Валентин Одоевский
Четырнадцать мгновений бармена

СЕМЬ ДНЕЙ БАРМЕНА

Путь (вместо пролога к первой части)

Люди не могут быть одни -

Собираются в стаи, вьют города,

Люди жалеют, что они

Не летают как журавли.

К.Ш.Меладзе

Человеческая жизнь – сущность непростая. Наверное, уместнее было бы сказать «вещь». Однако я не привык считать её вещью… это, скорее, сущность, что живёт вместе с нами, давая решать какие-то задачи или проблемы.

Всё это нередко создаёт вопросы. Много вопросов. Ответов мало. Каждый человек их ищет по-разному: кто на беговой дорожке, кто на природе или ещё где.

В моём случае, люди, стоящие передо мной изо-дня в день, находят ответы на дне стакана. Иной раз, даже, бутылки.

Подобных людей я вижу уже пятый год, наверное, если не больше. Да я и сам уже сбился со счёта времени с ними…

Я не жалею ни о чём. В детстве я хотел стать врачом, чтобы спасать жизни. Долго грезил этим. Потом хотелось быть то ли учителем, то ли ещё каким специалистом из педагогической сферы – точно не скажу – не суть, я снова желал помогать людям. Всю жизнь свою я видел в помощи другим. Вопрос был в том только… – кто помог бы мне? Увы, на момент окончания мною школы – никто. Экзамены я сдал, если честно, никак. Естественно, ни про какой вуз речи и идти не могло, а в колледж или техникум идти было совсем неинтересно. Может и стоило бы, но уж говорю, как есть.

Где я только не успел поработать: грузчиком (у меня такое чувство, будто все с этого начинали), сортировщиком, разнорабочим – да всё и не упомнишь, важно, что ничего из вышесказанного мне не нравилось, а если вспоминать про зарплаты, аж слеза наворачивается… И тут, как-то так получилось, что стал я барменом в одной кафешке, что, так-то, называется баром, а на деле – довольно культурное заведение. Во всяком случае, уж точно не как в американских фильмах про мафию, ковбоев и прочее. Всё, вполне себе, спокойно и мирно.

Вообще, сколько работаю, а понимаю, что, в принципе, люди приходят к нам, если уж пьют, для того только, чтоб душу излить. Психологи нынче дорогие, хотя, вроде как, и модные… И друзья есть не у всех, не говоря уж про родителей… а у нас, коль пара купюр есть, – нальют, послушают, может, что-то скажут…

Я повидал здесь разных людей. Один что-то обмывал, другой что-то «заливал», третий чуть ли не жил у нас какое-то время.

Многих знаю поимённо. Даже на «ты» уже перешли с ними. Они приходят и уходят, иногда, насовсем.

У большинства людей поводы для питья и судьбы похожи до скуки. Как по шаблону. Уже на автомате говорю дежурные фразы, типа, «всё ещё впереди», «не парься», «это пройдёт» и прочие. Им помогает, как я вижу.

Есть и интересные люди. У них уникальные судьбы, истории жизни, да даже стиль и манера пития отличаются от остальных клиентов. Кто-то приходит часто, иногда, каждый день. Кто-то реже. Кто-то уже и совсем нет, а про их судьбу самые разные слухи ходят…

Интересных клиентов немного, но и не так мало, потому, всех не упомню. Но, всё ж, про семерых, как мне думается, самых уникальных мне и хочется здесь рассказать….

Бабник

Вижу эту куклу: фантастика!

Красивая и не из пластика,

Беру эту барби в момент, за пару монет,

Как грёбаный абонемент…

Д.Н.Григорьев

Клиент не частый. Появляется, в основном, раз в месяц. Всегда приходит в голубом пиджачке, белой рубашке, которую носит, расстегнув три верхних пуговицы. Лёгкая щетина украшает его слегка пухлое лицо с каштановыми, чуть растрёпанными волосами, маленькими серыми глазками, белки которых, всегда как на него смотрю, – красные.

Тем не менее, этими самыми глазками он, то и дело скользит по залу, оглядывая девиц, что сидят у нас, и ему всё равно – одна дама или с кавалером. Как засмотрится, так всё – зависает минут на десять. Покурить можно успеть выбежать – он будет дальше смотреть.

Этого красавца зовут Василий. Я, так до конца и не понял, кто он такой… то ли какой-то актёр, то ли радиоведущий, короче, связан с неким творчеством, что слышно из его хорошо-поставленного голоса, чёткой дикции и неплохого вокала после третьего бокала…

Пьёт Василий исключительно виски, и исключительно от фирмы The Macallan. Пока он трезвый – может быть довольно грустным и закрытым. Когда же чуть пьянеет, то закрытость пропадает, язык развязывается, после чего начинаются печально-комичные истории про его очередные любовные похождения.

– Бросила меня Нина, представляешь! – после второго бокала заявил мне Василий, и отвёл взгляд, видимо, сдерживая слёзы, что у него нередко появлялись во время подобных диалогов.

– Ё-моё! – сочувственно отвечаю я, протирая один из стаканов, хотя сам уже слышу подобную историю от него уже раз этак десятый и, по уму, мог бы послать его куда-подальше, но я прекрасно понимаю, что, кроме как мне, ему некому высказаться, да и истории у него нет-нет, да случаются необычные.

– Ага! Сучка неблагодарная!

– А что случилось-то? – спрашиваю я, подливая ему виски.

– Не, ну, ты прикинь! Буквально вчера познакомились, а сегодня она сказала, мол, иди, Васенька, в жопу! Не нужен ты мне такой!

Оговорюсь, что, когда мой любвеобильный собеседник говорил «буквально вчера» – это означало не меньше месяца назад.

– Да и пусть катится! – продолжал он, опустошая залпом третий бокал. – Ишь ты! Возомнила она о себе непонятно что! Я ей, понимаешь, и цветы, и бриллиантики и прочую хуету, что бабам нравится, ночи ей какие дарил, ой… ты бы знал!.. а она мне всё мозги поласкает! Дескать, пошли в театр, пошли в театр! Да меня этот театр уже так достал! Сука, всем туда надо! Как, твою мать, мёдом помазано! Я ей говорю, мол, давай лучше я тебя в Париж на пару дней свожу, все шмотки тебе оплачу, а она вся такая простушка интеллигентная, что ты?! Зачем, мол, Париж, когда есть театр! Конченная, ёптыть!

– И что, неужто только из-за этого бросила? – усмешливо спрашиваю я, ибо уже знаю какая ещё причина стоит за всем этим.

– Да нет…, – мнётся Василий, протягивая мне бокал, в который я учтиво подливаю Macallan. – Она ж, после того, как я в первый раз не захотел её в театр сводить, сама попёрлась… а мне-то что одному делать? Бутылочку вина подмышку и… – он присвистнул, сопровождая это движением головы, как бы говоря «поехал», – к Катьке… ну а чё? Я многого прошу что ли?! Да я даю намного больше, чем эта сучка только может себе представить! А ей театр подавай! Да пошла она в жопу!

На последних словах Василий резко ставит бокал с недопитым виски на стойку, часть содержимого даже выплёскивается ему на ладонь, растекаясь по ней светло-коричневой массой, что я про себя всегда подмечаю, как у Васи руки по локоть в дерьме…

Сам же мой собеседник уже начинает прям плакать, чуть опустив голову и сжимая бокал до белых костяшек.

– Понимаешь… хорошая баба, ведь! Да не баба она даже! Женщина! Очень хорошая! Всегда так искренне радовалась, когда я ей что-то дарил, водил куда-то… Конечно, она не хотела в Париж! Ей же только двадцать, а тут я – какой-то хуй сорокалетний, с которым она и месяца не знакома ещё, а уже во Францию гулять зовёт!

Я протягиваю ему салфетки. Василий неохотно их берёт и протирает свою ладонь, бокал и даже стойку. Не такой уж и плохой парень, так-то…

– Знаешь, – говорит он, после того, как я ему ещё подливаю, а слёзы его утихают слегка, – уже со счёта сбился скольких я поменял! Три раза женат был, деток хотел… а всё эти бабы, бабы… сука, ничего поделать с собой не могу, просто прёт меня на них!..

– Что же ты так? – как бы осуждающе спрашиваю я, делая вид, что занимаюсь своими делами. – Дома жена нецелованная, а ты мне тут плачешься, да по бабам носишься!

– Эх, брат…, – грустно протягивает он. – Да любил я всех своих жён. Хорошие девчонки были, меня тоже любили… да и подруги мои все хорошие… не бабы, а женщины именно! Я-то баб много повидал – они другие. А, вот, девчонки мои – именно, что девочки, женщины – да как угодно… всех их люблю, понимаешь… просто не могу остановиться…

Он выпивает очередной бокал и добавляет:

– Запутался я! И жёны, и подруги мои – все хорошие, но, сука, местами, такие ебанутые!

Его снова пробивают слёзы.

– А я просто хочу жить! Найти уже одну! Ту самую, блять! С которой до конца! С которой дети!

– Эх, Василий, – вздыхаю я. – Тогда тебе надо перестать ложиться ко всем, кто тебе предложит, глядишь, найдёшь себе…

Он допивает последний бокал виски, что уже видно по выражению его лица и белкам глаз, что покраснели ещё больше и из них, того и гляди хлынет кровь.

– Да! Мне надо помириться с Ниной! Н-надо… помириться!.. Я ей-й с-сейчас позвоню…

– Да какой сейчас?! – усмехаюсь я. – Домой дойди, спать ляг! Утром позвонишь, приедешь с цветами-там или что ты даришь? – прикинь, как обрадуется! В театр, наконец, сводишь! Потерпишь пару часиков, музыку в наушниках послушаешь, в конце концов! Ну, или поспишь! Чё ты как маленький?

– Д-да, – многократно кивает Василий. – Т-ты прав-в… Я… завтра ей… позвоню… Во что бы то ни с-стало…

С этими словами, он просто кладёт на стойку пятитысячную купюру, одёргивает пиджак, снова обводит своим серо-красным взглядом зал и, шатаясь, хватаясь за стены, направляется к выходу.

Думал я, что через месяц снова увижу его с историей про то, как опять его кинула барышня, но, вот, его нет уже почти полгода… вроде как, говорят, что женился на ком-то…. Неужто нашёл свою «ту самую» ?..

В конце концов, Василий не был прям таким мерзавцем-бабником, – мужик просто сильно запутался, и это мягко сказано… Однако, как бы он ни материл своих мимолётных подруг, а для него они были именно женщинами, пускай и… после пары бокалов….

Бывалый

Эй, налей-ка, милый, чтобы сняло блажь,

Чтобы дух схватило, да скрутило аж.

Да налей вторую, чтоб валило с ног,

Нынче я пирую – отзвенел звонок.

А.В.Новиков

Я видел его только дважды. Всегда учтив, вежлив, по-своему интеллигентен. Даже после определённой дозы алкоголя почти не ругался матом, да и вообще не особо разговорчивым был. Разве что спрашивал, как тут, что в городе поменялось и где бы ему подзаработать.

Очень хорошо помню нашу с ним первую встречу, когда он, судя по всему, только пару недель как освободился. Не знаю, откуда у него были деньги, может дал кто, может украл… если откровенно, то меня всегда меньше всего волнует вопрос – откуда у моих клиентов деньги, главное – что платят!

Было начало весны. Он пришёл в сером свитере, который был велик ему на размер как минимум, в каких-то поношенных брюках и грязноватых ботинках. Чёрные с проседью волосы были взъерошены, лицо с недельной щетиной, перекошенное выражением бесконечной печали и тоски, что также просматривалось в его тёмно-зелёных глазах.

Он присел за стойку, положа на неё свои руки, на пальцах которой были наколоты перстни: с шахматной доской, скрипичным ключом, какими-то квадратами и прямоугольниками, решётками, ромбами, крестами, солнцем тёмным и светлым и, в довершении – с сердцем, разделённым напополам – на чёрное и белое.

Он положил на стойку мятую купюру и хриплым басом спросил:

– Зубровка есть?

Я молча кивнул, подал ему рюмку и налил его заказ.

Клиент тут же опустошил её, посмотрел на меня тоскливым взглядом, который стал, после выпитого содержимого, как будто тяжелее.

– Семён я, – сказал он, протягивая мне свою руку в перстнях. – Можно – Сенька.

– Очень приятно! – ответил-было я, пожимая ему руку, и только сам хотел представиться, как он продолжил:

– Давно работаешь-то?

– Ну-у… вполне-себе, наверное, – задумчиво ответил я.

Сенька усмехнулся, протягивая мне рюмку, которую я снова наполнил. Он тут же её опустошил.

– Знаешь, у нас так редко можно было выпить чего-нибудь, а я-то сам из Белоруссии, так у меня там мамка-то всегда зубровку делала… такой забытый вкус…

Он смотрел на меня своими тяжёлыми зелёными глазами, когда я, по своему обыкновению, протирал стаканы и прочую посуду, однако, продолжал внимательно слушать. И всё же, его взгляд буквально заставил меня поднять голову.

– Понимаю, тебе, должно быть, неприятно со мной общаться, – прохрипел Сенька.

– Почему ж? – удивлённо спросил я. – Я вас внимательно слушаю.

– Мне просто так хочется выговориться кому-то, а то ж, последние полгода со мной, чай, не разговаривали… вот из-за этого…

Он показал на наколку в виде какого-то неправильного ромба с квадратными скобками, направленными в противоположную от углов сторону.

– Фуфлыжником меня заклеймили, понимаешь? Десять лет сидел – всё ровненько, хорошо было, и, вот, поди ж ты – дёрнуло меня с этим…

Он отвёл взгляд вниз.

– …в карты рубануться… И, вот, вроде, знаю правила, вроде, на интерес играли, а…

Откашлялся.

– …в общем, вывернули всё так, что я должен оказался… Где ж я, столько денег-то, возьму, скажи мне?

Сенька вновь протянул мне рюмку. Снова я её наполнил, и снова она мигом была опустошена, а взгляд освобождённого заключённого стал ещё тяжелее.

– У меня ж, понимаешь, – он указал на перстень в виде какого-то многоугольника, похожего на гроб, в центре которого красовался православный крест, – мама померла, пока я мотал срок. Мне б её похоронить достойно, всё ж, подняла меня, когда отца-то не было. Так и на это, поди, найди деньги! А кому нужен зек после десяти лет? Вот, кому?

Сенька показал на другой перстень, где было разделённое сердце.

– И жена от меня ушла. Говорила, что дождётся. Писала даже. А потом, раз, и писем нет… месяц нет, два, три, полгода…. А мне ж, понимаешь, тоскливо, страшно даже – как она там без меня? Написала-таки… в следующем, уже, году… так, мол, и так – ждать не могу, кого-то другого нашла и прочее… а я что поделать могу? – я ж в клетке!

Уже машинально протянул мне рюмку, в которую тут же была влита заветная зубровка, опрокинутая в горло моему собеседнику, а я всё удивлялся про себя, мол, как это так – даже не закусывает!

– А я, что думаешь? Я б простил её! Да, представляешь! Я ж всё хорошо понимаю! Только, вот, люблю я её! Люблю до сих пор!

В глазах у него появились слёзы, но он смог сдержать их, а я снова наполнил ему рюмку.

– А, в прочем, какая уж разница тут? Всё равно меня, чувствую, скоро найдут… долг выбивать будут…

Сенька опустошил рюмку, а я же набрался смелости и спросил:

– А за что вас?..

– Ну, как? Я-то человек простой, соответственно, и работа у меня была самая, что ни наесть, пролетарская, как говорят, да только для страны полезная. На заводе работал. Сталелитейном. Я от того-то и люблю чего покрепче, сам понимаешь…. А директор у нас был – сука такая, каких поискать ещё… и премию тебе задержит, и обругает зазря, так ещё и с зарплатой что-то намудрит! А я-то начальник цеха был, мне ж за ребят моих отвечать надо. Я к нему и так, и эдак – всё одно – пошёл, де, куда-подальше – трудись! Ну, тут-то я и не выдержал… как-то раз вломил ему покрепче, что зубов не собрал… так, что, думаешь это мне впаяли? – как бы не так! Он на меня накатал, дескать, не он, а я рабочие деньги ворую и ещё какую-то там ересь городил… и, вроде, я-то чист – вон, сколько благодарностей, да и подчинённые все за меня были… так он, видать, менту взятку дал, али ещё кому, чтоб упекли меня только подальше. Ой, как я тюрьмы боялся! – мне-то тогда едва тридцать стукнуло, жизнь начинается, а тут – ёлки-палки!.. Дали десятку, хотя должны были то ли семь, то ли восемь, в общем, снова всё карман решил. А тюрьма что? – Тюрьма не… ну, сам знаешь, что… бояться не надо – садись… я и сидел от звонка до звонка под Тверью….

Он глубоко вздохнул и тоскливо-тяжело глянул на меня.

– Плесни последнюю, да пойду я…

Когда рюмка была опустошена, Сенька молча пожал мне руку и потихоньку вышел из нашего бара.

Пару месяцев его точно не было.

Последний раз он приходил в начале лета. Уже лучше одет и щетины меньше, но глаза всё такие же тяжёлые, а на лице, помимо прочего, красовались свежие ссадины.

Сенька снова молча положил деньги на стойку, а я, ничего не говоря, налил ему любимого напитка.

После двух рюмок он, всё же, заметил мой интересующийся взгляд на его лицо и неохотно прохрипел:

– Я же говорил, что найдут меня… вот и нашли… даже здесь… эх, браток, боюсь, видимся мы с тобой в последний раз… убьют, ведь…

– А в полицию пойти не пробовали? – постарался я хоть что-то ответить.

– Да кто ж мне поможет-то там? Заявление-то примут, но только это ж «висяк» для них! Сам же понимаешь, как наши менты работают…

Повисла тишина, нарушаемая лишь фоновой музыкой нашего заведения, звоном посуды и отдалённым смехом, и фразами.

– Эх, налей, пожалуй, последнюю, да пойду я, потихоньку…, – грустно прохрипел он.

Снова зубровка наполнила рюмку, и вновь Сенька, в своей манере, одним махом её опустошил, после чего угрюмо глянул на меня, просипел что-то типа «прощай» и, не оглядываясь, вышел….

На душе стало как-то холодно и пусто….

Хороший мужик, просто в жизни не повезло. И всё же, я надеялся его ещё увидеть, ведь от него прям исходила эта самая человечность, что от обычных людей, ой-как, нечасто исходит…

Однако с тех пор, в нашем баре он не появлялся, и сам я его не встречал нигде. Неужели и вправду за ним пришли?..

Солдат

Мы слабо верим в чудеса,

Но верим искренне в приметы.

И наших судеб паруса

Иными ветрами воздеты.

И.Н.Морозов

В нашем заведении люди в погонах появлялись нечасто, и то, в основном, полицейские и прочие силовики, которые, как правило, брали что-либо с собой и исчезали. Военные, по крайней мере, в открытую к нам не захаживали. Скорее всего, потому что наш бар находится вдоль главной дороги города, а потому, если военные тут и проезжают, то времени у них просто нет.

Лунарёв же в первый раз появился в форме. Собственно, благодаря этому факту, я и узнал сначала его фамилию, что была вышита вместе с инициалами «А.А.» на левом кармане синего авиационного кителя, на котором красовались такого же цвета погоны с голубыми просветами, между которых была одна большая звезда; всякие разные нагрудные знаки и два ряда орденских планок, чьи ленты красиво переливались на свету.

При первом посещении «товарищ майор», как его тут же прозвал администратор, находившийся в тот момент рядом со мной, заказал простой водки. Это, конечно, произвело впечатления, хотя и было ожидаемо – типичный жёсткий военный, обычно по скромному пьёт водку. Разговаривать офицер особого желания не изъявлял, впрочем, его никто и не тянул за язык, лишь бы заплатил. Правда, напоследок, отдавая купюру, он сказал:

– Я ещё как-нибудь приду. Для меня тогда сразу водку готовьте.

С этим, конечно, проблемы отсутствовали, ибо этой самой водки было аж тридцать марок, а количества – хоть залейся!

Между тем, майор не обманул, и, в самом деле, вскоре – дня через три – снова появился, но уже в простой гражданской рубашке и джинсах.

Без фуражки и остальной формы его лицо казалось, как будто, добрее, голубые глаза смотрелись красивее и насыщеннее на фоне угольно-чёрных волос. Я даже его не узнал сначала, только когда он произнёс:

– Я к вам приходил три дня назад в форме. Лётчик. Просил, чтоб вы мне сразу водку наливали.

Я вспомнил кто это, подал ему рюмку, тут же наполнил её и предложил чем-то закусывать, но майор ответил:

– Потом попрошу.

Залпом выпил всё содержимое, занюхал рукавом рубашки, проморгался, а затем посмотрел на меня.

– Может, всё-таки закусите? – спросил я.

– Отставить! – бросил клиент. – Я же сказал потом попрошу.

Тут его выражение лица сменилось, и он уже мягче добавил:

– Ты извини, что я так жёстко, просто уволился недавно – отвыкнуть трудно.

– Понимаю, ничего страшного, – ответил я.

– Да, знаешь, просто иногда люди обижаются, а то и смотрят косо, когда так говоришь им.

– Ну, профессиональный сленг, что уж тут?

– М-да-а-а…, – протянул Лунарёв. – Когда на нём почти двадцать лет разговариваешь, хех…

– Двадцать лет служили? – спросил я, подливая водку.

– Чуть поменьше – шестнадцать, – ответил офицер, опустошая рюмку. – Мечи закуску!

Я тут же подал ему тарелочку с салом и гренками, и сам не заметил, как начал уплетать всё это вместе с ним.

– У меня, получается, шестнадцать «календарей», – начал он, прожевав сало, – а если с лётными и прочими¹… ну, ты понял… тут, короче, все двадцать, а то и больше выйдет.

– Ёлки, дык, это ж вы уже генералом могли бы быть, наверное! – восхитился я.

– Какой там?.. – усмехнулся Лунарёв, выпивая очередную рюмку. – Меня, кстати, Анатолий зовут.

Он протянул мне руку, я ответил на рукопожатие.

– Слушай, а у вас тут коктейли же есть? – вдруг спросил он.

– Конечно…, – ответил я, и только собрался предложить ему глянуть меню, как Лунарёв бросил:

– А сделай мне «секс на пляже»!

Конечно, от такого сурового человека было неожиданно услышать подобный заказ, но, как говорится, хозяин-барин, а потому – сказано-сделано.

Потягивая коктейль, Анатолий осматривался в зале, а затем как будто невзначай произнёс, возвращаясь к предыдущей теме разговора:

– А знаешь почему я не стал даже полковником?

– Почему же? – спросил я.

– А, вот, жопу никому не лизал потому что! Чуть-чего – так все сразу: «ой, Лунарёв!», «ой, Толик!», «да ты ж такой профи!». А как я чего-то просил, так всё – пошёл ты, лётчик… в своё небо… а я им в лицо говорю, мол, нет, товарищ, это вы идите, а мне дайте, что положено! Ну, тут уж, как ты знаешь, что положено, на то хер наложено. Всё равно посылали…. Вот я и запарился со всем этим дерьмом жить. Ты, понимаешь, для страны служишь, присягу даёшь, а на деле получается, что ты не слуга народа, как это, по идее, должно быть, а раб гоп-компании каких-то дегенератов, которым приспичило померяться мускулами или ещё чем-то… Всё время тебе твердят, мол, выполняйте свой долг во имя родины, а она вас не забудет! Какая, твою мать, родина? Где она? Что это? Она есть вообще? Или это государство, которое нас посылает, хер пойми куда, а потом чуть-чего: «их там нет!», а тебе, если по морде не дадут, так молчать под расписку заставят, вот тебе и все дела! Вот те и солдат – слуга народа! Я же, что, думаешь, кичусь своей профессией… бывшей… своим званием? Да я такой же солдат, как и все, просто летал! А на деле-то что? – кому ты служишь – непонятно; кого защищаешь, ради кого воюешь – тоже загадка; зато, когда тебя обсчитывают или посылают – тут уж не тайна! – тут уж, понимаете ли, так получилось у них! А главное – расскажешь кому, пожалуешься, так тебе же только хуже будет! В лучшем случае скажут, мол, извините ошибочка, а, вообще-то, вас государство не обидело – вон, даже орден вручило! Да я, суки, извиняюсь за слово «да», летаю не за ордена и медали, а за то, хотя бы, чтоб себя и семью содержать, раз идеи никакой нет в мире. Так нет же! Тебя заставляют подписать, что платить тебе будут под сотку, а как платили стандартное жалование – так и платят! Ну, зашибись, не правда ли?! А то, что тебя, как бы, убить могут или ещё что – всем по барабану! Ты – солдат, ты – слуга, ты – расходный материал! А коли реально сдохнешь, ну, тогда ладно, дадим твоей семье какую-то страховку… которую только и можно, что пропить…. А так, конечно, по ящику-то мы все в сказке живём… венского леса, твою мать!..

У Анатолия, судя по всему, пересохло в горле, ибо он буквально сразу же высосал весь коктейль через трубочку, а затем рассмеялся:

– О, как вставило-то от секса этого!.. Жёсткий, видать, был! Наговорил тут тебе… всего-всего разного, а то, потом ещё явится кто, хех… Ты уж извини, что вывалил на тебя всё это, слушать заставил…

– Да что вы! Наоборот даже интересно было!

– Я тебе вот чего скажу, раньше было не очень… сейчас хреновенько… а всё изменится – точно тебе скажу! Всё, когда-то, приходит к лучшему!

После этих слов майор улыбнулся, кладя на стойку мне купюру и удалился из зала.

Заходит он и до сих пор. Реже, конечно, ведь в авиакомпанию устроился теперь. И всё же, Анатолий всё такой же суровый, всё также пьёт водку или коктейли на ней, и вспоминает, время от времени, свою службу.

А, вообще-то, мужик интересный. Должен сказать вам, что он просто разрушил мой стереотип о том, что военные матом разговаривают. Да, бывает, конечно, что-нибудь крепкое скажет, но тут же извиняется, ведь он уже не на службе….

Вдова

С любимыми не расставайтесь!

Корнями прорастайте в них!

И каждый раз на век прощайтесь,

Когда уходите на миг!

А.С.Кочетков

По-разному на людей действует горе. Кому-то по мозгам даёт, кого-то гонит в гроб… а кого-то состаривает…

Эта женщина была у нас только один раз, однако, для своего возраста и вида, пила довольно крепко, как, иной раз, здоровые мужики не пьют.

Когда она вошла во всём чёрном я даже сначала-было подумал, что это «готка» какая-то или ещё кто. Но затем я увидел её лицо – вроде, ещё такое молодое, но начавшее покрываться морщинами, опухшее, с красными, видимо от недосыпа, глазами и почти белыми, словно снег, губами.

Она аккуратненько присела за стойку и просипела:

– Можно, пожалуйста, Асканели².

Такой заказ был крайне неожиданным, что я даже вначале растерялся и минут пять не мог найти нужную бутылку и то, которая оказалась у нас в единственном экземпляре.

Она выпила первый бокал чуть ли не залпом, и из глаз её выступили слёзы, а затем и послышался плач навзрыд.

– Ну, что вы, что вы? – начал успокаивать я и налил стакан воды. – Успокойтесь! Что случилось?

Женщина едва пригубила воды, затем буквально выхватила бутылку коньяка у меня из рук, и сама себе налила. Залпом выпила весь бокал.

– Одна я осталась, понимаешь?! Одна! – сиплым голосом сквозь плач говорила она. – Сыну едва год, а я одна! Я не знаю, как мне жить!..

– Ну-ну-ну, не стоит, – всё ещё старался успокаивать я, думая, что её просто бросил муж. – Может он ещё вернётся…

Она посмотрела на меня тяжёлым взглядом своих воспалённых глаз, из которых сочились слёзы и прошептала:

– Оттуда. Не возвращаются… Нет его больше… Похоронила я его…

Тут мне стало одновременно не по себе и неловко.

– Извините пожалуйста! Я вам искренне сочувствую…

Женщина налила себе ещё конька и также залпом опустошила бокал.

– Вы хоть бы закусывали, а то ж погубите себя так, – внимал я к её разуму. – На кого ребёнка-то оставите тогда?

– Я не знаю… я не знаю, что вообще мне делать… Мне двадцать четыре года, все мои подружки счастливы, а я своего мужа хороню…

– Жизнь же на этом не заканчивается, – старался я подбирать слова. – В конце концов, вам есть ради кого жить!

– Это всё я виновата! – продолжала она говорить о своём. – Мы ж поругались с ним в тот вечер. Я говорю, мол, зачем тебе, Женя, ехать к друзьям своим? А он, дескать, не виделись давно, надо бы! Я-ему – с ребёнком побудь, а он-мне – успею ещё… и пошло у нас с ним – поехало…

Снова она опустошила бокал, громко сглотнула, зажмурив глаза и скривив лицо, и продолжила:

– Столько всего наговорили друг-другу. Я и говорю, дескать, пошёл вон! А Женя смотрит на меня так тяжело и говорит, как на духу помню: «Эх, Людмила…». Знаешь, он ведь меня так редко называл! То Люсей, то Милой, то Людой… а тут… ну, думаю, совсем уже… Пошла к сыну тогда. Сижу с ним. И тут слышу на улице хлопок какой-то и, причём, громкий такой… Сразу что-то в сердце моём ёкнуло, но, думаю, ладно, может накручиваю я себя? А мысли все об одном – глянь в окно! Я смотрю и не вижу сквозь свет фонаря, – вроде как, наша машина лежит перевёрнутая, а вокруг люди собираются… Я как выбежала! Я в жизни никогда так с лестниц не спускалась! Прибегаю – смотрю – а правда, наша машина… а что с Женей? Гляжу – вот он… как всегда, не пристегнулся, откуда-то кость торчит и кровь… кровь откуда-то идёт!.. Я и грохнулась в обморок… Очухиваюсь в больнице, а мысли только две: сынок… и Женечка… где они все?! А ко мне врач такой аккуратненький подходит – спрашивает, мол, вы жена такого-то? Я ж понимаю, что про моего мужа говорят, хоть и башкой ударилась о мостовую! Говорю, да… и тут его фраза…, и я уже почти ничего не помню… я плакала… головой об стену билась… по полу каталась… мне так стало стыдно и горько от того, что я всего этого наговорила ему, а он вот так разбился прям у дома!..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь речь идёт про коэффициенты, которые прибавляются военнослужащим-лётчикам к их выслуге, в зависимости от специальности, места службы и пр. (Прим. авт. В.О.)

Вернуться

2

Грузинская марка коньяка. (Прим. авт. В.О.)

Вернуться