Чармили Энн Белл
Нас услышит море

Тейлор. Улыбаться и молчать

Страшно, когда единственно настоящими и живыми нам кажутся только воспоминания. То, что уже произошло и теперь вращается в памяти вихрем событий, постоянно меняет форму, выцветает или переливается совершенно иными красками. И как же понять, сколько правды в безграничном пространстве воспоминаний, а сколько примеси заблуждений, сожалений, попыток преобразить прошлое, приписать ему другой смысл? Память – книга с размытым началом, утерянными отрывками и недосягаемой концовкой. Перелистывая тлеющие в белом огне времени страницы, мы каждый раз встречаем изменённые строчки, истёртые или оживлённые образы. Что-то важное или несерьёзное ускользает в бесконечную темноту, рассыпается значение мгновений или наоборот крепнет. Кажется, тем же метаморфозам не поддаются настоящее и будущее, будто у человека есть власть только над прошлым. Его так легко вывернуть наизнанку, обожествить одно и очернить другое. Перековать в зависимости от того, какие чувства побеждают разум или вступают с ним в союз. Иногда это так больно – помнить. Но и забвение сложно назвать лекарством.

Я думала об этом, когда мучительно долгие минуты плавили мысли, впивались нарастающим страхом.

Чего же я боялась? Боялась ли его? Боялась ли себя? Или того, что от нас осталось?

Если осталось. Но, быть может, страшнее оказалось бы другое – если бы от нас прежних не осталось ничего.

Но как же долго всё это длилось! Ожидание прилипает к коже, как воздух, наполненный предчувствием грозы и ливня. Тогда ты ещё едва различаешь поступь грома, пока не чувствуешь удары холодных капель, но чётко знаешь: ветер всюду сеет шум разгневанного неба, ломкое эхо бури вьётся незримой пылью грохота, который вот-вот обрушится на крыши домов. Так и ожидание рисует переменчивый набросок того, что неминуемо приближается, но с той лишь разницей, что уверенности в конкретном воплощении грядущего мгновения практически нет. Ожидание разрастается маленьким непредсказуемым ураганом в груди. Может ослепить искрами страха, опьянить предвкушением, дать начало надежде. Может переливаться оттенками улыбок, превращать лица в холодный недвижимый мрамор, гасить голос или разжигать силу крика беспомощности.

Ожидание – глубокий вдох перед погружением в засасывающие тёмные воды. Оно непременно оставляет след, отражается в неровном биении сердца, как проскальзывающая помеха. Порой ждать – значит замереть на границе между временем и пространством, улавливая ощущение неотвратимости.

И я ждала грома.

Я не вслушивалась в тревожные, тихие перешёптывания. С нетерпением посматривала на сцену, на стоящих у микрофона безликих для меня людей, на скопление угрюмых золотых масок позади них. В зале пестрело унылое множество актёров и актрис. Легко рассеять внимание, рассматривая эти ходячие рекламы бесчисленных брендов, подчёркнутые улыбками живые контракты, но я замечала только Эдди. Он был ярким, неповторимым цветом этой утомительной церемонии. Но когда случайно удавалось поймать его растерянный взгляд, уловить смятение и прочесть по напряжённым, сжатым губам желание что-то рассказать, я просто улыбалась. Улыбалась с той же усталостью и скрытой фальшью, которую сама яростно презирала.

Казалось, визажист всякий раз создавал моё лицо заново, прятал проблески печали под слоями пудры, заштриховывал настоящие эмоции, оставляя лишь портрет сверкающей доброжелательности. В вылепленном косметикой выражении лица всё меньше естественности и больше безжизненной декоративности. А под идеальной маской макияжа застывали обесцвеченные тени катастрофы. И губы страшно немели от этой холодной улыбки по обязательству, пустой и равнодушной, перечёркивающей нежность наших воспоминаний. Эдди нечаянно мог распознать в моём тщательном старании быть безразличной мерцание невероятной живучести уцелевших чувств. Я любила Эдди до сих пор, и пусть он был женат, и я скрашивала невыносимое одиночество бессмысленной помолвкой. Искусственность всё глубже проникала в мою жизнь. Но я любила Эдди особенно сильно в день вручения премии Британской академии кино и телевизионных искусств. И поэтому пыталась казаться отстранённой, увлечённой вовсе не бурей воспоминаний и не мыслями о неминуемой встрече. Это мгновение вопреки бунту рассудка совершенно точно должно было произойти. Я не хотела ничем не выдавать томительного напряжения и заинтересованности. На один единственный миг мне померещилось, будто Эдди узнал меня, и неживая каменная улыбка причинила ему боль. Он вполне мог решить, что я превратилась в бесчувственную куклу, затоптавшую прошлое, заросла изнутри пустотой, опустилась до неприкрытого лицемерия.

Эдди отвернулся, со сцены объявили имена тех, кому посчастливилось оказаться в списке номинантов. Я тут же перестала улыбаться. Тоска сдавила мне грудь, зажала в тиски зарыдавшее сердце. О, Эдди… Сандра Портер назвала его имя! Первая награда за лучшую мужскую роль! Он сбросил оковы оцепенения, крепко поцеловал свою жену Лоретту и поднялся на сцену под эхо аплодисментов и громкие выкрики. И в этом торжественном гуле можно было укрыть даже вопли трагедии. В рокоте ликования растворялась пыль бессвязных слов, очертивших глубину недосказанности. Теперь Эдди не видел меня, и я могла дать волю счастью, пронизывающему вены. Я тихонько смеялась: волнение забавно играло его нервами, подрагивали руки, без надобности поправляющие пуговицы… Я заново влюблялась в каждое его неловкое движение, каждый сорванный звук счастливого голоса. И заново училась быть убедительной в бесконечном обмане.

А что бы ты спрятал под золотой маской, Эдди? Ведь все мы что-то прячем.

Особенно перед хищным лицом реальности, в которой всё реже приживается правда.

Потом мы пересеклись в декорациях другой церемонии, обеспечивающей пристальным вниманием прессы и гарантирующей взлёт популярности тем, кто не уйдёт с пустыми руками. По крайней мере, первые несколько дней после “Оскара” ещё тлело ощущение заинтересованности целого мира в этом звенящем событии. Но меня не волновали шторм обсуждений в сети и острота трескучего роя статей, полных предсказаний, глупостей и бредовых интерпретаций. Пытаясь отыскать силы отказать себе в маленьком безумии, я смотрела на Эдди и старалась сохранять согласие с рассудком. Должна ли я горячо вторить тысячам одинаковых поздравлений, заглушать наигранным восторгом боль памяти? Или лепить из клочков слов нечто доброе, нежное и тёплое, как самое первое робкое признание и лёгкий порыв души? Должна ли я выкрикивать сквозь шум жадной и больной любопытством толпы, что он заслужил и высокую оценку, и эту сверкающую статуэтку, начищенную до ослепительного блеска? Подумать только, урвать ещё и “Оскар”, ведь это невероятная удача и законный, безобидный повод перекинуться парой пустых фраз. Случился бы простой обмен даже не информацией, а интонациями, эхом непроизнесённого и непережитого. Должна ли я превращаться в безликий отзвук нескончаемого восхищения, рвать губы в безупречной улыбке, не выражающей ничего, кроме сдержанной радости и притворного спокойствия?

Нет, вовсе не должна! Я едва стояла на ногах, замотанная в лёгкое синее платье. Эта дорогущая тряпка противоречила моему вкусу, равно как и всё, что создавало сумасшедшую атмосферу на вечеринке после церемонии вручения "Оскара". Отголоски шуток витали зыбким облаком извращённого остроумия, казались сущей дикостью. Музыка терзала слух, а необходимость выглядеть счастливой и довольной изматывала до предела. Я уже не помнила, что в действительности значит быть собой, быть честной перед измученным сердцем: жизнь всё чаще представлялась мне чередой ролей, выбранных невольно, во имя нелепых целей, не приносящих ни капли удовольствия. Случайная встреча с Эдди одиннадцать лет назад перекроила все чёткие планы, увлекла к иным берегам. Я решила стать частью того опасного мира, где он только начинал осваиваться. Эдди искренне поддерживал мой выбор, принимал его за осознанное решение, навеянное зрелым разумом, а не страстью и неумолимым желанием разгадать душу Эдди. Было увлекательно, необычно, но очарование вскоре сменилось грустью и замешательством, и я не успела заметить, как застряла в тупике. И, похоже, так и не нашла то, к чему стремилась.

Я стала актрисой, обратила на себя столько лишнего внимания и постепенно теряла Эдди в ледяной пучине сплетен и нескончаемого мельтешения фильмов, интервью, выходов на публику – безобидных игр для нетерпеливых зрителей, лёгкого обмана с нестираемой улыбкой. Жестокая ирония: я надеялась быть ближе к нему, ощущать те же удары и радости, но в итоге расстояние между нами разрасталось пугающей бездной. Эдди предложил расстаться, перечеркнуть отношения, приглушённые несовпадением графиков, усталостью и отсутствием возможности жить в ритме своего сердца. И я не сопротивлялась его решению. Тогда резкий разрыв казался единственным живым движением, возвращающим чувство реальности. Так странно: чтобы почувствовать свою осязаемость, необходимо было резко столкнуть себя в пропасть. Уничтожающая безвозвратность вонзилась болью бессмертной истины: понимаешь, как сильно на самом деле любишь, лишь потеряв. Я потеряла Эдди задолго до разговора, закрепившего новые условия существования. Была и ещё одна важная деталь, особенно ярко вспыхнувшая в миг расставания: мы потеряли не только друг друга, но и самих себя. Ошибки добавляют ясности нашему существованию и убеждают в неизлечимом несовершенстве человеческой натуры. Оставшись наедине с дрожащей тишиной, я разглядела себя и испытала настоящий ужас. Вероятно, я заблуждалась, и мне не стоило пытаться постичь суровость законов шоу-бизнеса, не стоило вдыхать его ядовитый воздух. Мне следовало просто быть с ним, не растворяясь в попытках создать себя заново, по выдуманным образцам и на манер совершенно чужой… И теперь я осталась верна неуместной, бесполезной роли призрака, отделившегося от жизни, которая случилась без меня. Подаренное кольцо укрепляло иллюзию гарантированного благополучия и защищённости. Редкими вечерами спокойствия я беседовала с человеком, полным сочувствия, доброты и стойкости. Страшно признаться, но его мне в мужья завещала умирающая мать. И я ещё не набралась сил разорвать помолвку, предать её память. И сорвать хотя бы одну петлю притворства с перетянутой шеи.

И разве Эдди захотел бы выслушивать мои скомканные слова?

Я стояла напротив него, впервые так до безумия близко. Видела, как чуть дрожали мышцы сияющего лица, видела причудливую россыпь веснушек. Вспоминала, как тщетно принималась их считать и непременно сбивалась, целуя эти неповторимого вкуса нежные губы. И забавный огонёк в его смеющихся глазах неумолимо угасал, яркая улыбка сменялась тенью, когда Эдди заметил меня и безмолвно призывал отойти в сторону. Неужели было возможно отыскать здесь, в пьянящем хаосе, уединённое, спокойное место, подходящее для неожиданного разговора после времени, прожитого в других жизнях? С другими лицами, другими голосами. С кровью от прикушенного языка – вкусом безмолвия, в котором мы прятали всё, что не могли сказать.

Я, боясь, что правильно истолковала такой недвусмысленный жест, с удивительной покорностью шла следом за туда, где свет нас почти не касался.

– Скажи что-нибудь, – услышала я спустя секунды неловкого, рвущего сердце молчания.

Вжимаясь в холодную стену, я отчаянно боролась с желанием дотронуться до него и постараться остаться в живых. Не была готова отвечать так, как требовало ненавистное приличие. Не могла повторять за всеми, кто успел осыпать поздравлениями с головы до ног. Я хотела рассказать, как мне ужасно жаль загубленных отношений, жаль его пропавшей надежды и моей утраченной веры! Как мне невыносимо жаль…

– Скажи что-нибудь, – настойчивей повторял Эдди. В нём ощущалась изматывающая борьба с сомнениями, с каждым мгновением, что мы украдкой сейчас делили на двоих. Запредельный успех одурманил его, вдохнул невыразимую решимость, раскромсал гордость и обиды, прежде стоявшие между нами нерушимой стеной.

Он думал, что контролировал ситуацию. Был уверен – при необходимости обуздает всякое воскресшее чувство, сжимающее горло сильнее удавки волнения. И, наверно, боялся не совладать с собой.

– Ты заслужил каждую из наград, – говорила я, ощущая, как неподвижная маска холодного равнодушия начала трескаться, предательски обличала жалящие эмоции. И я тут же замолкла.

– Вместе с твоей ложью? – спрашивал почти сердито, почти крича.

– А кому нужна правда? – глотая невидимые слёзы, издевательски огрызалась я, изображала безжалостную тварь, истощала себя без остатка.

– Действительно! – он взмахивал руками в каком-то нелепом движении. – Зачем мне нужна правда!

Эдди сделал глубокий выдох, унимая дрожь, и развернулся. Уходил прочь.

– Эдди! – несмело шагнув вперёд, воскликнула я. Сердце замерло в железной хватке убийственного бессилия.

Он едва обернулся, но не собирался останавливаться, зная, что я ни на что не способна, кроме этого беспомощного крика.

Как и он сам.

Не сегодня и не здесь.

Мы оба уже были воплощением одиночества, поглощённого шумным морем чужого веселья.

Тейлор. Гореть между истиной и обманом

Спустя две недели после церемонии неизбежность постучала в дверь. Стихла удушливая смесь искренности, обнажённых эмоций, искусственных, приторных улыбок и оглушительного восторга. Но ничего не закончилось. Спустя тихие две недели устоявшейся, но лживой гармонии, мне пришлось пережить ещё одну пытку. Я ощущала в тревоге туманных рассветов приметы чего-то закономерного и неостановимого и думала: вскоре жизнь резко вывернет в другое русло. Однажды вечером в нашем с Уиллом маленьком доме каждый из нас справлялся со скукой и тоской по отдельности. Я пыталась приучить себя заново полюбить Джейн Остин, а мой уставший жених разгадывал кроссворд, изредка обращаясь ко мне с особо трудными вопросами. И вдруг раздался звонок в дверь. Мы не ждали гостей, а без предупреждения никто не наведывался, потому что порой застать нас дома, свободных от съёмок и обязательного мельтешения на бесконечных мероприятиях, было практически невозможно. Поэтому звонок, прорезавший тишину, единую с постаныванием унылой музыки из радиоприёмника, показался слишком неожиданным. Неуместным. Уже в первые секунды я содрогнулась от призрачного, пугающего, болезненного предчувствия.

Уилл, словно и не заметив дребезжащего звука, лишь нахмурил брови, опустил грифель карандаша в пустую клетку, а я отложила «Гордость и предубеждение», поспешила взглянуть на незваного гостя. Открыв дверь, я едва не задохнулась от нахлынувшего ужаса, а моё сердце будто обратилось в тяжёлый острый камень, разломавший грудную клетку. На пороге стоял Эдди. Его неброская одежда – обыкновенные светло-зелёные брюки, серые кроссовки и вязаный свитер – совершенно противоречила утончённости и блеску безупречного костюма, в котором он купался в лучах заслуженной похвалы с заветной статуэткой в руках. Теперь в бледном свечении старого фонаря Эдди не был похож на окрылённого счастьем человека, обещавшего смывать пыль с золотого “Оскара”. Лицо больше не сияло, как всё та же отполированная статуэтка. Неясная мука стёрла сверкающую улыбку, погасила огонёк в тревожных глазах, заменив его тусклым блеском испуга. От всего мрачного облика Эдди, противоречащего недавней радости, веяло отчаянием. И я, скованная страхом, сделала неловкий шаг назад. Эдди смотрел на меня с надеждой, что вдруг воскресла, обрела прежний смысл…

– Привет, – произнёс он еле слышно и улыбнулся как-то нелепо, неестественно, сделав невероятное усилие, чем определённо тщетно сдерживал себя, гасил некий безумный порыв.

– Кто там, Тейлор? – слегка раздражённо спросил Уилл.

– Эдди Масгроув, – ответила я, сбитая с толку таким внезапным визитом. Мне стало страшно обдумывать причины, что могли проложить ему дорогу сюда. Он знал, где теперь я жила после смерти матери, не находя повода взять и вырваться из опостылевших стен, объясниться перед Уиллом. Эдди знал, но никогда не навещал меня, не интересовался прямо, из чего состояла моя нынешняя перепутанная жизнь. И во второй раз за три года тогда, две недели назад, между нами завязалось скверное подобие разговора, оборванного так же быстро, как и наши отношения, зарубленные криками и обидами.

– С ума сойти, Эдди! – оживлённо воскликнул Уилл, отбросив кроссворд и поднявшись с дивана. Они не были ни друзьями, ни хорошими приятелями, но достижения Эдди его радовали, как собственные, а частое мелькание обладателя стольких престижных наград на страницах журналов, неутихающая шумиха вокруг его имени сыграла с Уиллом забавную шутку. Он начинал думать, что прекрасно знаком с Эдди, и потому его появление воспринял спокойно, с лёгким удивлением, не допуская никаких унизительных подозрений. Наша странная связь с Эдди осталась тайной, неизвестной одержимым журналистам, скрытой и от Уилла. С каждой минутой этого абсурдного существования я будто с бешеной скоростью выкапывала могилу, в которую загоняла свою трещавшую совесть. А следом и саму себя… – Какой приятный сюрприз! Что ты здесь делаешь?

– Я проезжал мимо, – натянутая улыбка говорила о поддельном дружелюбии, а ему явно меньше всего сейчас хотелось изображать тёплую приветливость. Что-то продолжало грызть его изнутри. – Решил пожелать Тейлор удачи на съёмках нового фильма.

«Что ты несёшь, Эдди?!» – уверена, это отчётливо читалось в моих изумлённых глазах.

– Тей, ты постоянно умудряешься скрывать от меня самое главное. Я ничего не слышал о новом фильме! – рассмеялся Уилл с такой ранящей беспечностью, что я с трудом подавила желание признаться во всём сию же секунду, чтобы больше не мучиться. Но прежде, чем я открыла рот, в гостиной громко зазвенел мобильный телефон, и Уилл, попросив прощения, отошёл ответить на звонок.

Я утонула в настигшей меня чудовищной беззащитности. Сердце заколотилось в мольбе о пощаде, в висках больно застучало. Эдди резко потянул меня за руку, вытащил на крыльцо, решительно захлопнул дверь. Схватил за волосы и так крепко поцеловал в губы, так жёстко, свирепо вжал в закрытую дверь, что я едва не потеряла сознание от парализующего страха и странного, жгучего наслаждения, освобождающего от мрака удушающей лжи. Меня будто вытолкнули из иллюзии, разрывающей на части, разом наполнили всем, что было утрачено и забыто. Так захлёстывает бушующая волна, и шторм вращает в вихре, с которым бессмысленно бороться. Дыхание сбилось, голову ломило от неистовой бури пылающих чувств. Я целиком оказалась скована цепью растревоженной страсти.

Он целовал, прикусывал мои губы с невыразимой жадностью, а я сжимала его напряжённые плечи, то ли отталкивая, то ли обнимая и призывая продолжать.

– Эдди… – прошептала я, не узнавая звучания голоса, искажённого надрывом души, откликом возбуждённого тела на непозволительную выходку. Воспламенилось желание с горьким привкусом предательства. Мысли спутались подобно тысячам нитей. – И что теперь, станем лгать, будто давно мечтали об этом?

– А разве не так? – Эдди разжал пальцы, бережно обхватил мой затылок и говорил судорожно и тихо. Я чувствовала, как дрожали его сильные нежные руки. – Эта глупая, затянувшаяся игра в ледяную королеву измотала меня, Тейлор… Пустые взгляды, фальшивые улыбки и сплошная ложь. Что с нами случилось? – Эдди настойчиво заглянул мне в глаза, надеясь отыскать в них отражение истины, всего, что я прятала за каменной невозмутимостью: – Тейлор, я никогда не желал тебе зла. Я любил тебя.

– Знаю, – выдохнула я, а пьянящее чувство заискрило в бунтующем сердце, и я потеряла контроль над собственным телом. Некая неведомая, неподвластная сила толкнула меня в одновременно жестокие, невыносимые, но до безумия необходимые объятия Эдди.

– И я люблю тебя, Тейлор, – несмелый шёпот словно проникал в кровь струящимся огнём.

«Я всегда любила тебя!» – вырывался наружу отчаянный крик, разрезая горло.

– Ты женат, Эдди, а я почти замужем. Время наших признаний прошло.

– Помнишь, я первый раз сделал Ханне предложение, а она ответила «нет», – Эдди не обратил внимания на разумное замечание, – и я пришёл к тебе…

– Отлично помню! И я приняла самое правильное решение – выгнала прочь к женщине, подарившей тебе большее счастье!

– Если я безумно счастлив, то какого тогда чёрта я делаю здесь? – Эдди вновь прижался к моим губам, вложив в обжигающий поцелуй всю силу бессмысленного раскаяния и пламя откровения.

– Поддаёшься мимолётной слабости, – я позволила себе ещё раз вкусить, украсть незабываемую сладость этих жарких губ. – Вместе со мной, – я улыбнулась, и мне впервые на миг стало легче дышать, потому что робкая улыбка не отзывалась болью в надорванной душе. – А теперь уходи, умоляю, уходи. Уилл может нас увидеть.

Я вздрогнула, услышав приближающиеся шаги.

– Завтра после девяти вечера я буду ждать тебя, – сказал Эдди, спустился по ступенькам в тень тревожного вечера. Затем обернулся, а взгляд его хитро светился. – И тебе известно, по какому адресу.

– Я не приду, Эдди.

В груди нестерпимо заныло.

– А вы тут секретничаете? – чуть не ударив меня дверью, весело спросил Уилл. – Уже уходишь? Я думал, мы успеем выпить, – он глянул на дорогу и заметил пустой автомобиль, – хотя бы чай.

– Боюсь, мне пора. Не в этот раз, Уилл. – Эдди загадочно опустил глаза и побрёл по тропинке, выложенной серым камнем. – Доброй ночи.

Я не стала смотреть вслед уходящему Эдди, чтобы не сорваться с крыльца, не уехать вместе с ним, не выдумывая объяснений, оставляя Уилла наедине с вопросом без ответа. Тот странный, безумный вечер перечеркнул обманчивый покой, переломил шаткую гармонию, разворошил стихшие сомнения и лишил сна, наградив кошмарами.

Но ничего кошмарней следующего жестокого «завтра» мне не доводилось переживать… Нет ничего мучительней такого пыточного орудия, как выбор.

Тейлор. Бежать по краю пропасти

Я попросила таксиста остановиться за несколько кварталов до многоэтажного дома недалеко от площади Гросвенор. Выскочила под ливень, сшивающий улицы с низким темным небом. Должно быть, я надеялась, что холод дождя остудит жар недопустимого безрассудства, загонит меня обратно домой, и само небо заколотит тучами двери и окна, не даст мне совершить глупость.

Но ничего подобного не произошло. Никакая сила не образумила меня, и я бросилась бежать по знакомой улице, петлявшей между сиянием витрин и мрачными глыбами зданий.

Я спрятала лицо за примятыми дождём волосами, проскочила внутрь многоквартирного дома вместе с каким-то крупным рослым незнакомцем. Он ненароком обтёр об меня свой промокший серый плащ, и я бегом направилась вверх по лестнице, стараясь как можно скорее скрыться из виду.

Ближе к маленькому убежищу Эдди – ближе к ненасытному пеклу ада, куда я стремилась с безумным, неудержимым рвением… Я не смогла уснуть ни на минуту, завидуя крепкому сну Уилла: его сердце билось спокойно и ровно. Целое сердце, не раненное хлыстом подозрений и ударами предательства. Под невыносимый, монотонный ритм стрелки часов на прикроватной тумбочке я будто распадалась на части. Теряла себя в темноте, пыталась собрать заново из дрожащего сумрака и пыли света. Рой неутихающих сомнений смешивался с доводами разума, робкие порывы разворошённых чувств таяли в пугающей тишине спальни. Казалось, бесконечная ночь медленно разъедала меня, вытягивала вену за веной, растаскивала на куски – иначе не передать словами ту муку бессонницы, выкручивающей нутро души. И даже не Эдди в этом виноват. Он поверил своему сердцу и бросился спасать то почти неуловимое, сгинувшее в обмане и урагане выдуманных обличий что-то важное, оставшееся между нами. Оставшееся от когда-то значимого и бесценного мы. Я не смела ни в чём его винить, зная, что он раздавит себя чувством вины и без моих бессмысленных подсказок. О, Эдди…

Ступень за ступенью. Шаг за шагом. Всё дальше от кричащего разума, всё дальше от обязательств, долга, обещаний. Всё глубже во мрак ушедших лет в поисках единственного тёплого света, что будто и не угас вовсе…

Я тихонько подошла к квартире Эдди, замерла на мгновение и затем почти лишилась чувств, ударив лбом холодную дверь, с трудом поднимая руку, чтобы надавить на звонок. Последний шанс сбежать, замуровать себя в клетке приличий и всего, что можно назвать разумным, правильным. Последний шанс отказаться от Эдди раз и навсегда.

Но я, зарыдав, вдавила ладонь в пластмассовую кнопку, с замиранием дыхания услышала треск звонка и торопливые шаги.

Открылась дверь – и я упала в объятия человека, которого невозможно разлюбить, невозможно ненавидеть, презирать, осыпать градом обвинений! Злиться, молчать о чём-то главном, зарываться в обиды – да. Но ненавидеть?

Прижимаясь в каком-то нелепом страхе к его груди, я задыхалась от слёз, цепенела от ужаса – я могла только любить Эдди, до дрожи, до беспамятства, до смерти любить!

– Тейлор, – шептал Эдди, захлопнул дверь и, обхватив руками мою спину, помог присесть на стул возле пустой вешалки. Я чувствовала немыслимое бессилие, глотая слёзы, смешанные с каплями дождя, стекавшими по разгорячённому лицу, – боже, ты же вся промокла! С твоей ненавистью к зонтам нужно срочно что-то делать! – Эдди осторожно стянул с меня куртку, повесил её на крючок и встал передо мной на колени, развязывал грязные шнурки моих старых ботинок. Я и собралась было возражать, сопротивляться, но лишь молча всхлипывала, глядя, как его пальцы ловко справляются с тугими узлами. Руки с изумительной аккуратностью, нежностью, снимают ботинки, а затем мягко касаются тёмной ткани мокрых джинсов, облепивших мои дрожащие от напряжения ноги. – Я хотел, чтобы ты пришла, а не бегала наперегонки с дождём.

– Я думала, дождь отрезвит голову, отговорит от глупой затеи.

– Но ты здесь, Тейлор, – Эдди ухватил мою руку за запястье, крепко прижал ладонь к горячим губам. Этот крепкий поцелуй сравним с нежностью согревающего весеннего солнца. – Я так долго ждал тебя.

– Сейчас же всего десять, – изобразив недоумение, подметила я.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – Эдди взглянул с тенью испуга, невыносимой мольбой, которую я не желала разгадывать, чтобы не подкреплять безумство, разрывающее сердце. – Мы ещё можем…

– Нет, Эдди, мы ничего не можем, – выдохнула я против воли, – я пришла не толкать тебя к измене Лоретте и не предавать чувства Уилла. – Мне до последнего хотелось притворяться, что сюда меня привёл очищенный от пепла соблазнов разум, что я с трудом вынудила себя переступить через приличия и ускользнуть из дома, пока Уилл праздновал День рождения школьного друга.

– Тогда признайся честно, зачем ты пришла? Я вдоволь налюбовался твоей старательной, убедительной ложью, что почти забыл, кто такая настоящая Тейлор Марсден, как она бесподобно умеет смеяться, внимательно слушать и говорить обо всём! – произнёс Эдди отрывисто, нервно, словно ища спасения в том, что я должна была ответить. Вне вспышек жадных камер он не старался выглядеть лучше, не прятал истину за искажённым отражением надломленной души. – Но бежать под проливным дождём могла только настоящая Тейлор, – он уткнулся лицом в мои ноги, прижимаясь в приступе какого-то разрушительного отчаяния, загоняющего в ловушку. – Моя Тейлор.

Внутри что-то больно отозвалось на его робкий шёпот, в груди неистово заколотилось отчаяние, и оковы обмана рассыпались. Я обессиленно склонилась к Эдди, глубоко вдохнула его лёгкий, приятный запах – невесомая свежесть цитруса, мягкость уютного тепла. Запах спокойствия, едва уловимый аромат прошлых лет.

Вот они мы, загнанные в капкан до безумия ненавистного, безжалостного слова правильного, жестокого слова надо, слова без смысла, слова-преграды, ставшего контрольным выстрелом. Одна на двоих дрожь, одна горькая правда и ломающая пополам беспомощность… И нам было страшно заглянуть друг другу в глаза, сорвав наконец приросшие к лицу маски. Теперь мы оказались вдали от беспощадного, хищного маскарада и мук десятков сыгранных ролей, за которыми так легко было спрятаться. Затеряться и лгать самим себе, утешать ядовитым обманом.

– Согреть тебе молока, пока ты принимаешь тёплый душ? – спросил вдруг Эдди, оборвав тревожное молчание и осмотрев меня с задумчивым любопытством.

Я в ответ промолчала, улыбаясь одновременно печально и радостно, и поцеловала Эдди, повинуясь надрывному зову сердца, а оно настойчиво убеждало – сегодня я оказалась права…

Тейлор. Вдохнуть солнце

Я была почти уверена: вслед за тихим закатом померк в рваном, тёмном месиве хмурых туч и поверженный здравый смысл. Некая неумолимая сила утягивала разум прочь, растравляла незажившие раны, и тогда множились чувства, а собственное тело казалось слишком тесной, хрупкой оболочкой, трещавшей по швам.

Упрямый дождь, то замирая, то налетая на город, как облако прозрачных насекомых-самоубийц, размазывал по улицам блёклые, выцветшие краски вечера. Рассекал свет фонарей и мутный блеск сверкающих вывесок. И по растёкшимся лужам медленно ступала ночь. Время, которым мы могли распорядиться как угодно, отвоевав немного свободы. Немного правды.

Что-то необратимое начиналось здесь, в квартире обыкновенного жилого комплекса “Дорсет Хаус”, уходящего корнями в далёкий тысяча девятьсот тридцать пятый год. Я всегда считала это здание унылым и громоздким, оно напоминало мне огромный кусок кирпича с врезанными стёклами и белыми линиями балконов. А в тот момент подумала, что строительство дома не завершается никогда: дом постоянно обновляет своё нутро, сотканное жизнью людей, прячущих от мира голоса своих дней. Стены обрастают отброшенными тенями их запутанных судеб, к углам липнут отзвуки разговоров, в окна бьются незримые волны времени, полного надежд, разочарований, любви, прощения и печали. И теперь мы добавляли этому старому дому оттенок наших тревог, замешательства, противоречий и тоски. Жизнь в один и тот же момент безжалостно швыряла в прошлое и раскрывала бездну непредсказуемого, пугающего будущего. Мы угодили в какую-то необъяснимую плоскость, доступный только нам мир, очерченный лиловыми стенами, где будто и не существовало времени, не теплились отсветы бури, терзавшей тех, кто жил здесь давно. Только мы и больше никого. Больше ничего. Всё остальное оказалось отрезано, наглухо запечатано в мобильных телефонах в режиме без звука и перевёрнутых экраном вниз.

Я, вслушиваясь в тишину на кухне, молча вышла из ванной, небрежно завернулась в большой мужской халат. Он был слишком велик и напоминал огромное тяжёлое одеяло, в котором можно запутаться. Я несколько секунд задумчиво оглядывалась вокруг. Эдди приобрёл эту однокомнатную квартиру, когда получил свой первый внушительный гонорар. Без особых раздумий и мук выбора заполнил её всякой безвкусной дребеденью и бесполезными мелочами, повинуясь минутному порыву. Оживлял замкнутое пространство рядами картин в серебристых рамках, набором однотонной бежевой мебели. Раскрашивал эту маленькую пристань, окружённую эхом скандалов и радостей соседей-незнакомцев. Он ни капли не заботился о цветовой гамме, недосягаемой для него во всей полноте. Свой дальтонизм он объяснял так: это не западня в чёрно-белых тонах, а путаница в синих, пурпурных, серых и коричневых оттенках. Занимаясь обустройством квартиры, Эдди ни с кем не советовался, не просил помочь, и уж тем более гармония цветов не являлась чем-то важным. Его вовсе не волновало, какие стулья будут придвигать к квадратному стеклянному столу на кухне, сколько ящиков будет у тумбочек, прислонённых к кровати. Не имели значения и книги, которые теснились на крепко прибитых к стене полках. Просто наспех сгрёб всё в охапку и раскидал по углам. Здесь он не жил, а прятался, искал покой или его сомнительное подобие. Зарывался вглубь себя, соединял всё, что было разорвано.

Эдди не всякому знакомому рассказывал, куда порой, если мог себе позволить, сбегал. Вываливал в холодильник продукты без разбора, большую часть потом сам же и выбрасывал. Что-то незамысловатое, но сытное и вкусное готовил, чуть слышно подпевая песням, и эти пустые мотивы на следующий же день начисто выветривались и назойливо не звенели в памяти. Листал страницы книг, читал, перескакивая через слова, засыпал с включённым телевизором и восстанавливал утраченное равновесие в одиночестве. Каждый раз находил новое начало и источник сил во всех этих неприметных вещах, выстраивающих заново нарушенный порядок будней. И синий халат Эдди тоже купил однажды, едва только заметив в пёстром множестве других, выхватил первый попавшийся. Я подогнула длинные широкие рукава и направилась к кухне. Эдди неподвижно сидел на стуле и уже налил в сероватую кружку согретое молоко, намазал толстым слоем лимонный джем на хрустящие хлебцы. Мелкие крошки рассыпались по столу без скатерти, капли джема присохли к круглой металлической крышке – приближаясь к Эдди, я отчего-то цеплялась за любые незначительные детали, крохотные отпечатки нашего недолгого пребывания, ускользающей жизни в пределах этой квартиры.

– Спасибо, Эдди.

Я села рядом, одной рукой подняла тяжёлую, наполненную до краёв кружку, другой осторожно взяла сразу два хлебца, склеенные вместе, а Эдди пристально смотрел на меня, приложив палец к губам, замершим в печальной полуулыбке. Внимательным, почти ощутимым физически взглядом он с нескрываемым любопытством следил за каждым моим движением, словно никогда раньше не видел, как люди едят хлебцы и запивают их молоком, и обнаружил вдруг в этом нечто удивительное. Когда нас связывал крепкий узел отношений, я ни разу не замечала, чтобы Эдди наблюдал за мной так сосредоточенно, жадно, будто поглощённый вдохновением художник, который отчаянно вбивал в память каждую чёрточку и брошенную тень, готовился тут же изобразить увиденное на холсте. Обыкновенное, абсолютно ничем не примечательное действие, крайне редко вызывающее такой обострённый интерес. В какой-то момент мне стало даже неловко, и я спросила, опустив кружку:

– А ты разве есть не будешь?

– Нет. Пока ждал тебя, слепил пару сэндвичей и заварил кофе, – слегка улыбнулся Эдди, не отводя взгляда ни на миг. Казалось, он не просто забирался прямо в душу, видел насквозь, лишал возможности солгать и увернуться, а выворачивал внутри меня всё наизнанку таким непостижимым образом, что я мысленно умоляла продолжать, перемешать во мне этот жуткий беспорядок. Помочь отделить настоящее от липкой лжи. – Мог бы устроить более впечатляющий ужин, но не успел заскочить в магазин, доставку заказывать не стал… – Эдди на мгновение замолчал, чуть прищурился, нервно облизнул губы, и потом продолжил: – Набросал в пакет продукты из дома и сразу же приехал сюда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.