Бэд-трип
Алексей Медведев

Дизайнер обложки София Агишева @cinamongirl

© Алексей Медведев, 2023

© София Агишева @cinamongirl, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0059-7055-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

⠀⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

⠀⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀⠀ ⠀ ⠀⠀Посвящаю моей Софи Сазерленд

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

…Привет вам, о ужасы, привет,

о, Адский мир!

⠀

«Потерянный рай», 1667 г.

Д. Мильтон

⠀

О высший дар, бесценная свобода

Я потерял тебя и лишь тогда,

Прозрев, увидел, что любовь – беда,

Что мне страдать все больше год от года.

⠀

Сонет XCVII из цикла «Канцоньере»

«На жизнь Лауры», после 1348 г.

Ф. Петрарка

1

Две недели до дедлайна

Ненавижу этот город. Город украл мою девушку. Город не оставил мне шансов.

Теперь я вынужден тащиться на эту работенку. Чертов шлагбаум. Еще недавно я нигде не работал просто потому, что мне было все равно. Я остался один, и мне стало плевать на все. До того, как город украл мою девушку, я даже учился в университете и был на хорошем счету у преподавателей. Это было совсем недавно. Всего лишь полгода прошло, а я уже вспоминаю учебу, как что-то сюрреалистичное. Я остался один и плюнул на все. Деньги с продажи квартиры еще оставались, поэтому я просто тратил их и ждал конца. Мне было плевать, что будет после того, как они закончатся. Но сейчас все изменилось. Теперь нужда заставляет меня вставать рано утром и идти на работу. Я бы и хотел ничего не делать, не вставать с утра пораньше, не чувствовать тяжелое похмелье, которое постепенно превращается в хроническое. Я бы хотел через некоторое время сгинуть от алкогольного отравления. Но у меня еще есть одно дело, которое я не закончил.

Какова вероятность того, что к вам в офис не вломятся террористы с нательной бомбой и не взорвут вас, а внутренности не разметает по всему кабинету? Куски плоти на белых стенах. Брызги крови на обыденных предметах: на плафонах светильников, на мониторах компьютеров, на фотографиях близких родственников, стоящих на столе. Сухожилия висят тут и там: на рамках благодарственных писем, висящих на стене, на ручках пожарных сигнализаций, на шариках, бьющихся друг о друга. Только теперь они не бьются. Такие шарики ставят на столах в рабочих кабинетах, они звонко стучат при соударении, и отталкиваются друг от друга благодаря импульсам. Эти шарики должны умиротворять. Но теперь они не двигаются. Облепленные кусочками человеческого мяса, они вызывают только отвращение.

Какова вероятность. Хотел бы я спросить отца и мать об этом. Солнце тогда заливало офис, мама с папой, как братья по оружию работали бок о бок, слаженно, в безукоризненном тандеме, пока не услышали за дверью крики. Отец выглянул посмотреть, что творится снаружи и с побелевшим лицом оглянулся на маму.

Что лучше? Услышать, как чужому богу кричат последние слова благодарности, а потом вас разрывает на мелкие кусочки поясом шахида или получить множественные переломы конечностей и смертельную травму от удара об асфальт, спрыгнув с четвертого этажа? По крайней мере, подумал, наверно, мой отец, все останется при тебе. Разве что в ином виде. Руки сломаны в локтевых суставах, кости торчат наружу. Хрящи, блестя на солнце, выглядят, как лакированная резина, они немного дрожат, когда дует легкий ветерок. Ваши гениталии. Они могут оказаться так близко, как еще никогда не были. Теперь их можно увидеть прямо перед лицом. Лицо само выглядит, как женские гениталии. Разделено надвое. В общем, жуткое зрелище. Может и правда лучший вариант – маленькие кусочки, разметанные по всему офису?

Я уже никогда не узнаю, о чем тогда подумал мой отец. Когда высунувшись из-за двери, увидел мужика, одетого в черные ткани. Одного из тех мужиков, одетых в черные ткани, которые берут вину на себя, даже если где-то из-за перегрева на солнце рванул бак с топливом. Одного из тех мужиков, которые жертвуют собой ради своего бога. Которые считают такую смерть особой честью. Самой красивой смертью. Такие мужики, одетые в черные ткани, они всегда рядом, если пачками гибнут люди. Всегда рядом, если дети кричат самым ужасным криком. После таких мужиков не остается ничего, кроме стен с торчащими болтами, гвоздями, всяким железным хламом, который они пихают в пластиковые бутылки. Тот мужик кричал что-то на своем языке и размахивал маленькой пластиковой штуковиной с антенной на конце. Он был не один. Второй, одетый так же, рылся в черной сумке. И почему-то, нажав на эту пластиковую штуку, ничего не произошло.

Ну кто виноват, что у этих двоих был запасной вариант теракта в офисе местной газеты? У одного террориста сломался активатор пояса шахида, а второй вытащил из сумки увесистый такой автомат, пока все лежали рядком и молили о помощи. Ни в чем не повинные люди лежали на теплом полу друг рядом с другом, упершись головами в стену и убрав руки за спину. Хотя как я могу говорить, что все они там были ни в чем не повинны. Может, кто-то с утра растлил свою малолетнюю дочь, тщательно скрывая это от своей жены. Может, кто-то изменяет своему мужу вот уже несколько лет. Тогда получается, что надо бы и поблагодарить этих бородатых мужиков в черных тканях за то, что они освободили мир от этих грешников. Но существует же презумпция невиновности. Поэтому у всех в сердцах по сей день все те несчастные, лежавшие на животах рядом друг с другом, прилипая друг к другу мокрыми от пота рубашками, блузками, мокрыми юбками и брюками, все те несчастные у всех в сердцах до сих пор остаются ни в чем не повинными жертвами теракта в редакции местной газеты.

В офис вломились два бородатых мужика, а за минуту до этого мои родители заканчивали большую статью. Им пришлось принимать взвешенное решение. Скорее всего, отец, когда открывал окно, подумал, почему в здании до сих пор не установлены металлоискатели. Не беспокойся, пап, теперь они везде. И в роли охранников сейчас не старые, норовящие уснуть сидя на чьей-то газете, пенсионеры, а частные фирмы, спрос на которые подскочил в один миг после двух взрывов.

Два взрыва в течение пяти минут в двух разных частях города. Об этом трубили все газеты, кроме той, в которой работали мои предки. Основной персонал был разметан по всему кабинету, поэтому, ну, сами понимаете.

Два взрыва в двух разных частях города. Об этом кричали все телеканалы. Вход в торговый центр – все взлетело на воздух, редакция местной газеты – весь офис в кусочках человеческой плоти талантливых сотрудников. Вся писательская генетика облепила уцелевшие стены. Об этом кричали все телеканалы. Развлекательные каналы на время прекратили свое вещание. Большой траур опустился на город.

Два взрыва в двух разных частях города в течение пяти минут. Наверно, бородатые мужики в черных одеждах хотели взорвать все к чертям собачьим синхронно. Чертов эстетический теракт. Просто в издательстве заело кнопку-активатор. Поэтому в торговом центре все взлетело на воздух немного раньше. Тот, кому они поклоняются и ради кого взрывают самих себя вместе с ни в чем не повинными людьми. Он будет не доволен, что все взлетело на воздух не одновременно, а с задержкой в две минуты.

Когда вас замечает тот, за кем вы подглядываете, а вы точно знаете, что подглядывать за ним не лучшая идея, вы хотите бежать. Вы успеваете увидеть устремленный в вашу сторону зловещий взгляд, вы слышите первые выстрелы по коллегам, беспомощно лежащим на полу. Тогда вы бежите. Закрываете дверь и бежите. Только становится дурно, когда перед глазами только два окна и больше никаких путей отхода.

В какую погоду вы бы хотели умереть? Когда, как из ведра льет дождь и ветер разметает его по асфальту? Или, когда солнце шпарит рекордную для города температуру? Мои родители в тот день не думали об этом. Они планировали после работы взять меня с собой на озеро. Было бы весело.

Я не знаю, как они прыгали. Считали до трех или до пяти, или проговорили какой-нибудь стишок, но мама упала вниз первой, когда за дверью прогремел взрыв. Не знаю, окончили ли мама с папой счет, не знаю, думали ли они об упущенной поездке на озеро со своим сыном, но мама упала первой, а папа успел уцепиться за стеклопакет. Его лишь шатнуло от взрывной волны, он остался цел и невредим. Запоздавший активатор, наконец, сработал. Может, кто-то просто поделился зарядкой. Бомба взорвалась. Отец остался в живых. Но его жена, моя мама, она внизу в неприятной позе. Папа понимал, что все кончено, там, за дверью, которую вышибло взрывом. Можно аккуратно спуститься с подоконника, позвонить в службу спасения и ждать помощи, среди кусков мяса, оторванных конечностей, среди запаха обугленных тел. Ждать помощи, обнимая умершую жену среди мелких кусочков бумаги, парящих из окон, как снег. Снег во время жаркого рекордно жаркого лета. Не думая об оставшемся у него восемнадцатилетнем сыне, он кидается вниз за мамой. Может, он и думал обо мне, только это бы ничего не изменило.

Виню ли я его? Честно говоря, на его месте я сделал бы то же самое.

2

Ненавижу этот город. Этот смрад, который я вижу. Город кишит тараканами. Не теми, которые целыми полчищами живут в подпольях. Людьми-тараканами, ищущими всякую гниль в грязных закоулках. Раннее утро, а уже видишь какого-то худого ублюдка, который трется возле заброшенного здания в ожидании подходящего момента, чтобы забрать закладку. Разноцветные закладки в разноцветном скотче. Красные, синие, зеленые. Запечатанная в фольгу порошковая дрянь, спресованная травка, таблетки разной формы и цветов, которые надо запивать пивом, чтобы лучше вставляло. Разноцветные кусочки дерьма разложены по всему городу. Полимерные свертки. Город усыпан ими. Только найди. Игра детства. Найди записку в водосточной трубе, в ней будет указан маршрут к следующей записке. Они с детства готовились к этому. Чтобы теперь легко находить свою дозу в огромном городе. Разноцветные кусочки спрятаны под мусорными урнами. Они держатся на маленьких магнитах. Маленькие магниты размером меньше, чем ноготь на мизинце. Магниты побольше, если больше вес. Если найдешь свой товар, можешь оставить магнит себе. Такой утешительный приз для человека, который решил угробить себя наркотой. Полина цепляла на такие магнитики наши фотографии. Весь холодильник был закрыт нашими счастливыми лицами.

Ненавижу этот город. Каждый день грязные новости. Грабежи, убийства, насилие, война. Я стараюсь ограничивать себя от этой информационной грязи, но, даже не включая телевизор и интернет, до меня все равно доходит чушь, которую я не хочу знать. Найдена восьмая жертва ветеринарного маньяка. Да какое мне дело до того, что какой-то спятивший тип кромсает на части молодых ветеринаров? Плевать я хотел на то, что этот безумец отрезает людям головы без зазрений совести. Что мне с того, что он выкалывает им глаза, ломает кости. Почему меня должно волновать то, что он не брезгует сдирания кожи со своих жертв. Мне нет никакого дела до этого ветеринарного маньяка. Мне нет дела до того, что вот уже восемь трупов ветеринаров найдено за последние несколько недель. У меня даже хомяка нет.

Несколько лет назад в день теракта кто-то мне сказал, что мама после падения была жива еще пару минут. Я подумал, что она могла видеть, как отец упал рядом с ней. Может, она даже успела ему улыбнуться, ведь он ее не бросил. Он бросил меня.

Кто-то сказал, что отец умер сразу. Конечно. Он и не пытался прыгать так, чтобы сохранить себе жизнь. Кто мне это сказал, я уже не помню. Я смотрел в одну точку и не отвечал. А теперь эти слова, как надолго запоздавшее эхо отзываются у меня в голове.

Я смотрел в одну точку целый год, нарушая спокойствие общественного порядка. Я смотрел в одну точку, пока не пришла она. Меня несли над толпой, словно Икара с сожженными крыльями с картины Герберта Дрейпера. Мои крылья сожжены. Только меня никто не хочет оплакивать, как на той картине. Кроме нее одной. Она, будто ангел, вышла из этой толпы, никого не задев, держа в руках толстую горящую свечу на блюдце. Народ расступался перед ней, как вода перед Моисеем, сам того не понимая. Пришла она. Та, которую у меня украл этот смердящий городок. Полина. Поля. Поля присела ко мне, осветив мое лицо светом своей свечи. Поля щелкнула пальцами перед моим лицом и сказала: «Эй, хочешь, я позаимствую тебе себя и моих родителей?»

Я был не против.

Но потом город украл мою девушку, а она, будто потакая ему, ушла от меня, не сказав ни единого слова. Даже записки не оставила. Только наши фотографии на холодильнике, прижатые маленькими магнитами. Однажды меня уже бросали по телефону после нескольких месяцев отношений. Я тогда подумал, что это очень обидно. Оказалось, что бывают обстоятельства и обидней.

Особенно, когда тебя бросают на глазах общих друзей. Никто не сказал ни слова, никто не помог возвратить ее. Она просто ушла, а все стояли рядом со мной, раздражая своим присутствием. Два парня и девушка.

Мы все учились в одном универе, кроме одной девчонки. Разные специальности. Я пошел по стопам родителей, которые, наверно, гордились бы мной. Полина на историческом факультете, девчонка из другого универа училась на врача. Два парня были с математического и философского.

Да, в тот вечер, когда Поля бросила меня, была даже девчонка, которая училась на врача. Будущий журналист, историк, врач, будущие философ и математик. Та, которая врач. Ее зовут Лиза. Тоже стояла тогда рядом со мной, когда Полина от меня ушла. Но ни слова от Лизы я не услышал. Они были лучшими подругами. Лиза могла хоть как-то повлиять на ситуацию. Но она стояла, как вкопанная. От нее не исходило никакой инициативы. От нее ничего не исходило, кроме вони свежевыкуренной травки. Она всего лишь будущий врач. За что ее можно винить? За то, что не оказала первую медицинскую помощь нашим с Полей отношениям? Наложить жгут повыше смертельной раны, которая была нанесена нашей с Полей любви? Сестра, скальпель. Делаем надрез. Сестра, тампон. Вырезаем опухоль. Сестра, держите скорее это огромное образование. Можете его заморозить, чтобы потом кому-нибудь вшить. Сестра, иглу с ниткой. Зашиваем разрезанное отверстие, из которого выходит энергия наших с Полиной отношений. Ну, вот и все, операция завершена успешно. Злокачественная опухоль ликвидирована. Может, какой-нибудь врач, будь он чуть опытней, смог бы помочь, но его там не было. Лиза сделала так, как посчитала нужным. Бездействие иногда тоже называют действием.

Их всех нельзя винить. Ни будущего философа, ни математика, ни будущего врача. В том, что Полина ушла от меня, я виню только этот гребаный город. Поэтому я просто забыл о тех людях. Я разорвал всякие с ними отношения и отчислился из универа. Я не видел никаких причин, по которым мне надо было продолжать учиться.

В конечном итоге за четыре года к чертям отправились мои родители, если верить священному писанию, к чертям я отправил всех друзей, которые умоляли меня не делать этого, а сама моя жизнь стала сплошным чистилищем на земле, когда Поля, не сказав ни единого слова, смотря на меня потухшими глазами, ушла. Те фотографии, прижатые маленькими магнитами. Они до сих пор висят на холодильнике.

3

Несколько лет назад я поступил на журфак. Несколько лет назад я захотел стать писателем. Мое желание понятно, скажете вы. Родители работали в газете, были очень начитанными людьми и привили сыну любовь к написанию текстов. Совсем нет. До смерти родителей я вообще был компьютерным задротом.

Я действительно поступил на журфак, как и мои родители. Но ничего бы не было, если бы не Полина. Я почувствовал в себе уверенность, которую она во мне пробудила и замечтался. Каждый день я думал о том, как однажды ко мне придет крутая идея, и я начну писать книгу. Конечно, она не будет мне даваться слишком легко. Я буду мучиться периодической потерей вдохновения, ссориться с Полиной на этой почве. Буду рвать черновики, и сметать с рабочего стола канцелярские принадлежности в порывах злости. В порывах злости, которую так ненавидела Полина.

Но потом все наладится. Я продолжу свой роман с еще большей энергией, чем раньше. Затем я отправлю рукопись в несколько издательств. А через несколько месяцев, пока я с Полей и друзьями буду весело проводить время в баре, мне позвонит секретарь директора книжного издательства. Я попрошу наших с Полиной друзей меня извинить, потому что мне надо отлучиться, чтобы ответить на звонок. Вставая, я поцелую Полю в щеку. Слегка шатаясь от выпитого алкоголя, я двинусь к выходу, ощущая вибрирующий в руке телефон. Я выйду из бара в теплоту субботнего вечера и отвечу на звонок. Там приятный женский голос. Она скажет, что очень рада, что дозвонилась, потому что для меня есть хорошие новости. Она скажет мне: «Кирилл, я звоню вам по поводу вашей рукописи. Только не говорите моему начальнику, но вся редакция под впечатлением от вашей работы. Спешу сообщить, что наше издательство заинтересовано в публикации вашего романа». После уточнения места встречи для подписания контракта, я еще останусь немного на улице, чтобы прочувствовать до конца этот счастливый момент. Сзади приглушенные звуки музыки, которые иногда становятся четче, когда кто-то выходит покурить на крыльцо. И тогда я войду обратно. Стоя на входе, я увижу наш столик и нашу компанию. Они будут что-то бурно и весело обсуждать, пока я смотрю на них. Полина будет попивать свой коктейль, громко смеясь рассказанной кем-то из друзей шутке, пока я буду стоять на входе и наблюдать за ними в предвкушении того, что через минуту расскажу им замечательную новость.

Нет, я захотел стать писателем не потому, что родители работали в газете. Я вообще мало за ними наблюдал, о чем пожалел. На их похоронах устроил истеричный скандал. Заглядывал в лицо каждому скорбящему и спрашивал, какого черта этот тип в рясе говорит про волшебные вещи, которые должны помочь моим родителям после смерти. Я тряс за плечи шокированных людей и кричал им: «Вы что, не понимаете, что он лжет?! Это волшебство должно было произойти, когда взорвалась бомба!»

Первым толчком к понимаю, что у меня есть писательский талант, явилась Поля. Поля щелкнула пальцами перед моим лицом и сказала: «Эй, у тебя хорошо получается подписывать фотографии, заведи себе писательский блог».

Я был не против.

А потом: «Эй, поступай на журфак». Или: «Эй, напиши книгу, я уверена, что у тебя получится».

Я был не против.

Я против только, что Полина ушла от меня, и всю свою веру в меня забрала с собой.

Теперь все кончено. Но это неважно. Остается всего две недели до исполнения последнего условия моего договора. И, если ничего не выйдет, я просто убью себя. Привяжу один конец веревки к дверной ручке, а другой обмотаю вокруг шеи. Если через две недели ничего не получится, я проведу ножом несколько добротных полос на предплечьях, лежа в ванной. Если ничего не выйдет через две недели, я уйду из жизни, как ушли мои родители. Спрыгну с крыши прямо навстречу обосанному асфальту. Остается две недели до исполнения последнего условия моего договора.

Поля забрала свою веру в меня с собой и я сам перестал верить в себя. Представьте – вы верите во что-то с такой силой, что для вас это как данность. Неважно, что это – что-то реальное или сверхъестественное, чего вы никогда не видели собственными глазами. Вы просто в это верите и знаете, что никто и ничто не заставит вас в этой вере усомниться. Однако, все-таки происходит что-то, что переворачивает вас и начинает трясти. Трясет сильно, трясет долго. Пока из вас не выпадет последний кусочек вашей веры, который вы не успеете словить, и он провалится между прутьев канализации в бездну дерьма. И тогда вы будете опустошены. Того, во что вы так сильно верили не существует, и не существовало никогда.

Теперь и я опустошен. Меня опустошило, когда Поля ушла от меня. Никто даже слова не сказал. Только я кричал на Полину. Потом кричал ей вслед. Потом просто рыдал, закрыв лицо руками. И даже тогда все молчали. Я рыдал, закрыв лицо руками, пока все расходились, не издав ни звука. Ничто не могло заставить их сказать хоть слово.

Однажды Полина посоветовала мне завести писательский блог и я сделал это. А потом мы переехали в другой город. В этот город. Город, который украл ее у меня. Потом мы поступили в один в университет. Я продал двухкомнатную квартиру, которая досталась мне от родителей, и мы купили комфортную однушку в новом городе. Все было неплохо. Весьма неплохо. Поля каждый день вытаскивала меня из ощущения сиротства.

«Эй, соберись», – говорила она и щелкала пальцами перед моим лицом. – «Мы вместе, мои родители тебя любят, мы учимся в одном из лучших ВУЗов страны. Пора начать новую жизнь». Если бы меня кто-нибудь предупредил, я бы ни за что сюда не переехал. Но кто должен был меня предупредить? Я сам все прекрасно понимал.

Писательский блог пользовался неплохой популярностью. Это было моей отдушиной, моим хобби. Я любил заниматься им. Но больше я его не веду. Сразу после того, как Полина ушла, у меня пропало всякое желание. Иногда я набрасываю пару строк в заметки своего телефона, но все они не более, чем бездарный текст. В большинстве своем про Полину. Про мою любовь к ней. Про нашу первую встречу, про наши последующие встречи. Честно говоря, все заметки в моем телефоне до какого-то момента были посвящены ей. До момента ее ухода от меня. Теперь эти записи отдают холодком.

О смердящем городке тараканов

Ты даже не догадываешься о том, какую боль мне причинил, забрав ее, любящую меня, сделавшую из меня человека с целью, спасшую меня, когда никто этого сделать не мог. Конечно, не догадываешься. Ведь ты всего лишь город. Бездушный, ни на что, кроме засасывания и растления девственной человеческой души, не способный городок. Я смотрю на тебя. Смотрю, как по твоим стенам стекает грязная тяжелая масса, капающая огромными каплями прямо на людей. Они кричат о помощи, увязая в этой черной слизи, и захлебываются, не успев выбраться. Ты пропитан наркотиками и алкоголем. Мне осточертело в каждом общественном туалете чувствовать этот аптечный запах, которого там быть не должно. Мне осточертело задавать каждый день один и тот же вопрос и не получать на него ответа. Зачем было забирать ее у меня, если можно было забрать меня самого? Это эгоистично, сказал бы ты, если бы мог. Но ты ничего не скажешь. Ведь ты просто смердящий городок тараканов, укравший мою девушку.

4

Не опаздывать. Работать в униформе. Простые требования, которые я постоянно нарушаю. За несколько недель я пришел вовремя раз пять. Это были первые пять дней работы. Я постоянно забываю униформу дома и работаю в одежде, в которой пришел. Странно, что меня до сих пор отсюда не поперли, ведь я очень плохо справляюсь со своими обязанностями.

Сколько денег можно вложить во что-то полезное, если собрать вместе годовое количество налогов? Черт знает, сколько денег можно собрать – вот мой ответ. Можно купить еще одну планету, если на этой жить станет невозможно. Надо будет только найти, кому заплатить.

Через несколько лет большие бабки, собранные воедино из налогов честных трудящихся, должны будут явить всему миру огромный олимпийский комплекс. Сюда понаедут толпы народу с разных стран. Спортсмены будут ходить по городу и пропагандировать здоровый образ жизни местным. Местные нарколыги будут смеяться в ответ, и предлагать что-нибудь понюхать.

Несколько лет назад в этом городе проводили чемпионат мира по хоккею. Один хоккеист сорвался. Он лишил себя золотой медали. Он лишил медали не только себя. Этот хоккеист лишил золота всю свою команду. Это был молодой одаренный спортсмен, который тащил всю сборную. Ему предрекали большое будущее в НХЛ. Большие контракты, большие бабки. Все ставили на него, но он всех подвел. Он был самым забивным, самым скоростным. Это был его первый взрослый чемпионат мира. Ни у кого не было сомнений, что он поможет команде завоевать золото. Тренера в нем были уверены, как в самих себе.

Но однажды в ночь перед финальной игрой, перед игрой за первое место, в ночь перед игрой за золото, хоккеиста занесло в клуб, где он так накачался, что на следующий день его просто не нашли. В вечерних новостях передавали, что он в хорошем состоянии у себя в номере. Газеты писали, что утром он проведет пресс-конференцию и объяснится перед своими болельщиками. Следующим утром он сказал всему миру, сидя перед толпой журналистов, окруженный разноцветными микрофонами, рядом с тренерами и родителями, он сказал, что мужчины ему нравятся больше, чем женщины, и вообще он уходит из спорта. Через несколько месяцев ему диагностировали наркотическую зависимость, а еще через полгода его не стало.

Я уверен, что в этом тошнотворном городе некоторые спортсмены просто не доедут до олимпийской деревни из аэропорта, застряв на каком-нибудь рейве. Всем им понадобится огромная сила воли, чтобы не сорваться, как тот хоккеист.

Через несколько лет всему миру должен будет явиться огромный олимпийский комплекс, но сейчас все выглядит, как заброшенная стройка. Только строгая организация допуска на территорию дает понять, что все это предприятие и правда скоро выльется в нечто грандиозное. Весь персонал ходит со специальными пропусками, которые необходимо поднести к электронному табло возле турникета, чтобы тот запищал и засветился зеленым. Тогда ты можешь пройти. Автомобили, грузовые машины, в общем, любой транспорт на лобовом стекле имеет определенный для них пропуск, без которого на территорию въехать невозможно.

На всех пунктах проезда стоят шлагбаумы. Шлагбаумы контролируются такими, как я. Такими, как мы. Я и Никита, два напарника. Будто бойцы на боевом посту. В любую погоду. Как бы ты себя ни чувствовал, если время твоего дежурства – ты должен стоять возле шлагбаума и контролировать проезд транспорта на территорию. Неважно, блюешь ты каждый час, или у тебя помутнение, может у тебя алкогольная зависимость, и тебя с похмелья так трясет, что невозможно устоять на ногах. Неважно. Ты дал присягу олимпийскому объекту. Дал клятву перед международным олимпийским комитетом. Неважно, что ты никогда не видел ни одного члена этого комитета.

Несколько недель назад я по максимуму привел себя в порядок и прибыл на собеседование. Я выглядел безукоризненно, не считая больных темных кругов под глазами и пожелтевших глазных белков. Я клялся, стоя на ковре в кабинете Пожарного, моего начальника, пока он оглядывал меня с ног до головы. В его кабинете, увешанном грамотами и благодарственными письмами. В его кабинете, где первое, что мне бросилось в глаза – иконостас в дальнем углу. Как в церкви. Я застал Пожарного стоящим перед этим православным памятником. Он кланялся и проводил крест на своей груди. Всего лишь рабочий офис. Но в углу десятки икон – больших, средних, совсем маленьких. Весь угол утыкан свечами. Даже пахло, как в церкви. Последний раз такой запах я чувствовал, когда провожал родителей. И теперь снова. Не так сильно, но достаточно, чтобы воспоминания тяжелой волной накрыли меня на секунду-другую.

Я стоял на ковре в кабинете Пожарного и клялся, что буду верой и правдой служить ему и этому строящемуся объекту во имя победы своей страны. Я не боялся. Даже когда Пожарный добавил: «Это очень серьезно, Кирилл Андреевич, вы должны это понимать», я не струсил. Даже когда он сказал: «После взрывов четыре года назад в нашей стране усилился контроль за недопущением терактов». Я согласно кивал головой. Я говорил, что ненавижу этих уродов, которые тайно проникают в нашу страну и устраивают фейерверки. Тогда он кивал в ответ и продолжал говорить: «Да, я прочел автобиографию, которую вы мне отправили». Он продолжал говорить: «Я знаю, что ваши родители были внутри здания редакции в день теракта». Пожарный все говорил: «Я вам очень соболезную, Кирилл Андреевич».

Тогда я переставал кивать головой. Я хотел сказать, чтобы он не упоминал больше этот факт из моей жизни, но мне была нужна эта работа, чтобы хоть как-то существовать. Мне нужно было существовать, чтобы успеть завершить сделку. Чтобы выполнить последнее условие моего договора.

Поэтому я снова согласно кивал и говорил ему: «Мои родители погибли от рук террористов». Я говорил Пожарному, лживо всхлипывая: «Это мой долг, работать здесь, и не допустить факт терроризма». Я поддакивал ему: «Да, Юрий Леонидович (кивок), я понимаю всю серьезность (кивок) и ответственность, которая (кивок) ляжет на меня, когда я надену униформу (кивок)». Пожарный согласно кивал на мои слова. Он жал мне руку и говорил, что свой комплект униформы я могу получить у его заместителя в соседнем кабинете.

Мы жали друг другу руки, защитники олимпийского будущего страны. Я выходил из кабинета, пропитанного запахом ладана, с лживо-влажными глазами, а Пожарный смотрел мне вслед, сморкался в платок от растроганности и проводил рукой воздушный крест в мою сторону. Я закрывал за собой дверь и прикладывался к маленькой фляжке губами, глотая что-то крепкое, чтобы быстрее избавиться от священного духа, которым меня наградил Пожарный. Эта фляжка. Она до сих пор со мной. Ежедневная подруга после ухода Полины.

Это было несколько недель назад. Сейчас на главном входе меня встречает низкий коренастый тип. Напарник завидел меня издалека. Он машет мне рукой и зовет к себе. Он ждет меня, своего напарника по шлагбауму. Каждый день. Каждый день он почти прыгает от удовольствия и кричит мне:

– Эй, Киря!

Я не рад его видеть. Как и вообще не рад видеть всех вокруг себя. Я не преисполнен такого же восторга, как этот коренастый, и всем видом пытаюсь показать, что презираю его. Но ему плевать. Он счастлив, что я пришел.

– Эй, друг, опять ты опоздал, Пожарный будет злиться, – говорит он, низенький небритый парень. Его имя Никита. Ему вроде бы лет двадцать семь, хотя лицо у него больше похоже на лицо заработавшегося мужика с каким-нибудь синдромом.

Я говорю ему, сканируя свой пропуск в ожидании зеленого света:

– Мы не друзья.

Красный.

Никита ждет меня возле самого входа. Каждый день. Каждый день на нем цветастая униформа, которую нам выдают после уволенных сотрудников. Вонючие, поношенные вещи, которые мы вынуждены таскать. Наверно, я забыл свой комплект дома сознательно. Никита поправляет синий воротник и говорит:

– Я помню, Кирь, помню! Ты говорил, что мы не друзья, и ты не считаешь меня своим другом.

Я снова прикладываю свой пропуск к стойке.

– Именно, – говорю я.

Красный.

Я говорю:

– И хватит называть меня Киря.

Красный.

– Хорошо, друг, – говорит Никита. – Больше не повторится.

Красный.

– Если еще раз скажешь Киря, – говорю я и даю пропуску еще один шанс.

Красный.

– Не повторится, – повторяет Никита.

– С тобой случится то же, что и с моим прошлым напарником.

Зеленый.

Я прохожу мимо Никиты к автомату со снеками.

Он провожает меня взглядом и говорит:

– Но ты не можешь запретить мне считать тебя моим другом. – Никита улыбается, демонстрируя кривые зубы и сгибая ноги в обратную сторону. Он гордится этим своим бесполезным талантом, сгибать ноги. Выглядит это жутко. Кажется, будто колени вылезают с обратной стороны.

– Как хочешь, – говорю я и вставляю мятую купюру в автомат.

Мне надо что-нибудь съесть. Я снова пил всю ночь. Так быстро, что не успел добраться до ужина. Но автомат выплевывает купюру. Я вставляю ее еще раз и еще, но все без толку. Меня это напрягает. Я хочу поскорее добраться до своей рабочей точки. Нет желания встречаться с Пожарным, от которого снова придется выслушивать, какой я негодяй, что в очередной раз пришел без униформы.

– Возьми, – говорит Никита и протягивает мне ровную бумажку. Он не перестает улыбаться и говорит: – Сейчас должно получиться.

– Обойдусь, – говорю я ему и пинаю автомат ногой. Я говорю: – Не хватало, чтобы я еще был перед тобой в долгу.

– Это может произойти в любой момент, друг, – говорит Никита, но я не отвечаю ему.

Я плюю на автомат со снеками и на свой пустой желудок. Решаю идти к своему шлагбауму. Точнее, к нашему с Никитой. Мы с ним, так сказать, напарники. Он плетется за мной. Подпрыгивает на каждом шагу, потому что не успевает. Никита семенит за мной и что-то говорит. Я стараюсь его не слушать и быстрее добраться до своей точки, чтобы Пожарный не заметил меня.

Чтобы дойти до точки, мне надо пройти мимо комнаты отдыха персонала, потом миновать кабинет Пожарного и выйти через дверь в конце офисного здания. Здание размером с мини-маркет. Внутри несколько комнат-кабинетов, стены которых сделаны из гипсокартона. Посередине офиса стоит колонна из того же гипсокартона. Здесь ее все называют «колонной дружбы». Она вся облеплена разноцветными бумажными стикерами. Такие «напоминалки» вешают на экраны мониторов. Стикеры испещрены надписями. Пожеланиями на продуктивный день, пожеланиеми не заболеть неизлечимой болезнью, пожеланиями на успешное окончание строительства нашего большого олимпийского комплекса. Эта колонна. Она просто сияет от излучения доброй энергии гипердобрых людей. Такие люди каждое утро приходят с хорошим настроением, когда у тебя оно совсем поганое.

Мой прошлый напарник, тот про которого я сказал Никите. Когда я сказал Никите, что с ним будет то же самое, что и с моим прошлым напарником, если он не перестанет называть меня Кирей. Бывший напарник не называл меня Кирей, но он был просто одним из этих гиперсчастливых людей, которые с самого утра начинают капать на мозги, демонстрируя свою бьющую ключом энергию. Не спорю, я и сам недавно был таким. Счастливым человеком, спешащим поделиться своей радостью с окружающими. Но как я ошибался, когда думал, что кому-то не плевать на мое хорошее настроение.

Колонна вся облеплена стикерами счастья. До самого потолка. Но это все фальшь. Под этими стикерами, под каждым стикером, который желает тебе только добра, тексты совсем другого характера. Если потянуть вверх «добрый» стикер, на его обратной стороне ты можешь прочесть ссылки на разные интернет-ресурсы. Под стикерами с добрыми пожеланиями ты можешь записать себе на ладонь ссылку на сайт. Название сайта английскими буквами может напомнить тебе наименование какого-то лекарства. Но это не лекарство. Медицинские термины под «добрыми» стикерами. Они рекомендуют зайти на этот сайт, если станет скучно и надо будет простимулировать свой настрой. Колонна «дружбы» стоит здесь для всех. Своими разноцветными стикерами и пожеланиями на первый взгляд она источает только добро. Но здесь ты можешь найти номера проституток. Все это завуалировано. Типа: «Если у тебя нет мамочки, позвони». Позвонишь, и добрая мамочка, только не твоя, ответит тебе. Это чья-то мамочка, которая не умеет зарабатывать другими способами.

Любой желающий может приклеить к колонне стикер. Но это не важно. Важно то, что будет написано на обратной стороне.

Этот мини-маркет, офисное здание, в которое я вынужден приходить каждый день за исключением субботы и воскресенья – одна из ячеек сотовой конструкции организации. Ячейка, в которой я работаю, занимается пропускным режимом. Пожарный, наш начальник, заведует всеми электронными турникетами и шлагбаумами на территории. Это большая ответственность. Видимо, поэтому Пожарный такой деспотичный ублюдок, чего я не заметил при первой нашей встрече. Безопасность превыше всего. Террористы не спят. Он ловко скрыл свою дикую сущность за иконостасом и церковным запахом. Только все знают, каким человеком он является на самом деле. Именно поэтому с каждым днем я все больше крепну в уверенности своего выбора.

После прохода двери в конце офиса попадаешь на улицу и надо пройти еще несколько сотен метров, чтобы добраться, наконец, до своего контрольно—пропускного пункта.

Сейчас кабинет Пожарного остается позади и я уже близок к двери на улицу, но меня окликает голос:

– Кирилл, вы опоздали и насколько я понимаю, снова работаете без униформы.

Это не Пожарный. Его заместитель. Чертов парнишка на подхвате. Постоянно строит из себя не пойми кого, когда остается за начальника. И даже когда не остается за старшего, все равно ведет себя, как скотина. Когда Пожарного нет в поле зрения, он мнит из себя большую шишку. На деле же – он просто ассистент, время от времени исполняющий обязанности старшего.

Я не останавливаюсь, не смотрю на него и продолжаю идти. Я только говорю ему:

– Эта ваша униформа, она воняет, вы в курсе? Ей даже стирка не помогает. – Я не смотрю на заместителя, но чувствую, что он выглядит озадаченно. Я говорю ему: – На вас форма выглядит свежо. Как часто вам выдают новый комплект? – Ему нечего мне ответить и я скрываюсь с Никитой за дверью, ведущей во внутреннюю часть комплекса. Я не собираюсь оправдываться перед заместителем. В любом случае, подонок сдаст меня Пожарному.

5

Пока мы добираемся до точки, Никита все еще донимает своими умозаключениями насчет моей дисциплины. Он говорит, что будет очень расстроен, если меня уволят, а я говорю, что мне плевать.

Когда мы приходим к нашему шлагбауму, я усаживаюсь в кресло. На точке нет мест, где можно присесть. Начальство считает, что это только снижает уровень внимания к происходящему. А это потенциальная угроза нападения террористов.

Я урвал это кресло незаметно от всех из комнаты отдыха пару дней назад. Мне пришлось сделать это тайком, чтобы никто не возникал. На обед мы ходим по очереди, нужду справляем за деревьями, которые стоят вдоль биатлонной трассы в паре десятков метров от точки дежурства. Укрепляем, так сказать, детей природы. Здесь все по-жесткому.

Я сажусь в кресло, накидываю капюшон на голову, и собираюсь провести так все время своего дежурства. С утра до вечера. Никита и сам справится.

Из своего ограниченного капюшоном пространства я слышу, как Никита прокашливается. Он прокашливается и говорит:

– Я все хотел спросить тебя.

Я молчу, стараясь не думать о голоде и желудке, которой переваривает сам себя. А Никита не отстает.

– У тебя рука перебинтована с тех пор, как мы работаем вместе. – Он сует палец в ухо, двигает им там по правилу буравчика.

Я прячу перебинтованную правую руку в карман своего балахона. Из-за того, что прячу ее в карман балахона, приходится сжать ее в кулак. Из-за того, что сжимаю ее в кулак, всю кисть пронизывает боль. Я ерзаю в кресле от дискомфорта, вызванного болью в руке.

Никита спрашивает:

– У тебя с ней что-то серьезное, если ты так долго не снимаешь повязку?

Я говорю Никите, что это всего лишь порез. А еще говорю, чтобы он отвалил от меня.

Никита замолкает, смотря на конец пальца, которым он только что буравил свое ухо. Но я знаю, что это ненадолго.

– Ты работать-то сегодня собираешься? – спрашивает он почти сразу после того, как успевает заткнуться. – Мне кажется, заместитель сдаст тебя Пожарному, и он придет к нам на точку с проверкой.

– Ты знаешь мой ответ, – говорю я. – Если у тебя нет таблетки от похмелья, то просто заткнись и дай мне поспать.

Таблетки от похмелья. Шипучие круглые помощники. Мои утренние сторонники во времена великой скорби по жертвам терактов. Различные гостиницы, отели, хостелы. Мои утра в те черные дни начинались со стакана воды из-под крана и шипучей таблетки. Этот маленький гейзер, создаваемый ею. Крошечные пузырьки вырываются наружу. Их падение образовывает вокруг стакана мокрую окружность, пока я пытаюсь понять, где нахожусь, пока проблевываюсь в туалете, пока смотрю в зеркало и не могу узнать свое лицо.

Никита, водя пальцем по черной перекладине шлагбаума, говорит:

– Я знаю твой ответ – тебе плевать. – Никита громко вздыхает. Он говорит: – Таблетки у меня нет, друг, поэтому спи, я тебя подстрахую.

В моем кармане покоится перебинтованная кисть. Неумелая работа человека, далекого от медицины. Моя работа. Вчера вечером я так же неумело наложил повязку на кисть, как и надрезал ладонь. Часть договора. Каждые две недели. За это время рана успевает немного затянуться. Хотя в последнее время это происходит не так быстро. Как будто мой иммунитет ослаб.

Я сижу в кресле, укрытый капюшоном. Все это время я слышу, как Никита проверяет подъезжающий транспорт. Я представляю, как он смотрит на пропуск, который приклеен с внутренней стороны лобового стекла. Эти пропуска похожи на наши. Только у них другие кодовые комбинации. Я представляю, как Никита сканирует пропуск портативным сканером, как ждет зеленый свет и показывает большой палец водителю в знак того, что все в порядке. Я слышу, как Никита ходит вокруг машины. Я представляю, как он проверяет днище транспорта. В его руках длинная палка с маленьким зеркальцем на конце. Никита идет вокруг машины, проводя под ней палкой и наблюдая за отсутствием подозрительных предметов. Я слышу, как Никита проверяет багажник транспорта. Я представляю, как он внимательно осматривает его, сантиметр за сантиметром. Я слышу, как Никита поднимает шлагбаум, как желает водителю хорошего дня, как он опускает шлагбаум. Простая работа за несколько десятков тысяч рублей. Вернее, за три десятка. Деньги, налог с которых пойдет на постройку еще одной душевой кабинки для юных спортсменок. Голенькие фигуристки будут омывать в них свои прелести, и мысленно благодарить нас, простых смертных, за наш труд.

Никита гордится своей работой. Он дорожит ей. Меня удивляет тот факт, что я знаю об этом, потому что чаще всего не слушаю его треп.

Однажды Никита сказал мне, когда я показал средний палец вслед одному зазнавшемуся водителю: «Тебя могут уволить за такие вещи».

А я тогда ответил: «Не беда, устроюсь еще куда-нибудь».

Тогда он сказал: «А я бы проработал здесь всю свою жизнь. Если я потеряю эту работу, я просто пропаду».

Я ответил, что когда начнутся игры, мы все потеряем эту работу.

Мне так и не удалось уснуть, пока я прислушивался к тому, как Никита проверяет машину за машиной. Пару часов я просто просидел в кресле, постепенно выветривая из себя алкоголь. Мою голову не занимали мысли. Я был в каком-то пограничном состоянии. Даже не заметил, как пролетело время.

Сейчас я даже думаю, что можно немного поработать. Как раз в этот момент Никита подбегает ко мне и трясет за плечо. Он громко шепчет:

– Ну все, вставай, он идет.

Никита продолжает смотреть в ту сторону, где увидел приближающегося к нам Пожарного. В это время я встаю. Медленно, давая понять, что меня нисколько это не волнует.

Пока я поднимаюсь со своего кресла, Пожарный подходит к нам. Он пялится на меня с невозмутимым видом. Не то что бы ему плевать, что один из сотрудников отлынивает от работы. Просто Пожарный такой человек. Он холодно оценивает ситуацию, а потом начинает разбор. Иногда это происходит быстро и тихо. Иногда с криками и визгами, и очень долго. В своих громких монологах он может дойти до обсуждения твоих походов в туалет. Он может сказать, что ты даже задницу себе не можешь вытереть по-человечески, если так хреново выполняешь свою работу. А потом в своем кабинете он замаливает свою чрезмерную вспыльчивость, зажигает все свечи, целует иконы, кланяется им и просит прощения за свой срыв на очередном сотруднике, который просто перепутал одну букву в пропуске машины. Пожарный отлично подходит для роли, которую я ему уготовил.

Он смотрит на меня, пока Никита проверяет очередной автомобиль. На его лице ни единой эмоции. Он выглядит безукоризненно. Свежий комплект униформы. Будто только что выглаженный. Его воротник будто накрахмален. На руках перчатки, которые Пожарный никогда не снимает. Только при молитве оголяет свои кисти. Он – профессионал своего дела. Он требует того же от своих подчиненных. Только мне подчиняться нет резона.

– Я смотрю, вы снова без униформы, – говорит он.

Я вздыхаю и говорю, что забыл свой вонючий комплект дома.

Я смотрю куда-то в сторону, отрешенно, будто Пожарный разговаривает не со мной.

– Что это за кресло? – спрашивает Пожарный, приблизившись ко мне вплотную. Я слышу, как от его одежды приятно пахнет ополаскивателем. Чувствую, что из его рта не воняет завтраком. Если бы Пожарный был чуть симпатичней, он бы мог казаться приятным человеком.

– Это я принес его сюда, – говорит Никита, провожая проверенную машину. Он несет какую-то чушь: – Понимаете, у Кирилла редкая форма заболевания ног. – Никита продолжает гнать пургу: – Стоять долго нельзя, надо делать пере…

– Убрать! – орет Пожарный. – Убрать к чертовой матери! – кричит он мне прямо в лицо. Так близко, что я вижу красные капилляры на его белках. Он кричит: – И если еще раз увижу, что вы не в униформе, будете работать без обеда!

Пожарный разворачивается и уходит. Сделав несколько шагов, он останавливается и говорит мне через плечо:

– Когда вы впервые пришли сюда, Кирилл Андреевич, я возлагал на вас большие надежды. И посмотрите в кого вы превратились?

Пожарный сказал это спокойно, будто только что не срывал свою глотку от крика.

Я смотрю Пожарному вслед. В кого я превратился? Я и сам не знаю. Знаю только, что я такой вот уже шесть месяцев.

Я отрываю взгляд от Пожарного и смотрю на Никиту. Он прямо на глазах бледнеет. Напарник трудно переносит такие стрессовые ситуации. Каждый раз, когда Пожарный кричит на меня, у Никиты создается такой вид, будто кричат на него. Никита продолжает бледнеть, его колени трясутся. Он даже не замечает автомобиль, который сигналит нам.

Я говорю:

– Я бы и сам справился.

Я иду к автомобилю, пока Никита пытается прийти в себя.

Я говорю на ходу:

– Расслабься, парень, сядь в кресло и помедитируй.

Честно говоря, если бы через две недели не решался вопрос – жить мне или сдохнуть, я бы даже нервничал всякий раз, когда Пожарный орет на меня. У него это получается отлично.

Я работаю на объекте больше трех недель. На пятый день меня перевели с другой точки на эту, потому что я врезал по морде напарнику. Ни за что. Тому самому, который показался мне слишком гиперактивным. Постоянно норовил навязать мне свое хорошее настроение, в котором я не нуждался.

Я постоянно опаздываю. Я забываю униформу дома. Нарушаю дисциплину на рабочем месте. А Пожарный говорит, что лишит меня обеда, если я снова попадусь. Не знаю, чем я его так зацепил, но он явно хочет, чтобы я оставался в рядах его армии.

О вздувающихся венах

У него редкая особенность вносить в разум человека малодушного помутнение одним лишь только своим переливчатым грозным рыком, когда вены на его шее наполняются напряженным потоком крови и злости. Стойка у него в этот момент боевая, словно, будь его воля, и не будь он сейчас на рабочем месте, он кинулся бы на уничтожаемого им человека и голыми руками рвал бы его на части и каждую оторванную часть рвал бы на более мелкую. Он вспоминал самые последние слова обиды, которые только способен изрекать человек, хотя человеком его в такие моменты назвать было трудно. Его целью было не поддержание дисциплины за счет устрашения, а контроль своей устрашаемости за счет нарушения дисциплины сотрудниками.

6

Даже если бы всех самых умных и самых красивых, и самых красиво щелкающих пальцами Полин всего мира собрали в одной огромной комнате, я бы и тогда не зашел внутрь. Зачем мне они все, если это не они научили меня заваривать кофе без френч-пресса. Так, чтобы маленькие кофейные шарики опускались на дно кружки, а не толпились сверху, норовя попасть в рот.

Никто с ней не сравнится.

Что бы вы выбрали? Покончить с собой ввиду своей несостоятельности, которая проявилась у вас после разрыва с дорогим вам человеком, или попытаться вернуть его самым сумасшедшим образом?

Я иногда смотрю на фотографии, где я совсем маленький. Эти чистые глаза смотрят в камеру. В них нет ни злости, ни страха, ни боли. Они чистые настолько, насколько только возможно для ребенка двенадцати лет. Я представляю, как перевоплощаюсь в другого человека и подхожу к этому мальчугану двенадцати лет. Я подхожу к нему и рассказываю ему историю про него самого. Про него самого через несколько лет. Я говорю без обиняков, прямо и беспощадно. У него бегут слезы, и сам он убегает от меня в темноту, в которой ищет спасения от своего мрачного будущего.

Полина считала, что переезд спасет меня от моей проблемы. Спасет от тоски по родителям. Спасет от себя самого. Она считала, что смена обстановки не повредит. Что переезд поможет мне простить себя. Поможет забыть все, что я творил весь год после их смерти. К тому же у нее и без меня было в планах переехать, потому что она упорно готовилась к поступлению в университет.

Ирония в том, что мне стало лучше уже в первые полгода наших отношений. Мне не нужен был никакой переезд. Мне была нужна только она. Моя Поля. Но она хотела высшее образование, а я хотел всегда быть рядом с ней. Поэтому поступление в универ в тот год стало большой целью и для меня.

Эта смена обстановки. Она все испортила.

Наш переезд в большой город ознаменовался жутким похмельем на следующее утро. И на все следующие утра в течение первого месяца проживания на новом месте. Не знаю, как мы вообще сохранили желание поступить в университет после такой разгульной жизни, в которую окунулись. Крутые вечеринки в подпольных клубах, где лица людей разрисованы блестящими полосками. Случайные встречи и разговоры ни о чем. Стоит кому-то рассказать, что ты мечтаешь стать писателем, как твоя собеседница с поддельным чувством прекрасного начинает читать стихотворение. На половине чтения она заглядывает в телефон, потому что вторую часть знает хуже. Ее подруга с тупой улыбкой смотрит на нее, зная, что не сможет даже так. Ты смотришь на них обеих с полным равнодушием, вспоминая, где оставил свою девушку.

Беспорядочное движение пьяных, обкуренных, нанюханных, обколотых. Посреди громкой музыки ты успеваешь увидеть несколько встревоженных чем-то лиц. Они что-то активно выясняют между собой. Ты улыбаешься этой потасовке. Тебе хорошо, и ты не можешь понять, почему все не могут жить в мире друг с другом. Кого-то рвет, кто-то одиноко стоит у стены, кто-то танцует танец, которому еще не придумали название, кто-то снимает все это на телефон, чтобы утром посмотреть и захотеть еще.

Однажды ты немного перебираешь с текилой, и пока твоя девушка на свежем воздухе выкуривает сигарету с сюрпризом, ты приходишь в себя на танцполе. Перед тобой извивается чья-то девушка. Ты уверен, что она чья-то, ты видел, как она целовалась с каким-то парнем на улице. Но может быть, это был такой же случайный парень, как и ты сейчас. А может, ты и был тем парнем. Она извивается перед тобой, позволяя у всех на глазах задрать ей юбку и провести рукой по ногам, обтянутым возбуждающим капроном. Твои руки двигаются все выше, пока не достигают края клетчатой юбки. Они тянутся выше, пока не дотрагиваются до кружевных трусиков. Тогда ты отдергиваешь руку, понимая, что зашел слишком далеко.

Шумная атмосфера нескончаемого праздника. Мы были влюблены в эти ночи. Я был в них влюблен. Это было совсем не похоже на мои черные будни после теракта. Мы были влюблены в эти безумные танцы, в этих безумных людей, ведь мы сами были этими безумными людьми. Мы были влюблены друг в друга.

Но я должен был вести себя по-другому. Все эти вечеринки. Они были веселее, чем мои полубессознательные путешествия, которыми я пытался заглушить уход своих родных. Здесь никогда не казалось, что ты делаешь что-то неправильное. Здесь ты никогда не думал, что на этот образ жизни можно подсесть. Впереди несколько лет учебы. А это так, знакомство с новым городом. Потом – только по выходным. Но я ошибался. Я должен был вести себя по-другому. Я должен был использовать весь свой печальный опыт, чтобы спасти положение.

Дебют нашего дуэта в алкогольно-наркоманском мире. Люди в открытую спрашивают прямо на танцполе, есть ли у нас кокс или мефедрон, или травка, или что покрепче. Ты удивляешься этим вопросам. Ты кричишь: «Оглянись, мы танцуем прямо на экстази!» и продолжаешь танцевать со стаканом чего-то сладко-горького в руках.

Наш дебют в алкогольно-наркоманском мире. Место, где у людей почти нет радужки в глазах. Место, где чувство тревоги бывает только, если дверной замок в туалете сломан, но тебе очень необходимо уединиться для особого ритуала. Это ритуал знают все. Все понимают, зачем ты заходишь в кабинку туалета. Главное, чтобы этот ритуал не заставил прибегнуть к услугам ритуальных контор.

Место, где запахи пота и секса смешаны с запахом текилы, водки, виски, сладких коктейлей. И медицины. Медикаментозный запах повсюду. От каждого угла. От каждого человека, трущегося о тебя в толпе расширенных зрачков. Ходячие аптеки тут и там. На входе, где все курят и громко разговаривают. Ходячие аптеки. Внутри, рядом с большими зеркалами, которые навечно поглощают силуэты сгнивающих людей.

Я должен был прекратить это все после первой ночи. В то утро, когда Поля со слезами на глазах призналась, что хочет еще.

Я спросил тогда: «О чем ты?»

Она сказала, что о том кристальном порошке, и уткнулась лицом в подушку. Полина вздрагивала от глухих рыданий. Или, может быть, это была дрожь от ломки.

Какая может быть ломка после первого употребления легкого мефедрона? Я задавал себе этот вопрос после того, как оставил ее утром одну. Думал об этом, пока шел на то же самое место, где два дня назад отдал пару тысяч человеку, который тайком от посторонних глаз положил мне в сумку маленький пакетик. Шел на то же самое место, чтобы отдать тому же человеку еще пару тысяч за новую дозу для Поли.

Я не мог знать, что ночное знакомство с большим городом обернется экстази, кокаином, грибами, и всякого сомнительного вида таблетками на всю ее оставшуюся жизнь. Ладно, может я и знал. Я знал, что это может произойти. Но я не знал, что это произойдет. Я был уверен, что это разовая акция. Тем утром, когда она сказала, что хочет еще, я думал, что это всего лишь отходняк. Побочный, мать его, эффект.

Тогда мы провалялись дома весь день. Я больше не мог выносить это безмолвное принятие нами обоими, что что-то не так. Я оставил ее. Пошел шататься по вечернему городу, пока она долбила себя мыслью, что хочет обдолбаться. Всю прогулку я тешил себя надеждой, что все образуется, что в этом ничего страшного нет. Я же жив здоров. Но меня трясло от страха.

Спустя год все стало еще хуже.

Меня срубила ангина. Вечером я пришел домой еле живой. Полина смотрела на меня испуганными глазами. Сине-зелено-желто-серыми глазами. Только эти цвета в тот момент невозможно было разглядеть. Все место заняли огромные черные дыры зрачков.

Не знаю, боялась ли она в тот момент того, что я уличу ее в том, что она под кайфом, или того, что я выглядел словно при смерти. Может быть, и то и другое. Я посмотрел в ее круги под глазами, которые при нашей первой встрече были у меня, а не у нее, и сказал, что меня нужно лечить. Поля бросилась к аптечке, взяла что-то оттуда, пока я раздевался и старался не отключиться прямо в прихожей. Она заведовала нашей аптечкой. Моя хорошая синтетическая девочка. Спасибо ей, что не хранила свои веселости в ней. Полина практически сама переодела меня во все самое шерстяное и колючее. Она напоила меня горячим чаем, закинула мне в рот несколько таблеток и уложила в постель. Я моментально покинул ее во сне.

Синтетическая девочка. Ходячая аптека. Ходячий список веселящих веществ. Возбуждающих веществ. Ходячий список расслабляющих средств.

Я проснулся глубокой ночью весь мокрый. Температура спала до нормы. Это было видно по мокрому постельному белью, поэтому я не удивился, что не обнаружил Полину рядом. Я подумал, что она легла на раскладное кресло в кухне.

Еще не успев полностью прийти в себя, меня уже начало клонить обратно в сон. Глаза начали слипаться. В какой-то момент, когда я уже почти забылся, я услышал, что Полина не спит. Она возилась с чем-то. Я почти сразу понял, чем она занималась, когда услышал, как она шмыгает носом. Сначала раз. Через пару секунд еще раз. А потом она начала шмыгать носом еще чаще, чтобы все хорошенько приникло в ее организм.

Мое тело покрылось мурашками. Предзнаменование кошмара. Дикое ощущение вины.

Я тихо встал, тихо прокрался мимо прихожей в кухню. Но мне совсем не надо было быть осторожным. Когда Полина увидела меня, она никак не изменилась в лице. Поля стояла рядом со столом, усыпанным травкой и приспособлениями для курения. На нем лежали пакетики, начиненные порошком. Стол был покрыт таблетками разной формы. Поля стояла рядом со столом, опрокинув голову назад. Огненно-рыжие волосы висели в воздухе. Полина смотрела в потолок. А когда почувствовала, что я за ней наблюдаю, не меняя положения головы, повернула глаза на меня.

Мне не надо было быть осторожным, когда я пробирался на кухню. Полине было плевать на то, что я ее разглядываю, как законченную наркоманку. Она только спросила, почему я встал, ведь я болен, мне надо лечиться. Ей было плевать на то, что я считаю, что это уже перебор. Ей было плевать, что я думаю, что она так долго не протянет. Ей было хорошо в данный момент времени, над которым я не властен.

Моя травяная девочка, богиня синтетики, королева кристаллов, царица белого дыма.

7

Бесконечный рабочий день на исходе, а Никита еще ни разу не заткнулся после того, как пришел в себя. Кажется, будто его оцепенение от крика Пожарного только прибавило ему сил. Наделило его повышенной степенью болтливости. Я могу, конечно, двинуть ему, как своему прошлому напарнику. Но я не могу быть уверенным, что это не будет последней каплей в море моих дисциплинарных проступков. Я мог вылететь из этого места когда только пришел. Но сейчас было уже поздно. Цель почти у меня в руках. Дело только во времени.

Я все думаю, брать ли мне на следующую смену униформу или сразу предупредить заместителя Пожарного о том, что не собираюсь ходить в чьей-то провонявшей одежде, пока Никита что-то говорит, смотря на меня. Кресло он отнес обратно в комнату отдыха. Зачем она только нужна, эта комната, если у нас нет времени, отведенного на отдых. Никита говорит, что ему пришлось зайти к Пожарному в кабинет, чтобы извиниться. Он говорит, что застал Пожарного за молитвой. Неудивительно.

Машин сегодня мало, поэтому я в порядке. Не то что бы рад. Просто спокоен, и даже иногда слушаю, что говорит мой напарник.

– Ты же помнишь, – говорит Никита. – Я тебе рассказывал, что я по образованию ветеринар? – Он трет свою щетинистую щеку в ожидании ответа. Его голубые глаза делают из него большего идиота, чем он есть на самом деле. А на самом деле, он та еще бестолочь. Эта его полуулыбка. Она почти не сходит с его лица. Даже когда Пожарный меня отчитывает, на лице Никиты эта дебильная полуулыбка.

– Нет, – говорю я. – Не помню. – Я сплевываю на асфальт.

– Да. Я даже работал какое-то время в деревне, – говорит Никита.

Он говорит, что у него в деревне был один случай. Говорит, что ему пришлось засунуть руку корове по самый локоть. Он показывает точку на своем локте, чтобы мне было понятно, на какое расстояние он засунул руку. Куда?

– Куда засунуть? – спрашиваю я.

– Ясное дело, куда, – говорит Никита и смеется. – В задницу.

Он замечает каждую мелочь в изменении моего настроения. Даже то, что я задаю ему вопросы, он воспринимает, как мой интерес. Он приободряется от того, что думает, что мне интересно, куда он засунул руку по самый локоть. Он смеется с надрывом и говорит:

– Знаешь, что я там нашел?

– Где? – не унимаюсь я.

– У нее в заднице, Кирь, – говорит Никита и тут же задерживает дыхание. Он не дышит и виновато смотрит на меня, и говорит: – Прости, это было последнее «Киря», которое ты от меня слышишь. – Я закатываю глаза, а он продолжает: – Так вот, нащупал я там что-то шарообразное. Вытаскиваю руку, а это резиновый мячик. Как, думаешь, он туда попал? – Никита смеется, а я кривлюсь от картины в своей голове: детвора с замершими сердцами смотрит, как самый смелый мальчуган в большой резиновой перчатке помещает внутрь коровы маленький резиновый мячик. Мой желудок меня возненавидит.

– Я немного испугался, что это какой-нибудь ее орган, – говорит Никита. Он морщит лоб, давая понять, что ему действительно было не по себе в тот день. Он говорит: – Но мне повезло. Всего лишь резиновый мячик. Я отдал его местным ребятишкам поиграть.

– И много у тебя таких историй? – спрашиваю я и тут же жалею об этом, потому что смех Никиты обрывается. Полуулыбка остается, и он пялится на меня.

Он спрашивает:

– Тебе правда интересно?

– Нет, – отвечаю я и говорю: – Просто я уверен, что тебе не грозит стать очередной жертвой ветеринарного маньяка. – Я ухмыляюсь и говорю: – Ты же его заговоришь до смерти.

Полуулыбка Никиты исчезает, что бывает редко. Он озирается по сторонам и прикладывает указательный палец к губам, вытянутым в трубочку. Он говорит шепотом:

– Ты тоже про него слышал?

Я подыгрываю ему и отвечаю тоже шепотом:

– Про него весь город слышал, ослиная твоя голова. Телевизор есть не только у тебя дома.

Никита отрывает палец от губ и шепчет:

– Он убивает таких, как я.

Я говорю вслух:

– Он убивает молодых ветеринаров. Когда ты в последний раз вообще кого-нибудь лечил? – И я добавляю, приблизившись к лицу Никиты, как несколько часов назад ко мне приблизился Пожарный: – Да и вообще, какой из тебя ветеринар, если ты не можешь наощупь отличить резиновый мяч от животного органа.

– Все равно, – говорит Никита. – Он может прийти за мной. Может, он даже знает историю с резиновым мячом. Я слышал, он убивает тех, кто некомпетентен в вопросах ветеринарии.

– Ты считаешь, что ты некомпетентен?

– Я думаю, что раньше вполне справлялся. Но может, он считает, что надо было поступить как-то по-другому в той ситуации с коровой.

– Не доставай, – говорю я. – Я же тебе сказал, что даже если он и придет за тобой, то ты все равно заболтаешь его, пока он будет выбирать, чем тебя резать. – Я хлопаю Никиту по плечу и говорю: – Этому придурку придется постараться, чтобы кончить тебя. Давай, скажи лучше сколько время и когда уже я могу свалить отсюда.

Никита говорит, что рабочий день уже закончен и продолжает озираться по сторонам. Похоже, он действительно напуган этим кровожадным маньяком. Никита говорит, что очень сильно хочет отлить и не дотерпит до офиса. Он говорит, чтобы я приглядел за ним на время, пока он потеряет бдительность.

Я снова закатываю глаза. Никита идет отлить к дереву. В этот момент я ухожу с точки, оставляя его одного в сгущающейся темноте вечера.

Мне снова предстоит пропутешествовать через мерзостный городок, в пустую квартиру. Квартиру, которая после ухода Полины стала камерой пыток, где ее расставленные флакончики и склянки с кремом, мицеллярной водой, тоником, скрабом вызывают истошное чувство тоски. Одежда, оставшаяся от нее, медленно убивает меня. Ее теплые миниатюрные кофточки. Они обвиваются вокруг моих рук. Ее джинсы обездвиживают меня. Ее носочки у меня во рту, как кляп. Полинин лифчик и трусики душат меня, как удавка. Вещи, в которых она была в день нашего разрыва, до сих пор лежат на полке рядом с ароматизирующими скользкими шариками. Запах ее кожи давно покинул ее одежду. Я храню все это для насыщения антуража. Или просто для испытания своей силы воли.

Каждый раз, вставляя ключ в замочную скважину, я представляю, что он не зайдет до конца, потому что с той стороны уже вставлен ключ Полины. Пары в университете у нее заканчивались раньше, чем у меня. Она всегда была дома, когда я возвращался с учебы.

Каждый вечер, напиваясь дешевым алкоголем до слез вперемежку с рвотой, засыпая на полу рядом с кроватью, я представляю, как проснусь с утра и увижу Полю, наблюдающую за мной. И каждое утро я просыпаюсь один, дрожа от холода и дикого похмелья.

Пока у меня не было работы, я пил беспробудно. Каждый день. Целый день. Конечно, это не сравнится с моими странствиями после смерти родителей. Это было черное время, когда я себя совсем не щадил. Потом, когда Полина прошла ко мне через толпу зевак, ко мне, потерявшемуся в пространстве бедолаге, я пообещал ей, что больше не буду себя истязать. После смерти родителей я всеми силами пытался показать этому миру, что меня так просто не возьмешь. Я пропадал на светских мероприятиях. Я их портил. Я внедрялся на закрытые вечеринки и создавал шум из ничего.

После ухода Полины ничего такого нет. Меланхолия. Депрессия. Уныние. Истерика. Никаких вечеринок. Только полутьма квартиры. И яркий дневной свет, если приходится идти за очередной бутылкой. Потом снова полутьма моей клетки. Большая доза алкоголя. Я отключаюсь и не вижу сны. Я дал ей обещание. И нарушил его только слегка.

О неспасающих алкогольных буднях

Я пил столько, насколько мог контролировать себя, чтобы не уснуть. Я бился в агонии, выплевывая из себя поглощаемый трое суток вряд алкоголь, горя в горячечном бреду, одиноко размазывая истеричные, удушливые, разъедающие кожу слезы по лицу. Каждый раз, выходя из темного заточения пустой квартиры в яркий свет снующих мимо меня прохожих, я, шатаясь, стремился к ларьку с паленой водкой.

Сейчас я иду домой сквозь ненавистный мне город, представляя, как заглушу боль в порезанной руке, и постараюсь заглушить боль в душе, хотя я проверял много раз, что, опьянев, тоска сильнее окутывает мой разум. Я стараюсь не думать о предстоящей ночи, и пытаюсь вспомнить, почему начальнику дали прозвище Пожарный.

От своего первого напарника, того, которому я дал в морду, я слышал, что Пожарный в прошлом, до того, как стать большим начальником на олимпийском объекте, был пожарником. И однажды, когда горела какая-то дорогущая гостиница в центре города, он спас какую-то знаменитость из огня. У Пожарного в тот день был выходной, он просто был рядом с местом пожара, и, не задумываясь, кинулся внутрь. Он спас ту знаменитость, говорили, что это оказалась какая-то мелкая актриска, но его руки сильно обгорели. Ему сделали кучу операций, но руки все равно выглядят уродливо. Я видел их. Там по самые локти сплошной ужас. Неудивительно, что он постоянно ходит в перчатках. Кому захочется отвечать на бесконечные вопросы о твоих кошмарных шрамах.

Говорили разное. Никита вообще рассказывал, что Пожарного пытали бандиты, стараясь узнать у него слабые места в системе безопасности олимпийского объекта. По словам Никиты, они пихали руки Пожарного во фритюр, а он не сдавался и молчал. Иногда кричал от боли, но так ничего и не рассказал.

Вообще, все говорят разное, но все истории заканчиваются тем, что Пожарный – герой. Персонал боится его. Но, как мы знаем, если бояться, значит, уважают. Только я его не боюсь. Не уважаю. И считаю неуравновешенным кретином, от которого пользы в этом мире чуть. Он – моя цель. Остается лишь дождаться, пока пройдет две недели. Последний сеанс кровопускания. Последний разговор по душам. А потом Полина снова спасет меня, как сделала это три года назад.

8

Я вставляю ключ в замочную скважину до конца. Он легко проворачивается. Так же легко, как сука-жизнь провернула меня на члене за какие-то четыре года. Ключ легко проворачивается. Значит, я один. Снова полутьма, которую я ненавижу и одновременно считаю своим единственным другом. Камера узника, приговоренного к мучениям пожизненно.

На ощупь пробираюсь к недопитой с прошлого вечера бутылке виски, которая стоит рядом с кроватью. Давно не спал на ней. Постельное белье, заправленное Полиной. Подушки, сложенные так, как любила она. Плед, под которым мы грелись и смотрели хорошие фильмы. Читали хорошие книги. Я рассказывал ей про свои авторские идеи, пока она дремала.

Каждый день я нахожу Полин тонкий волос в самых различных местах. Он извивается между пальцами, как червяк, я отпускаю его, и он бесшумно падает на пол. Пусть остается здесь, со мной. А может, это один и тот же волос, который перемещается от моих движений. Из кухни в гостиную. Из гостиной в ванную. Может, это один и тот же волос, последний огненный волос, который я боюсь потерять.

Я живу не в то время. Мне надо туда, где на основе одного волоска умеют создавать человека. Где умеют извлекать ДНК и использовать ее для сотворения человека, которому этот волос принадлежал. И никаких тебе церковных слов.

Глаза привыкли к темноте. Я сижу на полу, опершись на кровать с бутылкой в руке. Пью с горла и смотрю на очертания оставленных мне, как наследство, Полиных предметов: на маленьком столике в углу комнаты, над которым покоится черный прямоугольник зеркала, как футуристические шахматные фигуры стоят увлажняющие крема, средства для умывания, тоники и прочие жидкие штуки, которые она так любила наносить на себя. Прямо передо мной на стене на тоненьких ниточках висят наши совместные фотографии, прикрепленные прищепками в виде лесных зверей, которые скалятся на меня в темноте. На фотографиях наша встреча нового года, наше празднование первой годовщины отношений. Там же и вторая. Только на второй Полина выглядит неважно. Справа от фотографий полка с книгами, в основном историческими. Полина любила читать мне нудный текст, когда я в шутку не хотел ее целовать.

Даже после того, как она ушла от меня, все эти предметы в комнате еще оставляют в себе прикосновения ее рук. Они гармонично дополняют наш интерьер. Поэтому я не избавляюсь от них. Это очень малая доля. Но на эту долю мне кажется, что Поля никуда не уходила. Только сейчас, в темноте, ее вещи выглядят одиноко, представляя собой лишь черные силуэты.

Я такой же одинокий черный силуэт, валяющийся на полу. Но я не стану гармонично смотреться в этой комнате, если включить свет. Я останусь тем же одиноким черным силуэтом. Меня ничто не оживит. Кроме Полины.

Когда Поля ушла, я оборвал все связи с ее родителями, которые за время наших с ней отношений очень полюбили меня. Как и я их. Они почти смогли заменить моих папу и маму. Они очень старались. Делали все, чтобы я не чувствовал себя сиротой. После своей дочери они понимали меня, как никто другой. Понимали, что я чувствую, потеряв родителей. Понимали, что я ощущаю, когда вспоминаю день теракта. Они и сами пережили мой шок.

Тогда, четыре года назад, Полина разговаривала со своей мамой по телефону, заходя в торговый центр. Она пришла туда получить заказанный экземпляр редкой книги. Что-то про Романовых. Полина сказала маме, что успеет к ужину, когда рвануло прямо на входе. Мама слышала взрыв в своем телефоне, слышала, как телефон ее дочери упал, слышала страшные крики. Мужские стоны, женские вопли, детский плач. Полина не успела на ужин. В тот день она отделалась легким испугом, маленькой ссадиной на руке и разбитым дисплеем своего сотового. Чего не скажешь о большинстве остальных. Тех, кто проходил через крутящиеся двери. Они оказались в западне из мелкого стекла. Сектор смерти. Чего не скажешь о тех, кто оказался в самом эпицентре разлетающихся болтов и гвоздей.

Через пару минут грянул второй взрыв. Рядом с торговым центром его слышно не было. Но он был. Асинхронный теракт бородатых мужчин в черных тканях. Нетривиальный подход к совершению массовой казни.

Последний раз я виделся с родителями Полины полгода назад. Когда я вернулся в родной город. Город, который мы покидали вместе с Полиной. Город, в который я вернулся один. Я приехал на два дня. Мы встретились на городском пляже. Выбрали место побезлюдней, но все равно рядом были какие-то слишком счастливые обыватели. Слишком счастливые, относительно наших унылых лиц.

Море. Оно будто ждало нас. Будто знало, что мы пришли к нему не с пустыми руками. Дул сильный ветер. Волны были огромные. Мама и папа Полины стояли на берегу, обхватив сосуд руками. Когда я подошел, передали его мне. Я сам все сделал. Они были единодушны во мнении, что я должен быть тем человеком, кто откроет его. Кто поделится его содержимым с морской пучиной. Кто отдаст морским волнам нового жильца. Я мысленно просил обитателей соленого мира радушно принять новую гостью.

Потом я с мокрыми щеками шел к автомобилю, на котором нас привез отец Поли. Ее мама, смахивала с моей куртки остатки пыльного пепла – все, что осталось от моей девушки. Я не мог смотреть им в глаза. Я, так долго скрывающий от них наркозависимость Полины. Я, неспособный помочь ей. Я, отдавший Полю безумному городу.

Сейчас, в темноте, все еще слыша у себя в голове звук тех яростных волн, которые радостно принимали мой дар, я уже хорошенько набрался, и знакомые мысли поприветствовали меня. Прошлой ночью я остановился на обсуждении с бутылкой своей гипотетической смерти в автокатастрофе. Сегодня я подумал о самолете. Я подумал, что было бы неплохо накидаться перед полетом, чтобы не волноваться на высоте десяти тысяч метров. Не волноваться при тяжелой турбулентности. Не волноваться от выпадающих из потолка желтых масок. Чтобы не волноваться за невинных пассажиров, когда самолет будет падать. За пожилых старичков, за грудных детей.

Рядом со мной лежит смятая розовая бумажка. Я стянул этот стикер с колонны «дружбы» перед тем, как уйти. В темноте не видно, что на нем написано, но я помню, что речь шла о взаимопомощи и честности. Этот текст не так важен, как текст на обратной стороне стикера.

Номер человека, которого я жду прямо сейчас.

Когда раздается звонок, я даже немного трезвею. После Полины я ни разу не был с другой и теперь сердце бьется быстрее, чем пару минут назад. Я включаю свет, маленький светильник возле кровати. Черные силуэты обретают жизнь. Комната наполняется светом. Одежда Поли, покинутая в различных местах, теряет свои пыточные очертания. Ужасные щупальца, тернистые прутья. Книги Полины оживают из темного мрака. Я вижу наши лица на фотографиях. И прищепки с животными. Оскал исчез. Теперь они улыбаются, как в сказках. Гостиная наполняется остатками Полины. Только на миг я представляю, что за дверью стоит она, а не шлюха.

Когда я открываю дверь, вижу одну из слуг этого грязного города. Женщину, которая утолит мои мысли. Любые фантазии за мои деньги. Она станет для меня, кем угодно. Подстреленной в бою медсестрой. Монашкой, впервые покурившей травку. Она будет для меня, кем угодно. Моей девушкой, умершей от передозировки. Эта слуга вонючего города сделает все, если я заплачу. Она сделает грязную работу, получит мои грязные деньги и потратит их на грязь.

Она проходит в гостиную и осматривается. Как будто пришла с проверкой. Она, конечно, не похожа на Полину, но я надеюсь на свое воображение.

Эта женщина, она в короткой черной кожаной юбке и растянутой кофточке. Женщина, грязная слуга грязного города, в черных чулках и туфлях на высоких толстых каблуках. У нее белые волосы, они выглядят искусственно. В тени под определенным углом ее лицо напоминает мне лицо какой-то молодой актрисы. Но это только на мгновение. Я даже говорю ей об этом, на что она искусственно смеется. Она не смеется. Она почти кряхтит.

Женщина в черной кожаной юбке ходит по гостиной, сбивая пустые бутылки, которыми устлан почти весь пол. Ее это не смущает. Ее ничего не смутит. Только если я не заплачу. Женщина в туфлях на высоком толстом каблуке останавливается возле кровати, на которой я не спал полгода. Она говорит:

– Мне нравится эта романтическая атмосфера, – ее голос низкий, почти как у парня средних лет. Нет, я не думаю, что она трансвестит. Но я думаю, что она курит лет с пяти. – Это все приглушенный свет.

– Я и не старался, – говорю я и пью из бутылки. Я стою перед ней и пью с горла. – Всего лишь включил ночник.

Шлюха хочет сесть на кровать, но я успеваю дать ей понять, что она ошибается:

– Не здесь, – говорю я. – На полу.

Она не задает никаких вопросов. Она согласна на все, что я ей скажу. Она садится на пол, задевая задницей бутылку, и опирается на кровать спиной. Слуга грязного города раздвигает ноги, сгибая их в коленях.

Я вижу край ее светлых трусиков.

– Угостишь? – спрашивает она и запускает руку себе между ног.

Я подношу горлышко бутылки к ее рту. Эта женщина, она мне в матери годится, открывает свой похабный рот и облизывает горлышко. Она посасывает горлышко бутылки, будто делает минет. Будто сосет стеклянный маленький член. Я наклоняю бутылку. Шлюха делает два больших глотка. Она даже не морщится. Чистый виски ее не смущает.

– Как тебя зовут? – спрашивает она, продолжая ласкать себя рукой.

Я говорю, что это не важно.

Она протягивает мне свою руку и манит к себе. Как только я говорю, что не важно, как меня зовут, ей становится это не важно. Она сделает все, что я скажу.

Она достает у себя из лифчика презерватив. Обертка летит на пол к пустым бутылкам. Она кладет презерватив к себе в рот и расстегивает ширинку на моих штанах. Грязная женщина снова запускает руку к себе в трусики и натягивает ртом презерватив на мой член. До меня доносится банановый запах. Сразу вспоминаются прищепки в виде зверюшек. Обезьяньи скалящиеся морды, которые сейчас улыбаются.

Потом я аккуратно кладу эту женщину на пол. Я глажу ее ноги в порванных чулках. Снимаю ее лифчик. Груди разваливаются и свисают у нее по бокам. Я собираю их вместе и держу обе одной рукой. Той, которая перебинтована. Пальцы другой руки я запустил ей в рот. Она смачно их обсасывает. Я говорю, чувствуя пульсирующую боль в не успевшей зажить руке:

– Ты должна постоянно повторять, что я не виноват.

Шлюха обвивает свои руки вокруг моей шеи. Она говорит:

– Ты не виноват.

Я закрываю глаза и целую ее в шею. В каждый сантиметр шеи. В ее впадины, где торчат острые ключицы. Я целую ее ребристое горло. Язык щиплет от дешевых духов. Я говорю:

– Ты должна говорить, что все еще жива.

Одной рукой она берет мой член, начиная его массировать, а другую кладет мне на ягодицы. Она говорит:

– Я все еще жива, мой милый.

Ее длинные ногти скребутся по коже моих ягодиц. Ее рука массирует член. Я прихватываю ее за волосы, отпустив грудь, но она не успевает снова расплыться по бокам, потому что я прижимаю их своей грудью. Я лежу на этой шлюхе, и говорю:

– Ты должна говорить, что твоя смерть – это лишь кошмарный сон.

Она оттягивает свои трусики и вводит мой член в себя. Она говорит:

– Моя смерть, – она давит на мои ягодицы, чтобы я вошел глубже. Она говорит: – Моя смерть – это лишь кошмарный сон.

Я медленно двигаюсь внутри нее и говорю, чтобы она постоянно повторяла эти слова. Я называю ее Полиной и спрашиваю приятно ли ей. Женщина, слуга грязного города, говорит, что ей очень приятно, что она все еще жива. Я ускоряюсь, и она через стон говорит, что ее смерть – это лишь кошмарный сон. Женщина, готовая на все за мои деньги. Она без конца повторяет, что я не виноват.

9

Тринадцать дней до дедлайна

Я оставляю шлюху в комнате, а сам отхожу отлить. Щелчок выключателя, свет, режущий непривыкшие глаза. В моих руках бутылка с остатками алкоголя. В унитазе стоит пластиковое крепление для дезинфицирующих таблеток. Оно пустое. Таблетка давно использована. Полины нет, менять некому, мне плевать.

В унитазе плавает использованный презерватив. Эта женщина в черной кожаной юбке не справилась со своей работой, как бы сильно она ни старалась. Она говорила все, что я просил. Она делала все, что я ей приказывал. Но ей ни на долю секунды не удалось убедить меня в том, чего я хотел. Деньги заплачены, работа не сделана. Я ошибся. Несколько минут после секса я просто сидел и смотрел в стену, не в силах понять себя. Она все говорила возле моего уха, что можно попробовать еще. Она говорила, что ей понравилось со мной. Но я все смотрел в стену и только морщился от ее слов.

Пока я расстегиваю штаны, я не знаю, что шлюха в поисках какой-нибудь наживы уже рыскает по моим ящикам. Пока я вытаскиваю член из штанов, я не знаю, что она ничего не находит, и идет к кладовке. Пока я отливаю, я не знаю, что она открывает кладовку и щелкает выключателем. Пока я застегиваю ширинку, я слышу, как она кричит. Она орет на всю квартиру: «Больной ублюдок!» Через несколько секунд я слышу, как шлюха хлопает входной дверью.

Когда я выхожу из туалета в тишину прихожей, я вижу свет, сочащийся из кладовки. Устрашающее одинокое мерцание тусклой лампочки. В воздухе еще держится тошнотворный запах сбежавшей шлюхи. Дамы с дешевым парфюмом и след простыл.

Я медленно подхожу к источнику света и трогаю дверцу. Она скрипит, нарушая тяжелую тишину, в которой осталась только вибрация хлопнувшей двери. Снова трогаю дверцу. Заглядываю внутрь. В мой чулан. В мою кладовку. Она выглядит не хуже сектантских убежищ, где чокнутые психи стегают себя по спине цепями. Когда я первый раз встретился с ним, кладовка была набита коробками с консервами, которые присылали нам с Полей ее родители. Теперь это место для моих встреч с моим деловым партнером.

Стены моей кладовки разрисованы черной краской. Непонятные знаки. Иероглифы, которые нанес я. Что-то на старославянском. Фразы на иеохианском. Все стены испещрены надписями разного размера и шрифта. Это сделал я. Сейчас надписи мне не понятны. Я понимаю их, когда добавляю в свой организм один ингредиент. После его употребления все эти буквы становятся для меня истиной прописной.

В моей кладовке много ритуальных приспособлений. Блюдца с костями маленьких зверьков. В кладовке банки с субстанциями, залитыми формалином, керамические фигурки богов смерти разных культур, железные пентаграммы и черепки. На каждой полочке стоят свечи разной длины, свечи разного диаметра. Почти, как рядом с иконостасом Пожарного. Фотографии с изображением дьявольских отродий, бестий, демонов – настоящих исчадий ада. На самом видном месте лежит мой ритуальный нож. Обычный кухонный нож с черной рукояткой и большим лезвием. Таким удобно резать хлеб. И руку. Мой соратник с недавнего времени. С помощью него я каждые две недели делаю надрез в своей правой ладони. Я набираю чашу своей крови и ставлю на алтарь в знак преданности договору. Знак того, что я не передумал и готов исполнить последнюю часть сделки. Каждые две недели я чищу чашу. Рана только успевает затянуться, и я снова делаю надрез. Кровь снова льется в чашу. Моя преданность договору, моя вера в кровавую клятву подтверждена. Каждые две недели я режу свою правую ладонь, чтобы доказать, что моя темная вера в силу кровавого договора сильна и несокрушима. В течение полугода я режу свою кисть в знак преданности условиям сделки. Один раз в две недели, три раза в месяц, восемнадцать раз за полгода. Восемнадцать надрезов ладони. Надрезов одного и того же чуть затягивающегося шрама. Восемнадцать соприкосновений холодного лезвия моего ритуального ножа с теплой плотью. Каждые две недели я наполняю чашу объемом 200 мл кровью. Один раз в две недели, три раза в месяц, восемнадцать раз за полгода. 3600 мл сцеженной крови. Крови, которую я отдал во имя преданности договору, заключенному с демоном и его копытами. 3,6 литра жертвенной красной жидкости.

Когда я первый раз его увидел, кладовка была набита коробками с консервами. Было немного неудобно, ноги затекали. Он приказал мне превратить чулан в дьявольский алтарь, и я это сделал, не раздумывая. Он крутит мной, как хочет, потому что знает, что мне нужно. Мы пожали друг другу руки во время нашей первой встречи. Было неудобно, ведь у него вместо человеческих кистей копыта. Железные и холодные. Он любит высекать ими искры. Когда я впервые с ним встретился, я сразу понял, что он именно тот, кто мне нужен. Я хотел увидеть Полину, но это было бы слишком легко. Полина умерла, а демон мог помочь мне вернуть ее.

10

Мы с Полиной переехали в большой город, и он сразу окружил нас своим вниманием. Главное было – не поддаваться ему полностью. Надо было получать удовольствие от его гостеприимства, а не отдавать всю свою душу. Город даже и не просил наших душ. Он просто показывал нам с Полиной свои прелести. Прелести греха. Но Поля. Она будто хотела поблагодарить его за радушный прием. Она отдавала всю себя этому городу.

Уже в первый год нашей жизни здесь она употребляла столько, что можно было смело сажать ее в клинику. Нужно было сделать это, и моя совесть была бы чиста. Хоть и не до конца. Но я медлил. Я ждал. Ее безупречная учеба. Ее оценки. Лучше, чем в моей зачетке. Они убеждали меня, что все хорошо. Только потом я догадался, что Поля просто отлично умела совмещать приятное с полезным.

Она употребляла все чаще. Больше. Дозы становились крупнее. Виды становились тяжелее. Хотя меня нельзя назвать человеком, далеким от мира наркотиков, иногда я даже не понимал, под чем она.

Первый год нашей жизни на новом месте. Все было относительно просто. Одна таблетка экстази с утра, пару дорожек мефедрона после обеда, чуток каннабиса на полдник, и большой отрыв в виде сочетания марихуаны и гашиша после ужина. Полина не давала форы. Она хотела быть первой в этой погоне с самой собой.

Все стало хуже через год, когда Полина расширила свой рацион.

Утром она заменила экстази опиатами, в середине дня прибавился кокаин, вечером она добивала себя афметаминами.

Деньги уходили, как вода сквозь пальцы. Я продолжал бездействовать.

Я, конечно, пытался разговаривать, но слезы сбивали меня с толку. Ее слезы. Я чувствовал, что делаю только хуже, раздражая ее.

Один раз был момент просветления. Когда она загремела в больницу с почками. Всего лишь двумя днями ранее я устроил скандал. Взорвал все ее нычки. Все эти тайники, разбросанные по квартире. Рассадник наркотической грязи, которая так соблазняет. Я сорвался и устроил скандал. Весь пол был устлан наркотой разного вида. Как будто спецподразделение получило наводку и примчалось уложить всех мордами в пол. Не хватало только оператора, который бы заснял Полину, скрывающую свое личико рукой с обгрызанным маникюром. Она бы говорила, чтобы этот придурок убрал свою камеру. Она бы сказала, что это все ей не принадлежит, и она не знает откуда взялись все эти мягкие мешочки и свертки. Все эти сухие листья.

Я сорвался. Я бросал все на пол и топтал в порывах ярости. Я кричал, что от такого люди долго не живут. Полина смотрела на меня изумленными глазами в облаке кристаллической пыли.

Спустя два дня Поля пожаловалась на боль в пояснице, и ее положили в больницу. Я пришел к ней в палату. Принес апельсины, которые, как оказалось, ей нельзя. Такое иногда очень сильно добивает. Когда ты на пределе. Тебе страшно от того, что вот-вот ты потеряешь любимого человека. Единственного важного для тебя человека. Ты приходишь его навестить, а тебе говорят, что ему нельзя апельсины. Такое добивает. Такое щиплет глаза. Щиплет, будто ты со злости начал рвать эти самые апельсины. Не аккуратно отделять корочку на расстоянии от глаз, а разрывать, как разрывал бы сердце того мудака, кто придумал наркоту. Сок пылью оседает на глазах. И щиплет их.

Я с трудом узнал ее из-за бледности и темных кругов под глазами. Все благодатное свечение, которое исходило от нее с самого начала, исчезло. С того самого момента, когда перед ней расступался народ возле мемориала, Полина излучала волны доброты и спокойствия. В тот душный вечер, когда меня пронесли через толпу и бросили на тротуар. В день нашей встречи она казалась мне ангельским созданием. В ту секунду, когда она подошла ко мне со свечой и щелкнула пальцами перед лицом. Мне кажется, в тот момент я уверовал в высшие силы. Даже когда протрезвел и увидел ее рядом, я подумал, что в тот вечер ко мне сошла благодать.

Когда я пришел к ней в палату, то увидел, что огненные волосы начали тухнуть и больше не источают тепло. Когда я пришел к ней в палату, она больше походила на больную раком женщину. Она с трудом смотрела на меня и разговаривала с лицом, которое что-то искажало. Она сказала мне тогда, что сразу призналась врачу. Сложно было разбирать слова, которые она пыталась до меня донести. Уши заложило. Глухой стук моей тахикардии перекрывал почти весь диапазон Полиного излучения.

Еще до того, как у нее взяли анализы, она рассказала врачу про свою слабость. Я отошел от нее, хоть и не хотел, и отвернулся к окну. Она добавила: «Я больше не буду».

Когда Полину выписали, прошло три дня и я хватал ее за руки, и кидал об стену. Я сдавливал ее горло одной рукой, а в другой держал коробку из-под обуви, в которой Полина хранила свой травяной набор. Я не желал ей смерти. Сдавленное горло было лишь отчаянной попыткой спасти ее. По-другому ее было просто не остановить.

Мы еще не думали про детей. Но она защищала свое добро, будто ребенка, которого пришла отнять ювенальная служба. Она царапала мне руки и кричала, что я не имею права. Я был сильнее, но я не хотел этого. Поэтому я разжимал руки, смотрел на ее испуганное лицо и давал ей волю. Она кидалась на пол, собирая россыпь в ладони и отправляя все это по карманам. Полина закрывалась в ванной. Через промежуток между дверью и полом шел дым.

У нее бывали наркотические истерики. Тогда я плотно закрывал уши или кричал, упершись лицом в подушку. Самое дикое было, когда она вспоминала своего маленького хомячка из детства. Его звали Лапка. Бедняга. Он задохнулся прямо в своей клетке. Маленькая Поля нашла его бездыханное тельце с просунутой между прутьев клетки головой. Взрослая Полина хотела вернуть его. Хотела увидеть еще хотя бы раз.

Потом я вытащил ее из кладовки, которая была забита консервами. Глаза стеклянные. Полина весь вечер гладила свое плечо, и целовала воздух. Я повытаскивал кучу пакетиков с грибами из ее карманов.

Она протрезвела и призналась, что употребляет грибы уже не первый раз. Она сказала, что они помогают ей видеться с Лапкой. Она сказала, держа свои ладони на моем лице, что Лапка все такой же мягкий и пушистый.

11

Я не был уверен, что в квартире не осталось ничего, что могло бы развязать мне руки. Полины не было, и я боялся наткнуться на любую оставленную ею заначку. Полины не было, не было сдерживающего фактора. Я не был уверен в том, что не сорвусь. Конечно, я мог сделать заказ в интернете. Или написать кому-нибудь в закрытый чат. Достаточно выйти на улицу и внимательно осмотреться. Как говорил мой учитель по физике: «На заборе все написано». Поэтому достать что-то было не проблемой. Но три года назад я обещал Полине, что больше так не буду. Три года назад я дал ей обещание, что больше не буду пихать в себя эту грязь. И пока я с этой грязью не столкнулся, не думать о ней было просто. Алкоголь был выигрышным вариантом. Я подумал, что лучше пристращусь к нему. Тогда и обещание будет в силе.

Но все-таки я не был уверен, что квартира чиста. Что все нычки пусты. Что в коробках из-под обуви пусто, в вентиляции на кухне и в ванной тоже. Я не был уверен, что не пропустил спичечный коробок, завернутый в целлофан, в сливном бачке, или пластиковое яйцо из киндер-сюрприза за газовой плитой. Не был уверен, что проверил все под пластинами ламината или в ее ящике с нижним бельем.

Оно само меня нашло. Прозрачный пакетик, начиненный грибами. В одну из пьяных ночей, когда я перебирал хорошие воспоминания, чтобы забить эфир той кошмарной ночи, я заметил, что колесо велосипеда Поли спущено. Раньше я этого не замечал. Даже когда она была со мной, она давно на нем не каталась.

Я захотел накачать колесо, пока меня не отрубило от литра виски. Сидя перед велосипедом с насосом в руках, я смотрел на странную выпуклость в месте соединения покрышки и железного обода. Я взял отвертку и поддел эту выпуклость. Этот прозрачный пакетик, выпавший из колеса прямо перед моими коленями. Я будто видел в нем упрек в мою сторону. Он либо хотел обвинить меня в уходе Полины, либо в том, что я искал его так долго. Но дело в том, что я не искал и не хотел ничего найти. А теперь этот упрек от пакетика с грибами вынуждал меня вскрыть его.

Картина того, как Полина, сидя в кладовке, общается с Лапкой, гладит его шерстку, целует его. Эта картина предстала передо мной еще в тот момент, когда грибы падали из колеса на пол. Пока они падали к моим коленям, на которых я стоял перед велосипедом, как в молитве, я видел счастливое лицо Полины, выходящей из кладовки.

К тому времени она и правда улыбалась только после этих своих сеансов в кладовке. Ее больше не брали мои шутки. Ее больше не радовали мои истории. С каждым днем я любил ее все больше. Она же с каждым днем только дальше уходила от меня, забывая, кто я такой и какую роль занимаю в ее жизни.

Мой первый сеанс прошел неудачно. Первый блин комом, все ясно. Надо было слушать бредни своей девушки, когда она пыталась объяснить мне правила употребления псилоцибиновых грибов. Я не знал, что их надо было чем-нибудь запить. А Поля об этом говорила. Плохой ученик. Грибы были очень горькие. Все, что я набрал в рот, оказалось на мне.

Когда я закинул горсть во второй раз, в первые полчаса ничего не происходило. Я сидел в кладовке в полной темноте среди консервов. Вспоминал. Пытался вспомнить хоть что-то из наркоманского опыта Полины. Она что-то говорила мне про шаманов. Что псилоцибиновые грибы раньше употребляли шаманы в качестве проводника при проведении ритуалов. Что за проводник и куда он может провести – это вспомнить было сложнее. В 60—х их ели хиппи. Теперь их едят хипстеры. Поля говорила, что в первые пятнадцать минут хочется в туалет. Она называла это «Входом».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.