поэтому я теперь училась с первого раза все запоминать, потому что второго раза не будет.

В самом начале случались конфузы, так как я проваливалась в видения от малейшего прикосновения к картине. Даже если этого не хотела. И мне понадобилось время, чтобы научится это контролировать. И видеть только те картины, которые я хочу. Мои старания не прошли даром. С каждым разом получалось все лучше и лучше.

Видения стали более продолжительными. Оказалось, что я их сама обрывала, и я училась не делать этого, а позволяла магии течь сквозь меня потоком. Они стали более красочными и реалистичными. Я находилась как бы внутри мастерской художника. Арчибальд стал настаивать, чтобы я научилась менять угол просмотра. Но пока это не давалось.

А еще я старательно развивала память на лица. Стала вести свой личный каталог, записывая туда описание всех художников, что видела. Мне очень хотелось пойти в Лувриод и дотронутся до работ известных художников. Но Арчибальд мне это строжайше запретил. И велел тренироваться только на картинах мэтра. Без соответствующей лицензии и приглашения от музея делать этого не стоило.

Я работала, тренировалась, копила на лицензию, и все было замечательно, пока в мою жизнь опять не вмешался его величество случай.

Глава 4. «Гентский алтарь. Собор Святого Бавона»

Где бургундский год

и бургундский день

претворился в век,

С краской перемешивал свет и тень

мастер Ян ван Эйк.

Канцлер Ги «Мадонна канцлера Ролена»

– Нет, даже и не подумаю. Я не поеду с вами. Об этом не может быть и речи –твердила я уже, наверное, в сотый раз.

– Клари, ну что ты теряешь-то? Отец уехал на распродажу в Вильйон и вернется только через три дня, не раньше. Арчибальд опять отбыл в свою сверхсекретную командировку, – медленно протянул, словно пропел, Себ.

– Они и не узнают, Клари. Кто им скажет-то? С мамой мы договорились. Она считает, что ты окажешь на нас благотворное влияние, не дашь натворить глупостей. И она только за, если мы поправим пошатнувшееся здоровье на водах. А то нервы у нас шалят, – быстро, словно опаздывал на поезд, проговорил Габби.

– Это совесть у вас пошатнулась, и здравый смысл шалит. А вот здоровье и нервы, как у былинных богатырей. И вам не курорт нужен, а хорошая трёпка, – не сдавалась я.

– Кто такие былинные богатыри? – протянул Себ.

– Это вы с братцем, – туманно ответила я.

Себастьян и Габбриэль были младшими детьми почтеннейшего мэтра Липринора и его жены. Они только недавно справили двадцатипятилетие и теперь вовсю пользовались вседозволенностью. Оба не обладали магией, зато с избытком обладали умом, хорошей памятью, отменным средним образованием и сейчас активно получали высшую ступень. Еще каких-то пять шесть лет и один станет прекрасным химиком, а другой, как ни парадоксально это звучало, – законником. Они были близнецами, но я при первой встрече ни за что бы так не подумала. Они были разные, как день и ночь.

Себастьян был холоден, серьезен и пунктуален. Носил классические пиджаки, фраки и сюртуки. Был всегда в курсе модных новинок, и его прическа была волосок к волоску. Он был очень умен и знал ответы, казалось, на все вопросы. Каждый раз, когда мы выходили с братьями на прогулки по городу, именно от него можно было получить ответы про любое здание в городе. Он учился на химическом факультете немагической Академии и собирался быть выдающимся химиком.

Габриэль или просто Габби был его полной противоположностью. Он сыпал шутками. Я не видела его серьезным, он постоянно улыбался. Одевался он в одежду разных цветов. Штаны могли быть синими, а пиджак белым. А уж что творилось у него на голове, было трудно вообразить. Он, в отличие от брата, носил длинные волосы и делал с ними все, что вздумается. От кучи косичек вперемешку с дредами до абсолютно прямых эльфийских длинных прядей. А один раз он пришел в мелкую кудряшку, волосы стояли дыбом и напоминали шарик. Он пожал плечами и сказал, что это просто неудачный эксперимент. Я не поверила своим ушам, когда узнала, что Габби собирается стать юристом и старательно изучает законодательство.

Но было у братьев и кое-что общее. А именно страсть к авантюрам и опасным приключениям. Однажды они решили залезть на городскую колокольню и спрыгнуть оттуда с самодельными крыльями за спиной. Они, видите ли, нашли этот рисунок у великого Леонардини. Хорошо, что их поймали раньше. Потом было купание в канале в разгар зимы в самодельных костюмах, обмазанных каким-то составом, изобретенным Себом. Состав не сработал, зато сработала простуда и полиция, которая их вылавливала. И так было регулярно. Но сейчас они выросли, и кажется, остепенились. Но это утверждала их мама, эмакум Альма. А вот мэтр, ругаясь почем свет стоит, постоянно оплачивал какие-то штрафы. И ворчал, что эти мальчишки никогда не угомонятся.

Вначале нашего знакомства, состоявшегося буквально на следующий день после моего поселения в доме у метра, они оба даже пытались за мной ухаживать. Но вскоре поняв бесполезность этого занятия, перешли на дружеские отношения. Не могла я серьезно их воспринимать, особенно после рассказов эмакум Альмы про их детство и проделки. Да и по возрасту они были младше. Младше той меня, что исчезла из другого мира. И я относилась к ним, как к младшим непутевым братцам. Оба восприняли это совершенно спокойно. У обоих не было отбоя от поклонниц. Они были молоды, красивы и богаты. Учились на престижных факультетах и были очень завидной партией для любой горожанки. Болтун Габби даже хвастался, что ухаживал и за аристократкой, сестрой его сокурсника. Но скорее всего это была очередная бравада.

И вот теперь эти двое подбивают меня поучаствовать в их очередной авантюре. Хотя, звучит все совсем не плохо. Они зовут меня на экскурсию в один из городов. А конкретно в Гесснт. И вроде бы все безобидно, но меня все это жутко настораживает.

– Соглашайся, Клари. В конце концов, что может случиться? Просто съездим и посмотрим город. А завтра вернемся. Никто не узнает. А ты увидишь знаменитый собор и другой город, – вновь начал уговаривать Себ.

– Клари, даже если мы что-то и затеем, что тебе не понравится, то ты всегда сможешь уйти. Мы тебе даже обратный билет купим. Ты сядешь в поезд и будешь дома? Решайся. Когда еще выпадет такой шанс? Когда обоих твоих сторожевых пёсиков не будет в городе? – Габби явно решил поддерживать брата до конца.

– Ладно. Я поеду. Но вы должны пообещать, что, если мне что-то не нравится, вы разворачиваетесь, все бросаете и идете со мной на вокзал. – Кажется, я произнесла это очень решительно.

– Я обещаю, Клари. Если ты так настаиваешь, мы немедленно уедем, как только ты скажешь, – опять заговорил Себ.

И вот я уже сижу в магическом вагоне поезда, несущем меня в один из древнейших городов мира, в Гесснт. Город старый и самое примечательное там – это его собор святого Баввона, а в соборе – алтарь братьев ван Эйров.

Поезд, в котором мы ехали, отличался от привычного мне тем, что здесь было гораздо больше свободного места и намного меньше посадочных мест. Кресла широкие и удобные. Вагона-ресторана не было. Зато курсировали официанты, готовые принести по первому требованию всё, кроме алкоголя.

Мы с комфортом заняли три кресла, и к нашим услугам был еще и почти антикварный стол на массивных ножках. На нем-то мне братья, перебивая друг друга и стали рассказывать, зачем мы, собственно, туда едем. Вот не зря у меня было плохое предчувствие. Эти малолетние варвары решили осквернить собор. Разрушить его и совершить акт вандализма. И все потому, что им в голову пришла очередная гениальная идея.

С религией в этом мире все обстояло несколько иначе, чем у нас. Не было религиозной раздробленности. Христиане не делились, как у нас, на целые группы учений. Православие, католицизм, протестантизм, фрацисканизм, Доэфесские церкви и еще много чего. Религия имела лишь одно направление.

Здесь был, почитаем Бог Отец, Господь Всемогущий. А также Мать Заступница. И почти в каждой области был свой наиболее почитаемый святой.

– Клари, створка алтаря до сих пор не найдена. И вот мы-то ее и найдем, – уверенно заявил Себ.

– Кстати. Я вот припоминаю, что в моем мире эта створка тоже была похищена, только вот, к сожалению, подробностей, я не помню. И почему именно мы можем найти такую ценность?

– Может это потому, что мы умные, сообразительные и целеустремленные? А я еще и очень красивый. – При этих словах Габби откинул с лица на этот раз фиолетовую прядь волос.

– Не спорю, это все замечательно, но я уверена, в полиции немало умных и сообразительных. Насчет красивых я не уверена. Но, по-моему, для полиции это и не нужно.

– Мы расскажем тебе свой план, и ты точно согласишься. – Улыбка у Габби полна такого самодовольства, что просто зубы ломит.

– Ладно. Что с вами делать, давай свои неопровержимые доводы, – согласилась я. Ведь и в самом деле интересно.

– Створки похитили примерно три года назад. Плюс-минус пару месяцев. Несмотря на все усилия, преступники так и не были найдены. И тогда епископ объявил награду в триста золотых за любую информацию по кражам створок, – начал монотонно бубнить Себ, и был тут же перебит братом.

– И, как обычно, была куча никому ненужной и зачастую ложной информации, которую полиция, разумеется, пропустила мимо ушей.

– Но не вы с братом?

– Но не мы. Ты схватываешь на лету. Так вот полиция считает, что воры, а их было много, по их мнению, проникли в собор с помощью отмычки. Вынули две боковые створки алтаря и дальше, пройдя через весь собор, вышли из него на площади, и, сев в автомобиль, уехали в неизвестном направлении, – это снова основательный Себ.

– А вы думаете, что все было не так?

– Правильно мыслишь. Все было не так. Преступник был один. Выводы полиции о том, что преступников было много основываются на том, что извлечение створок, их вынимание из алтаря, требует усилия двоих. Мы с братом провели исследование и доказали, что это легко сделает и один человек.

– Да, верно. И еще. Совершенно не обязательно преступников ждал автомобиль на площади, чтобы обеспечить отступление. Это, получается, по мнению полиции, уже трое. Преступник мог уйти не через центральный, а через черный ход. Да, он был заперт, но ведь и преступник пользовался отмычками и артефактами. Что ему мешало закрыть за собой дверь?

– Ничего не мешало. Но вот центральный вход носил на себе следы взлома? Разве нет? – внесла я свою долю сомнений.

– Для отвода глаз? Или, что вероятнее всего, он через него зашёл. А вот вышел через черный ход, – тут же возразил Габби.

– И еще не забывай, что три человека – это, по мнению полиции, минимум воров. А ведь еще нужен скупщик, заказчик, и еще тот, кто писал те странные письма, – вмешался Себ.

– Да. И ты хочешь сказать, что в такой куче народу никто не проболтался? Это как в той поговорке: «Что знает один, не знает никто, а что знают двое, знают все». – Габби обожает поговорки, присказки и анекдоты.

– А что там с наградой? Её кто-то получил? – я не давала сбить себя с толку.

– Вот. Среди всей этой кучи ненужного, что наговорили в полиции за вознаграждение, был один интересный, на наш взгляд, эпизод.

– Один поздний прохожий, его, кстати, любовница из дома выгнала, поругались они, и он шёл домой. Так вот он рассказал, что именно со стороны черного хода от собора отделился человек и под мышкой у него был сверток, по форме очень напоминавший створку алтаря. А во второй руке он нес небольшой саквояж. Что примечательно – сверток со створкой был один. Он шёл как раз за храмом, и что происходило на площади перед собором, он не видел.

– Так что же он шум не поднял? Не крикнул воры: бандиты, грабят? – возмутилась я.

– Так он был в рясе священнослужителя и шел по направлению к дому епископа, что там же не далеко. Вот он и решил, что это просто кто-то припозднился. А вот зашел он в дом епископа или нет, он уж не отслеживал.

– И полиция не проверила? – снова не поверила я.

– Представь себе. Они не придали этому сообщению значения. И решили, что он был пьян. Да и мало ли. А вот мы проверили. И у епископа сказали, что в ту ночь все были на месте. Более того, в соборе все было уже закрыто в это время, – с воодушевлением продолжил Габби.

– Значит, мы можем сделать вывод, что это был преступник. И он был один. Если мы, конечно, верим этому неудачливому ловеласу, –внес крупицу здравого смысла Себ.

– А если верим, то, что из этого следует? – увлеклась я.

– Из этого следует, что створка осталась в соборе, – сделал неожиданный вывод Габби.

– Это с какой такой радости-то? – Я вот совсем не поняла, откуда такой вывод.

– А! Вот это самое интересное. Как мы тебе уже говорили, похитили не одну, а две створки. И однажды к епископу через объявление в газете обратился похититель с требованием почти полмиллиона золотом за возращение достояния народа.

– Про это вы не говорили.

– Вот. И епископ, конечно, с радостью воспринял эту новость. Хоть какой-то прогресс в этом казалось уже тупиковом деле. Он тоже через газету ответил. И завязалась переписка. Письма приходили в газету в отдел объявлений. И что интересно – это подпись.

– А что с ней?

– А, то, что он подписывался М.д.В., – таинственным шёпотом поведал Габби.

– И что? Из этих инициалов следует, что створка в соборе? – Недоуменно пожала я плечами.

– Давай по порядку. Между преступником и епископом завязалась переписка, и чтобы подтвердить серьезность своих требований, преступник или, как думает полиция, преступники, согласились вернуть одну створку. За вторую они по-прежнему требовали полмиллиона золотом, – вернулся слегка назад обстоятельный Себ.

– И что, вернули?

– Да в том-то и дело, что вернули. Но не просто вернули. Они в очередном объявлении дали код от ячейки в банке. Епископ лично понёсся в банк и представляю, как у него дрожали руки, когда он набирал код. В конкретно этой ячейке артефакта-ключа не требовали. Ограничились кодом. И представь. Она там-таки была! Створка «Рыцарей Веры», – с воодушевлением воскликнул Габби.

–Но самое примечательное, что она была там упакована. И не просто упакована, а в специальный футляр, защищающий от повреждений. И в такой футляр вмещает в себя только одну створку. Следовательно…

– Следовательно, если принять к сведению, что тот случайный прохожий видел вора, то получается, он выносил из собора только одну створку. Вторую он спрятал внутри.

– И вообще. Ряса священника, возвращение одной из створок в специальном футляре, сам выбор. Согласись, там много створок. Алтарь в ширину около пяти метров. А он выбирает «Рыцарей Веры» и «Праведных судей». Все это многое говорит о личности преступника.

– Согласна. Но еще я согласна с тем, что многие ваши улики косвенные. А выводы во многом надуманы и базируются на неподтвержденных данных. И, кстати, сколько всего створок?

– Створок всего двадцать четыре, – поспешил проинформировать Габби.

– Вот поэтому ты нам и нужна! Ты осторожная и в то же время авантюрная, здравомыслящая и рисковая, сомневающаяся и деятельная. Нам такую напарницу и нужно. А еще ты ни в какую не поддаёшься на наши чары, – подвел итог Себ.

– Эй. Говори за себя! Мои чары действуют всегда, просто у Клари на них временный иммунитет, – тут же возмутился Габби.

–Хм, – Себ скептически хмыкнул и продолжил, – ну, а твой открывшийся дар – это подарок. Когда мы найдем створку, ты сможешь сразу подтвердить её подлинность. Створок много. И каждая из них, отдельная, по сути, картина. Прикоснувшись к каждой, ты с уверенностью определишь автора.

– Но мне понадобится несколько дней. И потом, кто мне разрешит прикасаться к створкам? Те, что сейчас находятся в соборе, насколько я знаю, под толстым стеклом и сигнализацией.

– Хм. Я об этом не подумал. Но это тоже поправимо. Как ты знаешь, по одной из версий, на створке автопортрет одного из братьев. Так что ты его узнаешь.

– Ребят, мы приехали. Давайте поспешим? Нам надо добраться до собора затемно. Ночевать мы будем внутри, – сказал Габби вставая.

– Что? Как внутри? Вы с ума сошли? – зашипела я.

– Не волнуйся, Клари. Все уже разработано, – и Себ потянул меня на выход.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ними. Город я почти и не увидела. Сразу с вокзала меня запихнули в автомобиль, и мы поехали к собору. Выйдя на площади перед центральным входом, я задрала голову вверх, любуясь высокой башней, заканчивающейся четырьмя маленькими шпилями, и плоской крышей. И классической готической верхушкой. Этаким недостроенным обрубком. Как будто башню строили и не достроили. Меня всегда это поражало в подобных соборах. Устремленные ввысь две или, как тут, одна башня, венчаются плоской крышей. Но потом все стало логично, когда узнала, что она, как символ. Символ бесконечности познания мира. Может позволить себе быть незавершенной.

Но полюбоваться собором снаружи мне толком не дали. Со словами «что ты тут не видела», меня затащили внутрь. Сказать, что это просто божественно – ничего не сказать. Собор потрясает и удивляет. Не зря, как мне кажется, знаменитый алтарь, несмотря на многие приключения, всегда возвращался назад. Поистине чудесно.

Я ходила с открытым ртом, но вдруг меня резко притянули к земле, и я оказалась рядом с братьями, сидя на корточках и прижатой к стене.

– Сейчас рванет бомба. – И мне тут же зажали рот рукой, потому как я собиралась заорать. – Да тише ты. Она игрушечная. Шуму наделает и все. Мы ее три раза испытывали. Будет хлопок, и мы, когда все туда ринутся, тихонечко проскальзываем вниз, – на этих словах мне указали в нужную сторону. – Там подвал, где есть секретные комнаты. У нас ключ-артефакт есть. Откроем и тихо посидим.

Когда раздался оглушительный взрыв, меня подхватили и куда-то потащили вниз по лестнице. Затем запихнули за массивную дверь в комнатку, напоминавшую склад.

– Тут безопасно. И сегодня не должен никто наведаться, – тихо прошептал Габби.

– Здесь, через сто лет после создания, прятали алтарь. Стены тут в полтора метра толщиной. В городе были, какие-то волнения. И от греха его спрятали. А потом главе магического собрания не понравились обнаженные портреты первых людей. И он велел их одеть. Ну, сняли и тоже хранили тут. А на место повесили одетых.

– То-есть как одетых?

– Ну, копии Адама и Лилит с лимоном, только в тогу их обоих завернули, – пожал недоуменно плечами Себ.

– А почему с лимоном-то? Почему не с яблоком?

– Да не знаю я. Лилит почему-то на алтаре с лимоном, – опять не понял вопроса Себ.

– А куда вы Еву дели? У нас на алтаре Ева и у нее в руке тоже, кстати, почему-то лимон.

– Кто такая Ева? – поинтересовался он.

– Ну, это жена Адама, её сделали из его ребра.

– Нет. Ты что-то путаешь. Бог Вседержитель создал Адама и Лилит. Если бы наши дамы узнали, что их прародительница из чьего-то там ребра, нам мужчинам пришлось бы очень несладко.

– А ещё на центральной створке в нижнем ряду «Поклонение Агнцу», там чаша нарисована. Красивая такая. Золото и драгоценные камни. Это знаменитый Святой Грааль? – снова принялась выпытывать я. Все равно ведь ждем.

– Святой Грааль? Нет. У нас Магический Грааль. Это довольно старая легенда. Я её плохо помню. Если хочешь, потом можно будет посмотреть. – Вот чудо из чудес. Себ что-то не помнит.

– Тихо. Заканчивайте дискуссию. На всякий случай надо затаиться.

Я так устала и перенервничала, что, прислонившись к плечу Габби, закрыла глаза, и задремала. Проснулась, по моим ощущениям, почти сразу. Но Себ шепнул, что спала я почти два часа. Он тихонько подошел к двери и, достав какой-то артефакт, открыл её. Мы, крадучись, вышли и, прислушиваясь к каждому шороху, направились по лестнице в собор. Габби достал еще один артефакт и провел им, как бы обследуя собор.

– Всё. Мы одни. Тут пусто, – заключил он.

– И какой у нас план? Ну, кроме того, что мы утром окажемся в тюрьме? – почему-то все же шепотом спросила я.

– Пошли, что покажу. – Габби схватил меня за руку и куда-то потащил.

Мы подошли к красивому мраморному саркофагу, украшенному коваными розами и листьями. И Габби торжественно мне указал на надпись. Там было написано, что здесь покоится Мишель де Валуа и что-то там еще, я не успела прочесть. Габби нетерпеливо заныл.

– Ты поняла, поняла?

– Что поняла?

– Так подписывался автор писем, требующий выкуп, таинственный вор, так и не назначивший встречу, когда сумма была собрана, и просто исчезнувший вместе со створкой.

– М.д.В… Это инициалы принцессы, которая похоронена тут, – пояснил не понимающей мне Себ.

– И вы собираетесь…

– Ну, да. Вскроем гроб и посмотрим, что внутри, –легкомысленно сказал Габби и пожал плечами.

– Нет. Себ, скажи, что он пошутил, – запаниковала я.

– Ну, ты же должна согласиться, что это хорошая идея? – протянул Себ.

– Хорошая? Осквернять останки принцессы? И что тут хорошего-то? – сорвалась я на крик.

– Ну, мы же тебе все так логично рассказали? – поныл Габби.

– Так. Я накладываю вето на это безобразие, и мы немедленно уезжаем домой. Вы мне обещали.

– Ну, так мы и уедем. Только утром. Когда собор откроют. А пока не получится. Он закрыт, – ухмыльнулись эти наглые братья.

– Да ладно тебе, Клари. Когда мы найдем створку, никто и не вспомнит про осквернение могилы, которой уже бог знает сколько лет. И принцесса на нас не обидится.

Я тяжело вздохнула.

Мы пошли осквернять. Вернее, это ребята принялись за дело. А я опустилась на пол и закрыла руками уши. Так как не легкое это дело – осквернение. И вот только когда я услышала недоуменные возгласы, я встала и подошла к гробнице. Они сняли крышку и даже умудрились не сильно ее покорёжить. Ущерб был минимальный. Но это не утешало совсем, потому что никакой створки внутри не было. Эти «мудрецы» водрузили крышку гроба на место и уселись на пол рядом со мной. А я с ужасом наблюдала следы вандализма. Снять крышку, взломав соединительный раствор между ней и самим гробом, аккуратно все же не получилось, несмотря на использование специального химического раствора. Раствор специально для этих целей изобрел Себ.

– И что теперь?

– Пойдем ломать дальше.

– И что на этот раз? – спросила я почти обреченно.

– У нас еще два места на примете, куда он мог её спрятать. Там, под крышей, есть схрон. Туда уже прятали алтарь во время погромов и бунтов. Но туда надо лезть на веревках. У нас они есть. Но этот вариант мы оставим, если не сработает другой.

– И какой же?

– Пойдем ломать орган, – совершенно спокойно сказал Габби.

– Ор…Ор…

– Ган, – закончил Себ.

– Видишь ли, Клари, орган состоит из пульта, мануалы…

– Хватит, Себ. Не умничай. Клари, самое главное в органе – трубы. Трубы бывают открытые и закрытые. Закрытые, по своему звучанию глубже и ниже. Так вот в тот период, когда была совершена кража, в соборе монтировали как раз один из органов. И у него есть и открытые, и закрытые трубы. Но самое главное, у него есть фасадные или слепые. Они не звучат.

– Вот. С начало мы сломаем фасадные, а потом обследуем закрытые. И найдем створку, – утешил Себ.

– Пошли. Быстрее начнем, быстрее закончим.

Надо сказать, что они были очень красивые. Эти самые фасадные трубы. В моем мире они тоже есть. Я так поняла, что устройство органов у нас одинаковое. Я даже припомнила, что в моем мире, кажется, тоже предпринимали попытки обследовать старый орган. Только вот у нас сверлили в нем дыры. Он все-таки уникальный.

Так вот фасадные трубы были великолепны. До того, как Себ что-то вылили на одну из них. Предварительно они натянули что-то вроде шатра, в который мы и забрались. Зачем не понятно. Повалили едкий дым, от которого наши лица моментально стали черными, черными стали и стенки шатра, и наша одежда. Но дальше него дым не пошел. И мы стали похожи на трех демонят. Но результат был на лицо. Мы черные, а в органе образовалась дыра, в которую и сунулся Габби.

– А просто выломать было нельзя? Или, по крайней мере, кто-то один внутрь бы залез и вылил. Зачем всем троим то лезть? – прокашлявшись, спросила я.

– Нет. Так гораздо аккуратнее. Я проверял. А разве тебе не интересно, и ты согласилась бы остаться снаружи? – спросил в ответ Себ.

– Нет, не согласилась бы, – кивнула я.

– Вот и не ворчи.

И тут Габби основательно нырнул в орган так, что только его ноги и торчали на поверхности. А потом что-то восторженно завопил. Мы подскочили и потянули его назад. Он вывалился, держа в руках пыльный футляр.

А в нем…

Глава 5. «Княжна Тараканова»

 «В каталоге картин против произведения

Флавицкого Константина Дмитриевича

сделать отметку, что сюжет этой картины

заимствован из романа, не имеющего

никакой исторической истины».

Указ Императора Александр II

Мы сидели в тюрьме. В самой настоящей. Себастьян пожал плечами и сказал, что тюрьма самая обыкновенная. Меня, кстати, в нее сажать не хотели. Но я вцепилась в Габбриэля, как коршун и сказала, что куда они, туда и я. И вот мы сидим. Целый день уже сидим. Нас покормили всего один раз за целый день. А уже вечер, между прочим. И есть очень хочется. Тем более, что и обед был не очень сытным. Получается, ели мы последний раз еще в поезде. Кроме того, мы были все еще грязными. Нам кинули одну мокрую тряпку на всех, и мы кое-как оттерли лицо и отряхнули одежду. Но мое лицо и братьев были далеки от чистоты.

Когда мы вытащили Габби за ноги из органа, он крепко держал в руках футляр. Как мы его открывали, дрожащими от волнения руками, это просто само по себе достойно кисти художника. А потом пред нами предстал шедевр гениального мастера. Я аккуратно, предварительно вытерев тщательно пальцы об юбку, благо она у меня длинная, дотронулась до живописного полотна.

Они были очень красивы. Их лица были тонки и благородны. Классически правильные черты лица и тонкий профиль. Один из них сильно кашлял, а другой, усадив его в кресло, осторожно вынимал из тонких пальцев кисть. Это были, безусловно, братья ван Эйки. Но здесь, в этом мире, они были ван Эйрами. И тут, к моему безграничному удивлению, Губерт вдруг посмотрел прямо на меня и произнес:

– Он нарисовал её с лимоном, девочка. Их двенадцать. Найди все. Твой путь только начат.

– С кем ты говоришь? – удивился Ян, и тоже посмотрел на меня. Но, в отличие от Губерта, он меня не видел.

– С той, для кого ты нарисовал Грааль. Впрочем, неважно Ян. Не обращай внимание.

Видение исчезло. Я очнулась и с восторгом описала, что увидела. Но умолчала о словах братьев. Описала только их внешний вид. А Габби указал мне на одно из лиц в центре «Праведных судий». Я энергично закивала, подтверждая, что увидела именно этого человека.

А потом мы свалились там же, у развороченного органа, вповалку и заснули. Все-таки была глубокая ночь, и мы очень устали и перенервничали. Помню, что моя голова была на плече у Габби, а обнимал меня для тепла Себ. Второй рукой Себ прижимал к себе футляр со створкой. Так нас и застали вошедшие утром служки и священник, а также хранитель алтаря. Они же и вызвали полицию, пока мы продирали глаза и зевали. Полиция прибыла очень быстро. Мы только встать успели и попытались хоть как-то привести себя в порядок, как нагрянули стражи порядка.

И тут-то наконец хранитель алтаря и заметил у нас футляр с «Праведными судьями». К тому моменту храм уже был полон зевак, которых почему-то оказалось слишком много. И все глазели на нас, галдели и показывали пальцами. Я пряталась за братьями, которые первым делом запихнули меня себе за спины. Тут-то всеобщий крик просто достиг своей кульминации. Хранитель алтаря подлетел к Себу и выхватив у того футляр спросил, заикаясь:

– Он… на… н…настоящая?

И, получив утвердительный кивок, зачем-то упал в обморок. Слабые нервы, как сказала бы эмакум Альма. И тут как тут появились репортеры и фотографы. Нам задавали вопросы, но полиция увела нас прочь под выкрики толпы. Толпа вопила что-то про национальных героев. Когда нас уже с почетом провожали в машину полиции, меня наконец-то заметили. И крики начались по второму кругу. Что-то про то, что ребенка нельзя в камеру.

И тут я так вцепилась в Габби, что полиция смогла бы меня отцепить, только сломав пальцы. Что они, разумеется, делать не стали. Они засунули нас троих в камеру и пошли разбираться, что с нами делать дальше. И вот мы сидим. Есть хочется. А еще в ванну и домой. Именно в такой последовательности. Габби как на зло стал перечислять, что он съест в первую очередь, когда нас выпустят.

А потом из зарешеченного окна закапало. И я тут как заору. Парни перепугались, и, перебивая друг друга сказали, что это всего лишь дождик и в камеру попало лишь несколько капель.

Тогда я, стуча зубами, рассказала им про княжну Тараканову и знаменитую картину. С крысами, прекрасной девушкой, великолепным красным платьем и льющейся из зарешеченного окна потока воды. По ходу моего красочного рассказа про умирающую страшной смертью обреченную и прекрасную девушку, я наблюдала, как вытягиваются лица у братьев и приоткрываются от удивления и изумления рты. А когда я закончила описывать картину, Габби произнес:

– В каком страшном мире ты жила, если художнику в голову приходили такие ужасы.

– Да. На самом деле, княжна Тараканова не умирала во время знаменитого потопа. Она скончалась в тюрьме от чахотки за два года до наводнения, – немного успокоившись, рассказала я.

– Да какая разница-то? Если ему в голову пришли такие ужасы, значит не с ней, но с кем-то другим это могло ведь и произойти? Разве нет? Или во время наводнения в камерах не было других женщин? А ваши так называемые надзиратели в своей преступной халатности про них не забыли? – поддержал брата Себ.

– Я как-то не думала об этом, – задумалась я.

– У нас такое невозможно. У нас женщин в тюрьму сажают очень редко. И если сажают, то не забывают в камерах, – печально улыбнулся Габби.

– А как же у вас наказывают преступниц? – удивилась я.

– Если женщина совершила преступление, что бывает крайне редко, то тут есть несколько вариантов. Я, как юрист, могу тебе все описать. Если дама аристократка, то это запечатывание магии. Данное наказание сокращает срок жизни минимум на пятьдесят лет, – стал вдруг серьезным Габби.

– А если женщина не обладает магическим потенциалом? Ведь таких же большинство?

– У нас огромное количество исправительных работ. Просто огромное. И все они не очень-то приятные. Женщина, как правило, остается жить в семье, но при этом вынуждена работать на исправительном участке. А это титанический труд. Так что женщины и преступление у нас редко встречаются. В основном этим грешат мужчины.

– И потом, у нас за девушками строго следят. До двадцатипятилетнего возраста за них отвечают родители или опекун.

– Ой… Арчибальд. Что будет-то?

Словно в ответ на мой вопрос дверь открылась, и вошел полицейский. Он широко открыл дверь нашей камеры и, посторонившись, снял фуражку и склонил голову. Явно ожидая кого-то. Братья тут же вскочили и помогли подняться мне с пола, и уже привычным движением запихнули за свои спины. Меня за их широкими спинами не было видно совсем. А вот я видела многое, аккуратно подглядывая.

Камера была двухуровневая. Наверху на своеобразном балконе располагалась дверь. А мы с братьями были чуть ниже. К нам нужно было спуститься. Полицейский окинул нас встревоженным взглядом и явно был недоволен увиденным.

И тут в камеру стремительно вошел он. Я раньше думала, что такие мужчины бывают только в кино. Ну, еще в женских романах. А в реальной жизни их не существует. Но вот вошел он, и сразу куда-то разлетелись осколки моего мифа. Потому что он был реален. Я даже себя ущипнула, чтобы проверить. Очень высокий, красивый, с сурово сжатыми губами. От него веяло силой, богатством и властью.

За ним в камеру влетел Арчибальд Дрейм. Он окинул нас нечитаемым взглядом, и всё-таки разглядев меня за спинами братьев, заметно расслабился. Его напряженные плечи слегка распрямились и опустились.

– Это они? – спросил незнакомец, приятным низким голосом.

– Так точно, Ваше Сиятельство. Расхитители и осквернители национального достояния в полном составе, – гаркнул полицейский, стоявший на вытяжку.

– Расхитители? И что же эти трое расхитили, позвольте полюбопытствовать? – спросил мой опекун.

– Не могу знать, Ваше Сиятельство, – все таким же громким голосом отрапортовал полицейский, глядя при этом куда-то в потолок. Так высоко он задрал голову в своем стремлении вытянуться в струнку. Такими темпами он скоро взлетит.

– Пошёл вон отсюда, – приказал незнакомец.

Полицейский развернулся и пулей вылетел из нашей камеры.

– Трое? То есть как трое? Я вижу только двоих оболтусов. Где третий? – снова задал вопрос по всей видимости «их сиятельство».

– Третий – это я, – решилась я подать голос и аккуратно высунула голову из-за спин братьев. Полностью вылезать мне не хотелось. Ну, вот как так-то? Почему «их сиятельство» весь такой красивый, а у меня лицо все в грязи, волосы растрепались, а про платье я вообще молчу. Что я им только не вытирала.

– Вы взяли с собой на поиски ребенка? Вы двое совсем совесть потеряли? – вдруг зло, и тихо проговорил «их сиятельство».

– Я не ребенок! – Моему возмущению не было придела. – Я взрослая и самостоятельная! И вполне способна отвечать за свои поступки! – Решительно вышла вперед из-за спин братьев.

И только потом увидела, как Арчибальд закатывает глаза и закрывает лицо рукой. А этот «их сиятельство» стал почему-то еще злее. А его речь вдруг превратилась в шипение змеи. И стала еще тише. Но так как все, по-моему, забыли, как дышать, его прекрасно было слышно.

– Вы взяли с собой в собор, где собирались использовать нелицензированные химические вещества, подвергнуться аресту полиции и быть помещенными в тюрьму молодую неску, обладающую магическими способностями? Я ничего не упустил?

Вопрос был, по всей видимости, риторический, потому что отвечать на него явно братья не собирались. Они там, по-моему, языки себе откусили. Пришлось вмешаться. А то этот «сиятельный» скоро такими темпами ядом начнет плеваться.

– Это я настояла на своем присутствии. Мы подумали, что может понадобиться моя помощь в опознании сворки. Ну, когда мы её найдем. И потом мы же её нашли? Разве нет? – а про себя добавила, что поговорку «Победителей не судят» тут не знают. Судя по выражению лица «сиятельного», я снова сказала что-то не то.

– То есть вы применяли нелицензированную магию на уникальной створке алтаря? Я правильно понимаю, неска? – Его глаза стали просто двумя кубиками льда в стакане холодной воды. Глаза были голубыми, почти прозрачными, в сочетании с посеребренными волосами на молодом лице смотрелось страшно красиво. Именно так. Страшно и красиво. Жуть какая. Кажется, я погорячилась, выскакивая из-за спины братьев. Но отступать было поздно.

– Я не обладаю сильным магическим потенциалом. Моя магия признана неопасной и была много раз применима, без каких-либо вредных последствий для картин. – И я постаралась задрать голову так же высоко как сбежавший полицейский. Но он был в форме и при фуражке, а я маленькая и грязная. Так что получилось, по-моему, не очень.

И тут к моему огромному облегчению вмешался Арчибальд.

– Ваше Сиятельство, моя подопечная не обладает сильным магическим потенциалом. И ей уже исполнилось девятнадцать лет. Она преодолела порог принятия решений. Так что по закону имеет право на некоторую свободу.

– И вот это я тоже хотел бы уточнить? Ты, собственно, знал, где она у тебя ходит? Арчи, почему, магию огня мне в печень, ты не в курсе, что она ночует на полу в соборе в компании двух малолетних хулиганов?! – Слава Богу Вседержителю, он перестал шипеть и заговорил, как все нормальные люди, ну, то есть маги.

По-моему, это хороший признак, так как братья отмерли и запихнули меня снова себе за спины. А я была этому ужасно рада. Как-то совсем не хочется попадать под раздачу этому «сиятельному». И Арчибальд тоже отмер, отбросил куда-то «Ваше Сиятельство» и перешёл даже на слегка повышенный тон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.