Евгений Петропавловский
Гроб из Екатеринодара

Там, где грязь, кишит жизнь. Где вода чиста, не бывает рыбы. Благородный муж не должен чураться мирской грязи и не должен слепо подражать образцам непорочного поведения.

Хун Цзычен, «Вкус корней»

…Спокойна глубина моего моря: никто и не догадывается о том, каких забавных чудовищ скрывает оно!

…И вот такую тайну мне поведала жизнь: «Смотри, – сказала она, – я есть то, что постоянно преодолевает самоё себя».

Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»

Зомби

Начальствуя над екатеринодарской безопасностью, полковник Скрыбочкин считался пока обыденным человеком, и среди живых наводил ужас только на немецкую разведку. Которая спасалась от него деньгами и давно работала себе в убыток.

Но случай определил ему в недобрый час встретиться с двадцать шестым сыном верховного колдуна культа вуду – гаитянским подданным Габриэлем Шноблю. Который трижды оставался на второй год в местной сельхозакадемии, чтобы не возвращаться на свою незначительную родину, а между делом оформился с преподавательницей сопромата Анной Простатюк и вместе с ней сбывал на барахолке привозимый из-за рубежа ширпотреб. Означенный ширпотреб в количестве двадцати ящиков рома однажды и был изъят у него Скрыбочкиным под горячую руку борьбы с организованной преступностью.

Случай цеплялся за случай, и следующим звеном в цепи совпадений явилось то, что в студенческом общежитии Шноблю проиграл в «очко» восемьдесят тысяч долларов своему соотечественнику Жану Мудильяру. Упомянутый Мудильяр сотрудничал с мафией и подыскивал в России убийцу для покушения на президента Гаити. Потому как тот объявил войну наркотикам и за это должен был умереть.

В счёт погашения карточного долга Шноблю согласился на зимних каникулах выкрасть у отца вудуистский «напиток мёртвых», представлявший собой настой трав, смешанный с вытяжками из морского кольчатого червя, галлюциногенной жабы и рыбы-ежа (ткани которой содержат нейропаралитический яд – тетродотоксин). Выпивший этот настой человек способен несколько дней пролежать в могиле без признаков жизни. Затем его можно выкопать: став зомби, тот готов выполнять любые приказания своих хозяев. Что особенно удобно, если нужно кого-нибудь убить.

…Через месяц Шноблю сидел в ресторане «Интурист», выставив на столик пузатую бутылку с означенной настойкой и выбирая подходящую кандидатуру для гибели… И тут к нему подсел неадекватный полковник Скрыбочкин, коего сопровождали две юные стюардессы. Шноблю, узнав его, обрадовался возможности отомстить за отобранную контрабанду. Полковник же, напротив, никого не опознавал уже вторую декаду, начиная с новогодней ночи, хотя деньги давно закончились, и если б не женщины, дело могло бы обернуться беспробудной трезвостью.

– О-о-о, чернокожий друг! – слабозряче обрадовался Скрыбочкин. И предложил гаитянцу выпить за его счёт. Шноблю, с готовностью согласившись, заказал два графина водки. Незаметной рукой он подлил полковнику в рюмку несколько капель вудуистской настойки и горячим тостом побудил выпить всё до дна. После чего со спокойной совестью пригласил на танец одну из стюардесс. С которой погрузился в гущу музыки и движений, предвкушая, как минут через десять-пятнадцать одним махом убьёт двух зайцев и совместит полезное с приятным.

Шноблю не знал, что Скрыбочкин, не терпевший грязной посуды, успел между «ламбадой» и «цыганочкой» допить остатки из графина и рюмок, а затем без колебаний оприходовал пузатую бутылку иностранца. Чрезмерное количество содержавшегося в ней яда оказалось непосильным для перегруженного организма: кое-как долетев до сортира, полковник выворотился там наизнанку – и вернулся за столик с полным вакуумом в желудке.

Вскоре покончивший с танцами Шноблю уселся рядом. Он не поверил своим глазам: уничтоженного Скрыбочкиным «напитка мёртвых» хватило бы на то, чтобы посеять кладбище даже среди стада слонов.

– Не может быть! – воскликнул он. – Неужели вы сами всё это выпили?

Полковник печально сощурился и непродолжительное время сидел, прижав ладонь ко рту, точно опасался случайно выронить из него какое-нибудь редкостное слово. А потом, всхлипнув, промокнул увлажнившиеся глаза огрызком недоеденного бутерброда и проговорил доверительным тоном:

– Сам и выпил, брехать не стану. А што ещё прикажешь делать, когда ты с моей бабцой ушёл заниматься физхультурой? Прости, брат. Не сдержался. Надо ж было как-нито розслабиться, покамест у меня от огорчения не сделалось паморока в голове – а то всем тут оказалось бы хуже, чем ты представляешь.

Они заказали ещё несколько графинов водки. Потом ещё несколько… Всё вокруг пело, плясало и коловертилось в хмельном приливе восторженных чувств. От этого Скрыбочкину было весело, а Шноблю – крайне тревожно. Он ждал, когда вудуистское зелье начнёт действовать, и никак не мог дождаться. Полковник оказался на удивление крепок. Он не выказывал ни малейших признаков предсмертного беспокойства и продолжал пить, время от времени благодушно-покровительственно похлопывая гаитянца по плечу и бодро выкрикивая свежесочинённые тосты:

– Люди раздличаются по своему устройству! Одни любят петь, а другие – танцювать! Но первых и вторых соединяет промежду собой один признак: нихто не откажется выпить в хорошей кумпании! Ото ж давайте не посрамим доброго челувеческого звания и опорожним рюмки за всё то хорошее, што у нас никому не отнять!

У «чернокожего друга» тосты Скрыбочкина вызывали нервный смех пополам со слезами, хотя сказанное он понимал через слово, если не хуже. Шноблю старался по мере возможности уклоняться от выпивки, тишком выплёскивая содержимое своей рюмки под стол. Однако это удавалось не всякий раз, когда требовалось поддержать компанию, и зелёный змий медленно, но верно обвивал его мозг, сжимал мысли и ощущения в беспорядочный пучок, грозя очень скоро запутать, заморочить, утопить Шноблю в ласковых тенётах окончательного беспамятства. Что же касается Скрыбочкина, то он чувствовал себя как рыба внутри водоёма и с неугасимым энтузиазмом истреблял спиртное, словно торопился насквозь пропитаться глубоким смыслом вещественного мира в его жидкоразведённом выражении. По случаю всё шире расцветавшего в его душе праздника полковник с удовольствием присвоил бы десяток-другой чужих улыбок, объятий, поцелуев или ещё каких-нибудь приятных мимоходностей, однако мало до чего умел дотянуться – да, впрочем, и не особенно старался, понимая ленивую необязательность любых излишеств и помня о приземлённой ограниченности собственного морального объёма.

По алкогольной части дело сдвинулось с голого места только к ночи. Держа в руке переполненную через край рюмку, Скрыбочкин поднялся на ноги. Подёргивая плечами, точно пританцовывая на месте, сообщил подскочившему со счётом официанту: «Отойди, халдейская харя. Лум-м-мумба, вон, розплотится» – и провозгласил голосом, от которого на всех столах зазвенела посуда, а один особенно чувствительный жиголо грохнулся в обморок подле ангажировавшей его на два месяца вперёд пожилой дамы:

– Ну, пора и честь знать! А последний тост, как водится, на посошок! Штоб, значит, не нарушать нашу народную традицию!

Затем внимательно опорожнил свою рюмку. И, сделав полтора шага к выходу, рухнул лицом набок.

Присутствовавший поодаль Жан Мудильяр снял его скрытой камерой, чтобы впоследствии не перепутать покойника.

…Оставшейся в организме Скрыбочкина колдовской химии оказалось недостаточно для полноценной смерти. Но всё же его сердце на продолжительное время почти остановилось, и пульс не прощупывался.

Хоронили полковника после обильного митинга. Опустили в яму полированный гроб, закидали его землёй и дали в небо залп из трофейной артиллерии.

Потом зарядил продолжительный зимний дождь, и на город опустилась зябкая ночная непроглядность.

Спустя несколько часов к свежей могиле подкрался кладбищенский сторож по фамилии Лошадиди, считавшийся неустановленным некрофилом. Он имел при себе лопату и литровый флакон спирта для дезинфекции. Бросая по сторонам дикие взгляды, точно одинокий киногерой, опасающийся предательского удара ножом или выстрела из-за угла, Лошадиди прошептал: «Свежий человек – это хорошо. Наверное, даже охолонуть ещё как следует не успел, холера ему в ухо» – и сноровисто вскрыл место захоронения. Затем с треском сорвал с положенного места крышку гроба. И, возбуждённо дыша, бледной тенью склонился над усопшим.

Это оказалось очень кстати для Скрыбочкина, потому что он, слава богу, был жив. От дождя и свежего воздуха его сознание выпросталось из беспамятства. Роняя слаборазборчивые матюги, полковник сел среди подушек, нащупал в гнойной темноте ночи лицо застывшего от неожиданности некрофила и дежурно возвысил голос:

– Хто такой? Предъяви документы!

– С-с-сторож я, – простонал Лошадиди, ощутив внезапную мокроту в ногах и стремительный бег крови, готовой закипеть у него в жилах. – Д-документов н-не н-ношу…

– А хде Блюм-м-мумба с моими бабцами?

– Н-не зна-а-аю.

– Зна-а-айти-и-ить! – заорал Скрыбочкин, от натуги побагровев глазами, словно страшный пришлец из чуждого измерения. – Срочно отыс-с-сать и доставить обратно – хучь в нару-у-учниках-х-хбль!

– Слушаюсь! – Лошадиди раненой птицей стронулся с места – и заколомутил сапогами свежую грязь, лихорадочно вскидывая каменеющие от страха ноги и сшибая по ходу движения деревянные кресты, мраморные плиты, металлические ограды и прочую надгробную архитектуру. На окраине кладбища ещё долго затихал его крик:

– Па-а-амаги-и-ите, люу-у-уди! При-иви-иде-е-ени-и-иё-о-о-о!

Полковник не обратил внимания на звуки постороннего умоповреждения, летевшие мимо него и зыбкоструйно растворявшиеся в дождевом шуме. Он уже смутно догадывался, что зашёл слишком далеко и попал куда-то не туда, однако не понимал, куда именно. Скрыбочкин не узнавал ничего вокруг себя, как будто перестал жить в настоящем времени и перенёсся в прошлое или в будущее, где всё сделалось чуждым, клубясь безглуздой мутью и не обещая благоприятных перемен. Его разум не умел совладать со здравым смыслом прямой и обратной перспективы, да и не особенно стремился к этому, ибо ему пока хватало текущих впечатлений обманчивой, похожей на головоломку натуральной действительности. Которую он слабо осязал и не хотел видеть, но деваться от неё было некуда.

Вероятно, дело могло кончиться по-иному, без дальнейшего развития интриги и массовой жути. Однако внутренности Скрыбочкина жгло медленным похмельным пламенем; хотелось как можно скорее залить его если не пивом, то хотя бы чем-нибудь жидкоразведённым – а тут как раз вовремя ударил гром, и в свете разлапистой молнии взгляд полковника наткнулся на сиротливо стоявший подле могилы флакон спирта. Который он с военной обязательностью не замедлил употребить по прямому назначению. И, почувствовав облегчение, забылся в распахнутом гробу. Где его через пять минут и обнаружили подошедшие с фонариками Шноблю и Мудильяр.

– Этот зомби будет самым страшным среди всех, кого я знал, – восхищённо прошептал сын вудуистского колдуна, выпуская слова в воздух быстрой стаей, точно борзых собак, пометивших цвёлого зайца-русака и заложившихся за ним вдогонку. – Ведь на наших глазах выпил целую бутылку «напитка мёртвых»! Другой бы на его месте уснул невозвратно, а этот уже – видишь – пытался выбраться из гроба. Надо же, как не терпится ему!

– О-о-о, силён невероятно, – опасливо озираясь, согласился его сообщник. – Могилу всю разворотил! И когда только успел? Видно, руки чешутся у него, действовать хочет… Интересно, что он сейчас про людей представляет?

– Да что ему представлять? У него одно желание: потрошить всех, кто навстречу попадётся… Надо теперь успеть направить это желание в правильную сторону. Давай, поторапливайся, не то и до беды недалеко.

Они приладили на место крышку гроба. После чего, хлюпая по лужам и широко разъезжаясь ногами, понесли скорбное вместилище предполагаемого покойника по направлению к трассе.

В описываемое время дождь припустил пуще прежнего и продолжал усиливаться. Словно две хляби – земная и небесная – примеривались друг к дружке подходящими местами, дабы в удобный момент окончательно соединиться для гибели всего живого на планете. Где-то вблизи несколько раз подряд громыхнуло, и засверкали молнии. Разумеется, их кратковременного света не хватало воздуху, чтобы излечиться от ночной темноты, но Скрыбочкину было мягко и сухо, а яростный грохот природного электричества его не беспокоил. Потому, не ощущая необходимости пробуждаться, он продолжал лежать с закрытыми глазами и просматривать плавно проплывавшие перед ним картины незнакомой жизни без своего участия – будто заглядывал в чужие сны, кои успели состариться задолго до его рождения, а затем вновь расцвели и теперь торопились пустить корни глубоко в его расслабленный ум. Кого другого это, возможно, испугало бы пуще многих страхов реального самосознания – а Скрыбочкина не пугало, поскольку он вообще не любил бояться, считал это занятие недомозглым и старался держаться на ровной волне обыкновенного нелюбопытного слабочувствия, тихо ожидая грядущего и практически не сознавая своего ожидания.

Казалось, целую вечность Шноблю и Мудильяр двигались сквозь беспрерывное затемнение природы и собственного разума, пока дождь смывал цепочку шагов, умиравших у них за спинами. Но в конце концов продрогшие от холодной воды гаитянцы добрались до обочины дороги, где их ждал крытый брезентом «КамАЗ»…

Через час над Скрыбочкиным уже произносили вудуистские заклинания и вливали ему в горло особую настойку, чтобы запрограммировать зомби на убийство. А он лежал с лицом, налитым бледной кровью, прислушивался к бродившим по изнанке памяти чужим голосам и не выказывал воли к продолжению жизни. Всё у него внутри было неподвижное, словно ватное. Состояние, мягко говоря, на любителя. Однако полковник Скрыбочкин не жаловался. Да и не смог бы он пожаловаться, даже если б очень захотел, ибо его организм продолжал оставаться в полупьяном-полупарализованном образе, из которого не каждому дано воротиться к своему прежнему имени, не говоря уже обо всём остальном.

На следующий день, будучи проездом в Екатеринодаре, по неизвестной причине скончался гаитянский посол. Никто не знал, что после его вскрытия преступникам удалось подменить покойника, и вместо означенного посла в Порт-о-Пренс экстренным рейсом вылетел гроб, содержавший внутри ни в чем себя не подозревавшего Скрыбочкина.

***

Это произошло в президентском дворце.

Никто даже не успел ничего толком сообразить, столь неожиданным и противоестественным оказался разворот событий.

Президент пожелал лично присутствовать при вскрытии гроба. Когда с того сняли тяжёлую крышку, действительность в уме Скрыбочкина прорвала плотину сна, поначалу окутав полковника приятным запахом древесины и увядающих цветов, а через мгновение сгустившись и захлестнув его воображение мрачным светом чуждого мира. Который, со своей стороны, содрогнулся. И было от чего! Ведь даже на Гаити не каждый день из тёмного гробового небытия выскакивает громогласный покойник – и, потрясая недвусмысленными кулаками, бросается на собравшуюся вокруг него траурную общественность.

– Зомби! – угадливо прошелестело в президентской свите.

Сановники бросились врассыпную, увлекая прочь своего патрона. Охрана припустила наутёк следом за ними, теряя оружие, потому как стрелять в потустороннего пришлеца всё равно бесполезно.

До самого буфета преследовал Скрыбочкин этих наглых чернокожих клоунов, которые столько времени продержали его взаперти. А затем отстал по причине оборвавшихся штанов. Тогда он снял с себя оставшуюся после похорон траурную ленту с золотистой надписью: «Несгибаемому дзержинцу от скорбящих сотрудников» – и, подпоясавшись ею, обозрел содержимое буфета.

Оно Скрыбочкина вполне удовлетворило.

И полковник решил остаться.

…Президентской выпивки хватило до утра. После чего Скрыбочкин с сожалением покинул дворец – миновал площадь Лувертюр и, шатаясь среди ужаса и разбегавшихся прохожих, углубился в трущобы Порт-о-Пренса.

***

Город пришёлся полковнику Скрыбочкину по душе. Правда, население Порт-о-Пренса было исключительно тёмной масти, однако он знал, что далеко не у каждого человека нутро имеет тот же цвет, каким природа вымазала его снаружи, оттого не тратил опаски на эту второстепенную особенность местного колорита. Вот если б у окружающих не имелось вовсе никакого цвета – тогда другое дело. Но раз до подобного пока не дошло, то можно было продолжать жить и двигаться, и дышать полной грудью, и получать посильные удовольствия в меру потребностей организма.

Нет, никто не встречал здесь Скрыбочкина с распростёртыми руками, чтобы душить в объятиях, никто не подступался к нему с радостными поцелуями или хотя бы со словами скупых приветствий. Наоборот, едва он заходил в любой подвернувшийся на пути бар или ресторан, как все, включая хозяев, с криком: «Зомби!» – испарялись оттуда. Понятно, платы ни за что не требовали. Это не способствовало внятности мира и не могло вызвать даже намёка на трезвость. Оттого Скрыбочкину не приходило в ум осознавать нелепость происходящего.

Полковник прекрасно чувствовал себя на новом месте, которое он занял хоть и не по собственной воле, но – как ему представлялось – вполне удачно. Единственный отрицательный фактор заключался в наплывавших иногда моментах крайнего затемнения, когда люди, предметы, улицы, дневные и ночные светила – все объекты, до коих можно было дотянуться зрением – ненадолго утрачивали свои имена, а потом вновь обретали их, правда в искажённом, как бы полурастоптанном виде. И Скрыбочкину мнилось, будто он сам тоже неправильно скроен и отродясь не являлся своим первоподобием, даже в прошлых жизнях. Будто кто-то другой, тихий и шустрый, обогнал его, обокрал и скрылся без следа и надежды на обратный ход несвободного случая. Зато в минуты кратковременной членораздельности ощущений полковник понимал себя так, словно у него после муторной репетиции началась настоящая дорога к счастью, ровная и широкая, среди которой ему надо скорее осваиваться всеми органами чувств, и для этого следует постараться как можно крепче забыть своё прошлое существование, пусть и привычное, но непростое, полное опасностей и невыполнимых побуждений. А значит, надо забыть и себя самого, недостаточного во многих отношениях, дабы превратиться в кого-то иного, лёгкого душой и полного неправдоподобного света.

И всё же действительная жизнь порой вносила помехи в его разноречивые грёзы. Так однажды в Скрыбочкина пытались стрелять. Это случилось, когда полковник устал закусывать духовитый гаитянский ром одними сырыми бананами и захотел хотя бы жареного картофеля. Изъяв на кухне закусочной «Чёрный Жак» обширную сковороду, Скрыбочкин укрыл её за пазухой и вышел на враз опустевший бульвар Жан-Жак Дессалин ловить таксомотор, чтобы добраться до базара. Но такси шарахались, и неизвестно, чем было б ехать, однако в конце концов полковнику удалось задержать асфальтовый каток – по причине его тихоходности и бегства водителя. На упомянутом транспортном средстве он и двигался прямиком сквозь дома и клумбы, когда вдруг наперерез выскочил начальник городской полиции – генерал Туссен Крантэ – и выпустил в зомби полную обойму из своего «кольта-44».

– Што же ты творишь, гадюка черноротый? – удручённо взревел Скрыбочкин, стараясь вырулить катком на генерала, которого от такой встречи с потусторонней силой бросало то в жар, то в холод, и он из-за дрожания пальцев никак не мог перезарядить табельное оружие. – А ну хватит распрю разводить! Увсю сковороду мне поцарапал, чучело кривоглазое!

Туссен Крантэ не понимал по-русски и лишь чудом спроворился спастись бегством, убежденный теперь, что этому мертвецу покровительствует сам вудуистский бог войны Огум Фераи…

В итоге базар и картофель остались недостижимыми, ибо между руганью давно раздваивавшийся в собственных глазах Скрыбочкин совершил наезд на невесть по каким делам ползшего через дорогу гигантского крокодила. Каток совершил непредвиденное наклонное усилие и опрокинулся… Выгребая из карманов стеклобой, Скрыбочкин приблизился к извивавшемуся в агонии чудовищу. Он не знал, что этот крокодил считался здесь злым духом, так как регулярно являлся в город, чтобы сожрать кого-нибудь из жителей.

– Надо же, какой здоровенный чемодан из него можно справить, – прошептал полковник с горящими от новой радости глазами. Затем обвязал дёргавшегося в последних конвульсиях монстра траурной лентой с надписью: «Несгибаемому дзержинцу от скорбящих сотрудников» – и, подвесив добычу на ближайшее дерево, принялся сдирать с животного шкуру.

Этот случай не прошёл незамеченным. Среди жителей Порт-о-Пренса распространился слух, что зомби устал существовать на белом свете без дела и теперь требует от человеческого рода немедленных кровавых жертвоприношений.

Неудивительно, что все стали обходить Скрыбочкина ещё более далёкой стороной, нежели прежде. Лишь пустое пространство сопутствовало ему повсюду, если не считать бактерий и вирусов, никоим образом не трогавших его сознания, а потому не содержавших в себе неудобств.

***

Поскольку местное население не впускало Скрыбочкина в свои жилища, а как раз подоспел сезон дождей, и надо было иметь над головой какую-нибудь крышу, то он без временной регистрации поселился в старом склепе на городском кладбище. «В самом деле, сколько можно безразборчиво развеивать по ветру свои усилия и мысли? – думал полковник по этому поводу. – Надобно в конце концов определить для себя твёрдую точку и держаться за неё до последнего, тем более при погодной пасмурности. Всё равно деваться больше некуда!»

И он обеими руками держался сам за себя, ибо ничего более надёжного не знал среди окружающей реальности.

Правда, в отдельные моменты оставаться на месте ему казалось небезвредным. Так, например, когда Скрыбочкин от нечего делать пытался сложить в уме общую картину мира, и ему представлялась вероятная конечность вселенной, у него начиналась клаустрофобия. От которой он с криками ужаса вылетал из склепа, чтобы неумышленным образом бегать по городу и врываться запредельными кошмарами в покрытые испариной сновидения жителей гаитянской столицы.

Впрочем, подобное случалось редко.

В остальных направлениях его жизнь текла легковесно и неторопливо – так, что прежде даже мечтать не приходилось. Скрыбочкин пил и ел что хотел, где хотел и сколько хотел без малейших намёков на сторонние возражения. Ни умом, ни чувствами он не осязал позади своего прошлого, а впереди – будущего. Как если б его подвесили в безликой неизъяснимости, дабы он созрел и напитался сладкими соками времени – то ли про запас, то ли для назидательного примера, то ли ещё для какого-нибудь важного пустяка или приятного сюрприза без особенного смысла. Не во всём существует конечная цель, а тем более интерес каждодневной игры ума; Скрыбочкин сознавал это и не утруждался продолговатыми загадками ради отгадок лёгкого случая.

***

Однажды вечером Скрыбочкин сидел в пустынном баре и с мучительной приятностью изнемогал от скуки и шестой бутылки джина, в последние полчаса почти неотрывно глядя в стакан с чувством глубокоумственного наблюдателя неживой природы, старающегося проследить потайное движение градусов среди неразберихи малоизученного микромира. В его память слетали густые знаки – не обязательные для истолкования, похожие не то на грачей, не то на ворон – и трепетали в многокрылом кружении, безголосо и неустанно полоскались в растяжимом пространстве, навевая кажущуюся зрительную усталость и необременительное оцепенение мыслей.

От такого времяпрепровождения Скрыбочкина уже начинало клонить ко сну, когда в дверях вдруг раздался голос на ломаном русском:

– Ньет-ньет, сюда нильзя! Здесь – зомби! Страшно сильный! Будет всех убивать!

Он обернулся. На пороге стояла белая пара: сухой красноглазый мужчина при усах и погонах майора Российской Федерации под руку с высокой румяноликой блондинкой аппетитных форм. Им сопутствовал дрожавший, как осиновый лист, двухметровый мулат в форме гаитянских ВВС. Он тянул приезжих господ назад, уговаривая их не входить в бар, и в его расширенных зрачках плескались отблески глубоко придавленного ужаса.

– Чепуха на постном масле! – махнул рукой майор. – Какое может быть зомби в наше время? Знаем ваши штучки: пугаете туристов разной вудуистской экзотикой. Со мной этот номер не пройдёт, зря стараетесь. Я не из тех людей, что падают в обморок при каждом шорохе собственной тени. Русского офицера нечистью не испугать!

– Верно, чего меня пужаться, я ж не злой, – обрадовался Скрыбочкин. – А ежли про меня в каких-никаких местах идёт дурная слава, дак энто несправедливо, энто тёмные люди по своей недограмотной глупости распускают дезинформацию. Как будто у них не существует забот поприятственнее. Между прочим, я иногда и тверёзый бываю. Не говоря уже об том, што сохраняю здравомыслимость в любом состоянии, даже при повышенном унутреннем градусе.

– Видишь: он, оказывается, ещё и по-нашему умеет шпрехать, – проговорил майор на ухо своей спутнице. – Сразу видно, что подсадная утка.

Они вошли. А чернокожий капитан остался за дверью.

– Выпьем, – предложил Скрыбочкин, выудив из-за стойки несколько разнокалиберных бутылок.

– Да нет, – смущённо пошевелил носом майор. – Гурдов нам ихних по командировочному мало выделили. А надо ещё всякого барахла накупить, чтобы дома, понимаешь, торгануть.

– Не бери в голову. Я угощаю. Знаешь, братан, где они у меня все? – Скрыбочкин поднял к глазам серый от кладбищенской пыли кулак и ударил им по столу. – Уважают! У меня тута полное государственное обеспечение: бери што хочешь. Не только себе, но и земляку могу дозволить. От души. Пей забесплатно ради исключения.

– Это другое дело, – обрадовался гость. И, забыв о своей спутнице, занялся алкоголем. Впрочем, белокурую красотку тоже не требовалось приглашать дважды.

Между первой и двенадцатой бутылкой чего под руку попадёт майор поведал свою историю.

Его фамилия была Сундуков. Прибыл он сюда в командировку вместе с женой Анжеликой (которая, кстати, скинув туфельки, уже старалась под столом прижаться к Скрыбочкину между коленей). А служил он совсем недавно ординарным лейтенантом екатеринодарского авиаполка. И, по своей азартной натуре имея шесть миллионов карточного долга, не упускал любой игры где бы то ни было. Однажды, являясь дежурным по караулам, он играл ночью в преферанс, запершись с тремя арабскими курсантами на складе горюче-смазочных материалов. Тут случилась попытка военного переворота в Москве. Изменники в военном руководстве стали поднимать полк по тревоге, дабы тот летел к столице выбрасывать десант на Кремль и Белый дом. Однако преферанс был в разгаре, ставки оказались слишком высокими, и вдобавок Сундукову шла карта. Потому он приказал часовому никого не пропускать вплоть до применения оружия. Двое суток самолёты не могли заправиться горючим. По причине чего екатеринодарский авиаполк не вылетел на Москву, десантный штурм Кремля и Белого дома не состоялся, и переворот провалился. Затем, правда, Сундуков спустил арабам имевшиеся у него деньги и два золотых зуба. И, сдав караул, оказался арестованным для трибунала.

По счастью, после расследования Сундукова представили к звезде Героя России. Ему дали звание майора и хотели назначить командиром полка. Но в связи с алкогольным синдромом и слабой лётной подготовкой перевели военкомом в Центральный округ Екатеринодара.

Новая работа оказалась хуже каторги. Требовалось выполнять план, а призывники, как назло, от армии поголовно уклонялись, предпочитая записываться в казачье войско, где самогон и никакого устава. Слава богу, хоть правительство Гаити разрешило завербовать на своей территории контрактников. Потому что негры в бедняцких кварталах всё равно дохнут от голода, и им хоть в какую армию отправиться за счастье.

– Слышь, может, и ты запишешься, а? – напористо дышал в стакан военком Сундуков. – У нас большие дела в армии назревают: скоро пойдём в атаку на пиндосов по всем фронтам! Произведу тебя сразу в командиры отделения. А то – хочешь, на должность замкомвзвода устрою? Это же лучше, чем сидеть здесь бездейственно и смотреть, как драгоценное время жизни проходит мимо! Впустую проходит, безо всяких результатов!

– Нет, я не согласный, – открещивался от предложения Скрыбочкин. – В одних делах сидеть бездейственно и упускать драгоценное время – может быть, и смерти подобно, а в других – наоборот, никакого действия совсем и не надобно для правильного результата общей пользы.

– Крупно ошибаешься, друг, – не отставал Сундуков. – Такая демагогия годится разве для разных штафирок, а не для нас, нормальных мужиков с военной косточкой. Ведь мы не можем, как черви или им подобные скользкие существа, зарыться в землю и ни о чём не беспокоиться. А я предлагаю тебе нормальную перспективу, сам посуди.

– На кой хрен мне сдалась эта ненормальная перспектива, – отрицательно мотылял головой Скрыбочкин. – Не соглашуся ни за што, хучь ты об том певчим сверчком разливайся. Можешь даже не тратить силы на уговоры, не хочу.

– И всё-таки, почему не хочешь?

– А потому што микроскопическую картинку ты мне тута обрисовываешь. Ну подумай, чего я не видывал в отой драной России? Всё видывал-перевидывал от корки до корки. Какие там могут наблюдаться явления, кроме бедности и безрассудства? Да никаких! Не желаю, совсем не соблазнительно мне туда возвертаться. Ежли хочешь знать, то у меня и здесь положение в обчестве приличествующее. Как говорится, сыт, пьян и нос в табаке. Так што, друже, не обижайся, не поеду я с тобой.

Воспоминания о прежней жизни и сравнения с текущим моментом плавали, кружась и перемешиваясь в уме Скрыбочкина, подобно кускам белой и красной рыбы, аппетитно танцующим в кипящей тройной ухе, в которую остаётся только ширнуть горящей фруктовой палкой для вкуса да влить полстакана водки для душевности, а потом снять кастрюлю с огня и начать праздник желудочных ощущений и медитацию с песнями и плясками вокруг костра.

По ходу беседы Скрыбочкин неотрывно оглаживал взглядом Анжелику, в которой неукоснительно чувствовалась женщина, не отягощённая крепкими запретами устаревшей морали. Нет, супруга майора Сундукова не производила напрасных звуков и движений, а лишь с умеренной частотой подносила к пухлым губам бокал с вином, изящно оттопыривая мизинец с алым лаком на ногте, и этого было вполне достаточно, чтобы потерять голову. Скрыбочкину казалось, что ещё секунда-другая – и он сам заструится следом за своим взглядом, обезоруженный удовольствием созерцания представительницы слабого пола давно забытой белой масти. Наконец он не утерпел и обронил как бы между прочим:

– Гляжу, бабец у тебя окладистый, чистый пирожок с повидлом. Я б с ей – того… не против бы спознаться поближе.

В глубине по-кошачьи зелёных глаз Анжелики шевельнулась и спряталась согласная усмешка.

– Да ну её, – грустно отмахнулся майор, перекосоротившись, точно слова несвоевременными пальцами развели щекотку у него во рту. – Радости от неё никакой, честное слово. Лярва последняя, не хочется даже говорить, весь гарнизон знает.

– Не скажи. Женщина – она завсегда нужду сполнить не помешает, – возразил Скрыбочкин военкому Сундукову, остро ощущая под столом Анжеликины подвижные ноги, отчего всё его мужское естество наполнялось твёрдостью… Уже почти месяц, как он за выпивкой позабыл про слабый пол, а теперь организм требовал восполнения пробела.

Полковник допил стакан, поднялся и, прихватив в карман бутылку виски, повлёк призывно хихикавшую Анжелику на свежий воздух:

– Пойдем, милая, счас я тебе покажу всю свою достопримечательность. И никакая сила не помешает нам возыметь друг дружку, ежли ты не против.

– Очень неплохая мысль, – радостно захлопала ресницами белокурая красотка, и на дне её голоса Скрыбочкину сделалось горячо и взрывоопасно. – Сразу видно, что вы весьма достопримечательный мужчина.

– Стойте! – ринулся за ними майор Сундуков, тщась попасть в смутный просвет между столиками. – Мы даже контракт ещё не подписали! Я запрещаю этот адюльтер!

Скрыбочкин не стал ввязываться в препирательства, лишь выговорил сквозь зубы:

– Чем зазря напрашиваться на неприятности, нечаянный челувек, лучше веди себя правильно, без ужимков!

После чего свалил майора досадливым ударом в ухо.

Чувствуя в себе разлад и неопределённость, Сундуков подполз за помощью к затаившемуся на улице чернокожему капитану.

– Это произвол! – прокричал он срывающимся от возмущения голосом и мучительно стараясь придать своему телу максимальную убедительность. – На моих глазах непотребность и беззаконие! На ваших глазах! С моей непосредственной женой, с этой шельмой! Ни в одной стране такое не должно допускаться! Вызовите полицию, я требую защиты своих законных прав и обязанностей!

– Никто не придёт, – прозвучало в ответ.

– Почему?

– Я же предупреждал: это зомби, его пули не берут, – торопливо прошептал капитан, ощущая, как в его сердце железными кулаками стучится страх. И, не желая умереть на месте от недостойного чувства, скорым шагом пустился наутёк.

***

Держась за руки, Скрыбочкин и его спутница двигались расфокусированными шагами по улицам в мягком свете луны, звёзд и фонарей. Луна и звёзды были далеки и равнодушны, а фонари бежали следом за тесной парочкой, наперебой пожирая их двуединую тень. Впрочем, тень отрастала снова – ровно с той же скоростью, с какой её пожирали фонари, отчего размеры тени оставались безубыточными.

По дороге Анжелика покусывала Скрыбочкину туго набрякшую мочку уха и притворно артачилась:

– Ах, все мужчины такие ветреники! Наша встреча для вас – наверняка ничего особенного: одна среди тысяч. Ну признайтесь же, признайтесь честно!

Скрыбочкин признавался, со скромным видом склонив голову и безыскусственно отводя взгляд:

– Честно! Неправда твоя, красотуля! Я сразу – как глянул на твои коленки кровосочные – дак меня точно горячим колом в сердце штырнуло: теперь среди всего женского полу ты единственная мне взапомнишься, покамест я буду ходить живыми ногами по белу свету. Не нуждаться в тебе – это свыше моих челувеческих возможностей!

– Мне нравится вас слушать, но вы, наверное, говорите всё это ради красного словца, – хихикала Анжелика, показывая аккуратные перламутровые зубы и просачиваясь туманисто-мечтательным взором сквозь своего спутника, словно он являлся увеличительной линзой для распознавания не только близкозвёздных окрестностей, но и более далёких миров, среди которых может получать безнаказанные удовольствия любая женщина свободной воли.

– Красное словцо – всему начало, – напористо намекал Скрыбочкин. – А што дальше промыслится – дак то едино от нас двоих зависит, больше ни от кого. Потому любая словесность рано или поздно оказуется недостатошной, надобно же когда-нито и к действию приступать!

Она не унималась:

– Но я не могу так сразу, я приличная дама. Давайте сначала сходим в кино.

Даже если б в Анжелике с первого взгляда не угадывалась способность без следа пожирать имена мужчин, взамен перелицовывая страсти своих партнёров в более яркие цвета, бурно сгорающие и бездымные, то и всего остального, выявлявшегося беглой ощупью, Скрыбочкину было бы вполне достаточно. Потому он не задумывался о выражениях, а с потерянной головой влажно дышал ей в шею, жевал верхнюю часть её блузки и возбуждённо всхлипывал:

– В кино далеко отсюдова идтить. Хучь я, конешно, и не против, но – после, после… Шкуру крокодиловую хочешь?

– О, хочу, конечно!

– Будет тебе. Подарю. Как раз пригодится на чемодан для дороги… Вообще не так дорог подарок, как дорога любовь – энто не зря говорится в пословице, ты счас наглядно удостоверишься. Будет промежду нами красота в полном блеске.

– А вы странный. Ни на кого не похожий.

– Это да: непохожий, спорить не стану.

– Вы меня настолько невероятно взволновали, что сердце едва не выскакивает из груди. Вот, потрогайте, как оно сумасшедше колотится… Чувствуете?

– Ой, мамочка моя, чувствую! Просто бес его знает, до какой степени хорошо чувствую! Счас в обморок упаду и не встану!

– Нет, вы не падайте. Даже не вздумайте, я ведь вижу вас совсем другим, не разочаровывайте меня.

– Ладно, не буду падать, раз нельзя.

– Просто прелесть, какой вы брутальный!

– Не знаю, каковым кажуся со стороны, однак для тебя, красуня, – готовый хучь груздем в кузов залезть!

…Когда они добрались до кладбища и зашагали по смутным дорожкам среди памятников, сворачивая то влево, то вправо, блондинка примолкла. Склонив голову набок, она некоторое время слушала чуткое молчание ночи. А потом тревожно поинтересовалась, перейдя наконец на «ты»:

– Послушай, а ты и в самом деле зомби?

– Навроде того, – ответил Скрыбочкин, с задумчивой улыбкой распугивая москитов под её платьем. – Случалось заради служебной необходимости и гнидой оборачиваться, и по линии безопасности работу сполнять. Много чего было давным-давно тому назад, у меня и памяти навряд настачится на каждую скривлённую пертурбацию. А теперь – вишь, как судьба розпорядилася: начисто лишила меня прежнего обличья перед людским мнением. Ничего, трава и цветы – они тоже вырастают из грязной почвы, и это не мешает им тянуться до чистого воздуха и солнечного света… О, гляди, вот и мой склеп. Да не пужайся, это же вполне отличное место для любого хорошего челувека, сухое и располагающее. Давай заходь, не стесняйся.

– Но сегодня такой прекрасный вечер! Может, погуляем ещё немного?

– Потом-потом погуляем. Сначала в гости до меня зайдём для лучшего знакомства. А то поздно уже, да и скоро дождь, наверное, будет.

Их взгляды встретились и погрузились друг в друга. И Анжелика шагнула вслед за Скрыбочкиным в неясное для зрения, но многообещающее пространство.

Ему хотелось позабыть свой подлинный образ и плакать от этой потери светлыми слезами; но слёзы начисто отсутствовали в его организме. Для них просто не оставалось места из-за переполнявшей Скрыбочкина и стремившейся выволдыриться наружу нечеловеческой жажды женского тепла.

– Счас я буду тебя исследовать с подробностями, – сказал он до хрипоты честным голосом, крепко обхватив Анжелику обеими руками и притиснувшись к ней всем телом.

– Да, да, да, исследуй меня! – раскрыла она губы навстречу этому новому для себя человеку. – Изучи мои закоулочки!

– Изучу-изучу, не сумневайся… – с горячими присвистами и всхрапываниями Скрыбочкин принялся нетерпеливо покусывать её уши и щёки, шею и плечи, сделавшись похожим на сатира, соблазняющего вечнозелёную дриаду.

– Будь со мной непредсказуемым! – тихо воззвала она, подставляя укусам грудь и повизгивая от предвкушения дальнейшего.

– Буду-буду… – выбормотал он прерывисто, склоняясь всё ниже и стараясь расстегнуть зубами пуговицы на её блузке. – Вот прямо сию же минуту… Вот прямо счас и буду…

– Сделай мне что-нибудь такое, чего ещё никто не делал!

– Ага, это можно, это я запросто. Счас исделаю…

Вокруг лежала ночь, и они оставались в тесноте взаимных объятий не поддававшийся подсчёту срок, а их языки, подобные ласковым дельфинам, скользили друг по дружке в неугомонном темпе простого животного веселья. Ощущения затопили Сидора Скрыбочкина и Анжелику Сундукову, как быстрая вода вышедшей из берегов реки в пору неукротимого половодья. Обоих жгло пламя не хуже адского, и они торопились в этой блаженной геенне соединиться ещё крепче, сплавиться, будто два металла, позабыв об остальных понятиях обыденного существования, ненужных и слабоудовлетворительных. И если всё, что произошло между ними посреди продолжительной темноты, нельзя назвать нежной любовью, то, по крайней мере, можно обозначить безудержной страстью. Перед которой любые благоуханные соблазны мира отступили в далёкую сторону бледными призраками. И вообще, что такое для сумасшедших чувств бесполезные слова, когда остались одни горячечные телодвижения и стоны, и крики вперемешку с радостным хохотом – таким, что, не дождавшись рассвета, кладбищенский сторож лишился рассудка, а окрестные собаки навсегда потеряли дар голоса.

Мало что могло – в смысле секса – превзойти воображение Анжелики. Однако Скрыбочкин умудрился-таки превзойти. Отчего в глазах партнёрши достиг окончательного соответствия своему потустороннему статусу. Впрочем, ему это было уже без разницы. Ибо какая может предполагаться разница, когда получил желаемое? Таким образом, мир для него нисколько не пошатнулся, а лишь временно сгустил формулы чувствительных красок в отдельных местах его сознания и остался стоять на прежней позиции.

***

На следующий день супруги Сундуковы должны были отплывать в Россию. Скрыбочкин с Анжеликой успели в порт за полчаса до отправления корабля. А через несколько минут подошёл и майор Сундуков. Который по своей русской скрупулезности всю ночь не мог оставить бар с безвозмездной выпивкой и теперь принёс на себе два ящика шотландского виски.

Майор не помнил зла. А также уже почти не помнил ни себя, ни своего текущего мировоззрения… В ласковом медовом свете утреннего солнца они втроем ещё пили на брудершафт, крепко обнимались и наугад целовались промеж собой, и смеялись, и плакали дружелюбными слезами, и даже в моменты избыточных чувств принимались приплясывать, сплетаясь и расплетаясь, точно обрывки живой гирлянды, занесённой сюда из неведомых счастливых краёв и теперь старающейся в лихорадочном темпе укорениться и размножиться на новой почве. Когда они отрывались друг от друга, Анжелика не отводила от Скрыбочкина благодарного взгляда, и на её лице сияло удовлетворение. Он же, напротив, не подавал ответных знаков взаимности из чувства мужской деликатности. Хотя понимал, что другой, более впечатлительный человек на его месте легко мог бы ополоуметь от восторга и общепонятного душевного самолюбия.

Супруги Сундуковы наперебой уговаривали Скрыбочкина переехать в Россию, поскольку единственно там можно быстро выбиться в люди и по-настоящему жить, ни о чём не задумываясь и регулярно получая руководящую зарплату, особенно если заниматься политикой или хотя бы командовать каким-нибудь необременительным воинским подразделением. А Скрыбочкин молча улыбался, время от времени вынимая изо рта горлышко бутылки, и делал глазами отрицательные знаки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.