Валерий Уваров
Испытания жизни

© Уваров В. А., 2023

Глава 1

– Я хочу, чтобы любовь всегда осталась и с годами она сильнее укреплялась, – пропела негромко, но отчетливо молодая девушка с темными, выразительными глазами на красивом, слегка смуглом от летнего загара лице.

Сидя на простой лакированной скамье летней веранды, она держала в руках раскрытую книгу, но ее взгляд был направлен куда-то вверх и, она продолжала напевать, улыбаясь невидимому собеседнику.

– Я вижу, что у тебя хорошее настроение Машенька, – отчетливо и громко произнес военный, словно выросший из-под земли и останавливаясь перед девушкой.

– Удели мне немного внимания и времени доченька. Мне надо тебе обязательно рассказать семейную историю перед отъездом в армию. Кто знает, когда мы теперь увидимся доченька! Все мы ходим под Богом, и всякое может с нами случиться, в наше время.

– Ух и напугал ты меня папа! Сердце у меня из груди чуть не выскочило. Привык ты к атакам и засадам, но здесь не действующая армия. Но на меня не сердись, что я тебе выговариваю. Профессиональная учительская привычка. Приходиться иногда читать подобные нотации нерадивым ученикам.

– Извини Маша, – ласково, привлекая дочь к себе, произнес командирским, но приятным голосом отец. – Отвык я от деликатности в казармах. Постарайся послушать меня внимательно. В дальнейшем мои слова могут оказаться важными для тебя. Но прежде дай слово, что никому не расскажешь что услышишь. Никому, не исключая и будущего мужа.

– О каком же муже идет речь, папа! У меня на уме одна работа, конечно, кроме тебя и все! Другого мне никого и ничего не надо.

– Дочь, тебе сейчас никого не надо. Но настанет время, когда твой суженый, ряженый появится у тебя перед глазами. Слушай меня внимательно.

Отец поцеловал дочь и продолжал говорить спокойным, ровным голосом.

– Настало время рассказать о нашем семейном предании. Ты, знаешь, что мой отец, как и твой дед, был горным инженером и всю жизнь занимался поисками драгоценных камней и золота. Когда я был совсем маленьким мальчиком, он бесследно исчез в одной из экспедиций по Южной Сибири или Уралу. И что с ним стало потом, никто до сих пор не знает, несмотря на все попытки напасть на его след. Фактически от отца не осталось никаких вещей и документов, кроме дома, где мы сейчас находимся и небольшой вещицы.

Отец протянул дочери массивное платиновое кольцо, рассчитанное явно на мужскую руку.

– Машенька оно тебе явно велико и громоздко для твоих изящных пальчиков, но я дарю его от себя и от деда, которого ты никогда в жизни не видела. Кольцо вручил мне мой отец, при нашем прощальном свидании с ним, когда он уезжал в последнюю экспедицию. И он добавил, что кольцо является ключом к большому богатству, спрятанному в надежном месте. Но в каком месте он мне в тот раз так и не сказал. Нам помешали посторонние люди, которые срочно искали отца, чтобы обговорить вопросы предстоящей экспедиции. И с тех пор больше мы с ним не встречались. Мне одно известно, что возможно клад…

За тонкой, выцветшей от времени, стенкой почтенной старинной беседки отчетливо раздался громкий звук треснувшегося дерева.

– Я думаю Машенька, что нас кто-то слушает, о чем мы с тобой разговариваем. Постараюсь, выяснить: кто же такой любопытный?

Отец, не спеша и осторожно, внимательно глядя под ноги и по сторонам, стал обходить небольшое, слегка покосившееся от времени круглое сооружение. Тихо и спокойно в округе и ничто не напоминало, о присутствии посторонних. Но опытный взгляд Кирилла Сергеевича заметил примятую траву и обломки сухих веток старой акации, вдавленных в землю, неосторожно наступивших на них чьим-то неизвестным сапогом. Чтобы дочь не беспокоилась, отец решил ничего ей не говорить, о неком постороннем лице, подслушивающем разговор.

– Не беспокойся Машенька! У нас все в полном порядке. Какая-то собака бегала рядом, недалеко от беседки, учуяв запах восхитительных пирожков, захваченных тобой из дома. Но чтобы и дальше не искушать судьбу, я думаю продолжить рассказ не здесь, а дома, где нам не помешает ни одна посторонняя душа.

– Я слушала тебя с большим интересом, папа! – прижимаясь к отцу и целуя его в гладкую, выбритую щеку приятным, мелодичным голосом чуть не нараспев, пропела дочь.

– Только мне что-то не верится, что родовой клад действительно существует. Вероятнее всего, это наши семейные, старинные истории, которые со временем обросли подробностями и деталями. Обещаю тебе, что как только у меня появиться свободное время, я постараюсь внимательно изучить семейные предания. А, теперь, извини меня отец. Мне надо идти быстрее в дом. Надеюсь, ты не забыл, что вечером мы ждем гостей и мне надо приготовиться к достойной встрече.

– Хорошо милая, беги. Но только прошу, спрячь надежно от посторонних глаз семейное колечко. Да так, чтобы не одна ищейка не смогла его найти и помни, что я тебе сказал. Ну, а я посижу немного: больно хороший и чистый воздух и когда им дышишь, словно пьешь живую воду. А цветущий луг, благоухающий всеми ароматами и ласкающий глаз неземными красками. Будешь долго искать по нашей округе подобной красоты и придется основательно потрудиться, чтобы найти подобное место.

Каменный одноэтажный домик, принадлежащий до революции семье Истоминских и составляющий малую часть обширного дворянского имения, целиком сокрыт от посторонних глаз цветущими липами и высокими кустами акации. Остальная, большая часть барской усадьбы была конфискована в пользу народа новой властью и передана под детский санаторий. Но Кирилл Сергеевич как законный наследник семейного богатства не горевал об утрате. Он никогда всерьез не думал ни о власти, ни о богатстве и на первом месте у него стоял воинский долг и честь офицера. Перешедший в двадцатые годы на сторону советской власти, Истоминский в настоящее время командовал стрелковой дивизией, базирующейся вокруг столицы. И хотя он не полностью одобрял методы новой власти, но политикой не занимался, и его интересовали только его воинская часть и дочь. Единственная и любимая дочь Мария самостоятельно работала учительницей начальных классов и имела скромное, но вполне достойное содержание. Она проживала сейчас вместе с няней Авдотьей Николаевной в одной из половин усадьбы. Вторую половину особняка занимала супруга, бывшего управляющего имением Валентина Васильевна Хватова. Ее муж трагически погиб от случайной пули в начале восемнадцатого года в результате революционных волнений. И теперь все надежды вдова возлагала на сына Эдуарда или как она любила называть его Эдиком, который как раз в эти дни гостил у матери. Эдик приехал не один, а со своим другом и коллегой по работе Александром Ульяновым, который к тому же был его непосредственным начальником. Они оба работали следователями районного отдела комиссариата внутренних дел и, получив от начальства краткосрочный отпуск, решили провести его именно здесь, в поистине родных для них местах.

Александр – местный уроженец. Его мать, образованная сельская учительница, когда-то преподавала в школе, где сейчас работала Мария Истоминская, но заболев сыпным тифом в грозные революционные годы через неделю после начала болезни не смогла подняться на ноги и успокоилась на местном кладбище. Отец Александра – квалифицированный мастер крупного машиностроительного завода принял сторону победившей революции и в качестве сотрудника чрезвычайной комиссии погиб при ликвидации бандитском подполья в соседнем городе. Оставшись круглой сиротой, Саша воспитывался здесь родной теткой матери и поэтому эти места были знакомы ему с раннего детства. Он давно знал и семью Истоминских и своего ровесника и старого друга Эдуарда, с которым сейчас вместе служил в районном городе Павловске. Александр и Эдуард отслужили по три года в Красной Армии, окончили юридические курсы и как люди, имеющие достаточное по тем временам образование и нужное политическое направление, были рекомендованы для службы в органах внутренних дел. Следует добавить, что оба они были молоды, неженаты и каждый из них имел свои только им присущие наклонности и свойства характера. Эдуард, одетый в светлую рубашку и такие же летние легкие брюки, сидя рядом с матерью Валентиной Васильевной, кстати, тоже тщательно причесанной и приукрашенной по случаю предстоящего похода в гости, с нетерпением ожидал Александра, который должен быть вместе с ними у Истоминских.

– Почему Саша запаздывает? – Обычно он приходит вовремя, – с некоторым волнением заметила Валентина Васильевна, вытирая вспотевшее лицо кружевным платочком. – Нам уже надо идти. Кирилл Сергеевич всегда любит и любил точность. А может быть, что-то с Сашенькой произошло?

– Ничего с ним мама не случится. Он у нас всегда здоров, словно бык черкасский. Уж я его хорошо знаю. Он на рыбалке разговорился с местными и совсем забыл, что сегодня надо идти в гости. Он у нас такой: если что его заинтересует, то он может забыть о своих обязательствах. Мама, подождем его пять минут и, если он не появится, пойдем без него…

Эдуард не договорил до конца, заметив в полураспахнутом окне, выходящем на тщательно убранный двор, шагающего скорым шагом Александра.

– Поторопись Сашок! Мы все тебя заждались! Ты не забыл, что нас сегодня приглашал Кирилл Сергеевич.

– Дружище! Прошу тебя и твою маму извинить меня за опоздание. Местные жители рассказали мне многое интересного о здешних местах. Рассказали мне о том, что я себе и не представлял. Обо всем я постараюсь рассказать вам попозже. Может мой рассказ будет для тебя интересен? Впрочем, вы с Валентиной Васильевной идите. Не ждите меня. А я подойду чуть попозже. Мне потребуется время, чтобы привести себя в порядок после замечательной рыбалки.

Скинув промокшую и пропотевшую от воды и солнца старую гимнастерку, Александр на короткое время остановился у висевшего в его комнате слегка потускневшего от времени зеркальца, чтобы тщательно и аккуратно уложить разметавшиеся в разные стороны вихри черных волос. Растерев плечи и грудь холодной прозрачной водой, он переоделся в чистый китель, специально предназначенный для подобных мероприятий. «Но что мне взять с собою? Знаю, что в гости с пустыми руками не принято ходить. Возьму в гости рыбу». Александр достал из рыбацкой сумки большую, увесистую щуку. Немного подумав, он соорудил из принесенных разноцветных полевых цветков два симпатичных букетика и, взяв бутылку выдержанного красного вина, поспешил к остальным гостям, собравшихся на половине Истоминских. Все присутствующие давно знали друг друга. У каждого из них были свои воспоминания о совместных встречах и событиях, работе и гостям было, о чем поговорить и высказать свое мнение о прошедших и предстоящих событиях. Генерал поднял бокал с шампанским, когда в комнату вошел Александр.

– Явился опоздавший рыбак! Присоединяйся к нам Александр, да смотри не испугай своей рыбиной наших дам. Смотрите как она пасть разевает: того и гляди чей-либо палец оттяпает. Все дружно рассмеялись над остротой Кирилла Сергеевича и вместе с ними Александр.

– Да она не успеет этого сделать. Я сейчас ее оттащу на кухню, где полагаю, что наша Авдотья приготовит из нее отличную уху. И учтите, что я потратил на улов немало времени, пытаясь поймать речную красавицу. Примите милые дамы от нас с Эдиком, – и Александр вручил Валентине Васильевне и Марии импровизированные букеты.

Понятно, что лесные цветочки не подходят для каждой из вас, но я решил, что пусть будет хоть что-нибудь из цветущей зелени, на фоне которой вы будете выглядеть ярче и привлекательнее.

– Благодарю вас Саша, – тягуче протянула Валентина Васильевна.

– Да вы садитесь рядом со мною и Машей. Я полагаю, что вам есть, о чем с ней поговорить. Ну, и конечно, возьмите свежего салатика. Я его приготовила сегодня по новому рецепту, который узнала от подруги, и думаю, что он удался.

Не слушая несмолкаемую болтовню Валентины Васильевны, Александр сейчас думал о другом. Второй день он был в гостях у Эдуарда и его матери, но до сих пор так и не побыл наедине с Машей. Он знал ее с раннего детства. Она нравилась ему больше и больше, по мере того, как из долговязого некрасивого подростка, постепенно превращалась в красивую, привлекательную девушку. Последнее время они нечасто виделись из-за занятости Александра милицейской службой, но молодые люди внутренне чувствовали, что их с неодолимой силой тянет друг к другу. Мария нравилась и Эдуарду, но того больше, чем сама девушка привлекало к ней положение ее отца и возможность продвинуться по службе благодаря хорошим связям. Эдуард прекрасно мог рассчитывать будущее на три шага вперед и сейчас ясно предполагал, что он как бы находится в равном положении с Александром. Девушка окончательно не сделала выбор между ними, хотя ощутимый перевес находился на стороне его старинного друга. Подобный расклад был полностью понятен. Недаром Эдик работал следователем и считался по работе опытным розыскником. Марии Истоминской из этих двоих парней больше нравился Саша. Его искренность и простота в обращении с людьми, какая – то внутренняя чистота и порядочность и, без сомнения, стройная, красивая фигура с правильными чертами лица, тянуло и привлекало к нему, и не только ее, но и других людей. С Александром или Саней, так она иногда называла его, можно было говорить, о чем угодно и на любую тему и везде и всегда у него было свое собственное мнение, без всякого сомнения, не откуда-то услышанное или кем-либо подсказанное, а лично им обдуманное. С ним было легко общаться, и, по правде сказать, Маша все больше и больше влюблялась в этого сильного и надежного человека.

«Поменьше бы Саша выпивал, и прекратил курение, – думала Мария. Я постараюсь его отучить от этих бесполезных и ненужных привычек. Избавится, от них будет нелегко и, пожалуй, с ходу не получится. Понимаю, что у Саши нервная работа, – круглые сутки возиться с бандитами. Но я чувствую и внутренне уверенна, что кроме его вредностей у Александра есть огромная сила воли и он способен отойти от пагубных страстей».

Оба друга наперебой ухаживали за девушкой, учтиво накладывая на ее тарелку с обеих сторон кусочки разнообразных кушаний, не забывая подливать в сверкающий хрустальный бокал холодное шампанское. «Интересно наблюдать, как наши ребята стараются угодить красотке, – мелькнуло в голове Валентины Васильевны. На меня никто и внимания не обращает. Была бы я помоложе лет на тридцать, тогда бы я показала местным молодцам, как ведет себя порядочная и воспитанная девушка. Они у меня, точно, ходили бы по струнке. Да! Года, года! И никуда от них не денешься. И у меня от былой красоты и привлекательности мало что осталось. А как раньше я чудесно флиртовала и какие за мной кавалеры ухаживали!» От внезапно нахлынувших на нее воспоминаний на глазах у Валентины Васильевны показались слезы. Естественно, потек не настоящий ручей, а появилось несколько слезинок, заблестевших у нее по краешкам некогда сверкающих глаз, но их было достаточно, чтобы сидевший рядом Эдуард заботливо спросил:

– Мама, что с тобой происходит? Часом, не приболела ли ты у меня? Я думаю, что ты целый день на ногах и как тебе после хлопот не устать. И в комнате душно стало у нас. Я думаю, что к вечеру гроза соберется.

– Ты за меня Эдик не волнуйся. Я вспомнила н молодость и мне на время жалко себя стало. Хотя мои воспоминания пустяки, но слезы почему-то сами текут из глаз. Мне надо заботиться и думать о тебе и как тебя лучше устроить в семейной жизни. Главное для тебя, не упустить из рук эту девицу, – и мать незаметно для окружающих показала глазами на Машу.

Девушка с рассеянным видом, обдумывая что-то про себя, механически водила десертной ложечкой по нетронутому куску, только что поданного сливочного торта. Мысли Марии были далеки от всех собравшихся людей, и она, сейчас, прокручивала в гудящей от нервного напряжения голове, предстоящий разговор с Александром. Она должна обязательно поговорить с ним завтра. До сих пор, по мнению Марии, он оставался большим ребенком с устоявшимися капризами и причудами. «Немало мне придется поработать с ним, если я, наконец, решу создать семью с этим молодцом. А у меня не было с ним настоящего искреннего, откровенного разговора, который может все объяснить и расставить вещи по своим местам. Одного разговора по душам может и не хватить, но он может многое показать и рассказать о намерениях моего друга». Размышления Марии внезапно прервал сквозь однообразный, монотонный гул застолья, голос комдива Истоминского.

– Сейчас я предлагаю тост, и выпить за нашу Красную Армию и нашего выдающегося полководца и вождя товарища Сталина!

Подобный тост требовал обязательной поддержки и присутствующие, в том числе и Маша, дружно поднялись, чокаясь бокалами с окружающими и улыбаясь при упоминании имени великого вождя.

– Прошу вас присесть!

Кирилл Сергеевич не спеша снял китель и, оставшись в одной белой сорочке, вытер вспотевший лоб большим клетчатым платком.

– Какая сегодня стоит духота, да и тучи дождевые появились. Ощущения такие, что к ночи гроза может разразиться.

– А что нам ее бояться. Мы все дома и надежно укрыты от любого ненастья, – поддержал замечание генерала, Александр.

– Мы можем дать отпор любому нашему врагу, как внутреннему, так и внешнему. Генерал вы же только, что сказали, что наша Красная Армия самая сильная и непобедимая. И она разобьет любого врага, в случае нападения на нашу Родину. А, что Кирилл Сергеевич, ваши отцы-командиры говорят о предстоящей войне с немцами? Гитлер фактически завоевал всю Европу. Правда, у нас с Германией имеется мирный договор, но мне что-то не верится в его надежность.

– Ну, для войны у нас нет никаких оснований, мой юный друг. В стране все под контролем и товарищ Сталин знает, что надо делать. Ты и Эдуард продолжайте ловить бандитов и врагов народа, а мы военные – будем защищать весь народ от внешних врагов. А теперь дамы и товарищи, настала пора что-нибудь спеть. Да такую песню, чтобы и за душу брала, и настроение наше улучшило. Чтобы вы мыслями, кто из нас постарше, сумели перенестись в другую пору, пору нашей молодости.

Кирилл Сергеевич стал выводить вначале про себя, а потом громче и громче слова и мотив известной песни: «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой…» Настроение у генерала бодрое и приподнятое. Он чувствовал помолодевшим на целых двадцать лет, полным сил и внутренней энергии. Александр подхватил слова песни и стал приятным, мелодичным баритоном дополнять и слегка опережать хрипловатый голос генерала. Все остальные присутствующие не пели, а раскрывали влажные от еды и напитков губы и чуть-чуть иронично улыбались при виде старающихся изо всех сил импровизированных певцов. Одна Мария своим отсутствующим выражением лица давала знать всем, что она по-прежнему далеко от мыслей, и чувств, собравшейся компании. Девушка испуганно вздрогнула, когда самодеятельный дуэт неожиданно оборвался и послышались негромкие хлопки слушающих, подбадривающих ими скорее себя, чем только что закончивших выступление певцов.

– Как Машенька понравился тебе наш военный хор? – наклонился к ней Александр, пытаясь обнять за обнаженные плечи, полностью не пришедшую в себя от переполнивших ее всю, только что прочувствованных мысленных образов, Марию.

– Я все жду и жду, когда мы с тобой сможем поговорить наедине, по душам. Все нам то недосуг, то некогда. А нам есть что вспомнить, да и не только поговорить о прошедшем.

– Хорошо Саша, только не сейчас и не сегодня. Ты сегодня отдыхай и веселись. Должен прекрасно понимать, что для серьезного разговора голова должна быть светлой и чистой. Давай, лучше отложим наш разговор до завтра. А, теперь, как мне кажется, будет лучше, если ты присоединишься к моему папе. Он разлил нам вина в бокалы.

– Пусть будет так, как ты сказала Машенька! Какая ты умная и красивая. Как мне хочется тебя поцеловать за нежность и ласку, да и за то, что ты есть у нас на свете!

– Саша! Да ты пьян. И прошу тебя не надо ко мне больше приставать. У меня от сильного шума голова разболелась. Я, пожалуй, пойду наверх и немного полежу. Но прошу тебя: больше сегодня не пей вина.

– Слушаю, мой командир! – шутливо подхватил Александр. Позволь мне нерадивому и непутевому проводить тебя до комнаты и убедиться, что с тобой все в полном порядке.

– Александр! Ты взрослый мужчина, и бандитов ловишь, и в армии отслужил три года, а говоришь и ведешь себя словно несмышлёный подросток, только что вступающий во взрослую жизнь и почувствовавший вкус самостоятельности. Неужели ты до сих пор не знаешь, что иногда женщине и тем, более, девушке, необходимо побыть одной и остаться наедине. И подумать, как себя ей вести с окружающими людьми, чтобы никого не обидеть и, одновременно, самой не совершить опрометчивых поступков. Поэтому, убедительно прошу тебя: не беспокоить меня больше. Я сейчас хочу только одного: побыть наедине с собою.

Последние слова Маши заглушил оглушительный звук разбивающегося стекла сверху входной двери. Крупный самец из многочисленной голубиной стаи, обычно спокойно разгуливающей по песчаной аллее, проложенной вдоль фасада старинного особнячка, по необъяснимым причинам резко изменил плавное направление полета и с размаху врезался в потускневшее от времени узорчатое стекло. Несчастная птица, распластав белоснежные крылья, и полузакрыв прозрачные глаза, медленно трепыхалась в разлетевшихся по сторонам стеклянных осколках, временами пытаясь подняться на подкосившихся лапках. От неожиданного шума Мария вздрогнула всем телом, и сильно покачнувшись в сторону, стала падать на гладкий, деревянный пол. Идущий, сзади Александр молниеносно среагировал на роковое для Маши движение и крепко обхватил ее руками. Девушка от испуга не стала отвечать на расспросы, немедленно подбежавшего к ней отца и кивала невпопад поникшей головой.

– Состояние напоминает обморок, – выставила диагноз Валентина Васильевна, некогда работавшей акушеркой в местной больнице.

– Молодые люди, – обратилась она к юношам. – Аккуратно ведите больную ко мне в комнату. У меня как раз имеется свободная кровать, а ей сейчас необходимо тщательное наблюдение. Я дам нашей красавице медикаменты из моих собственных лекарственных запасов. И думаю, что через часок-другой она полностью восстановит утраченные силы. Девушка она у нас молодая и сильная и опасений за ее здоровье у нас никаких нет. Ну, а вы Кирилл Сергеевич тоже успокойтесь и не берите произошедшее событие в голову. Хотя неприятно, что бедная птица ударилась в окно, (вы сами знаете, что у народа подобное явление – нехорошая примета якобы к предвидению близкого несчастья) но мы с вами не неграмотные крестьяне, а образованные люди.

– Полностью полагаюсь на вас, уважаемая Валентина Васильевна. И считаю, что у дочери дальше будет все хорошо. Но если, что заметите у нее подозрительное, немедленно дайте мне знать. Я немедленно пошлю денщика за врачом.

Эдуард, отведя Александра в сторону, предложил продолжить невольно прерванное застолье непосредственно на природе.

– Ты меня правильно пойми Сашок, что каждый из наших сейчас занят только собственными делами. Одни мы с тобой остались не у дел. Ты посмотри вокруг, как хорошо в парке, а трава, то трава, какая зеленая; как она ласкает взгляд. А я и бутылочку прихватил. За стол теперь не сядешь, все вокруг разбежались по делам. Ты превосходно понимаешь, о чем идет речь. Видишь, недалеко симпатичную скамеечку. На ней мы и присядем. Опьяневший Александр кивал взлохмаченной головой, подтверждая слова собеседника.

– В самом деле, почему бы мне не выпить. С Машей сегодня ни о чем не поговоришь. Меня к ней и близко не подпустит строгая Валентина Васильевна. Наливай, Эдик. Выпьем за здоровье Маши, чтобы наша подруга завтра встала на ноги.

Разлив из целой бутылки по граненым стаканам тепловатую водку, и нарезав крупными ломтями белое сало, Эдик протянул стакан другу:

– Пей Александр! Глядишь, и полегчает на душе и завтра все встанет по местам. И поговоришь ты тогда с Марией наедине столько времени, сколько тебе потребуется. Я вижу, что она тебе нравится, и ты ей нравишься значительно сильнее, чем я, но я на тебя не в обиде. Любая девушка имеет право сделать личный выбор. Она остановилась на тебе, и пусть все так оно и будет. Снова выпьем по одной. Когда нам представится случай посидеть в тишине на природе. Через пару деньков нам вновь на службу. Да, ты мне до сих пор не рассказал, как сходил на рыбалку и что тебе рассказывал о замечательных местах рыбак Михеич? Он как говорят, знает все рыбные места, и все местные достопримечательности. Мы с тобою провели здесь чудесное детство, но мы далеко не знакомы с округой. Места у нас изумительные. Прекрасная широкая река, могучие леса и высокие холмы, сменяющиеся цветущими лугами – что может быть красивее нашей природы.

– Твоя, правда, Эдик. Полностью с тобою согласен. Когда я служил срочную в Карелии, там повсюду имеются красивейшие места. И озера такие глубокие и прозрачные, что глаз не оторвешь от подобной красоты. Но все же, если бы мне пришлось выбирать между той природой и нашей, здешней, отнюдь не броской красоты, я, несомненно, выбрал нашу. Ты спрашиваешь, что рассказал старик Михеич? Он многое поведал о наших рыбных местах и о старине: о местных здешних постройках. Его отец считался знатным каменщиком и много лет, задолго до революции, работал по камню в Санкт-Петербурге. Здешние сооружения поражают величием и красотой. Видишь церковку?

Александр показал рукою на видевшее вдали, высокое полуразвалившееся здание бывшей колокольни, озирающее округу пустыми проемами. Рядом с ней притулился невысокий серо-красный храм Рождества Пресвятой Богородицы без куполов и частично разобранный местными жителями на строительные нужды.

– Отец нашего Михеича участвовал в постройке придела Николая Чудотворца для храма по заказу отца старого барина: отца нашего Кирилла Сергеевича. Я вижу, как тебя рассказ сильно заинтересовал, – заметил Александр, наблюдая, как Эдик жадно впитывает в себя, каждое сказанное ему слово.

– Может быть, ты хочешь найти здесь клад, якобы спрятанным старым барином? Отец Михеича, как будто рассказывал ему, что барин, после путешествия на Урал, спрятал неподалеку свое золото и самоцветы. Ты о кладе Эдик знаешь не хуже меня. Старинное предание о зарытом, кладе, стало легендой в здешних местах. Когда идешь к нашему лесу или вдоль холмов, постоянно находишь повсюду старые, полуобвалившиеся ямы. Здесь поработали наши местные кладоискатели. Лично я считаю, что эти россказни – сказки и местные небылицы, пущенные людьми для отвода глаз до революции, чтобы крестьяне не сильно грабили барское имение. Получается, что в имении и брать было нечего. Все сокровища были спрятаны в лесу. Мы с тобою следователи и обязаны исключительно опираться на факты, а не на мифические гипотезы. А реальных фактов никаких нет. Больше на эту тему разговаривать нам не стоит. Пора нам идти отдыхать. Через час будет совсем темно.

Чтобы не беспокоить внезапно заболевшую Машу, молодые люди на ощупь забрались в деревянный сарай, полный свежезаготовленного сена. В нем они иногда ночевали, когда в доме было слишком душно и удобно расположились на импровизированных ложах.

Глава 2

Выждав с полчаса и убедившись, что его товарищ крепко спит безмятежным сном, Эдуард осторожно, стараясь как можно меньше шуметь, прикрыл двери сенного сарая и, держась в тени деревьев, направился к едва белеющим в темноте окнам спальни Марии Истоминской. Хватов отлично знал расположение комнат в Машиной половине дома, так как вырос в нем и, несмотря на последующие реставрации и ремонты, великолепно ориентировался в помещениях. Он мог там, с закрытыми глазами, проникнуть в любую комнату, и хорошо знал: какая вещь в ней находиться и на каком месте расположена она. Поэтому Эдуард твердо решил, что он обязательно сегодня достанет таинственный перстень и тогда он нападет на истинный след старинного клада. В том, что клад существует, и не является плодом людской фантазии или чьего-то воображения он был твердо уверен. Недаром же он слышал о кладах от матери и других старых слуг прежней барской усадьбы. Накануне он подслушал разговор отца с дочерью, и услышанное сильнее разожгло его любопытство и азарт, появляющийся при одном воспоминание об огромной куче золота, которая как будто бы реально лежала на столе. «Да! Ради богатства стоит мне постараться и любой ценой достать или добыть сокрытое сокровище. Первый шаг в поиске, я делаю сейчас», – бормотал Хватов, открывая прихваченной отмычкой замок Машиной спальни. По расчетам Хватова Мария не успела спрятать в надежном месте драгоценное кольцо, и оно по любому, должно быть где-то у нее в спальне. Чтобы хорошо спрятать кольцо потребовалось определенное время. У Маши его вчера не могло быть из-за приглашенных гостей. По опыту следовательской работы, Эдуард хорошо знал, где чаще и в каких местах молодые дамы и девушки обычно держат ювелирные изделия. Поэтому, он уверенным шагом направился к стоящему в углу вишневого цвета трюмо, надеясь там, внутри одного из ящиков найти вожделенную вещь. В комнате девушки, несмотря на позднюю ночь, было довольно светло. Лунный свет ровными полосами высвечивал, и проход к трюмо и стоящую неподалеку кровать Маши, застланную скромным голубым покрывалом. Из открытой летней рамы, затянутой сеткой из тонкой ткани от назойливой мошкары, отчетливо доносились порывы теплого ветерка с запахом чабреца и донника.

Хватов внимательно прислушался. «Вроде бы тихо. Ну, что же, пора за дело. Наш генерал может проснуться в любой момент. Мне говорили, что у старого хрыча чуткий сон». Осторожно выдвигая один за другим гладкие полированные ящички с позолоченными ручками в форме открытого львиного зева, он, во втором, заметил плоскую шкатулку из красного, потемневшего от времени, дерева с причудливым вензелем из завитушек и переплетенных между собою инициалов. Но рассматривать в подробностях рисунок Хватову было некогда. Затаив дыхание, и физически чувствуя, что он на верном пути, Эдуард поспешно откинул крышку ларца и увидел приличную грудку различных брошей и цепочек, тускло мерцающих серебристо-золотым цветом и, посредине расположилось долгожданное блестящее кольцо. «Думаю, что я нашел – мелькнуло у Хватова в голове. Но надо убедиться, что колечко именно такое, зачем я охочусь». Он достал шкатулку из ящика и положил его на полированный стол старинного трюмо. Но, он неловко задел рукавом левой руки массивный канделябр-подсвечник, скрытый в темноте и которым иногда пользовалась Мария в ночное время. Бронзовый светильник, ударившись о ножку кровати, произвел такой оглушительный звук, что от неожиданности, Хватов уронил шкатулку со всем содержимым. Бусы, брошки, колечки, разлетелись и раскатились по полу в разные стороны.

«Попался», – мелькнуло у него в голове. «Обязательно кто-то прибежит сюда и скорее всего, первым будет генерал. Да и ординарец расположился недалеко от него. У меня есть всего минута, и потому мне надо исчезать». Хватов лихорадочно шарил по полу голой рукой, смутно различая при лунном свете различные цепочки и кольца, но заветного кольца, которое он так тщательно и старательно хотел найти, нигде не было. В коридоре послышались неясный, неоформленный шум и приглушенные голоса, сопровождающиеся отчетливо слышимыми шагами, приближающимися к входной двери. Времени у Хватова не оставалось, и мысленно проклиная все и всех на свете, он вскочил на подоконник и, отворив настежь окно, выпрыгнул на песчаную дорожку, ведущую в густые заросли цветущей белой сирени и душистого жасмина. Через двадцать минут Эдуард лежал рядом неподалеку от спящего Александра и мысленно прокручивал в голове планы дальнейших действий. Их было у него столько много, что порой ему казалось чудом, как они могут одновременно уместиться в голове. «Надо же мне так сегодня постараться, чтобы все испортить», – в последний раз мелькнуло у него в голове и он, мгновенно, провалился в глубокий, опьяняющий сон, отключившись от всего на свете.

– Вставай лежебока! – разбудил Хватова голос Александра.

Разбудил его не только голос друга. Александр давненько толкал приятеля в бок, ничуть не церемонясь.

– Да, поскорее, вставай Эдуард. Генерал зовет всех к себе. Посторонний сегодня ночью пробрался в Машину комнату. Подробности сообщу по дороге. Ну, и здоров ты, спать. Можно подумать, что ты где-то ночью бродил и только под утро лег спать. А я с раннего утра на ногах. Как только встал, зашел к нашей больной. У нее со здоровьем все в полном порядке. Ну, а после меня позвал генерал. Он стоит у крыльца и нам подробно расскажет о происшествии.

Кирилл Сергеевич, одетый в светлый, полотняный костюм, состоящий из просторной, длинной на выпуск рубашки и свободных светлых брюк, сейчас больше напоминал солидного отпускника отдыхающего «от трудов праведных», чем боевого генерала, не дающего спуску ни себе, ни подчиненным бойцам. Желто-белая соломенная шляпа с широкими полями смотрелась на плотной, массивной голове ничуть не хуже, чем обычная военная повседневная фуражка, оставившая отчетливый след на его загорелом, высоком лбу. Глядя на него, человек со стороны никогда бы не поверил, что перед ним стоит кадровый генерал, командующий пятью тысячами солдат и офицеров.

– Видите, молодые люди следы под окном, – обратился Истоминский после краткого приветствия к юным друзьям. – Кто-то из злоумышленников проник ночью в спальню дочери и пытался похитить ее безделушки и побрякушки. Вы превосходно знаете и понимаете, какое большое значение имеют для милых дам эти, не нужные, на мой взгляд, колечки и броши. Машеньке, я, естественно, ничего не сказал, чтобы она не расстроилась. Она у нас нервная и чувствительная. Вы ребята, как опытные сыскари, несомненно, отыщите негодяя. Хотя он ничего и не взял, но наказать его следует. По следам вора, хотя и полузамытых ночным дождем, вы сможете отыскать злоумышленника.

– Чем они смогут нам помочь, Кирилл Сергеевич? – возразил Эдуард. – Вы обнаружили у окна следы ног, но может быть, они мои. Я вчера прогуливался по дорожке, и, извините меня за нескромность, заглянул в окно к Марии Кирилловне, полюбопытствовать: чем же она там занимается. Мы все собравшиеся в доме, к ней неравнодушны, и нам любопытно и интересно знать ее интересы и увлечения.

– Эдуард! Так порядочные люди не поступают, – напомнил ему Александр. – Может быть, ты ночью лазил к Марии? Но вряд ли ты так поступил. Маша ночевала в комнате вместе с твоей матерью Валентиной Васильевной. Можно смело исключить Эдика из числа подозреваемых. Сомневаюсь, что ему потребовались женские украшения. – Что ты городишь, Александр! Какую чепуху ты молотишь! Хотя ты мой непосредственный начальник и друг, но предупреждаю: одно лишнее слово, и я дам тебе по морде. Но, тебя можно понять: вчерашний хмель не выветрился из головы. Все мы видели, как ты усердно налегал на стакан.

– А ну прекратить разговорчики! Мы все должны работать и жить вместе, в одной связке, а не искать недостатки и недочеты друг у друга.

Генерал не на шутку рассердился и нахмурил лоб так, что на нем появилось крупные морщины, до этого не заметные на обветренном, суровом лице.

– Начало дня было замечательное, солнечное утро. Но продолжается он не лучшим образом. Сейчас я пойду к Машеньке. Выясню ее самочувствие. Вы ребята не теряйте время. Посмотрите, да пощупайте хорошенько вокруг. Может быть, что-нибудь и дельное выловите. И не стоит нам из-за воришки, ссориться между собой. Пускай вор переживает и дрожит из-за боязни, что мы отыщем его. И давайте не будем поднимать шум. В конце концов, у нас ничего не пропало, и милиция может посмеяться над нами, если мы обратимся к ней.

Никаких явных отпечатков и следов злоумышленников обнаружено не было, как в доме, так и снаружи. Но старания следователей были не напрасны. В метрах ста от дома в сплошных зарослях ракитника Эдуард обнаружил приличный отрывок старой рыбачьей сети, в ячейках которой тускло, поблескивали крупные чешуйки. Как она попала в кусты, нельзя было понять. Кто-то из местных рыбаков бросил ее за ненадобностью. Рыбьи чешуйки были светлые, и все остатки рыбацкой снасти издавали резкий запах речной тины и недавно пойманной рыбы. Найденный обрывок сети принес с собой Хватов, когда он ночью проник в Машину спальню. Как опытный игрок в покер, привыкший рассчитывать всевозможные варианты, в том числе и наихудшие и маловыигрышные, он полагал, что может возникнуть лишний шум и осложнения. И Хватову надо было отвлечь внимание от своей персоны. Теперь у него появлялся повод и дальше проводить игру понятную только ему одному. Мария не слышала ночью никакого шума, так она крепко спала. Проснувшись часов в восемь, она чувствовала себя свежей и хорошо отдохнувшей. Чашка горячего крепкого чая еще больше улучшило ей настроение, и она смотрела на Александра, вошедшего в комнату, дружелюбно и доброжелательно.

– Здравствуй Саша. С чем пожаловал? Да ты садись сюда, где свободный стулик и не робей. Вчера ты вел себя смелее, чем сегодня. И какой же ты офицер, если смущаешься в разговоре с девушкой и ничего дельного сказать не можешь. Припоминаю, что недавно ты и песни пел, и не только не пропускал ни одного тоста, но и наливал стопку раньше всех. Тебе надо напрячь память, и ты вспомнишь вчерашние события.

– Ты меня извини Машенька, за мое вчерашнее, можно сказать, недостойное поведение. Я нисколько не стараюсь оправдаться перед тобой. Виноват, честное слово, виноват и перед тобою, да и перед другими. Я думаю, что у меня таков нрав и характер. Я всегда хочу, чтобы было хорошо не только мне, но и всем остальным. Чтобы все присутствующие гости разделяли и мою радость, и веселье. Хотя ты видела, что ничего путного из задуманного у нас вчера ничего не вышло.

– Да, все именно так и вышло Александр! Обед проходил замечательно, но ты пил слишком много вина. Не скрою от тебя, что ты мне давно нравишься, но прошу тебя перестать пить в таких количествах, да и курение тебе следует значительно уменьшить. Мой папа, хоть и генерал и командует целой дивизией и то, столько не пьет и не курит, как ты.

– Слушаюсь командир, – шутливо отозвался Александр, прикладывая большую ладонь к краю белой панамы. – Начну исправляться днем и ночью, чтобы выглядеть достойным в твоих глазах и вести прилично в гостях. И ты, надеюсь, после исправления, станешь радостно смотреть на меня и улыбаться.

– Всегда у тебя шуточки, да прибауточки Саша. А я разговариваю с тобою вполне серьезно. Ты у нас офицер милиции, да к тому же и начальник. Неужели тебе так весело на твоей работе. Я знаю, что борьба с бандитами и ворами совсем не простое и не легкое дело. А ты порою ведешь себя так, как будто работаешь не во внутренних органах, а в неком другом увеселительном заведении и твоя задача заключается в развлечении почтенных посетителей.

– Машенька! Дорогая! Прошу тебя успокоиться и сильно не волноваться. У тебя слишком отзывчивое и чуткое сердце, и когда ты его станешь чересчур напрягать, оно просто-напросто выскочит из груди. Хочешь, я тебя успокою?

Александр обняв девушку за талию, обтянутую цветастым платьем, нежно прижал к себе, одновременно, покрывая жаркими поцелуями раскрасневшееся от волнения лицо Маши.

– Саша! Немедленно прекрати! Могут войти люди и понять не так? И какие тогда пойдут разговоры обо мне? Ты сейчас холостой парень и с тебя спрос другой, чем с нас, с девушек. Мы с тобою не помолвлены и я свободная девушка, которая никому не давала никаких обязательств на будущее.

Александр выпрямился перед взволнованной собственным многоречием Машенькой, и прерывающимся от волнения, неприсущим ему тихим голосом произнес:

– Я люблю тебя Машенька и прошу тебя стать моей женою! Теперь я не могу представить дальнейшую жизнь без тебя, моя любимая. И больше не сомневайся во мне. Все, что сейчас во мне тебе не по нраву, я откину в сторону, как старые вещи, обветшавшие и пришедшие в полную негодность. Опять меня понесло в другую сторону. Самое главное, что я люблю тебя и буду любить вечно. Ну, а все остальное пустое и не имеет никакого смысла. Только не отвергай сейчас, с ходу, моего предложения. Понимаю, что ты сейчас не готова мне дать ответ, но я буду ждать его столько времени, сколько необходимо.

– Твое признание Саша прозвучало так внезапно, что я пришла в затруднение и не могу ответить однозначно. Мне надо время подумать над твоим предложением. Достойного мужа выбирают один раз и на всю жизнь. Я повторю тебе, что и ты мне нравишься, и я тоже к тебе сильно привыкла. Но, мне надо время, чтобы лучше узнать тебя как человека, готового вынести трудные семейные обязанности и обязательства. Когда я пойму, что без тебя не могу жить, то обязательно дам тебе знать. И будь уверен, что твои слова, которые я услышала, врезались в память на всю мою жизнь. Саша, прошу тебя, оставь меня одну. Мне надо все хорошо обдумать и успокоиться.

«Настала пора мне идти. Все, что она сказала мне – предельно ясно, но в то же время – ничего и не ясно», – подумал Александр и напоследок протянул ей сильную, смуглую от загара руку.

– Маша, извини меня, пожалуйста. Я мог по запальчивость сказать необдуманные слова. Поверь мне: все, что я тебе только, что говорил, идет прямо из моего сердца без всякого лукавства и обмана.

Он потихоньку прикрыл дверь и, выходя на улицу, столкнулся с Авдотьей Николаевной, старой няней Марии Истоминской. Все, кто проживал в барском доме, настолько привыкли к полной, шестидесятилетней женщине в просторной, крестьянской одежде, что считали, – она появилась здесь одновременно с началом строительства имения. Когда-то она ухаживала и ходила, как говорят в народе за малышкой Машей. Теперь няня отдавала все силы и умение наведению уюта и приготовления пищи для генерала и его дочери. Казалось, ни одно событие в доме не могло ускользнуть от ее зоркого и проницательного взгляда. Взглянув на расстроенное лицо Александра, она приветливо поздоровалась с ним и, вытерев о белоснежный фартук спелое, красное яблоко протянула его Ульянову.

– На, возьми молодец. Да приободрись. Ни к чему тебе так унывать! Девчата ведь знаешь, как ветер переменчивый. Сегодня он дует в одну сторону, а завтра может подуть и в другую. Так что, парень, надейся на лучшее и на нашего Господа Бога.

Она набожно перекрестилась и продолжала:

– Она любит тебя, наша Машенька! Поверь мне старой. Я знаю норов и характер девицы с самого малолетства. И вот еще что: не забудь на свадьбу позвать и меня. Няня заговорчески подмигнула Александру и понесла корзину полную наливных яблок, но Ульянов остановил ее.

– Подожди немного Авдотья. Я мигом.

Он срезал с ближайшего куста пиона, несколько нежных, только что распустивших розовых бутонов и, подровняв кончики стеблей, подал его няне.

– Передай, пожалуйста, от меня Маше. И больше ничего ей не говори. Пусть она знает, что я на нее нисколько не сержусь и буду всегда о ней помнить.

В километрах пяти от домика управляющего располагалась большое озеро с многочисленными протоками и старицами, которые образовывали множество малых озерец, соединяющихся друг с другом. И потому, любимым, да, пожалуй, и единственным занятием местных жителей была рыбная ловля, продолжающаяся круглый год. До глубокой осени они ставили сетки и неводы, а зимой занимались подледным ловом. В этих местах организовали рыболовецкий колхоз «Путь Ильича» и частная рыбная ловля разрешалась членам рыбного хозяйства. Всегда находился местный люд, тайком занимающийся промыслом и сбывающий добычу всем желающим за определенную плату. Как говорится, все были сыты: и государственный план по рыбозаготовкам, выполнялся своевременно и окрестные жители, не чувствовали себя обделенными. Местное начальство закрывало глаза на незаконную рыбную ловлю, понимая в своей душе, что людям тоже надо питаться и кормить семьи. Время от времени устраивались рейды и облавы на незаконных ловцов рыбы, но, как правило, в расставленные властями силки, попадали люди, которые в своих высказываниях или может быть в незначительных поступках, показывали недовольство действующим властям. Доносчики или «крысы», как говорят о них в народе, были всегда и везде в любой среде и начальство и власти активно и в полной мере использовали их по назначению. Михеич, пожилой мужик лет шестидесяти, издавна занимавшийся незаконной ловлей, пользовался покровительством местной власти, так как иногда сообщал им нужные сведения о жизни жителей поселка. До поры, до времени, власти его не трогали, и он настолько уверился в собственной независимости, что чуть ли не кричал об этом на каждом шагу. Выпив, он любил показывать другим, таким же работягам свою независимость и ценность. Ближайшие соседи давно поняли его собственническую, неискреннюю натуру и старались при нем избегать любых разговоров, касающихся вопросов политики и отношения к властям. Сегодня Михеичу, хотелось с кем-нибудь выпить и поговорить, после вчерашнего. Но, как назло, ни одного подходящего собеседника не оказалось. Все соседи были заняты повседневными делами и, кроме, жены Катерины, невзрачной, худощавой бабенки, достающей из старого, железного таза очередную мокрую тряпку и вешающую ее на туго натянутую веревку во дворе дома, никого не было. Михеич, почесывая петуший кадык, поросшим, седым, жестким волосом, смотрел на занятие своей половины, раздумывая о происходящем. «Ну не будешь же пить со своею бабой. О чем с ней разговаривать? У нее, кроме чугунов и тряпок, ничего не может быть в голове. Эх, был бы у меня сынок, вот тогда мы с ним посидели, да и потолковали по душам». Старик задумался и обхватил руками взлохмаченную седую голову, в которой что-то натужно булькало и переливалось. На некоторое время, он прекратил дыхание, полагая, что данный способ поможет снять все неприятные ощущения. В дверях калитки, ведущей во двор, показался Эдуард. Оставив автомобиль генерала, на котором он приехал в невзрачный, рыбацкий поселок, неподалеку от дома Михеича, он незамедлительно подошел к нему. Старый рыбак сидел за дощатым столом с початой бутылкой и незамысловатой закуской.

«А хозяин совсем хорош! И когда он успел с утра набраться? Но он не настолько пьян, чтобы не понять того, о чем я буду его спрашивать. А может быть, пьяный больше расскажет».

– Здорово дед! Я следователь Хватов. Да ты полагаю, должен меня знать. Я из здешних. Впрочем, знать тебе меня не обязательно. Ты виноват в попытке кражи драгоценностей из дома генерала. А улики против тебя у меня всегда найдутся. Ты понял, Михеич?

– Как мне не понять, господин следователь. В жизни я хорошо усвоил, что против рожна с голыми кулаками не попрешь. Но вам все-таки нужны тоже, какие-никакие доказательства. А у вас против меня, кроме, обрывка сети, собственно говоря, ничего и нет. А может быть это вовсе и не моя сеть. Вон у нас, сколько рыбаков тут живет, почитай целый колхоз, а ты почему-то привязался именно ко мне. Видно все неспроста, ты задумал. Давай лучше мы с тобою махнем по маленькой, – и Михеич разлил ловко по чашкам, не пролив не единой капли светлую, остро пахнущую жидкость. – Может тогда и разговор у нас пойдет лучше? Да ты не гнушайся посидеть со мною. Вчера заходил ко мне твой товарищ, тоже следователь. Ну, мы с ним хорошо так посидели, потолковали о разном и, само собой, хорошенько выпили. А чем он хуже тебя? Я думаю, что ты несколько его не лучше? Так, что давай! Не гнушайся моей компанией.

Михеич смачно сплюнул на землю и, достав из-за уха смятую папиросу, дрожащими руками постарался зажечь спичку, которая тотчас же погасла от порыва ветра. Забыв о сигарете, старик костлявой, жилистой рукой, неспешно протянул стакан следователю. Хватов с презрением отстранил его и с насмешкой смотрел на этого, как он полагал, никчемного мужичишку.

– Значит, брезгуешь выпить со мной, господин хороший! Думаешь, я тебе не компания. Тогда и говорить мне с тобою незачем. Захочешь меня арестовать, то арестовывай и после доказывай мою вину. А, сейчас, я говорить с тобою вовсе не желаю. Подобная ситуация не входило в планы Эдуарда. Не за этим он приехал сюда, чтобы выслушивать нарекания от полупьяного мужика.

– А зачем я тебя спрашиваю Михеич, потому что мне любопытно, что ты вчера наплел моему товарищу про клады и как твой отец помогал прятать его. Может, все же поделишься, со мною об этом?

– Ничего я тебе говорить не стану, господин следователь. Все, что я говорил вчера твоему товарищу: было по пьяни и лишнее хвастовство. Ни о каких кладах мне ничего не известно, а то, что я наговорил про него, это для того, чтобы придать себе значение. Человек я маленький, но иногда мне хочется людского уважения, и тогда я могу наговорить невесть что.

Чувствую, что воображаемый клад, в буквальном смысле, испаряется у него на глазах и все его мысли о нем, превращаются в бесплодные фантазии, Хватов вытащил из-за пояса револьвер, прикрытый сверху полой форменной куртки и, багровея от нахлынувшей на него злобы, приставил его к затылку Михеича.

– Говори скотина! Да побыстрее! Что ты знаешь о кладе и куда его могли спрятать старый барин и твой отец.

Хватов с такой силой вдавил ствол револьвера в затылок, что Михеич, взревев от боли, неожиданно закричал на всю округу неожиданно сильным, пронзительным голосом:

– Люди добрые помогите! Убивают! Спасите!

Худосочная бабенка Михеича, в застиранном белом фартуке, в разводах от мыльной воды, быстренько выскочила на шаткое крылечко неказистой избенки и тоже истошно завопила таким голосом, словно ее схватили за одно место и потащили в близлежащие кусты с одной единственной целью: насладиться ее «непреходящей» женской красотою. На вопли откликнулись мужики и женщины, в самых разнообразных нарядах, работавших у домов и на огородах. Все они стали с большим любопытством наблюдать за происходящим и попытались прокомментировать происходящее различными, порою нецензурными выражениями.

– Поспорим Иван, что он застрелит его!

– Ни за что! Сам ведь знаешь, что оно… никогда и нигде не тонет. Но все же интересно, что следаку надо от нашего Михеича?

Увидя людей, Хватов быстро убрал оружие и, толкнув Михеича, с угрозою сказал:

– Твое счастье старый хрыч! Считай, повезло тебе. Но я вернусь к тебе, и тогда ты мне все уже точно скажешь. Будь уверен.

Эдуард направился к выходу, но старуха, до этого стоявшая неподвижно в стороне и жадно впитывающая в себя каждое слово в его беседе с мужем, с ловкостью кошки, увидевшую хозяина и дотоле гуляющей по улице, подскочила к нему и судорожно схватила за полу куртки.

– Господин начальник! Может быть, и я тебе чем-нибудь пригожусь. Только не пытай более моего мужика и не сажай его в кутузку. Пошли со мною в избу. Там кое-что вам расскажу, да заодно и перегончиком угощу.

Хватов поднял руку, чтобы отмахнуться от этой, на его взгляд никчемной старухи, словно от назойливой мухи, но в последний момент почему-то передумал. «Чем черт не шутит. Может старая, что-нибудь дельное скажет». Жестом, остановив Михеича, попытавшегося войти вслед за ним в дом, следователь, усевшись на расшатанный табурет, чуть прикрыл серые, слегка навыкате глаза. К подобному способу он иногда прибегал при допросах, чтобы меньше утомляться при длительных рассказах подследственных. Хватов сконцентрировал внимание на своеобразной исповеди старухи. Каждое слово бабуси могло помочь Хватову решить вопрос с кладом.

– Так вот господин следователь, однажды мне, старик, когда был пьян, говорил, что старый барин на самом деле зарыл в здешних местах огромный клад. Дед одно время пытался его искать, но после плюнул на это дело. Ему надо было зарабатывать на нашу жизнь и, поэтому, для клада у него не оставалось времени. А где находится клад и был ли он на самом деле никто толком и не знает.

– В каком месте твой старик искал золотишко барина? – с долей ехидства заметил Хватов. – Наверняка, он нарыл только ям, в огороде? Вряд ли он мог куда дальше сунуться? Всей округе известно, что Михеич – известный лентяй и бездельник.

– Вы зря говорите, господин следователь. Когда моему старику что-нибудь взбредет в голову, то он, тогда от задумки ни за что не отступится Он рыл и рыл ямы много дней подряд, но так ничего и не нашел.

– Да где же он все-таки рыл твой старик? Когда ты мне, о местах скажешь, старая хрычовка! Говори. Да поскорее! Я не могу терять время и трепаться с тобою.

– Хорошо, скажу, что знаю. Только прошу, не трогать моего Михеича. Хоть старик то мой бывает и злой и порою меня поколачивает, но я привыкла к старому хрену. Да и помощь, все-таки какая-никакая есть по хозяйству.

– Договорились, старая. А теперь говори мне: как на духу. Как своему попу каешься в своих грехах.

– Типун на тебя, господин хороший. Ну, зачем ты так, про меня говоришь.

Старуха, торопясь перекрестилась, глядя в угол прихожей, где обычно в мещанских и простонародных избах размещались иконы со Спасителем и с Божьей Матерью.

– А старик мой копал, рыл на том пригорке, рядом с храмом. Церковь сейчас в запустении, а раньше, то раньше, какие там службы были. Сам Владыко частенько приезжал к нам. А теперь нынешние господа, как их там называют: то ли революционеры, то ли пролетарии взяли все, да и испоганили всю красоту, что нам веками служила. И как только их иродов земля носит, после допущенных прегрешений.

– Довольно старая! – резко оборвал красноречивый поток речи Эдуард. – Говори. Но помни, с кем ты разговариваешь. А разговариваешь ты сейчас с той властью, представителем которой я и являюсь. И мой совет: тебе и твоему старику, которому ты, несомненно, все расскажешь, после того как я уйду отсюда. Держи язык за зубами и никому больше ни слова, что ты мне тут рассказала. Иначе, арестую тебя и твоего деда за антиправительственную пропаганду. И тогда вы будете доживать век в худом бараке на Крайнем Севере. Я против вас непременно возбужу дело.

Старуха от испуга не могла вымолвить ни единого слова и только трясла седой головой после каждого слова Хватова.

Довольный розыском и тем, что он идет по верному следу, Эдуард через полчаса оказался возле кирпичных церковных строений, превращенных местной властью в различные всевозможные склады и подсобные помещения для сельскохозяйственного инвентаря. Храмовое помещение внутри было сплошь уставлено огромным количеством разнообразных ящиков и мешками из грубой мешковины, в которых находились консервированные продукты и мука, предназначенные для снабжения близлежащих магазинов округи. Хватов заметил, что к входным дверям своеобразного огромного лабаза, то и дело подъезжали и отъезжали грузовики, кузова которых были заполнены ящиками различного калибра и прочими различными емкостями, начиная от жестяных бидонов и кончая столитровыми железными бочками. С десяток подсобных рабочих в простых, холщовых рубахах, помеченных разнообразными пятнами, в которых при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, как следы масляной краски, так и муки, вносили в обширнейший склад грузы, доставленные грузовиками. Такие же действия они повторяли, но уже в обратном порядке, когда они грузили в прибывающие грузовики нужные ящики и емкости, согласно документам. Документы на груз внимательно читал заведующий складом, сидевший за просторным столом, сплошь заваленным различными накладными и доверенностями. Двое охранников с винтовками, стоявшие рядом с входными воротами настороженно и внимательно всматривались в нескончаемую людскую толчею, извилистой лентой, изгибающейся во дворе складов.

Хватов показал охраннику удостоверение и пояснил, что он рассматривает одно уголовное дело. И следы злоумышленников, якобы привели его сюда. Он неспешно прошелся вдоль всех запертых, бывших церковных строений, где раньше проживали священники и паломники, а ныне преобразованные в разнообразные склады. Обошел все вокруг. «Без серьезного повода сюда не придешь. Не станешь ты же копаться у всех на виду. Мне надо знать более или менее точно место, где сокровище может быть спрятано». Он повторно обошел церковь и вышел к старому, ныне не используемому кладбищу, вплотную примыкающему к ней. Повсюду были видны следы развала и разрушений, совершенных в революционные годы. Могилы почетных граждан и священнослужителей в большинстве случаев были заброшены и поросли высокой жесткой травой и местами, на некоторых из них выросли приличные деревца. «Где-то неподалеку должен быть семейный склеп Истоминских. По крайней мере, дед и прадед нынешнего генерала были похоронены именно там». Пройдя вперед, Эдуард набрел на кирпичное сооружение с железной дверцей, погнутой и поцарапанной снаружи. «Нашел, – подумал он. Здесь больше нигде не видно подобных сооружений». Он с вниманием тщательно осмотрел все вокруг и удивился относительной чистоте вокруг склепа. Сухие, корявые ветки берез и осин, повсюду валявшиеся кругом, чьей-то заботливой рукой были аккуратно сложены в ровные, одинаковые кучки. Высокий бурьян, встречающийся на каждом шагу, был вырван до самой земли. «Значит, местные ходят сюда и приглядывают за усопшими? Генералу нашему некогда, да и Мария вряд ли сюда заглянет. Может кто из старых жителей, помнящих старого барина и его отца приходят на могилы?» Неожиданно для себя, непонятно каким, но поистине звериным чутьем, Хватов почувствовал, что его держат на прицеле. По спине, под тонкой рубашкой поползли холодные ручейки пота и мелкая, нервная дрожь заставила согнуть вниз, усталые ноги. Некая, неведомая сила поспешно кинула его тело на сухую, пыльную землю и, ободрав по пути руки, он рухнул лицом вниз. В то же мгновение, над головой просвистал винтовочный выстрел, резкий и короткий, неприятно режущий слух. Через пару секунд следующая пуля впилась в землю, перед ним. Следователь, перекатившись на бок, моментально очутился за массивным надгробием, крепким и прочным, способным выдержать целый залп из любого оружия. Он ответил двумя выстрелами в сторону нападавших и, выждав пару минут, поднял над землей бедную голову. «Ушел подлец и где его теперь искать? Уже смеркается, да и лес рядом». Хватов стал отряхиваться от разнообразнейшего мусора, который в великом множестве налип на его распаленное от перестрелки тело, и столкнулся с прибежавшими на выстрелы охранниками.

– Слава Богу, вы живы! А мы уже подумали, что вам крышка. Нас тут частенько местные бандиты навещают. Всем нужны продукты, да и оружие требуется. Вас, из-за револьвера хотели прикончить. К нам они не лезут. Охрана всегда начеку. А незнакомого, и при оружии, запросто могут положить. Так, что господин следователь, молите Бога, что живы остались.

Подробные сведения о местных бандитах Хватову поведал охранник, стоявший у входных дверей в склад и внешним обликом разительно напоминающий закоренелого бандюгана. На его самодовольном, наглом, бритом лице блуждала ироничная, косая ухмылка. «Может он сам и стрелял, чтобы меня отпугнуть от склепа Истоминских? Для того чтобы я не рассматривал того, чего эти охранники пытаются сокрыть. Чтобы докопаться до истины нужно время. Его у меня и нет», – подумал про себя Хватов. Он скупо поблагодарил ретивого служивого и, не вдаваясь больше в подробности, прошел к автомобилю.

Глава 3

Полковник Соколов – начальник следственного отдела проводил очередную планерку в служебном кабинете. Помещение выглядело столь неуютно и непривлекательно, что заглянувший сюда любой человек моментально понял, что он попал в, несомненно, казенное помещение. Поэтому, никакой пощады, к так называемым врагам народа в данном учреждении никогда не было и не будет. Простые деревянные столы и невзрачные, поцарапанные стулья, большой сейф, выкрашенный серой, тусклой краской, два телефонных аппарата и настольная лампа. Вся обстановка выглядела настолько невзрачно и буднично, что казалось, человеческому глазу не на чем было остановиться на любом из вышеописанных предметов. Только портрет великого вождя, помещенный на стене над поседевшей головой начальник отдела, на самом деле был хорош. Вождь, куривший табачную трубку, выглядел грозным и величественным, и суровым видом всегда приковывал взоры, как самих следователей, так и допрашиваемых. От его проницательного взгляда, словно от лучей, исходящих из рентгеновской трубки, казалось, ни что не могло скрыться чуждого и враждебного советским, пролетарским властям. Поэтому старые, опытные следователи во время допросов подозреваемых, показывали на официальный портрет и говорили вражескому элементу, чеканя каждое слово: Говори мне всю правду. От нашего Иосифа ничего не скроешь! И что же? Ведь и помогало и не один раз, рассказывали следователи, отмечая скромным застольем раскрытие очередного преступления. Сотрудники отдела знали, что полковника в ближайшее время ждал перевод в столичное подразделение. В курилке говорили, что ему покровительствует заместитель личной охраны одного влиятельного члена центрального комитета и перевод может произойти в ближайшее время. Поговорили и другое: что влиятельные враги полковника Соколова, нажитые им за время долгой службы, могут реально затормозить его дальнейшую карьеру. Полковник – умный, проницательный мужик, как опытный интриган и любитель тонких, закулисных ходов, просчитал незаурядным умом последующие действия и, теперь, ему оставалось ловко балансировать на службе, чтобы не сделать ненужного, опрометчивого шага. Промахи, несомненно, использовались его противниками не в лучшую для него сторону.

– Почему сегодня нет Ульянова! – рявкнул он заместителю, старому майору, который дорабатывал в отделе последние дни до долгожданной пенсии. – Распустились вы все в последнее время!

– Товарищ полковник! Сейчас Ульянов допрашивает подследственного Ефимова, дело которого надо срочно закрывать и отдавать прокурору. Да вы, наверное, в курсе.

– Знаю, что надо отдавать. Но порядок должен быть везде. Объявляю вам выговор, вместе с Ульяновым. А, теперь, вы мне все, по очереди докладывайте: кто, какими делами занимается?

Он оглядел зорким глазом группу следователей, сидевших по обе стороны длинного казенного стола, где громоздились серые тощие папки очередных уголовных дел.

– Ты сегодня, чем капитан Хватов занимаешься? Сколько у тебя в производстве дел?

– На сегодняшний день больше десяти и все – срочные. Едва успеваю составлять протоколы. Совсем не хватает времени, товарищ полковник.

– Кто плохо работает или не работает, у того никогда не будет времени! Ты понял капитан!

И Соколов с такой силой ударил волосатым кулаком по столу, обтянутым зеленым сукном, что все карандаши и ручки, помещенные в мраморный прибор с треском и шумом, разлетелись по сторонам.

– Ты мне объясни Хватов, зачем тебе понадобился продовольственный склад в бывшем храме? Что ты там искал без санкции начальника? Впредь, без моих указаний запрещаю тебе совать нос, куда не надо. Понял Хватов! Иди, работай, заканчивай поскорее дело о вооруженном ограблении в Троицком магазине и вечером мне доложишь. Чтоб законченное дело лежало у меня на столе. И на будущее: перестань будоражить простой народ глупыми вопросами о барском кладе, зарытом и спрятанном при прежнем режиме. Ты работник советской милиции и я не потерплю, чтобы мои сотрудники занимались исследованием барских и поповских сказок. Тебе понятно, капитан!

«Кто-то стуканул о визите в склад нашему полкану, – белея от злости на себя и на начальника, подумал Хватов. – Неужто Михеич или охранники на складах? Ладно, скотины, я вам припомню доносы, и вы получите по полной».

– Так точно, товарищ полковник! Впредь, все действия буду согласовывать только с вами и с вашим заместителем.

Бесшумно приоткрылась входная дверь, и на пороге показался Ульянов. Он молча сел на свободный стул недалеко от полковника. Начальник отдела достал очередную папироску из открытого стального портсигара, на котором художественно был изображен вождь всех времен и народов. Выпустив замысловатый, извилистый клуб синеватого, крепкого, вонючего дыма, полковник, от наслаждения на короткое время прикрыл мясистые, толстые веки и после длительной затяжки обратил внимание на вошедшего следователя.

– Здравствуй, Ульянов! Ты нас извини, что мы начали совещание без тебя. Но, как у нас говорят: лучше поздно, чем никогда. Почему вовремя не явился? Или для тебя приказы начальника вовсе не приказы, а так – бабские просьбы.

– Виноват, товарищ полковник! Оправдываться я не собираюсь. Знаю, что все равно получу взыскание.

– И правильно думаешь, Ульянов, что не стоит тебе оправдываться. А взыскание, ты сегодня, непременно, от меня получишь. Дисциплина должна быть дисциплиной для всех: независимо от ранга и занимаемой должности. Только так, в нашей стране можно навести порядок, и победить всех врагов страны: как внутренних, так и внешних. О дисциплине постоянно говорят нам наши партийные, руководящие органы и лично великий вождь.

Соколов приподнялся со своего обжитого, потертого, кожаного кресла и указал рукою на портрет Сталина.

– Вот с кого вам надо брать пример мои молодцы. И тогда и у нас в стране, да в отделе будет порядок и дисциплина.

– Да ты, Ульянов садись на место. Тянуться ты будешь перед знакомой девушкой, чтобы завоевать у нее любовь и уважение. А передо мною служебного рвения не следует показывать. Я хочу и буду требовать, чтобы вы все точно выполняли мои указания.

Полковник снова сильно затянулся табачным дымом и, выпустив из широкого, длинного носа замысловатые кольца, с изрядной долей отвращения погасил окурок в огромной пепельнице, которая требовала, чтобы ее почистили и вымыли до желаемой чистоты и настоящего стеклянного блеска.

– Какая зараза табак, – произнес он вслух, ничуть не смущаясь окружающих. – И для здоровья оно сильно вредно, – курение. Но, я без него, никак не могу! Да, вы мои молодцы все прекрасно понимаете: с нашей нервной работой разве прекратишь курить табак. Пока мы всех бандитов и врагов народа не посадим, а это будет долгая история, придется мне продолжать чертово курение. Как не говорят о его вреде, а нервы табак успокаивает. Но, вы молодые, все же заканчивайте курение. Отказ от него вам пойдет на пользу.

Следователи улыбнулись в ответ на длинный, словесный выпад начальника. Все они хорошо знали, что никто из присутствующих здесь никогда не прекратит курение, а нравоучение произносится ради поддержания железного порядка и дисциплины, о которой только что говорил Соколов.

– Все. Заканчиваем. Идите и работайте. К вечеру жду от вас отчета по завершенным делам. А ты Ульянов останься! У меня для тебя есть особое задание.

Хватов с серьезным, деловитым видом с кожаной папкой, в которой ничего и не находилось, кроме нескольких листов чистой бумаги, вместе с остальными направился к выходу. По инерции, как всегда, он остановился перед секретарем-машинисткой Светой, работавшей рядом с кабинетом Соколова. Секретарша выполняла все необходимые действия, связанные с документацией, которой всегда было великое множество. Через руки молчаливой сорокалетней девицы в форменной, казенной гимнастерке с сержантскими нашивками, ежедневно проходило множество разнообразных приказов и распоряжений. Своевременное знание документов, ох как порой было необходимо ряду сотрудникам районного отдела внутренних дел. Светочка, хорошо знала цену начальственным директивам и старалась вести со следователями нейтрально и доброжелательно, ни отдавая никому особого предпочтения. Недаром на оштукатуренной белой стене красовался красно-коричневый плакат женщины в красноармейской форме, прижимающей к пролетарскому рту указательный палец с многозначительной надписью: не болтай. Но Хватов, один из немногих, сумел подцепить на крючок профессиональную секретаршу Соколова, льстивыми, порой, наглыми комплиментами, на которые он никогда не скупился, так как произносить и, тем более, составлять их для него не составляло большого труда. Совсем небольшие подарочки, вроде букета цветов или плитки шоколада однозначно делали свое дело и укрепляли авторитет и уважение этого следователя в глазах Светочки. «Какой внимательный мужчина. Никогда не пройдет мимо меня, безразлично, как все остальные. Обязательно скажет мне, что-нибудь приятное. Как хорошо иметь с ним дело». Подобные мысли посещали секретаршу тогда, когда она видела или общалась с Хватовым. В остальное время мысли Светочки были заняты исключительно работой. Светлане больше ничего и не хотелось в простой, прямой, как шоссейная дорога, бесхитростной жизни. Раньше она была замужем за бухгалтером. Муж невзрачный на вид и без особых талантов. Про таких людей в народе говорят, что они звезд с неба не хватают. Но он любил ее и она, по-своему, была привязана к нему. Большего она не желала. Светочка осталась вдовой после автокатастрофы. Все мысли о сказочном принце, на неком, белом коне улетели в далекое прошлое и теперь, она старалась не вспоминать девичьи грезы и фантазии.

– Хорошо ты выглядишь, Светочка! – похвалил ее Хватов, доставая из кармана кителя изящный флакончик с красивой наклейкой, на которой полуобнаженная красотка с загадочным видом прижимала к груди пышный букет белых цветов. Рисунок, по замыслу автора, должен был напоминать расцветающие, белые хризантемы.

– Попробуй чудесные духи, Света. Думаю, что они как раз вольются в твой аромат, которым ты вся и так пронизана и благоухаешь. Если понравится, достану сколько надо. Рад тебе всегда услужить.

– Что вы товарищ капитан делаете со мной? Как я увижу вас, все мои мысли и чувства куда-то пропадают.

– Все неприятности Светочка от чрезмерной работы. Наш Соколов всех достал указаниями и постановкой новых и новых задач. Всем нам от него каждый день достается на орехи. Хоть бы его поскорее перевели куда-нибудь подальше от нас.

Хватов лукавил. Для него лучшим вариантом было, когда полковник Соколов оставался на своем месте. Тогда, все осталось бы по-старому, и Ульянов никак не мог занять освободившееся место. Многие в отделе знали, что Ульянов является любимчиком полковника, хотя он всегда критиковал и ругал следователя на всех планерках и оперативных совещаниях. «Все делается для отвода глаз, чтобы поставить перед остальными своеобразную дымовую завесу и скрыть истинные намерения начальника» – поговаривали некоторые сотрудники. «А, там глядишь, и выскочит наш Ульянов каким-либо начальником, словно черт из табакерки и всем напомнит, где и в каком месте находиться кузькина мать». На глуповатом, оживленном лице Светы от недалеких, пустых комплиментов Хватова, заиграла улыбка удовольствия. Выждав немного времени, когда вокруг никого не стало, она прошептала Хватову:

– Как вы мне нравитесь, товарищ капитан, и я хочу вас так же порадовать. Пришла директива сверху, где Соколову предлагается найти достойного кандидата на его место в течение месяца. Вы понимаете, что это может значить?

– Конечно, Светик! Хорошо все понимаю.

Он вплотную приблизился к ней и поцеловал в пухлую щеку, которая стала покрываться густым румянцем от полученного удовольствия. Одно дело, когда тебя целовал твой собственный муж (дело вполне привычное и слишком знакомое) и совсем другое, когда поцелует тебя обожатель, который в душе полагает, что ты не обычная, земная женщина, а некая, таинственная фея, спустившаяся сверху, с чистых, горных вершин. Из кабинета Соколова раздался пронзительный звонок. Светлана поднялась и, сделав знак рукой Хватову, чтобы он ее дождался, шустро вошла в кабинет полковника.

– Светлана! Сделай нам с капитаном чайку, да покрепче. Да, постой, дверь не закрывай. Слишком у меня дымно. Накурили тут все, почем зря. Как людям не стыдно.

Хватов все ценные указания слышал отчетливо, так как дверь кабинета оставалась незакрытой. Полковник считал, что он с Ульяновым находится вдвоем, и никто не может слышать их разговора. Подойдя к Хватову, Светлана зашептала на ухо:

– Теперь не уйдете. Как только услышит ваши шаги, он поймет, что кто-то из посторонних сидел у меня. Получу хороший нагоняй. Посидите несколько минут. Я только заварю чаю, отнесу, и вы будете свободны, капитан.

Она без скрипа затворила за собой невысокую дверцу и вошла в соседнюю комнатку, примыкающую к приемной. В ней находился примус и принадлежности для приготовления чая. Хватов не поверил, что он на время остался один и может слышать, о чем говорят Соколов и Ульянов. Узнать содержание разговора он раньше и не надеялся. Сегодня изменчивое счастье улыбнулось ему. Подойдя вплотную к двери кабинета Соколова и скрытый от разговаривающих собеседников, он отчетливо слышал каждое слово полковника, и, хотя диалог с капитаном Ульяновым близился к концу, он ясно понял, о чем идет речь.

– Так, что Александр, я, буду тебя рекомендовать на мою должность. Генерал Истоминский хорошо отзывался о твоей работе в наркомате внутренних дел. А к его мнению прислушивается комиссар. Он с генералом дружит с детства. Да и мне, как кажется, ты по своим деловым качествам справишься с должностью. При назначении получишь майора, а года через полтора и до полковника дорастешь. Нравится тебе подобная перспектива? Я думаю, что она неплоха для такого молодого офицера, как ты. Соглашайся. Я думаю, что у тебя все получится. Вставай на мое место. Не забывай, что мне надо тоже расти. Настала мое время. Из нашей столицы, я буду за тобою приглядывать.

Хватов на цыпочках осторожно вернулся к столу секретарши. Теперь он твердо знал, что его, так называемый друг, обязательно пойдет на повышение. «Но почему не я? Чем я хуже моего товарища? И нашей Маше он больше нравится, чем я и начальство его не забывает». Глубокая зависть, переходящая порою в ненависть к лучшему другу, охватило его душу и ум. В глубинах своей неизведанной им самим до конца души, он полагал, что подобного события с Ульяновым не произойдет, но оно случилось. «Но мне плакать и расстраиваться некогда и незачем. Испортишь здоровье и больше ничего другого не получишь. Расстроенными чувствами делу не поможешь. Надо активно действовать. Для начала надо тщательно обдумать план моих дальнейших шагов». Классовые враги советского государства в конце сороковых годов были почти полностью уничтожены, но их остатки в виде кулацко-поповского элемента продолжали действовать и подрывать основы социалистической диктатуры. Естественно, что всем наркоматам, ведающим вопросами безопасности как внутри страны, так и снаружи, были поставлены задачи обнаружения и уничтожения любых врагов советской власти. Сейчас, Хватов заканчивал расследование уголовного дела бывшего слесаря, торговавшего всякой хозяйственной мелочью, в виде огородных лопат и дверных ключей, изготовляемых самим кустарем. Продажа всех изделий шла у него туго. Народ, из-за отсутствия лишних денег старался на всем экономить, и слесарь Воробьев получал совсем малую выручку от продажи мелких изделий. Однажды, в один из воскресных дней, когда он ничего не продал, работяга в закусочной, расположенной на базаре, после принятия значительной дозы горячительного, позволил себе разглагольствовать о политике государства, в компании мелких, розничных торговцев. К несчастью Воробьева, среди подвыпивших, оказался один осведомитель, под видом мастерового, который регулярно сообщал собранную им информацию о настроениях торговцев и посетителей рынка. Казалось, по данному ремесленнику у следствия не возникало никаких вопросов: налицо антисоветская пропаганда и агитация. Воробьев при всех заявлял: «что у нас за власть, когда он всю жизнь работает и не может заработком прокормить семью». Налицо признаки политической статьи – пятьдесят восьмой. В кабинете Хватов взял в цепкие руки тоненькую, серую, казённую папку с делом Воробьева и на время задумался. «Расследование как будто бы закончено, но нет в нем необходимого веса, того блеска, той значимости и основательности. Обыкновенное банальное уголовное дело. Да и срок по нему сиделец может получить совсем небольшой». Эдуарду было решительно все равно, что ремесленник говорил о партии и о мировом вожде. Ему, надо было, придать заурядному делу более широкий размах и масштаб, чтобы нынешнее руководство заметило и соответствующим образом оценило его заслуги. «Неплохо смотрелось раскрытие группы антисоветчиков. Надо к делу присоединить какого-либо служителя культа и сделать его основным фигурантом, а не ремесленника Воробьева». Перебрав в уме все известные фамилии священников, ранее знакомых по долгу своей работы, мысли Хватова остановились на иерее Фотии, проживающего теперь в городе Колково. Священник, ранее, служил в той же церкви, в развалинах которой не так давно побывал следователь. «Подобная кандидатура будет самой подходящей. Да, и я, попытаюсь расспросить попа о таинственном кладе старого барина. Фотий мог внести дополнительную ясность: где спрятано барское сокровище? Недаром он служил в обители более двадцати лет и, естественно, может мне указать все возможные потайные места в ближайшей округе. Правда, наш полковник категорически запретил мне заикаться о кладе, в связи с досадным случаем на сельском погосте и никогда больше о нем не говорить. После ареста попа у меня появится твердый, законный повод для подобных расспросов. Иначе, по-другому, не может быть: бывший настоятель будет представлен в уголовном деле, как матерый антисоветчик». От замысловатого хода мыслей у Эдуарда вспотел затылок, поросший жестким, седоватым волосом. «Что-то рано у меня появилась никому не нужная седина, да и подравнять волосы мне необходимо. Сегодня заскочу к нашему брадобрею. Нужно хорошо выглядеть перед начальством. У меня не все потеряно. Выскочка Ульянов пока не назначен на должность. Время у меня есть. Срочно надо на воздух. В кабинете у нас больно надымлено. Да и голову настала пора проветрить».

Хватов не спеша опустился на плохо окрашенную скамейку, примыкающую к стене, ограничивающую соседний парк от двора мрачного, казенного заведения, именуемого городским отделом милиции. Сюда приходили курить на воздухе сотрудники отдела, обдумывая и планируя розыскные мероприятия. Другие сидели и отдыхали, бездумно поглядывая по сторонам и не останавливая взгляд на чем-либо определенном. Мысли о работе временно улетали полностью, далеко-далеко. Голова обычно, освобождалась от различного ненужного мысленного мусора, и нервное постоянное напряжение сменялось привычным рабочим тонусом. Хватов с рассеянным видом скользил, как бы невидящим взглядом, по белой, оштукатуренной стене с темными, неровными разводами. Затем взор устремился на мощные кроны старых лип и развесистых кленов, разноцветные листья которых зависали в прозрачном, сентябрьском воздухе и медленно покружив, плавно падали к ногам Хватова. Нервная внутренняя дрожь, раньше охватившая Эдуарда от всех неприятных для него известий, незаметными, небольшими, но ощутимыми для него некими полосами, стала, как бы угасать и исчезать, словно ее и не было. В освободившейся, опустошенной от всех ненужных мыслей голове Хватова вызревали четкие потоки, складывающихся в уме комбинаций его дальнейших действий.

Булыжная мостовая, выложенная старым, ущербленным от времени камнем, заканчивалась возле двухэтажного домика из потускневшего с прозеленью красного кирпича, с старинными оконными проемами в виде арочных полусводов. По переднему краю, почтенного здания, красовались остатки, когда-то ранее установленной пышной лепнины в виде цветочных розеток и виноградных листьев. Здание явно носило на себе следы былой роскоши, от которой, в послереволюционные годы мало что осталось. На втором этаже заведения располагалась сапожная артель «Большевик». Хватов, в сопровождении сотрудника милиции поднялся по высокой, скрипучей лестнице с облупленными лакированными перилами в эту сапожную мастерскую, где ныне, в качестве мастера по ремонту обуви, трудился бывший настоятель Никольского храма отец Фотий. Нынешняя власть обязывала каждого трудоспособного, заниматься общественно-полезным трудом. Она неукоснительно подвергала различным гонениям и притеснениям, всех «чуждых пролетарской власти», которые старались избегать любой работы. К настоящему, производительному труду власти относили прежде всех тех, кто что-то производил нечто материальное, вещественное, то есть предметы, какие можно было посмотреть, пощупать и потрогать руками и, наконец, можно было, в конце концов, и понюхать для пущей достоверности. Трудом не считались духовные иллюзорные представления в виде духовных служб, молитв и таинств и, поэтому, нынешняя власть, если и полностью не запрещала подобные действия православной церкви, установленные ее канонами, но и не поддерживала и не помогала в содержании храмов и монастырей.

Фотий Игнатьевич Хребтов, некогда, лет двадцать тому назад служил настоятелем Никольского сельского храма и нес в нем послушание до тех пор, пока храм и принадлежащие ему здания большевики не закрыли и не превратили в хозяйственные и продовольственные склады, которые месяц тому назад осматривал Хватов. Хребтов был вынужден переехать в районный город Колково. В нем проживала его племянница Анастасия, незамужняя девушка лет двадцати. Анастасия стала владелицей собственной квартиры после смерти матери, умершей три года тому назад после тяжелого заболевания. Так как в городе, по решению городских властей, были закрыты все имеющиеся храмы, отец Фотий был вынужден оставить регулярное духовное служение и на жизнь зарабатывал сапожным мастерством. Раньше его покойный батюшка, держал собственную сапожную мастерскую. Пытливый и способный мальчик, до поступления в духовную семинарию, успешно мог в свои шестнадцать лет сшить добротные мужские сапоги и сделать полный ремонт всех видов обуви. Сейчас, приобретенное им ранее умение, Фотий в полной мере использовал в повседневной жизни, зарабатывая сапожным мастерством на хлеб и на все остальное. Иногда, его приглашали для отпевания умерших и для крещения малышей местные жители, преимущественно женщины. Обряды, как правило, проводились тайно и без особой, лишней огласки для окружающих. Отец Фотий, никому не отказывал в проведение таинств. О действиях священника знала и местная власть, но все же смотрела на подпольные службы сквозь пальцы. Полностью все православные таинства в стране не были запрещены, хотя и проводилась жесткая, атеистическая пропаганда и ограничения для действующих служителей культа. Сейчас бывший настоятель рассматривался как обычный квалифицированный рабочий, укладывающийся в рамки действующего строя. Когда Хватов подошел к мастеру, Фотий кривым сапожным ножом из куска толстой свиной кожи выкраивал заготовку для подошвы сапога, нуждающегося в основательном ремонте. Работа требовала немалых физических усилий и, поэтому, у мастера вздулись и посинели вены рук от чрезмерного усилия и на широком лбу выступили мелкие капельки пота. В воздухе мастерской носились и витали разнообразные запахи, которые смешивались и соединялись друг с другом, образуя самые причудливые ароматы, начиная от запаха свежей сыромятной кожи и кончая резкими запахами ацетона и сапожного крема. Двое других мастеровых, склонившись над изделиями, пытались сочинить или, по крайней мере, сшить что-либо подобающее из разнообразной, требующей срочного ремонта, обувки. Отремонтированные вещи разместились на больших стеллажах, занимающих значительную часть помещения.

– Гражданин Хребтов, я следователь Хватов. Вам надо пройти со мной для дачи показаний по одному делу, которое я сейчас веду.

Ничуть не удивившись такому повороту вещей, Фотий не спеша отложил в сторону вырезанную заготовку подошвы и спокойно, произнес:

– Я к вашим услугам гражданин следователь. Если вам от меня надо каких-либо объяснений, – всегда готов их вам дать. На все – воля Божья.

Он тщательно перекрестился и внимательно посмотрел на Хватова.

– Может, мы на месте поговорим, гражданин следователь? У меня и у моих товарищей много работы накопилось! Отлично знаете, что на дворе глубокая осень. Известно, что крепкая и надежная обувь сейчас всем требуется.

– У меня тоже работы, больше чем следует, гражданин Хребтов. Так, что Хребтов пошли со мной, иначе мне придется применять силу.

Окинув цепким, профессиональным взглядом рабочий верстак мастера, Эдуард заметил, что один из башмаков, принесенный, для срочной починки, завернут в старую, истрепанную газету. Торопливо развернув подозрительный сверток, он прочитал истертый тусклый заголовок газеты Сталинской правды с испачканным гуталином портретом вождя.

«Газету и башмак мне надо обязательно прихватить с собою. Пусть прокурор знает, как враг обращается с нашими вождями. Улики, как я полагаю, обязательно мне пригодятся». Заодно, выждав подходящий момент, когда Фотий переодевался в повседневную одежду, незаметным для посторонних глаз движением, Эдуард смахнул себе в сумку сапожный нож мастера и куски кожи, в изобилии лежащих на верстаке. Немалый, следовательский опыт давал ему знать, что все вещи могут пригодиться в дальнейшем, при фабрикации дела о так называемых «врагах народа». Вернувшись поздно домой, Анастасия Невзорова, или, попросту, Настенька, как звали ее знакомые и соседи, в своей квартире застала полный разгром. Старые шкафы распахнуты настежь. Повседневная одежда, небрежно вытащенная, раскинута или скомканными грудками лежала, где придется. Все содержимое ящиков было разбросано по уютной двухкомнатной квартире. Часть тарелок и чашек на кухне были разбиты и их осколки усеяли всю поверхность пола. «Батюшки, святы! Что здесь произошло? И где мой дядя? Он должен быть уже дома. Работу он обычно заканчивает после полудня».

Она прислонилось спиной к стене, опустилась на пол и заплакала. «Что же мне делать? Надо идти и сообщить в милицию. Может они, что знают?» В открытую дверь заглянула соседка, тетка Наталья, проживающая рядом, в соседней квартире.

– Ишь, ведь ироды! Что здесь натворили.

Не здороваясь, с порога закричала она Насте, всхлипывающей сквозь слезы, ручейками, стекающими по молодым, крепким щекам.

– Настюша! Слезами горю не поможешь. Приходили сюда сегодня милицейские, все перевернули окаянные, искали что-то у Фотия плохое. А что же может находиться плохого у нашего батюшки? Да, и сказывали они, что арестовали они Фотия за эту самую…антиправительственную деятельность. А наш батюшка такой ласковый, со всеми приветливый. Ну, какой же он враг и вредитель для народа. Так, что девонька, вот такие тут дела у нас творились, пока ты на своей работе за больными ухаживала. А, мне теперь впору, самой за тобою ходить. Погляди, какая ты теперь сидишь, вся скукожилась, да и плачешь. Сейчас же пойдем ко мне домой. Там я тебя чайком попою, да и отдохнешь маленько. А потом мы с тобою наведем здесь порядок. Ну, а завтра с утра, мы с тобою что-нибудь и придумаем: как вызволить из участка нашего Фотия.

Настя не слушала бесконечный поток словесных высказываний словоохотливой соседки, которая, без всякого сомнения, желала ей только добра. Сейчас, у нее в голове прочно засело одно: почему пострадала именно наша семья? Почему не с соседями, не с кем-либо другими, а именно с нашей семьей? Она вспомнила слова дяди, который часто говорил: «На все воля Божия. Все что с нами случается в жизни: и хорошее и плохое идет на пользу нашей бессмертной душе, и часто, все, что нам кажется плохим в нашей жизни для нас, в последующем, вовсе окажется своевременным и необходимым для нашего дальнейшего развития». Вскоре Настя успокоилась.

Отдохнув, они с соседкой быстренько навели порядок в разорённой квартире, и Настя через короткое время спала крепким сном, хотя совсем недавно ей казалось, что ночью она вовсе не заснет, и будет терзаться душевными сомнениями. На допросе у Хватова, отец Фотий не говорил и спокойно смотрел на следователя, иногда, правой рукой проводя по окладистой бороде, словно подобным жестом он успокаивался. Священник отрицал всякую причастность к слесарю Воробьеву, связь с которым старался найти Хватов. Фотий заявлял, что не имеет чести знать данного гражданина и, тем более, вести с ним какие-либо беседы о политике и руководителях страны. Когда же Хватов сказал, что отсутствие знакомства для него не суть важно и у него на руках имеется письменное заявление от Воробьева, в котором последний утверждал, что священник склонял его к антиправительственной пропаганде, Фотий улыбнулся на его высказывания.

– Воля ваша, гражданин следователь. Вы нам, простым гражданам, можете приписать все, что вам угодно, если будет выгодно вам и вашему начальству. Можете объявить меня китайским шпионом, когда сочтете необходимым. Ответственно вам заявляю: я лояльно отношусь к нашей власти, и ни в каких антиправительственных организациях не состоял и не намерен делать подобного. Вы должны понимать, что я имею духовный сан и превосходно знаю как вести перед властями. Любая власть – это власть от нашего Господа. И, по христианским убеждениям выступать против нашей власти я не могу. Вам понятно положение вещей: гражданин или господин следователь?

– Хорошо вы сочиняете ваши поповские штучки, гражданин Хребтов. Но, я нисколько не верю подобным россказням, будто вы чисты перед законом и страной, словно пушистый агнец. Перейдем к следующему эпизоду. Что вы можете рассказать о сокровищах, которые вы спрятали от государства в бывшем Никольском храме, где ранее были настоятелем? Думаете, что нашим органам про сокровища ничего не известно? Ошибаетесь Хребтов. Мы достоверно знаем о кладе из самых разнообразных источников. Вы спрашиваете меня: какие источники? Не скажу, и знать вам не надо. А, что вы сами скажете по этому поводу? При тесном сотрудничестве с органами и, тем более, если укажете нам точное местонахождение барского клада, я обещаю вам содействие в незамедлительном освобождении и прекращение всех следственных действий в отношении не только вас, но и всех членов вашей семьи. Вам понятно, Хребтов?

Эдуард откинулся назад, на спинку старого кожаного кресла и глубоко затянувшись сигаретой, пустил перед собой, чуть ли не в лицо, сидящему перед ним отцу Фотию, сплошную, синеватую струю табачного дыма. Он выжидательно и внимательно смотрел на лицо вражеского служителя культа, как он называл священника за глаза, и приготовился опытным, наметанным глазом замечать малейшие изменения, могущие возникнуть в лице Фотия при упоминании о спрятанном кладе. Но, подследственный и глазом не повел. Он нахмурил лоб, отчего лицо его приняло более серьёзное и строгое выражение, чем оно было раньше.

– Ни о каком кладе я ничего не знаю, гражданин следователь. Скорее всего, это слухи, которые витали среди обывателей в моем бывшем приходе, о якобы зарытом там кладе старого барина Истоминского. Думаю, что и вы повелись на вымыслы, гражданин следователь. Решительно заявляю вам, что слухи о сокровищах, – плоды людей с богатой фантазией, не имеющие под собою никакой реальной основы. В любом случае и положении вещей, я бы ничего не сообщил вам о кладе, так как вы человек не православный и не государственный служащий, а сборщик дани или налогов, радеющий о собственной выгоде.

Лицо Хватова побагровело от нахлынувшего на него приступа ярости. Он не владел собою. Следователь с размаху ударил отца Фотия по лицу, с такой силой, что тот упал на пол, ударившись о пол головой. Вызвав конвойного, он приказал не спускать с него глаз.

– Все что он скажет, запоминайте. Задержанный для нас опасен, и от него можно ожидать всего.

Глава 4

Полковник пришел в ярость, узнав, что Хватов избил подозреваемого и долго и пристально смотрел на стоящего перед ним на вытяжке следователя.

– Ты, что опять учудил? Надо так постараться? Поп заработал у тебя хорошее сотрясение мозга. А, хочешь, я тебе сейчас его сделаю? Он потряс увесистым кулаком перед лицом Хватова. – Пять суток домашнего ареста и…смотри у меня. Никуда больше ни шагу. Затаись как мышь в своей норе, как будто тебя вовсе и не было. Дела незаконченные, возьми домой и работай, работай над ними. Через неделю мне доложишь о выполнении. Понял капитан! А дело Хребтова немедленно передай Ульянову. Я отстраняю тебя от дальнейшего расследования. Понял, скотина! Кругом шагом, марш!

Соколов рассвирепел не на шутку. Ему надо было избегать любых осложнений и недоразумений по службе. Буквально, в ближайшие дни мог состояться долгожданный перевод в столицу. И, поэтому, незначительная ошибка в работе его отдела могла стоить ему дальнейшей карьеры. Завистники и его недоброжелатели, как он считал, зорко наблюдали за каждым шагом полковника и только ждут-недождуться, когда он сделает ошибку. Несомненно, что они постараются воспользоваться промахами Соколова. В этом полковник больше нисколько не сомневался. Во время следственных мероприятий, проходящих при участии следователя Ульянова, отец Фотий вел спокойно и доброжелательно. Он не кричал на следователя, ни бранился вслух и не рвал одежду, как иногда делали многие подследственные от беспомощности и бессилия на изощренных допросах. Фотий спокойно и кратко отвечал на задаваемые вопросы и, чем больше продолжалось общение Ульянова со священником, следователь с каждым допросом убеждался в его невиновности и склонялся к выводу, что Хватов, на скорую руку, сфабриковал наспех сырое дело с неизвестными целями. Появились серьезные основания заканчивать и отпускать священника. Против него не было никаких прямых улик и доказательств о его связях, с раннее арестованным ремесленником, подозреваемым в антисоветской деятельности. Доложив соображения о невиновности священника, Ульянов, сейчас, стоял перед полковником и докладывал о ходе следствия. Соколов небрежно развалясь в любимом кресле, лениво перебирал страницы затянувшегося уголовного дела.

– Ты говоришь, что нет никаких доказательств антиправительственной деятельности попа? А может ты плохо искал, капитан? Наш Хватов утверждал, что правительственные газеты с портретами вождя, поп использовал совсем не по назначению. Не с целью изучения трудов членов Центрального Комитета, а для глумления над ними. А, ты хорошо должен знать, капитан, что все подобные глумления значат для лиц, находящихся вверху. Соколов, протянутой рукой, привстав, показал на знакомый всем портрет, висящий в кабинете. – Вожди предупреждают нас всегда быть бдительными и внимательными. Враг не дремлет и не спит. Он только и думает, как ослабить нашу страну и выставить ее в неприглядном свете перед гидрой мирового капитализма.

«Слишком разошелся полковник сегодня. Не забыл упомянуть и любимую гидру и мне сейчас придется туго. Держись покрепче Ульянов. Что, что? Наш полковник умеет ввертывать в словесные обороты высокопарные слова».

– Да ты улыбаешься Ульянов? Нашел чему радоваться. Пока иди и продолжай работать дальше над поповским делом. Много надо в деле изучить и допросить все окружение Фотия и Воробьева.

Соколов бросил папку на стол и не глядя на Ульянова принялся прикуривать новую сигарету от прежней, совсем не докуренную до конца, давая понять следователю, что он принял окончательное и бесповоротное решение. Ульянов повторно решил допросить Анастасию о жизни и о работе ее дяди Хребтова. Девушка после его ареста, на следующий день, с утра отправилась в районный отдел милиции, где она и познакомилась с Хватовым. Следователь более двух часов допрашивал молодую девушку о взглядах ее дяди на нынешнюю политику и о его отношениях к нынешней власти. Ему не удалось узнать ничего нового от молодой племянницы, но, по большому счету, отсутствие сведений Хватова мало заботило. Необходимые для следователя улики, он всегда мог искусно заготовить и сделать их убедительными для вынесения судебного решения. Подобные вещи он проделывал не впервые, так что определенный опыт в фальсификации уголовных дел у него был большой. И, как правило, все его незаконные действия не имели осечки. Досадный, нелепый промах, совершенный по отношению к подследственному Фотию, не позволил ему закончить раскрытое дело, как он считал, и дал дополнительный шанс его сопернику и коллеге Ульянову сделать стремительный шаг по карьерной лестнице.

Перед Ульяновым сидела молоденькая, хорошенькая девушка, ровесница Марии Истоминой. Манерами поведения и разговора и, пожалуй, своей внешностью, она напоминала ее. Среднего роста, с изящными привлекательными чертами лица, с черными выразительными глазами, она с первого взгляда произвела на Александра благоприятное впечатление. Живое, подвижное лицо, часто меняющееся в своих выражениях в зависимости от чувств, которые в данный момент владели ей, решительно притягивало к ней и располагало проявить к ней подлинную симпатию и порою сочувствие, когда она рассказывала следователю о нелегкой жизни, после смерти матери.

– Сейчас, гражданин следователь, я проживаю совместно с дядей, дело которого вы сейчас расследуете. Он у нас хороший человек и я готова за него полностью поручиться, что он никогда в жизни не сделал и не сделает ничего плохого и, тем, более что он никогда не состоял в каких-либо антиправительственных группах. Он всегда с уважением относился к любой существующей власти. Может быть, нынешняя власть ему не всегда нравилась своими перегибами, но он никогда не роптал и, тем более, не отвергал ныне существующих порядков. Он честно работал, как простой рабочий, и я прошу вас, как честного, опытного следователя, освободить его. Можно считать, что его подставили какие-то завистники, раздув его дело для своей выгоды.

От нахлынувшего волнения, девушка сильнее раскраснелась. Лицо Анастасии выражало энергичный протест и решимость добиваться любой ценою восстановления справедливости против ареста Фотия. Ульянову все больше и больше нравилась Настя. Во время допроса, он не позволял себе проявлять излишнего, личного интереса к ее жестам и манере вести себя, но он был совсем молодым человеком и все сильнее проникался к ней симпатией и желанием помочь девушке.

– Хорошо, гражданка Невзорова. Возьмите пропуск, и вы можете идти домой. Думаю, что через какое-то время ваш дядя будет полностью оправдан и с него будут сняты все обвинения. Но, для закрытия дела понадобится время, так что, пожалуйста, наберитесь терпения.

Он невольно коснулся руки девушки, отдавая пропуск. Кожа была гладкая и теплая и, вдобавок, влажная от излишнего волнения, которое, сейчас, через край переполняло Анастасию. Ульянов снова подумал про себя: «все же мне надо приложить все усилия, чтобы помочь ей. Думаю, что Фотий здесь не при чем. Причиной, почему он оказался у нас, в нашем заведении, являются проделки (хотя с большой натяжкой можно назвать проделками подобные выкрутасы в отношении подследственных) Хватова. Вероятнее всего, он хочет или, по крайней мере, хотел выслужиться перед нашим начальством. Желание отличится у него давно в крови и, я неоднократно указывал ему как другу, что не надо открыто демонстрировать другим подобные качества. Хотя, с другой стороны, его, отчасти, понять можно. Недаром люди говорят, что плох тот солдат, который не стремится стать генералом. Да, мне обязательно следует помочь девушке, тем более что она мне напоминает нашу Машеньку».

Затянувшись папиросой, Ульянов ни о чем не думая, сидел и смотрел, как табачные кольца пытались подняться кверху и как они медленно таяли и рассевались в синеватом мареве, образовавшемся от непрерывного курения. В кабинет, стремительно вошел Хватов. Он, энергично поздоровавшись с другом и спросив его, о деле Фотия, вытянул из рабочего портфеля бутылку коньяка и кусок рыбного балыка, от которого пошел сытный, душистый аромат по всему кабинету, перебивая застоявшийся табачный запах. Эдуард ловко разлил содержимое в стаканы и один из них протянул Александру.

– Возьми дружище! Пора сделать перерыв. На нашей работе ничего путного не наживешь. Периодически получаешь взыскания от нашего начальства, да одни сплошные указания. Ты спрашиваешь меня, по какому поводу поставлена выпивка? Объясняю. Сегодня день рождения моей матушки – Валентины Васильевны. Дело в том, что сейчас я к ней никак не могу выбраться. Наш Соколов всех замучил ненужными приказами. Вспомни, как совсем недавно мы весело проводили время у Истоминских. И зачем я напоминаю тебе о прошедшем? Глядя на твое лицо любой в отделе скажет, что ты влюблен в Машу, да и она, тебе отвечает взаимностью. Наступают долгожданные события, и мы скоро будем гулять на твоей свадьбе. Не забудь пригласить меня и мою матушку.

Крепкий напиток ударил в голову Александра. С утра, он, кроме чашки крепкого чая, выпитого на кухне, второпях, при уходе на работу, ничего не ел и, поэтому, полностью не мог контролировать свои мысли. Заветные мысли и сокровенные желания, о которых он раньше не сказал бы никому, ни при каких обстоятельствах, сейчас, как назло просились наружу.

– Ты прав, Эдик! Мы оба любим друг друга. Я хорошо поговорил с Машенькой в последний раз, когда мы все были у Истоминских. И, ты у меня обязательно, вместе с матушкой будешь на нашей свадьбе. Через неделю Маша должна приехать ко мне для окончательного решения всех возникших вопросов, связанных с нашей свадьбой. И, ты, несомненно, будешь с нами и, поможешь нам все подготовить.

– О чем речь, Александр! Можешь, рассчитывать на меня. Я постараюсь помочь тебе достойно встретить невесту. А, сейчас, извини меня, мне надо идти. Соколов поручил мне срочно выполнить одно задание и, сегодня, к вечеру, я должен ему доложить о ходе дела.

Хватов еле сдерживал себя от злости и негодования на всех, но в первую очередь на Ульянова. «Как судьба благосклонно повернулась к нему лицом. Его ждет повышение по службе и привлекательная девушка с влиятельным отцом и его связями. А, чем я хуже Сашки? Все что требуется у меня, находится на нужных местах, а по уму и изобретательности я ничуть не уступаю ему. Хватит больше раздумывать и философствовать над чужим счастьем. Пора действовать, Эдуард!» Хватов после окончания рабочего дня отправился к старой приятельнице, являющейся дочерью старинной подруги его матери Валентины Васильевны. Воронова Галина Сергеевна, бойкая в своих манерах и привлекательная по внешности, молодая девица лет двадцати с небольшим, была давно знакома Хватову. В некую бытность, в далекой юности, он умудрился влюбиться в нее, когда она приезжала летом в бывшее барское имение, вместе с матерью отдохнуть и позагорать. Но познакомившись с нею поближе и узнав ее лучше, юношеский романтизм и мечтательность стремительно улетучились. На первый план у юной, внешне наивной и непосредственной особы, какой она виделась неопытному человеку, отчетливо выступили и проявились такие черты, как расчетливость и неуемная страсть к расточительству чужих денег и получение различного рода удовольствий. Аналогичными свойствами и качествами, заложенными в нем с ранней юности, обладал и Хватов. И, неудивительно, что сблизившаяся пара всегда превосходно понимала натуру друг друга, и они оба комфортно чувствовали при общении между собою. Оба понимали каждого с полуслова и, иногда, временами спали вместе, испытывая разного рода удовольствия. У каждого имелись собственные дела и планы, что ничуть не мешало хорошо относиться друг к другу. Эдуард выставил на круглый полированный стол, накрытый ажурной скатертью, некогда приобретенной его матерью, несколько изящных бутылок хорошего, дорогого вина и закуски, которых, естественно, было не найти в обычных казенных магазинах и столовых. Он пододвинул стул Галине, до этого сидевшей на мягком, белом диванчике.

– Садись поближе, Галка! И не спеши, я сам все порежу и разложу, где надо. Ты только слушай, что я буду говорить. Да, кстати, где у тебя чистые тарелки? Я достану и помою, можешь не помогать.

Галина ничуть не смутилась подобным словам и такому обращению с ней. Она давно поняла, что Хватов ничего зря делать не станет и везде в любом деле ищет свою выгоду. «Ну, и мне, что-нибудь перепадет. Надо мне хорошенько понять намерения Эдика, что же ему все-таки надо?» Усиленно предлагая Галине добротные мясные и рыбные закуски, красиво нарезанные и разложенные по тонким тарелочкам, и подливая в бокал собеседнице терпкое ароматное вино, Хватов после веселых историй про дам и кавалеров, (а, рассказывать фривольные анекдоты и игристые истории, он был непревзойдённым мастером) перевел беседу к сути своего посещения.

– Понимаешь Галя! К моему старому коллеге и другу на днях приезжает его невеста, в наш город. И, должна понимать, что подобный приезд будет равносилен занозе, поселившейся в моем сердце. Для чего мне переживать и выносить подобные мучения.

– Пока не понимаю тебя Эдик, о чем ты мне толкуешь. Прекрасно должен знать, что приключения с дамочкой мне ни к чему. Мне без разницы, что вы тут вытворяете с чужой невестой. И, самое главное, какая мне будет польза, от всех твоих душещипательных историй?

Галина слегка сузила зеленовато-желтые глаза и небрежным жестом закинула в хищный ротик несколько черных виноградинок, которых она обожала.

– Ты, мне скажи: что от этого я буду иметь? И в чем будет заключаться моя работа?

Хватов с раздражением и с изрядной долей презрения, которые, он старался не показывать, обнял Галину.

– Что же ты моя глупенькая, не поймешь? Здесь понимать нечего. Прямым текстом тебе объясняю. Надо затащить в кровать нашему Ульянову и сделать это правдоподобно, молодую, смазливую девицу. Пусть его невеста посмотрит: как жених развлекается в ее отсутствии. Не правда ли, выйдет забавно? Что мне скажешь Галка?

И Хватов сильнее прижал старую приятельницу к себе.

– Ну, ты чисто иезуит, Эдик. Как такая афера смогла прийти к тебе в голову? Удивительные штучки можешь проворачивать над людьми. Может ты, и над бандитами подобные опыты ставишь? От тебя всего можно ожидать. Но, я так и не услышала четкого ответа: зачем тебе проворачивать сомнительные вещи, и, во-вторых: в чем заключается моя выгода? Отлично знаешь, что бесплатно, я ничего не делаю и бесплатно никому не даю. Даже и тебе Эдик.

– Галина по своей сути ты будешь ничуть не лучше меня. У тебя на уме одни деньги. Объясняю тебе популярно. Невеста Ульянова мне тоже нравится, если не сказать большее. Но мои чувства тебя не касаются. Когда предстоящая свадьба расстроится, у меня появятся все шансы, чтобы завлечь девушку и жениться на невесте Ульянова. Я думаю, что то же нравлюсь ей, хотя в значительно меньшей степени, чем Ульянов. Твои труды, я оценю по достоинству.

Хватов вынул из внутреннего кармана кожаной куртки увесистый сверток.

– Возьми аванс. Окончательный расчет – после завершения работы. Ты его получишь, как и твоя подруга, которую ты подсунешь нашему Ульянову. Главное, сделать так, чтобы вся сцена выглядело естественно и правдоподобно. Ульянов парень вовсе не простой, хотя и любит, иногда, по молодости, широко погулять и выпить, считая, что пока он не женился, он может порезвиться.

– Дельце выглядит для меня заманчиво, Эдик! Но, я немного побаиваюсь: как бы мне не взять большого греха на свою душу?

Галина сильно опьянела и, говорила о вещах, которые в трезвом уме вряд ли стала бы открыто высказывать людям о своей частной жизни. Над некоторыми вещами она, временами задумывалась. Несмотря на выраженную циничность и расчетливость, хитрость и изворотливость, она, оставаясь наедине с собою, чувствовала в глубине своей извилистой, темной души, что живет она плохо, не так, как подобало бы жить женщине с чистой совестью. По ночам, она часто просыпалась от сильного внутреннего толчка, словно некто чужой подкидывал ее тело с пуховой перины. Она, с бьющимся от волнения сердцем, готовым вот-вот выскочить из груди, долго сидела, не шевелясь, всматриваясь в темноту. Девушка невольно прислушивалась к внутренним изменчивым, неопределенным ощущениям, которые подобно волнам на морском берегу накатывались на нее, и вновь отступали. Нередко, перед ее глазами, в темноте высвечивалась огромная светящаяся фигура, напоминающая человека с нечеткими очертаниями, которая, без всякого сомнения, знала все сделанные действия и поступки Галины и, тем более, знала, о чем она подумала. В ночных эпизодах, она чувствовала парализованной в течение длительного времени, и она не могла пошевельнуть ни рукой, ни ногою. Затем, движения в теле становились ощутимыми и она, выпив стакан холодного, красного вина, обычно всегда стоящего на ночном столике, полностью успокаивалась и продолжала спать до утра. Она перенесла пять таких приступов за последний год. Галина долго искала причину: почему неприятные явления происходят именно с нею? Ходила, в связи с расстройствами сна, к известной гадалке Клаве. Обращалась и к цыганкам, которые в один голос утверждали, что на нее навели порчу и требовали от нее одного: отдать им приличную сумму денег. Иначе, они ничем не смогут помочь. Но, Галина им не верила. Лично она, по характеру своей натуры, давно поняла, что все гадалки и цыгане годны, мастерски одурачивать людей и вымогать у них как можно больше денег. На подобные дела она была великой мастерицей и, поэтому, все уловки местных шарлатанов были ей хорошо известны. Одна из подруг посоветовала обратиться к профессору Хохлову, главному врачу неврологической клиники. Врач, тщательно постукав ее своим неврологическим молоточком с ног до головы и плотоядно разглядывая стройную фигуру пациентки, предложил пройти курс лечения гипнозом.

– Сударыня, по моему мнению, у вас все на месте, в том числе и ваши нервы. И дай Бог каждому, чтобы они оставались такими же крепкими, как сейчас. Что-то у вас замкнуло в голове, в вашем подсознании, и по ночам, когда все внешние раздражители стихают, нечто, так называемое, «нехорошее», как бы всплывает на поверхность сознания. Оно начинает тогда проецировать вовне неприятные различные фигуры и образы, которые иногда и посещают вас во время сна. Для выяснения причин нужно вам погрузиться в гипнотическое состояние. Тогда появится шансы выявить скрытое «нехорошее» и, в дальнейшем, работать с ним. Вы согласны пройти у меня курс гипноза? Думаю, что о цене мы с вами договоримся.

Известный доктор снова внимательно оглядел изящную фигуру Галины, ее высокую, незагорелую грудь, едва прикрытую светлой шелковой блузкой и стройные ноги, обтянутые черными прозрачными чулками. «Тот еще кобель будет – оценила профессорский взгляд Галина. Сразу видно, что немало пациенток ты попользовал своим гипнозом. Смотрит на меня как на очередную жертву. Хотя я немало перевидала разных мужиков, у себя в кровати, но сейчас подобные кадрили мне не нужны. Главное, для меня, чтобы «участливый» профессор смог мне помочь».

– Скажите, профессор, а другое, что-нибудь имеется у меня в голове, кроме того, что засело у меня в подсознании? И как можно вытащить из памяти ненужные вещи тихо и незаметно? Мне будет неприятно, когда все узнают мои скрытые женские тайны. Вы, надеюсь, хорошо понимаете, о чем идет речь.

– Ваших интимных тайн, сударыня, как я думаю, мы с вами касаться не будем, но узнать о них возможно при современном состоянии науки. Да и к чему вам беспокоиться о собственной репутации. Вы, как мне известно, вдова и репутация ваша от нашего с вами общения нисколько не пострадает.

«Ему хочется, как бы поскорее переспать со мною. Никакие мои проблемы он и не собирается решать. Я отчетливо вижу нескрываемую похоть по сверкающим глазам и по его манере поведения». Без сожаления расставшись с Хохловым, она рассказала о своем визите к доктору одной из многочисленных подруг. На ее счастье, (Галина, так до сих пор до конца не разобралась) мать подруги была верующей. Узнав о болезни Галины, пожилая верующая женщина свела ее с бывшим настоятелем Никольской церкви отцом Фотием. Внимательно выслушав рассказ о болезнях молодой вдовы, священник долго смотрел на нее ласково и пронизывающе, и, наконец, когда ее терпение подходило к концу, и она стала подниматься, чтобы уйти, считая, что дедушка толком ничего не знает и тянет время, – Фотий жестом остановил ее:

– Твоя суета и маята по ночам, девушка, идет от неустройства души. Она растревожена твоим неправильным образом жизни и испытывает терзание и беспокойство. Ты говорила мне, что живешь не по совести, и душа напоминает о греховных делах. Тебе надо коренным образом изменить жизнь. После покаяния и сокрушения от грешных дел спать будешь спокойно, без кошмарных ненужных видений. Дальнейшее, зависит только от тебя и больше ни от кого. Чаще молись и кайся в грехах, которых я вижу, у тебя накопилось немало. Я не хочу тебя укорять и наставлять на правильную жизнь. Мы все земные – грешные, один лишь наш Спаситель – без греха».

Галина выслушала наставления внимательно и терпеливо. Следует признать, что он прав, старый дедушка. «Давно я думала о подобных вещах. Но ничего для исправления не делала. Буду поменьше грешить, хотя придется сильно потрудиться. Старый священник говорит, как будто хорошо и правильно, но реальная жизнь, как известно, совсем другая. Одними мечтаниями и фантазиями не проживешь». Она дала щедрое пожертвование на ремонт единственного действующего в городе Троицкого храма. Раздала приличную сумму денег нищим, которые постоянно толпились на паперти храма, и пробовала помолиться. Через полчаса нахождения в церкви, от непривычного для нее нервного напряжения и запаха горячего воска, Галина почувствовала, что закружилась голова и поторопилась поскорее на свежий воздух. В дальнейшем, ряд бурных событий, возникающих у нее ежедневно, вновь целиком поглотили Галину, и она больше не делала никаких попыток размышлять о душе и, тем более, о ее терзаниях. Но прошлые, предшествующие, пройденные ей уроки оказались плодотворными. Она стала более осторожной и внимательной в выборе своих любовных увлечений, несомненно, доставляющих ей удовольствие и предоставляли возможность манипулировать различными людьми, извлекая из афер немалую материальную прибыль. Немного пораздумав над предложением Хватова, Галина согласилась принять участие в его, захватывающей авантюре, тем более что Эдуард посулил солидную сумму денег.

– Думаю, что у тебя все получится, как ты и задумал, – проворковала она, наливая очередной, не маленький, а приличный бокальчик красного. – А, вино ты вкусное с собой принес, Эдик. Давно такого не употребляла. А, не пойти ли нам с тобою, сейчас, ко мне в спальню. Ты, тоже, как мне помнится, давно там не бывал. Только вспомни, как нам с тобою было вдвоем уютно. Времени с тех пор, пожалуй, прошло не менее века!

– Опять ты преувеличиваешь, Галка? Прости меня, но мне сегодня некогда. Обещаю тебе, что мы с тобою натешимся через неделю, когда все встретимся снова здесь, по поводу моего дня рождения. Напоминаю тебе, что ты в обиде не будешь. Но, помни, чтобы ты ко мне без своей подруги не являлась. Крепка наша с тобой дружба, но должна понимать, что запланированные мною дела всегда должны быть на первом месте.

У Александра Ульянова сегодня было великолепное настроение. Как не порадоваться: завтра к нему приезжает его любимая Маша и тогда они, и поговорят вволю, и вместе помечтают о будущем, которое ему представлялось светлым и радостным. Да и с делом Хребтова он разобрался. По его мнению, отец Фотий, здесь не причастен ни к какой контрреволюционной организации, и его привлекли в связи с другим делом, для большой достоверности. Осталось немного времени, и он отпустит Фотия. Только ему необходимо совершить несколько формальных допросов свидетелей, чтобы никакой проверяющий не смог бы придраться к чему-либо.

Александр шел по широкой улице, обсаженной с двух сторон старыми, могучими липами и кленами. С деревьев слетали под свежими порывами ветра, пожелтевшие и покрасневшие сухие листья, медленно и неуклонно покрывая разноцветным, живописным ковром сухую, иссохшую за жаркое лето землю. Запах спелых яблок, хорошо высушенного сена и еще чего-то терпкого, но приятного, витал в воздухе, пронизанного многочисленными солнечными бликами, отражающимися от поверхностей и стекол многоэтажных домов. Солнечные зайчики попадали в глаза прохожих, которым приходилось опускать вниз глаза или невольно прикрывать их руками, особенно, при переходе улицы, чтобы случайно не столкнуться с другими людьми и, тем более, с машинами, которых в центральной части города было больше чем в других местах. «Все. Наше лето заканчивается. Впереди прозрачная, звонкая осень, с изобилием плодов нового урожая, созревших за теплые летние месяцы. Но у меня и у моих товарищей тяжелая работа никогда не закончится. Преступники всегда были, есть и будут. Они, как осенние грибы, после долгого моросящего дождя, вновь и вновь вырастают на том же месте, где их накануне срезали, хотя обширная поляна с дарами леса, казалась полностью очищенной от чудесных лесных даров». Резко завизжали автомобильные тормоза, и напротив Александра остановился автомобиль. В открытом настежь салоне, он увидел, сидящего за рулем своего коллегу – Хватова.

– Садись к нам, побыстрее, Ульянов. Довезем до дома, с шиком. Я тоже еду к себе. А так ты скоро доберешься, да и время сэкономишь.

Эдуард был не один. В машине, кроме него, на заднем сиденье сидели две молодые, привлекательные женщины, державшие в руках по пышному букету осенних цветов. Они, потеснились, когда Александр усаживался. Устроившись удобнее, он более внимательно рассмотрел невольных попутчиц. Одну из них – Галину, он не раз встречал в компании Хватова, но вторую, очевидно, ее подругу, он раньше никогда не видел. Девицы весело переговаривались с собой и вели себя крайне непринужденно. У второй дамы, в первую очередь, в глаза бросались тщательно уложенные рыжеватые волосы. Они под лучами осеннего, клонящегося к закату солнца, вспыхивали и после темнели, словно язычки пламени, поднимающего из погасшего костра, в котором осталось достаточное количество горючего материала, чтобы он смог в полную силу разгореться, если туда снова подбросить дров. Правильные, привлекательные черты лица, стройная фигура и приятный голос располагали ее собеседника к искреннему, откровенному разговору.

– Женя, меня так все мои близкие называют, – она протянула Ульянову руку, обтянутую тонкой серой перчаткой. – А вас – Александром зовут? Мне много про вас рассказывали Эдик и Галина. Они мои старые друзья.

В дороге выяснилось, что дружная троица направлялась на квартиру Хватова, чтобы подготовить все необходимое для достойной встречи его дня рождения. Утром, коллеги по работе поздравили Эдуарда с днем рождения, намекая ему, что не мешало бы и проставиться по данному поводу, но Хватов пообещал организовать мероприятие на следующей неделе, где-нибудь на природе. Александр знал, о дне рождения Хватова и не собирался участвовать в нем. Завтра к нему приезжала его невеста. Накануне знаменательного для него события, какие же могут быть увеселительные мероприятия?

– Но, ты Эдик всем сказал, что отпразднуешь день рождения немного позже. Мы слышали твое заявление, и я думаю, что мои товарищи поверили тебе, считая, что ты говоришь правду.

– Так оно и есть, Александр! Все вам будет, как я обещал. Но, прекрасные подружки именно сегодня захотели отметить мое появление на свет божий, и я, как порядочный офицер и кавалер, не смог им отказать. Так, что часика через два приглашаю тебя на скромный ужин.

– Нам без тебя Александр, будет скучно, – добавила Женя, сидевшая рядом с Ульяновым. – Я так люблю знакомиться и общаться с новыми людьми. Всегда при разговорах узнаешь много полезного от других, да и на себя посмотришь после встречи с другой стороны. Так, что наше общение с вами доставит нам, несомненно, и радость, и пользу.

– Эдуард! Когда у меня останется время, я тебя вечером непременно навещу. Сегодня мне надо закончить неотложные дела у себя дома.

– Какие могут быть у вас дела, Александр? Очевидно, какие-нибудь секретные и вы мне все равно о них не расскажете. Но, мне так интересно, что вы представить себе не можете. Вы же, знаете, что любопытству женщин нет никаких границ.

– Ничего нет секретного, Женя. Завтра ко мне приезжает моя хорошая знакомая, и я должен обязательно достойно встретить ее. К встрече мне надо серьезно подготовиться.

– Вы Александр можете не волноваться. Мы с Галиной обязательно поможем вам убраться в квартире.

Войдя в двухкомнатную квартиру, Ульянов окинул взглядом скромное жилище. В нем было мало мебели и, поэтому, кажущиеся просторными комнаты выдавали взгляду опытного человека, что здесь проживает одинокий мужчина, мало интересующийся домашними делами и, тем более, заботящийся об уюте. Но, высокие книжные шкафы с многочисленными томами русских и советских классиков, историческими и военными книгами, сразу выдавали любому гостю, что в квартире проживает знающий и грамотный человек, интересующийся разнообразными областями знаний. На письменном столе лежало стопка тетрадей с выписками из прочитанных книг и с собственными записями и размышлениями, касающимися в основном военной истории и следовательской практики. «Бумаги следует подальше убрать и протереть все вещи. Особенно книги. Они как губки немедленно впитывают пыль. Да и всю остальную мебель следует основательно почистить. Моя Маша такая принципиальная и внимательная, и она заметит любой непорядок в кажущихся мелочах». Наведя должный порядок на маленькой кухоньке, он сложил всю пустую посуду в большой мешок и понес его во двор дома, к контейнеру для мусора. Оставалось навести порядок в одной большой комнате, но Александр не успел сделать уборку. Возвращаясь обратно в квартиру и идя по длинному коридору, его перехватили подруги Хватова, специально поджидающие его.

– Все! Все, Саша! Заканчивай хозяйствовать и пошли к Эдику. Он послал нас за тобою. Он нам сказал, чтобы мы не возвращались без тебя. Не будем же мы стоять всю ночь у твоих дверей. И ты не уснешь из-за нас, и мы будем страдать. Пошли с нами и нечего здесь больше раздумывать. А, мы постараемся тебя повеселить и порадовать.

– Девушки, красавицы! Что вы собираетесь делать со мной. Завтра утром ко мне приезжает гостья, а у меня многое не убрано. Я запланировал вечером завершить уборку.

– Саша! Ты можешь не беспокоиться, – вступила в разговор Евгения. Мы посидим, отдохнем немного от повседневной суеты, да и вам надо расслабиться, господа следователи. После мы все, поможем навести должный порядок в твоей квартире.

Вечеринка удалась на славу. Табачный дым и громкие возгласы витали в коридоре казенного строения, в котором проживали преимущественно сотрудники районного отдела. Одни из них, плотнее закрывали двери квартир, другие бормотали вслух нечто вроде ругательств, третьи – нейтрально относились к затянувшемуся застолью. Но все они понимали, что сегодня у подгулявшей компании имеется уважительная причина пошуметь и, поэтому, им надо не тратить попусту нервы. Кроме Александра, к Хватову заходили его коллеги из других отделов, проживающие по соседству. Александр, в отличие от Эдуарда, с каждым вновь прибывшим вынужден был чокнуться и выпить. Эдуард на правах хозяина делал вид, что ему надо что-то подрезать из закусок или что-либо принести для стола, и, поэтому, он регулярно отставлял в сторону свой недопитый бокал с водкой, фактически ее не употребляя. Не удивительно, что Ульянов через час основательно опьянел. Пьяный он чувствовал себя всеобщим любимцем и, несомненно, самым ласковым и могучим мужиком среди всех присутствующих гостей. Недаром, веселые девицы, наперебой, старались, чтобы он обратил на них пристальное внимание и по достоинству оценил их женские прелести. Не зря его соседки по столу старались увлечь Александра своими женскими штучками, которые они чуть ли не открыто, демонстрировали окружающим. Женя расстегнула несколько верхних пуговок блузки и, обращаясь к Ульянову с тоненькой улыбочкой на пухлых губах, взяла его руку и положила ее посередине высокой груди.

– Послушай, капитан, как бьется у меня бедное сердечко. Оно, стало биться часто и неровно, как только я тебя сегодня увидела. И, сейчас, общаясь с тобою, я чувствую, что оно у меня может упорхнуть из моей несчастной грудки. Спасите меня, капитан.

Александр, внутренне ощущал, что все ему по плечу и он «все может». Он неловко массировал шею Евгении, спускался ниже, чтобы погладить ей грудь и, особенно, сердечную область. Одним словом, он старался, как мог. Женя активно поощряла все его действия и нисколько не возражала против подобного «лечения». Эдуард и Галина смотрели на все действия Александра спокойно и безразлично. Женя была специально приглашена в теплую компанию для подобных целей.

– Пора нам идти домой, Саша! – напомнила Ульянову рыжеволосая девица. – Нам впереди предстоит уборка твоей квартиры.

Она взяла под руки, ничего не соображавшего Александра и повела его к входной двери. На выходе, она заговорщицки подмигнула Эдуарду: «можешь не беспокоиться, все сделаю, как надо». С трудом уложив его на кровать и сняв брюки и обувь, Евгения оставила его одного. Она, не теряя времени, нашла рабочую одежду Александра и, достав оттуда большой, массивный ключ от его сейфа, стоящего в служебном кабинете, не торопясь аккуратно сделала оттиск на специальном материале, которым ее предварительно снабдил Эдуард.

Глава 5

На железнодорожном вокзале в утренний час оказалось удивительно тихо и малолюдно. Весь пик перевозок приходился ближе к обеду и, сейчас, немногочисленные пассажиры, не создавали большого шума и суеты, характерным и присущим большинству вокзалов. Дворники в белых фартуках, не торопясь сгребали падающие высохшие и окрашенные в разные цвета листья кленов и берез, и, затем, устраивая перекуры, неторопливо переговаривались и сплетничали между собою. Мелкие розничные торговцы печеными пирожками и вяленой рыбой толпились на перроне в ожидании покупателей. Завидя редкого пассажира они наперебой бросались к нему, столь назойливо предлагая «элитный» товар, что бедный, поневоле, вынужден был что-либо покупать, считая, что еще легко отделался от навязчивых торгашей. Стояла сухая, но прохладная погода и Маша в легком, светло-коричневом пальтеце и бежевой фетровой шляпке вскоре почувствовала озноб и мелкую дрожь. Она откинула рукав белой кофточки и посмотрела на часики. «Александру пора бы давно быть на вокзале. Вероятнее всего, его задержали так им любимые бандиты. Он может охотиться за ними целыми сутками и, поэтому, наверное, не нашел времени встретить меня».

Закинув в нанятую ей машину кожаный чемоданчик, она поехала к нему домой, на квартиру, чтобы, в конце концов, найти разумное объяснение: почему Саша не встретил? Ранее, дома у Александра она была всего пару раз, приезжая в районный город, за необходимыми покупками. Саша всегда при встречах с ней, звал ее к себе домой: посмотреть, как он обустроился на новом месте. Он просил подсказать ему, что можно дополнительно приобрести, чтобы квартира выглядела ухоженной и приличной. И как назло – такой сюрприз: с трудом она выбрала время выбраться к нему, а он ее не изволил встретить. Нажав кнопку дверного звонка, Мария с замиранием сердца отошла в сторону от двери. Прошла минута-вторая, показавшиеся ей целой вечностью, но она не слышала никакого движения внутри квартиры. «Неужели его нет в квартире. Какая незадача? Придется поехать к нему на работу и расспрашивать его коллег о нем. Но, слава Богу!». Она отчетливо услышала короткие, слабые шаги, приближающиеся к входу. «Но шаги явно не мужские, а совсем мелкие и чуть семенящие».

– Кто там? – раздался молодой женский голос через приоткрытый дверной проем. Маша увидела женское лицо с ярко накрашенными губами и подведенными ресницами. «Может быть, я случайно попала не по адресу?»

– Это седьмая квартира и в ней проживает Александр Ульянов?

– Да, девушка. Вы попали точно по адресу.

– Он меня сегодня должен был встретить. Но он не встретил. Вы, может быть, знаете: в чем дело и что с ним случилось? Я сильно волнуюсь.

– Да вы входите. Он мне вчера говорил, что вы должны были сегодня приехать. С ним все в порядке. Он внезапно заболел, и я здесь в его квартире теперь присматриваю за ним.

«Хорошо же ты за ним присматриваешь рыжая дамочка (лахудра)». Маша с отвращением и с долей ненависти (хотя всегда осуждала подобное чувство, как неподобающее и недостойное для настоящего человека) посмотрела на симпатичную рыжеватую девицу. Хотя она ничего не сделала плохого для Марии, одно присутствие в квартире жениха посторонней девушки вызывало у Истоминской некий протест и желание выгнать с треском невесть откуда свалившуюся на ее голову неизвестную девушку.

– Вы Маша не подумайте обо мне ничего плохого, да и о Саше то же. Я спала сегодня на другой кровати, а он, как вы сами видите, спит один. Не могла же я его оставить без наблюдения. А может быть ему ночью плохо бы стало? Так что прошу меня извинить, что я не совсем одета. Вы же должны понимать, что с больными всегда утомительно заниматься.

Она не торопясь стала натягивать сиреневое платье, ранее небрежно висевшее на стуле, на голубую сорочку, в которой она появилась перед Марией. Истоминская никак не могла прийти в себя от изумления. «Что творится в безумном мире? Полуголая девица, расхаживает свободно и непринужденно в квартире будущего жениха. Такое может привидеться разве что в страшном сне. Но все именно происходит сейчас у меня на глазах. Мне надо что-то сделать». Маша подошла поближе к Александру, спящему с закрытыми глазами и с помятым небритым лицом. Он выглядел действительно больным и разбитым. «Что же с ним? Чем же он так внезапно заболел? Саша всегда был здоров и весел, но…». Внезапная догадка осенила ее. «Да так выглядят люди после очередного бурного застолья». Она несколько раз видела Александра таким после подобных пьяных мероприятий. Марию особо задело нахождение посторонней, привлекательной девицы. Какой Ульянов мерзавец, совсем не похоже, что он меня ждал». Она подошла к кровати и с силой стала толкать его.

– Ты моя, долгожданная! Откуда ты здесь появилась? Я думал, что ты приедешь завтра.

– Пить надо меньше, Саша! Мы разговаривали с тобою по поводу выпивки, но по тебя видно, что я не смогла достучаться. В, общем, прощай и больше ко мне не приближайся. И не вздумай мне, что-либо говорить в свое оправдание. С тобою у меня все покончено.

Александр попытался приподняться с кровати, но присев, он тут же пошатнулся и схватился за голову. Выпитая накануне водка давала знать. Его тошнило и мутило, словно он находился на палубе корабля во время морской качки. Он с отвращением отвернулся от стакана с водкой, услужливо поднесенной Женей. Девица оказалась слишком настойчивой.

– Выпей лекарство, Александр. Сразу полегчает. А здорово мы все вчера погуляли на дне рождения у твоего друга. Есть, что будет вспомнить на старости лет. Не расстраивайся, что Маша поссорилась с тобою. Поверь моей женской интуиции, что размолвка продлится недолго. Всем давно известно, что, когда милые начинают браниться, они потешают друг друга.

– На самом деле, мне стало немного легче – заметил Александр, запивая выпитый стакана огуречным рассолом. – И будто бы аппетит стал появляться. Только мне жаль, что так плохо вышло с Машей. Я кругом виноват, и спорить здесь нечего. Придется мне сильно постараться, чтобы загладить вину.

– Ну, а мне пора идти.

Евгения, полностью одетая, окинула жалостливым взглядом Александра.

– Спасибо, тебе господин следователь за составленную компанию. И, главное, ты так сильно не переживай, из-за невесты. Ну, а если у тебя, с твоей праведной, дело полностью разладиться, я всегда готова заменить ее. Прощай красавчик, не поминай лихом!

Хватов внутренне ликовал. Он был наслышан о неудачной встрече Ульянова и Истоминской от своих коварных подружек, которые изо всех сил старались получить от него приличную сумму за успешное провернутое ими дело.

– Все, все мои красавицы. Отправляйтесь по своим домам. Когда вы мне понадобитесь, то я вас позову.

Найдя Николая Пилипенко, одного из оперативных сотрудников уголовного розыска и позвав его пообедать вместе, что выглядело правдоподобно для окружающих, Хватов, разливая водку по стаканам, ставил перед ним замысловатую, но разрешимую задачку.

– Слушай, Николаша! Проберись в дом попа Фотия, когда там никого не будет, и подбрось ему в его сарай, где он держит всякий хлам – хороший подарочек.

Он достал из коричневого кожаного портфеля, придающий Хватову пущую важность, толстый плотный конверт, и незаметно протянул его оперативнику.

– В нем материалы для работы. Задание нехитрое, но выполнить его надо предельно чисто, чтобы ни одна душа, ни один из наших сыскарей, а они у нас люди не глупые, не смели бы подумать, что в подобном деле замешаны мы. Тебе понятно, лейтенант? Работу, ты должен выполнить сегодня после обеда или к завтрашнему утру.

Хватов снова протянул Пилипенко похожий на первый, но меньший по размеру второй конверт.

– Здесь, аванс за работу. Полностью расчет, когда все сделаешь. При любом провале не обессудь. Я выручать тебя не стану. Ты не маленький и знаешь правило: у нас здесь каждый за себя. Разболтаешь о деле кому-нибудь, то все: тебе сразу будет каюк. Материалов на тебя, где ты собирал деньги с базарных торговцев, хватит на пять Магаданов. Так, что Коленька хорошенько подумай, прежде чем распускать язык.

– Да, что тут непонятного, командир. Мы что себе враги? Не беспокойся, все сделаю в наилучшем виде.

Пилипенко накрыл короткой, но большой и плотной ладонью, поросшей коричневой шерстью конверт, исчезнувший на глазах, словно его вовсе никогда не существовало в природе. «Фокусник, да и только. Сейчас Коля, смахивает на бурого медведя, отбирающего у диких пчел с большим трудом собранный ими мед». Пилипенко залпом выпил целый стакан водки и, закусив на ходу, горстью квашеной капусты, как ни в чем не бывало, вышел из столовой. «Да. Скотина еще та! С ним надо ухо востро держать. И повадки, и обращение у него с людьми – медвежьи. Но, пока мне он нужен. Ну, а потом, извини меня, господин Пилипенко, я с тобою церемониться больше не буду». Хватов не спеша допил стакан крепкого чая и снова принялся за обдумывание своих многочисленных темных дел.

Соколов, в который раз мысленно прошелся по всем неотложным делам, накопившихся у него за последнюю неделю. Надо было навести если не идеальный, то хотя бы приличный порядок в обширном хозяйстве. В первую очередь, следовало отработать все раскрытые и доведенные до конца уголовные дела, чтобы выглядеть безупречно и достойно в связи с надвигающейся прокурорской проверки из столицы. Проверка обязательна, должна прибыть к нему для ревизии его подразделения, и поэтому, можно было не торопиться к гадалке. О приближающейся ревизии отдела ему сообщил давний приятель из столицы, давно хлопотавший о переводе Соколова в столичное министерство.

– Ты постарайся Анатолий Иванович показать свой отдел, как девица показывает собранное приданное родственникам жениха, или утверждает перед ними, что она до сих пор невинна. Наведи в отделе порядок и подчисти все: где возможно. Пойми, что от генеральной проверки будет зависеть: состоится ли твой перевод в Москву или нет. Но, пока ты не благодари меня. Благодарить меня будешь после перевода в столицу. Не думай, что я от тебя отстану после перевода. Сколько сил и энергии мне пришлось потратить, чтобы окончательно утрясти твое новое назначение.

«Ошибиться мне теперь никак нельзя. Мои, так называемые доброжелатели, а их у меня, как у всякого порядочного начальника, всегда найдутся в избытке, только и ждут, чтобы подставить мне подножку и лишить должности. Не дождетесь, сукины дети», – пробормотал про себя полковник и с такой силой и накопившейся в нем злостью ударил сжатым кулаком о письменный стол, что чернильный прибор, взлетев чуть ли не до потолка, приземлился обратно на зеленое сукно, разделившись на крупные неровные части. «Нервишки у меня изрядно порасшатались. Да и как же им быть крепкими и здоровыми, когда целыми днями и ночами приходиться возится со всякой швалью. Надо все же показаться нашему милицейскому эскулапу, хотя он и мало понимает в лечебном деле, а силен, глушить вино. Пожалуй, я загляну к нему сегодня. Может что-нибудь и посоветует, а может и капель каких-либо успокоительных выпишет».

Собрав всех сотрудников в кабинете, полковник начал «постановку» первоочередных задач «личному» составу, как он, иногда, называл своих работников, особенно в те дни и часы, когда он был чем-то существенно озабочен.

– Итак, товарищи следователи, чтобы вы все подчистили у себя, в своих хозяйствах! Пусть каждый из вас основательно пороется в столах. Я представляю ваши ящики. Один черт знает, что там понапихано. При желании и ужей вместе с полевыми мышами можно найти в делах, хотя мне до сих пор неясно, как они туда к вам попадают. Сейчас о главном: обратите особое внимание на текущие дела, которые вы сейчас ведете. Аккуратно подшейте все бумаги, чтобы они были на нужных местах.

Он, обратился к Ульянову, делавшему вид, что внимательно слушает эти ценные указания.

– А у тебя капитан как обстоят дела с Воробьевым и как его там, этого…попа Фотия, так его, кажется, зовут.

– Так точно, товарищ полковник. Только Фотий здесь не причем. Нет против него никаких улик.

– Так, что же ты медлишь Ульянов? Не хватало нам тут невиновных содержать. Итак, дармоедов в стране развелось немерено. Разве всех тунеядцев наше государство должно кормить даром? Их надо перевоспитывать или принудительно заставлять работать, например, на лесоповале. Выпускай немедленно попа, чтобы его духа у нас близко не было.

У Хватова сильнее застучало сердце от слов полковника. Происходящие события складывались по заранее разработанному им плану. «В ближайшее время он покажет всем присутствующим: кто в отделе является настоящим хозяином? И тогда, любитель женщин и начальника – Ульянов будет раздавлен и уничтожен, как самое ничтожное, мелкое насекомое».

Он, непроизвольно улыбнулся при возникших мыслях, и улыбка явилась резким диссонансом между серьезными лицами окружающих и его неприлично улыбнувшемся, не к месту, лицом.

– Почему ты улыбаешься Хватов? Неужели у тебя так все хорошо в твоем гребаном хозяйстве, что ты изволишь, надсмехаешься над нами? Поведай, пожалуйста, нам, дуракам, как же ты добился у себя на участке отличных результатов? Но, я что-то улучшения работы не заметил. Может быть, я стал старым и бестолковым, а Хватов? Что ты нам скажешь обо мне?

Эдуард хорошо знал, что в гневе начальник будет устраивать разнос провинившемуся не меньше десяти минут. Он молчал и стоял навытяжку перед Соколовым, слушая бранные и обидные для него слова, которые, несомненно, слышали и другие.

– Виноват, товарищ полковник! Прошу прощения. Больше не повториться. Я немного задумался и, поэтому, отвлекся от ваших указаний.

– Так будет лучше, капитан. Отвлекся он, видите ли. Только о девицах, да о развлечениях думаете, капитан. А наш враг никогда не отвлекается от своего злобного дела и не спит в отличие от тебя, Хватов. Вот с кого надо брать пример в этом плане. Не отдыхать, а работать, все время, изо дня в день. И, тогда мы с нашими врагами и вредителями народа покончим раз и навсегда, выполняя важную государственную задачу, поставленную великим Сталиным.

«Погоди, полковник! Я тебе припомню бранные слова, произнесенные в присутствии многочисленных свидетелей. Надо же так сказать: брать пример с врагов народа. Только мне их надо подать под соответствующим соусом, естественно, антисоветским, и, тогда, я посмотрю на тебя с наслаждением, как ты станешь выкручиваться».

Отпустив конвоира, Ульянов остался наедине с Фотием.

– Я вижу Фотий Игнатьевич, что вы в этом деле совершенно не причем. Все обвинения с вас пока сняты. Но времена у нас сейчас слишком серьезные и суровые. Мой совет: немедленно собирайте свои вещи и подальше уезжайте из нашего города. Вы должны понимать, что наше начальство в любой момент может отозвать обратно решение по вашему делу. Вы, наиболее подходящая кандидатура для подобных дел, тем более что к служителям культа у нас в обществе сложилось негативное отношение. У нас атеистическое государство. Я лично к вам отношусь – хорошо. Вы человек трудящийся, мастеровой, да и ваша племянница Анастасия тоже серьезная и порядочная девушка.

Отец Фотий протянул Ульянову жилистую, мозолистую руку:

– Благослови вас Господь, молодой человек. Вы хоть и являетесь служителем нынешней власти, но я в вас вижу искреннего и честного человека. Позвольте мне заметить и не обижайтесь на меня, но вам немного не хватает серьезности и терпения. Но это дело наживное. Необходимые качества, как я думаю, вы приобретете потом, в течение жизни. И, не слишком расстраивайтесь из-за ссоры с вашей девушкой. Со временем, наш Господь все вещи расставит по своим местам, и то, что теперь нам кажется диким и нелепым, со временем приобретет стройное и необходимое объяснение для случившихся событий. Все, что с нами происходит в нашей жизни идет исключительно для пользы нашей бессмертной души. Подчеркиваю, юноша, все: и хорошее, и плохое, все нам будет необходимо. Надеюсь, что со временем, вы ясно поймете мою мысль. А, пока, молодой человек, до свидания. Жизнь она штука сложная и замысловатая. И, как она сложится в дальнейшем у каждого, зависит, в первую очередь, от нашего Господа и самих нас. Атеисту этих вещей не понять. Он полагается, исключительно, на собственные силы, но так считать – самообман, иллюзия, говоря языком факиров и фокусников. «Человек предполагает, а Бог располагает» – так говорят у нас в народе. И это, исключительная, правда.

Ульянов долго не мог прийти в себя от изумления, после встречи с Фотием. «Откуда, простой, пожилой священник мог знать о его взаимоотношениях с Марией? Он никогда ее не только не видел, но, наверное, и не подозревал о ее существовании. Как он узнал о моих взаимоотношениях с Машей? Мистика, да и только».

Александр, как и его родители, согласно традициям того времени, был когда-то крещен в раннем периоде своего детства, и, естественно, никак не мог помнить таинство. Он знал, что его крестили, и никогда не придавал произошедшему слишком большого значения. Атеистическая среда, где он рос и развивался, и в которой, по большому счету, он находился теперь, по долгу своей службы, не располагала к любым богословским размышлениям о Боге и о его взаимоотношениях с людьми. Для него текущая реальность сводилась к разоблачению бандитов, преступников и к тому, чтобы они понесли за все злодеяния заслуженное наказание. Бог и святые, по его мнению, не вписывались в сложившуюся, привычную для него служебную деятельность. Настоящие живые девушки из плоти и крови, хорошая еда, горячительные напитки и, дальнейшее продвижение по карьерной лестнице – все реальные вещи, занимающие весь ум и душу Ульянова. Хотя… хотя… где-то незаметно, для него самого, для его аналитического ума, в глубине души (она есть у каждого), сохранялась некая чистая, настоящая часть, соединяющая его с Высшим Существом и со всем тем, что никак не было связано с его текущими, материальными делами. Именно, настоящая часть души и позволила Александру оставаться человеком и проявлять истинные человеческие качества, несмотря на все его недостатки, присущие ему, как и большинству молодых людей, не обременяющих себя философскими изысканиями на окружающий их мир и природу. Ему недоставало четкого, определенного, стройного мировоззрения на окружающий мир и к чему человек должен, в конечном счете, стремится. Но весь склад натуры Ульянова изначально был направлен к познанию мира, и требовалось время и соответствующие испытания для преобразования его души и для нахождения настоящего места в суровой жизни. От непосредственных занятий с делами подследственных, Александра отвлекло внезапное появление в его кабинете Соколова. Полковник, не здороваясь, чуть кивнув большой, бритой головой прокричал ему, в самое ухо.

– Ульянов! Срочно зайди ко мне. У меня есть дело для тебя.

– Но как же мои дела, товарищ полковник! Вы приказали нам привести все наши дела в полный порядок.

– Никаких но, Ульянов. Ты сегодня едешь в командировку, в Можайск. У них двойное убийство в сберегательной кассе. Просили прислать от нас наиболее опытного следователя. Наше начальство выбрало именно тебя. Это приказ Ульянов. Ты понял, капитан!

– Так точно, товарищ полковник. Готов выполнить ваш приказ!

Всю дорогу до Можайска Александр думал вовсе не о предстоящем для него розыскном деле. Все происшествия были для него привычным делом и не представляли для него особой сложности. Его больше занимали неясные, неопределенные отношения с предполагаемой, а может и бывшей для него невестой, которые с момента их последнего свидания стали более запутанными и непонятными. Мария не отвечала на его телефонные звонки и не ответила на его письмо, где он попытался объясниться с ней и снять с себя необоснованные подозрения, возникшие у Маши при последнем приезде к нему. Тогда, он, по пьяному делу, не смог встретить девушку. В письме Ульянов нисколько не искал какого-либо оправдания и не ссылался на празднование дня рождения друга, в качестве уважительной причины. Он написал девушке, что в знаковый день он выпил чересчур много и, поэтому, оказался в компании какой-то малознакомой ему женщины, так как он не мог контролировать свои поступки. Раньше, он никогда с ней не встречался и больше, впредь, не намерен поддерживать с ней знакомство. Понятно, что он сильно виноват (о его оправдании не может быть и речи), но понять его человеческие слабости и его натуру при явном желании со стороны Марии возможно. Он ее по-прежнему любит с большей силой, чем раньше. И, пусть, Машенька в нем больше не сомневается. Он сделает для нее все, чего только она захочет.

Девушка продолжала упорно молчать. Неясный поворот событий, естественно, тревожил Ульянова и отвлекал его от любимой работы, что раньше с ним никогда не случалось. Истоминская, давно получила от него искреннее, простодушное послание. Сначала она вовсе не хотела его читать, и думала выбросить письмо. Но, все же, пересилив себя, Мария положила послание в сумочку, надеясь в глубине души, что она сумеет со временем собраться с духом и прочитать его. Как и Александр, она привычно ходила на работу в школу и как могла, учила различных по своим характерам и способностям малолетних ребятишек. Марию тоже мучили и преследовали мысли о Саше, о ее неудачном приезде к нему и, самое главное, возникшая неопределенность в их взаимоотношениях. Они, в настоящее время, выглядели значительно хуже, чем полный разрыв в их отношениях. Горечь разочарования в этом избраннике, его досадные ошибки в прошлом, его порой, как ей казалось, недостойное поведение для взрослого мужчины, (а, скорее всего, присущее не совсем зрелому, избалованному юноше) не могли все же заглушить чувства любви к Александру со всеми присущими ему достоинствами и недостатками. При первой возможности, она поделилась беспокоящими мыслями с няней Авдотьей Николаевной. Рассказывая о поездке к Александру, она время от времени останавливалась, глубоко всхлипывая и вытирая невольно набегавшие слезы своим кружевным платочком.

– Успокойся ты, Машенька. И так уж сильно не волнуйся. Не надо слишком переживать. Горести не для тебя. Молодая девушка должна жить для радости и для счастья окружающим людям. Ты поняла, о чем я говорю? У тебя все впереди будет: и хорошее, и плохое. Так что моя Машенька привыкай ко всему. А, то, что у тебя случилась размолвка с твоим Сашкой, совсем не беда. Да, кстати, а что он написал тебе о встрече? Ты мне так и не сказала. Какие оправдания в неправильном поведении он выставляет? Скажи мне всю правду. Поделись со мною. Может, я тогда тебе скажу, после этого что-либо по делу.

Когда Мария сообщила, что она и не открывала Сашино послание, Авдотья Николаевна всплеснула полными, сильными руками.

– Молодец девонька! Как у нас говорят, сейчас: много ты дала стране угля. О чем нам тогда с тобой говорить дальше, когда письмеца она и не открывала? Что же тогда здесь мы с тобою обсуждаем? А, может, он там какие-либо веские доводы приводит для своего оправдание. И, тогда, все бы стало по своим местам. Может быть, он и сообщил для нас, что-нибудь важное. Всякое в жизни бывает, со всяким может такое по жизни случится, что и в страшном сне вряд ли увидишь.

Пересилив боязнь, и внутренне проклиная свою натуру за проявленную нерешительность, которая, была не присуща девушке, Машенька твердой рукой открыла столь длительно тревожащее ее, знаковое для нее послание Ульянова.

Бегло пробежав глазами первые строки, она, неизвестно почему, успокоилась и дочитывала письмо без суеты и поспешности, анализирую и, процеживая в уме каждое, написанное им слово. Да! Так оно и случилось. Как она и думала. И во всем виноват он, ее Сашка. Точнее, его легкомысленный и не совсем зрелый нрав, его склонность к неожиданным выходкам: особенно, к выпивке и к удовольствиям. Сколько раз она просила его более серьезно относиться к своим поступкам, не позволять себе лишнего в людных компаниях. Он никак понять не может, что говорит она с ним серьезно и, что она не может связать свою дальнейшую жизнь с несерьезным, беспокойным человеком. И каков итог всех бесед? Все повторяется снова и снова. Все возвращается на круги своя. И никто ей сейчас не подскажет, как она должна вести себя дальше по отношению к Александру: ни ее няня, ни ближайшая подруга Лидия, с которой она вместе работала в школе, ни отец, всегда занятый своими солдатами. «Все же, окончательно, решать мне придется самой, и надеяться на других я не стану. И, если я ошибусь в своем выборе и сделаю неправильный ход, винить буду себя. В моих взаимоотношениях с Ульяновым надо сделать некий перерыв, чтобы любимый человек поразмыслил о дальнейшей жизни и о сделанных ошибках. Есть вероятность того, что после перерыва он поумнеет. Вернее, сказать, повзрослеет, и не будет совершать необдуманных, опрометчивых действий. Поэтому, пока я не стану отвечать на его письмо. Молчание станет наиболее лучшим решением создавшегося положения».

Дело в Можайске оказалось для Ульянова не слишком сложным и, передав его для окончательного завершения местным коллегам он, со спокойной совестью, вернулся в город. Подходя к своему отделу, он, с горечью заметил, что «золотая осень», которая всегда ему нравилась, совсем закончилась и впереди будут бесконечные, хмурые дни с мелкими, моросящими дождями, сменяющиеся вихревыми порывами липкого, мокрого снега. Мокрые оголенные кусты и деревья с остатками сухих, почерневших, сморщенных листьев сиротливо смотрелись на фоне серых городских зданий, раньше скрывавшихся под пышной летней зеленью. Намокшие бурые листья, не сумевшие попасть под метлу дворника, прилипали к обуви спешащих по неотложным делам прохожих, стремящихся поскорее укрыться от пронизывающего северного ветра в своих уютных домах и конторах различных учреждений. Александр не привык долго унывать и горевать, тем более, о ненастной погоде. Его веселая, деятельная натура не могла слишком долго останавливаться на одних мрачных и печальных событиях. Его природа была устроена так, что он не слишком долго задумывался над возникающими неприятностями. Он верил в свои собственные силы, интуитивно зная, что дальше у него все будет идти хорошо. Внутренне он чувствовал, что и с Марией у него все наладится, и они опять будут вместе. Войдя в кабинет следователей, он поздоровался с товарищами и, сняв куртку, влажную от дождевой влаги, уселся за рабочий стол.

– Давно тебя у нас не было Александр, и мы соскучились без тебя, – произнес следователь Михайлов, наливая Ульянову, стакан со свежезаваренным чаем. – На глотни, согрейся. На улице стало прохладно. Но все пустяки. Соколов нас не забывает, дает всем нам хорошенько согреться. Он нас спрашивал: когда же ты у нас появишься на работе? Как будто он не знает, где ты сейчас находишься? Так, что Александр, готовься к встрече с ним.

– Мне не привыкать, не один раз я стоял у него на ковре, навытяжку, – отшутился Александр. – Когда доложу начальству о поездке, тогда и вам расскажу о командировке. Михайлов, ты же должен понимать, что любому начальству надо всегда докладывать в первую очередь.

Отчитавшись перед Соколовым о проделанной работе и получив от него скупую, устную благодарность за исполненное дело, прозвучавшую как совсем нечто другое, Александр, было, направился к выходу, но на пороге его остановил приказ начальника.

– Стой, капитан! Завтра, с утра ты мне доложишь обо всех делах, по которым ведешь следствие и, в первую очередь, принесешь на просмотр законченные эпизоды.

Откозыряв начальству, Ульянов приступил к выполнению приказа. Достав из походной сумки массивный ключ от железного сейфа, содержащего все необходимые папки и печати, он открыл ящик и вдруг заметил, что кто-то основательно поработал и явно побывал в нем. Казенные папки с делами были, без сомнения, сдвинуты с привычных мест. Секретные бумаги были сложены не аккуратной стопкой, как он обычно делал лично, а лежали в хаотичном беспорядке. Он увидел, что папка с делом Хребтова, раннее лежавшая поверх всей остальной документации, таинственным образом исчезла. Ульянов внимательно осмотрел содержимое сейфа тщательнейшим образом, просматривая на свет каждый документ. Да! Все его сомнения вконец исчезли. У него, кто-то похитил дело Хребтова и часть бланков с печатями отдела милиции. Ключ от железного ящика был у него одного, в единственном экземпляре, хотя изготовить слепок и открыть ящик в его отсутствии мог любой из находящихся в кабинете следователей или кто-то из дежурных по отделу. Александр принялся внимательно рассматривать все столы, имевшиеся в отделе, и открыл шкафы с бумагами, которые использовались для общих целей. Все бесполезно: нигде дела Хребтова не было. На следующий день, он опросил всех сослуживцев: «не брал ли кто из них, в его отсутствие дело Фотия, может оно потребовалось срочно начальству?» Все коллеги одновременно пытались чем-то помочь Александру, перерыв весь отдел, но потуги оказались напрасными. Полковник рассердился не на шутку:

– Ты что же со мною делаешь, Ульянов! Ты весь наш отдел подвел! Не только потерял дело и документы, но, вдобавок, хочешь найти изменников и предателей, якобы орудующих у нас в отделе. Немедленно сдай мне удостоверение и оружие. Отстраняю тебя от ведения всех дел, пока будет идти наше следствие. Если мы, через сутки, ничего не выясним, то пойдешь под военный трибунал.

В кабинет Соколова постучал Хватов.

– А тебе здесь что надо, капитан? Говори, если у тебя есть дело, но, по существу. У меня и так без вас идет голова кругом, особенно от Ульянова.

– А я именно по поводу пропажи, Анатолий Иванович. Думается мне, что сам Ульянов похитил дело попа, так как был с ним в сговоре. И, теперь, хочет свалить свою вину на кого-то другого. Хотя я и отстранен вами от ведения дела изворотливого служителя культа, но мне сдается, что Фотий не простой поп, а возможно, руководитель некой антисоветской организации. На него прямо показывал слесарь Воробьев, находящийся у нас под следствием.

– Может все так и есть, но зачем Ульянову похищать у самого себя дело священника. Он освободил попа за отсутствием необходимых улик. Ульянов докладывал мне о завершенном деле.

– Ваша, правда, товарищ полковник. Но наш Ульянов хитер и умен. И, он посчитал, что суд может вернуться к делу Фотия, когда наш Воробьев станет давать против него признательные показания. И, поэтому, он придумал, повесить пропавшее дело на кого-то из нашего отдела. Будто, кто-то похитил его документы из сейфа Ульянова. А, вы превосходно должны понимать, чем подобное дело грозит вашей карьере. Вам, как начальнику нашего отдела, лишний шум совершенно ни к чему.

– Но, но! Ты у меня слишком не зарывайся капитан. Еще не дорос, чтобы судить о моей карьере и о моем продвижении по службе. Но, суть дела ты изложил правильно. Хотя, будь я на месте Ульянова после всех твоих заявлений о нем и о том, что ты думаешь о нем, я бы руки тебе не подал и держался бы от тебя далеко. Ответь мне честно на последний вопрос. Хотя, я и не уверен в твоей искренности. Чем же все-таки тебя достал, наш Ульянов? Где и в каком месте он перешел тебе дорогу, Хватов? А ты капитан его другом считался. Молчишь, и сказать нечего. Да, ладно, я тебя об отношениях с Ульяновым не пытаю. Назначаю тебя старшим следователем в нашем отделе, вместо Ульянова. И, поэтому, я поручаю тебе расследовать дело Ульянова. Тебе надо найти или опровергнуть все улики, которые доказывали бы его виновность или, наоборот, оправдывали его. Проводи работу честно и профессионально. Тебе ясно, что я здесь сказал, капитан. Но, при попытках сфабриковать фальшивые улики против Ульянова, ты пойдешь под трибунал. Права у тебя большие, но и ответственность за расследование немалая. Иди, и работай!

Выпроводив Хватова, полковник из початой бутылки налил полстакана коньяка и, развалившись в кресле, стал вновь мысленно перебирать все повороты и возможные осложнения внезапно возникшего, словно на ровном месте, дело следователя Ульянова. Он крутил и вертел вставшую задачу, рассматривая ее с разных сторон, в умной, лишенной каких-либо комплексов и сентиментальности голове.

«Да! Он прав! Тысячу раз прав, чертов Хватов. Начавшееся дело надо быстренько закрыть без всякого шума. Иначе, не то что в столицу, а и отсюда, с моего насиженного места можно вылететь. Ладно, пусть Хватов делает все, что считает необходимым. Я сейчас не буду слишком придирчивым к его действиям, хотя они могут быть не законными». Хватов действовал в полную силу. Он повторно обыскал квартиру Ульянова и под одной из половиц, прогнувшейся в отличие от остальных, он в присутствии понятых и сотрудника милиции, с невозмутимым видом вынул оттуда толстую пачку червонцев с изображением Ленина. Для подобной цели ему потребовалось положить под доску все сбережения, скопленные, за последние пять лет. Но фабрикация дела в отношении Ульянова стоила затраченных усилий. «Деньги я всегда успею достать, а вот моего, так называемого друга Ульянова мне надо свалить сегодня». Деньги были положены в толстый, плотный конверт, взятый из сейфа Ульянова, и на нем явно хранились отпечатки его пальцев. На всех банкнотах следы Хватова были аккуратно удалены им лично, что, для него не составляло сделать большого труда. В мастерской отца Фотия, расположенной в сарайчике во дворе дома, в котором проживал священник, в спрятанной и закинутой различными обрывками кожи коробке с сапожным инструментом, при обыске следователь Хватов изъял похожую пачку червонцев, но их было значительно меньше, чем то количество найденных у Ульянова. Вместе с червонцами в коробке оказались и польские злотые, неизвестно каким путем попавшие к Фотию и происхождение которых известно было одному Хватову, организовавшему провокацию. Эдуард Хватов был в хорошем настроении. «Следствием доказана прямая связь следователя Ульянова и священника Хребтова. Поп сумел подкупить нашего Ульянова, и он закрыл его дело, получив за работу приличную сумму денег. Придется постараться, и тогда можно обвинить обоих фигурантов в совместной антиправительственной деятельности, учитывая и компрометирующие высказывания слесаря Воробьева. Но фактов для суда недостаточно. Надо мне найти, что-нибудь этакое, неопровержимое, от которого Ульянову никак нельзя было бы отпереться и, благодаря которому, он прямиком будет отдан под суд военного трибунала».

Глава 6

Прохладный, осенний воздух, совсем не по сезону, а напоминающий зимнюю пору, когда она начинает преобладать в природе, охладил разгоряченную голову Хватова, приводя его скачущие галопом мысли, в относительный порядок. Под ногами звонко хрупал и раскалывался на мелкие части образовавшийся за ночь ледок. Земля остыла и промерзла. Местами она была мягкой и липла к подошвам сапог Эдуарда, когда он шел по Соборной площади. Вокруг не было надоевшей осенней грязи и, поэтому, шаг его был легким и свободным. Галки и голуби кучками взлетали у него из-под начищенных до блеска сапог, испуганно разлетаясь в разные стороны, стремясь попасть в безопасные места, чтобы оттуда наблюдать за отдельными, редко проходящими прохожими, идущими по центральной площади города. Никакого дождя не было в осеннем, прохладном воздухе, но Эдуард отчетливо ощущал сырость, которая, через короткое время, стала проникать под его куртку и китель, захватывая все его, натруженное от стремительного хода мыслей и ходьбы, мускулистое тело.

«Похоже, знобит меня от нервов, – подумал он, широко открывая, ранее сомкнутый, рот и жадно вдыхая в легкие оздоровительный поток воздуха. Как хорошо дышать на свежем воздухе. Сейчас все встанет в организме на свое место. И, ничего со мной серьезного не случилось, да и что может дальше случится? Я здоров и ничем не болею, Правда, нервишки у меня расшатались, но не стоит обращать внимание. Закончу дело с Ульяновым, и тогда будет впору заняться ими. Осталось совсем немного потрудиться и дело – сделано». Он, не успел додумать до конца очередную мысль. Перед ним, словно из-под земли, выросла сгорбленная старушка в старом, черном платье и белом платочке, закрывающим ее лоб и все лицо. Хватову невольно пришлось остановиться, чтобы не сбить старую каргу с ног, которой он зачем- то понадобился по неизвестным ему причинам. Присмотревшись внимательнее, он понял, что перед ним одна из нищенок, стоящих на паперти Троицкого собора, мимо которого, он торопливо проходил, считая не важным для себя не то, чтобы перекреститься, а на время приостановиться и полюбоваться величием храма. Собор выглядел достойно и внушительно, и он мог стать украшением и достопримечательностью не только города, но и столицы. Красивые здания Хватова и подобных ему не интересовали. Как истинный чекист и атеист, он равнодушно скользил взглядом по стройным колоннам белоснежного храма, устремившего округлые купола в голубеющее осеннее небо. Новоявленная бабуся подняла трясущуюся голову, и Хватов с удивлением для себя отметил, что выражение ее нестарого лица отнюдь не глупое и блаженное, которое должно было бы быть, как он полагал, у подобной категории лиц, собирающих милостыню. Бабуся вытянула вперед худощавую руку, кисть которой выглядела почему-то почерневшей и составляющей резкий контраст с белым головным платком и перекрестила недоумевающего Хватова.

– Ты не тронь его, касатик. Христом Богом прошу тебя не надо тебе рыть ему яму. А, то сам в нее ввалишься и погибнешь. Отринь от себя все злобные помыслы и покайся в своем тщеславии и гордыни. Может, тогда Господь и смилуется над тобою.

– Ты, что бабка мне городишь? О ком ты говоришь? Что разве мало тебе церкви, если ты и к прохожим пристаешь с поповским дурманом? Если хочешь от меня получить денег, то знай, наперед: я, никому никогда, ничего не подаю. А, ну, пошла от меня прочь.

Он хотел оттолкнуть подальше нищую и, как ему показалось, наглую старушенцию прочь от себя, но почему-то никак не смог этого сделать, хотя в другой ситуации он не раздумывал ни минуты. Что-то заставило его остановиться от подобного поступка, и он, обогнув побирушку, скорым шагом отправился дальше, пытаясь забыть неприятные и непонятные для него слова. Но Эдуард, как человек не глупый, в глубине непонятной, для него самого, своей души, чувствовал и знал, что он совершает подлость и мерзость по отношению к другу, но и останавливаться было слишком поздно. Он перешел некую запретную границу, и Рубикон, после перехода, которого обратного пути нет и быть не может. И, поэтому, теперь ему осталось идти только вперед, навстречу своим страстям и порокам, так как именно в порочном движении заключалась его временная сила и дальнейшее направление его жизни. Короткий период колебаний в выборе целей добра и зла у него закончился. Он выбрал злостные намерения и, теперь, словно локомотив, набирающий скорость на прямом отрезке железнодорожного полотна неуклонно устремлялся к поставленной цели, пока есть запас угля и дорога позволяет двигаться вперед.

Александр держался спокойно и ничем не выдавал внутренних чувств негодования и отвращения ко всем следственным действиям, проводимых в отношении его. Он хорошо знал все хитрости и уловки ведения допросов и, поэтому, он не произносил никаких лишних слов и, тем более, не собирался давать какие-либо пояснения, за которые легко мог бы ухватиться допрашивающий. Он отвечал лаконичным «да» или «нет» и полковник Соколов, лично присутствующий при его допросе так и не сумел выявить ничего дополнительного о «вражеской деятельности» бывшего следователя Ульянова, кроме старых сведений, услужливо предоставленных ему Хватовым.

– Итак, Ульянов. Ты у нас отрицаешь прямую связь с контрреволюционным подпольем и, в частности, с бывшим попом Хребтовым, – в какой раз его спрашивал хмурый, пожилой следователь, имеющий значительный опыт во «внутренних расследованиях».

Когда Александр в очередной раз ответил ему привычным словом «нет», следователь не выдержал определенного «издевательства» над собой и, срывая голос, пропел Ульянову чуть ли не петушиным фальцетом:

– Ты что козел вонючий! Думаешь поиздеваться здесь, над нами. Ничего у тебя из этого не выйдет. Раньше тебе надо было подумать о том, что ты натворил, сволочь.

Он кивнул головой сотруднику, стоящему в углу кабинета. Милиционер, нисколько не мешкая ухватил за волосы голову Александра и с силой три раза ударил ее о столешницу. Из рассеченной верхней губы Ульянова потекла струйка крови.

– Ну, а теперь скажешь мне, откуда у тебя, у простого следователя такие деньги. Сколько тебе их дал поп, и за какие такие заслуги?

Александр попросту молчал. Да и что толку было рассказывать? По опыту работы (а, он был у него большой) он прекрасно знал, что все слова, которые он скажет, в следственной комнате, в свое оправдание, будут истолкованы в противоположном смысле и только могут усугубить его положение.

– Пишите гражданин следователь, все, что вам будет угодно, только я в контрреволюционной деятельности не участвовал и ничего подписывать вам не стану. Так, что домысливать о моей вражеской деятельности, вы уж меня извините, придется лично вам самому.

Соколов невольно ухмыльнулся в ответ на слова Ульянова, хотя на душе, как говорят в народе, у него скребли кошки. Ему было, отчего переживать. На кону стояла его дальнейшая карьера, а, возможно, и жизнь. По поводу Ульянова он определился, что ему дальше делать с ним. В любом случае выходило, что бывшего следователя следует отдать под суд военного трибунала. В первую очередь для того, чтобы лично избежать неизбежного в данном случае наказания, как руководитель, допустивший изменника в своей организации.

– Петров, прекратите допрос! Мне надо с вами переговорить наедине.

Он дал знак следователю и тяжело ступая, вышел в соседнюю комнату, где стояло его любимое, старое кресло в котором он провел немало времени, обдумывая хитроумные планы.

– Садись Петров! Я думаю, что дело пора закрывать. Ульянов не рассказывает о своих сообщниках, или скрывает подельников. Ты не первый год у нас замужем и фантазия у тебя работает прилично. Так, что найди ему необходимых сообщников, там, где считаешь нужным.

В комнату осторожно и вкрадчиво вошел Хватов. Он прекрасно понимал, что в данном деле он играет первую скрипку. Именно он выявил тайного, замаскированного изменника, попавшего неслучайно в государственные органы. Полковник с отвращением, и с большей долей замаскированного страха относился к нему после всех им выявленных «врагов народа». Он нисколько не сомневался, что Хватов и его самого непременно заложит при каждом промахе и ошибке и, поэтому, он сейчас внимательно и выжидательно смотрел на капитана, настороженно ожидая любого подвоха с его стороны. Не торопясь, но в тоже время кратко и четко Хватов доложил, что вчера было совершенно нападение на сотрудника милиции с целью завладения оружием. Но благодаря смелости и отваге лейтенанта Пилипенко, который по счастливой случайности оказался неподалеку от места происшествия, нападавший так и не сумел завладеть оружием. Бандиту удалось скрыться под покровом темноты.

– Личность нападавшего установили, капитан?

– Так точно, товарищ полковник! Это наш старый знакомый: служитель культа – Хребтов. Именно он и напал на нашего сержанта. На месте преступления обнаружен нож с его отпечатками.

– Хорошо. Иди капитан и начинай работать по новому делу. Опять у нас знакомый поп объявился. Видимо, матерым врагом оказался, хотя и прикидывался перед всеми нами невинной овечкой.

Отпустив Хватова, который, как и ожидал полковник, преподнес ему очередной сюрприз, он почувствовал всем «организмом» как он, иногда, называл свою голову, что дело с Ульяновым оборачивается для него значительно хуже, чем он предполагал вначале. «Одно дело антиправительственная пропаганда, но, когда к ней примешивается и вооруженное нападение на сотрудников милиции, выходит другая статья. Без всякого сомнения, Ульянову будет вынесена высшая мера наказания. Но когда следователь в военном трибунале начнет давать ненужные показания на меня, бывшего его начальника, тогда вместе с Ульяновым «загремлю» и я. И вместо долгожданной столицы при складывающихся обстоятельствах лучшим для меня местом станут лесозаготовки в Красноярском крае». Соколов больше не мог спокойно усидеть на месте. Услужливое воображение рисовало ужасные последствия для него и его семьи. Достав из ящика стола бутылку коньяка, всегда находящегося у него под рукою, он, налив полный стакан благородного напитка, залпом проглотил его. Он любил поучать компаньонов, с которыми проводил свободное время, что пить выдержанный напиток надо не торопясь, пытаясь прочувствовать все неповторимые ароматы и испытать полностью вкусовую гамму, являющейся у каждого коньячного спирта уникальной и неповторимой. Сегодня Соколову было не до «дамских тонкостей», мешающих сейчас расслабиться и на время просто-напросто успокоиться. Полковник закурил крепкую папиросу, использовав для розжига чуть ли не треть коробка спичек, ломавшихся у него в дрожащих от волнения длинных, сильных пальцах. Он, сделав несколько глубоких, «до самых печенок», затяжек и почувствовал, что сильное нервное возбуждение, охватившее его, стало утихать. Не торопясь, он налил и второй стакан. И, внимательно стал рассматривать на свет игру красок благородного напитка, в потоке солнечных лучей, проникающего через прозрачное оконное стекло и растекающегося широкой светлой полосой по кабинету. Подобное действо успокаивало больше чем курение и, отпив несколько небольших глотков, он спокойно отстранил недопитый стакан, чувствуя себя успокоенным. У Соколова созревал и формировался безупречный план последующих действий, который следовало тщательно и неукоснительно выполнить и тогда все будет в порядке. «Опять понадобится противный Хватов, явно ненавидящий своего товарища Ульянова и готовый при любом подвернувшемся случае уничтожить его. Но Хватов может проделать подобное и в отношении меня. Этакая скотина у нас завелась. И как земля может носить подобных изменников и предателей, которые любого ближнего готовы продать за карьеру и приличные деньги. Правда, если честно взглянуть на себя, то и я нисколько не лучше пройдохи Хватова. Я тоже, ради дальнейшей карьеры, отдаю Ульянова, вина которого не доказана, под трибунал; а мог и не делать? Ладно, хватит мне думать, переживать и вибрировать, словно я институтка из Смольного. Начатое дело надо довести до конца. Решение я принял. Хватову я пообещаю свое место, и когда переведусь в столицу, посмотрю, что можно с ним будет сделать. Там он меня никак недостанет. А я его всегда могу держать на крючке. Ульянов оказался лишним в сложной игре и не вовремя появился у меня на дороге». Город не располагал собственной тюрьмой. При районном отделе милиции на первом этаже располагались камеры для содержания подследственных и всех остальных, по которым было закончено следствие, и они готовы были предстать перед судом, с последующим определением сидельцев в различные тюрьмы страны. В отношении бывшего следователя Ульянова начальство окончательно, не определилось, в каком из военных трибуналов будет рассматриваться его дело. Все сотрудники отдела знали, что он будет отдан под трибунал, в том числе и Александр. Дело оставалось за небольшим: надо было ждать, когда его повезут для расследования, а скорее всего, на расправу. В том, что влиятельные люди решительно были настроены для расправы с ним, Александр нисколько не сомневался. Меряя шагами одиночную камеру, освещенной тусклой, испускающей слабый свет лампой, подвешенной высоко под серым грязного цвета бетонным потолком, он пропускал через сознание все сцены прошлой жизни и работы, произошедшие с ним в течение последнего месяца. Иногда, сквозь маленькое зарешеченное ржавой сеткой пыльное немытое оконце, с улицы доносились приглушенные слова команд и шум автомобильных моторов, доказывающие, что разносторонняя жизнь районного отдела милиции продолжается, как ни в чем не бывало, без него, без Сашки Ульянова. Александр не отчаивался. Внутренней, врожденной интуицией он знал и чувствовал, что непременно выберется из затруднительного положения. Но какой ценой произойдет освобождение: он пока не мог представить. Ульянов только чувствовал, и надежда на спасение не покидала его. Шаг за шагом, мысленно перебирая все происходящее с ним, он нащупал начало странного и запутанного дела о его якобы предательстве и пособничеству врагам народа. История закрутилась с неожиданной пропажи дела священника Фотия, отпущенного на волю. И как говорится – «все пошло и поехало». Кому-то понадобилось подставлять его, рыться в документах и затем, подкинуть крупную сумму денег. И дальше: превратить невинного священника в злостного бандита, нападающего на сотрудника органов. Перебрав и проанализировав в уме все известные факты, Ульянов, наконец, полностью сложил запутанную мозаику. Однозначно получалось, что все каверзы подстроили ему ближайшие друзья и коллеги: Хватов и Соколов, используя сфабрикованное дело для продвижения по карьерной лестнице. Александр и раньше предполагал, что друг детства Хватов может в один прекрасный день решиться на предательство, для получения выгоды, но все же в глубине своей наивной души, он полагал, что настоящий товарищ не может пойти на подлость. Настоящий друг никогда не решится на предательство. Выходил твердый, однозначный вывод, – именно Хватов и совершил мерзкое предательство. Ульянову стало стыдно за ложного друга, и у него на душе появилось странное, почему-то жалостливое ощущение, словно именно он совершил постыдный отвратительный поступок и в случившемся есть его доля вины. Никак он не ожидал низкой подлости от бывшего друга Хватова и от своего начальника, к которому всегда относился с должным уважением. После скудного и непритязательного ужина, состоящего из малой порции плохо проваренной овсяной каши и кружки кипятка, куда вместо чая была положена сухая морковная стружка, лампочка под потолком съежилась и как бы уменьшилась в своих размерах и, наконец, погасла.

«Все. Никак отбой, – решил Александр. День прошел. Ничем не занимался, а устал так, словно мешки с углем разгружал». Невыносимо тяжело ожидание и ощущение тревожной неопределенности, когда человек начинает мысленно перебирать всевозможное варианты создавшегося положения, в котором он оказался в трудный момент, ища благоприятный выход и никак его не находит. Неопределенность так тягостна и тяжела, что пленники и заложники неблагоприятной ситуации чувствуют себя опустошенными и физически и морально, забываясь на время короткими снами, которые они никак не мог вспомнить утром. «Зачем мне вспоминать прошлое. Прошедшее – туманные отблески из случившихся со мною событий. Мне следует ждать любого удобного случая для освобождения. Только бы не пропустить подходящего момента». В глухую темную ночь не спалось и Марии Истоминской. Казалось, что с ее бывшим женихом все предельно ясно: она мысленно порвала с ним отношения и решительно приказала себе забыть прежние встречи. Особенное негодование у нее вызвало последнее свидание с Александром. Маша дала прочный зарок, что больше с ним она не будет встречаться и разговаривать с ним. Но, получилась странная картина: все прошлые свидания с Александром, отдельно и по очереди, стали внезапно всплывать в памяти, и как бы она не старалась отогнать не нужные сцены, ничего не помогало заснуть. Чтобы обрести равновесие она начала мысленно представлять любимые образы и картины. Годами выверенная практика обычно ее успокаивала и давала легкий освежающий сон. Она так и не сумела заснуть в эту ночь. «Мне все равно сегодня не заснуть. Слишком я растревожила голову не нужными для меня воспоминаниями. Надо помолиться и тогда мне станет спокойнее». Она мысленно и вслух стала перебирать про себя знакомые молитвы, услышанные в детстве от няни, которая истинно верила в их чудодейственную силу. Но и молитва не помогла Марии. «У меня слишком мало веры и, поэтому, мои слова попросту не доходят до Господа. Я и молюсь редко, иногда, когда мне что-нибудь надо. По делу, следует помолиться от всей души, без всякой просьбы к Господу, чтобы он меня услышал. Я молилась неправильно, ожидая выгоды. Следовательно, не стоит ждать чуда? И, правильно Господь мне делает знаки, что я его недостойна и веду себя как чистая язычница, предлагающая Богам свою жертву в обмен на чудодейственную помощь». От бесчисленных мысленных представлений Мария полностью разволновалась и не могла больше находиться в постели, измятой и скомканной. Вечером она ложилась спать на аккуратно разложенных белоснежных простынях и мягко взбитых пуховых подушках. В длинной ночной сорочке, мечущаяся по спальне и что-то шепчущаяся вслух (она повторяла отрывки прежних мысленных представлений) девушка напоминала некое привидение, которое суеверный человек, случайно заглянувший в окно ее спальни, принял бы за реальность. Сделав множество подобных проходов по спальне, и попив прохладной воды, которую она налила в синенькую чашечку, стоящую у нее на тумбочке, Мария снова присела на край кровати. Она стала внимательно прислушиваться к непонятным внутренним ощущениям, которые стали успокаиваться и укладываться в предназначенные им места. Сердечные сокращения стали более редкими и ритмичными. В затуманенной голове снялось напряжение, и исчез тугой «обруч», как бы стягивающий и охватывающий кругом ее прекрасные каштановые волосы. Правда, волосы перед утром, напоминали разрозненные пряди, свисающие по обеим сторонам головы. Окончательное успокоение Маше добавила выкуренная сигарета, которую, чтобы не разбудить людей, спящих в соседних комнатах, она с наслаждением, выкурила в полуоткрытое окно, выходящее в черноватый от предутренней темноты дворик, окруженный нечеткими силуэтами голых деревьев. К подобному способу успокоения Мария прибегала редко и при сильном волнении. Табачный дым, временно успокаивал возбужденную при волнении нервную систему. Она прекрасно знала, что успокаивающий эффект кратковременен и непрочен. Данную привычку Маша переняла от отца, который постоянно курил и оставлял папиросы везде, где он бывал. Однажды, учась в учительском институте и волнуясь перед началом экзамена по истории Древнего Рима, которого она попросту страшилась, девушка, по примеру сокурсниц, тоже грешивших табачком, выкурила папироску. Через пару затяжек в голове все «поплыло», но и волнение, державшее ее в напряжении, исчезло. Экзамен был сдан успешно. Маша прекрасно понимала, что молодой, интеллигентной учительнице совсем не пристало заниматься подобным делом, но и, окончательно порвать с курением она не могла. Подруга по работе Зина, с которой она близко сошлась во взглядах на жизнь в последние месяцы, и которая успела побывать замужем, была в курсе всех сердечных страданий Маши. Молодые женщины, выбрав свободное от работы время, сейчас обменивались взглядами и мнениями по поводу «коварных, ненастоящих» мужиков, сопровождая свои умозаключения и выводы дегустацией свежего хорошего чая, искусно заваренного няней Авдотьей Николаевной.

– Ты так сильно не переживай, Машенька! – начала разговор Зина, молоденькая и хорошенькая женщина лет тридцати и преподававшая детям географию. – Я со своим рассталась год назад и теперь нисколько не жалею. А вначале что было: ты даже не поверишь? До чего все было плохо. Не могла совсем спать и работать. Рыдала все ночи напролет. А, потом, как-то сразу меня отвернуло от этих страданий, словно ничего со мной и не было, словно я одна и жила все время. И, теперь, слава тебе Господи, (и Зинаида попыталась перекреститься, но у нее ничего не вышло) все горести мои прошли, будто выпавший накануне молодой снежок, растаявший под первыми лучами солнца. И, сейчас я живу для своего удовольствие, как барыня. Делаю все, что мне захочется, и никто мною не командует. Поэтому, и решила я с ним расстаться. Больно он сильно раскомандовался, особенно, в последнее время нашей совместной жизни.

Зинка довольная произнесенной речью, которая ей самой понравилась, словно она слушала ее со стороны от опытной в этих делах женщины, глубоко вздохнула. Открытая, полная грудь, соблазнительно просвечивающаяся через прозрачную, голубую блузку, стала как будто полнее и, сделав несколько торопливых, мелких глотков из своей чашки учительница обратилась к собеседнице:

– Так, что Мария, не горюй. У тебя, впрочем, это касается и меня, все впереди. Если твой Александр гуляет и с другими бабенками, значит он «пирожок еще тот». И, отсюда, лучшее для тебя будет совсем оставить его и обратить женское внимание на более достойных для нас мужиков. Как мне кажется, и я твердо уверена, что за тобой пытался ухаживать и Эдик Хватов. Но ты предпочла ему своего Александра, оказавшегося ненадежным другом.

Монолог, показавшийся Марии нескончаемым, она выслушала с подчеркнуто глубоким интересом. Многие мысли, высказанные многоопытной подругой, совпадали с ее собственными, которые она давно и тщательно пыталась обдумать в свете последних происшедших с ней и с Александром событий. В речи подруги имелись слова не созвучные чистой и светлой душе Марии. Она считала неудачными высказывания Зины о мужчинах, которых ее подруга сравнивала с неуправляемыми животными. Настоящим женщинам предстоит якобы выбирать наиболее достойного и практичного из буйного стада, чтобы он мог вписаться в рамки и обычаи восхитительного женского общества.

– Нет! Не все мужчины плохие и обманщики. Есть среди них и достойные и порядочные, на которых мы женщины можем равняться и брать с них пример, – заметила Мария с покрасневшим от волнения лицом. – И если мы допустили, и будем допускать определенные ошибки в общении с ними, то все же, большей частью, виноваты мы, женщины, так как не слишком тщательно разобрались в мужских натурах и, дали повод неподобающим образом обращаться с нами. Когда мы, женщины, более тщательно изучили бы характер и нравы наших избранников, я думаю, что и ошибок, которые мы с тобою совершили Зина, у нас не было. Значит, мы все делали второпях и небрежно, чтобы этих, может быть и достойных мужиков, не захватили другие, более привлекательные и умные чем мы, женщины.

– Ты у нас философ, Маша! – воскликнула Зинаида, с удивлением и завистью глядя на Истоминскую. – Никогда не подумала, что ты у нас способна к столь мудрым, аналитическим выводам и обобщениям. Издали видно, что и порода у тебя дворянская, высокородная. А у меня мысли простые как у обычной бабы: и весь миропорядок и взгляды на мужчин и женщин у меня без всяких замудренных штучек. Но, я так устроена и здесь, как мне кажется, ничего нельзя изменить и, тем более, что-либо поправить. Славно подруга: мы с тобою сегодня поговорили и облегчили неприкаянные души. Естественно, что каждая из нас думала по-своему. Я подвожу итог нашего разговора: как поступить тебе дальше с Сашкой – решай сама. Ты, как оказалось, не глупая девочка, и мне неудобно давать тебе советы. На твоем месте я решительно порвала бы с ним. Ну и хорошо. А, теперь, наступила пора угоститься ликерчиком твоего папы. Больно он хорош и приятен у Истоминских. В нашей округе ходят слухи о его превосходных качествах. Дорогая Машенька ты хорошо знаешь: что за полученные советы всегда надо чем-то расплачиваться, иначе, в следующий раз можно их не услышать.

Наблюдая, как Зина лихо расправляется со «знаменитым ликерчиком», и как на глазах объемистый, хрустальный графинчик стремительно пустеет, Авдотья Николаевна, сервировавшая чайную церемонию, тихонько вздыхала и, отойдя в сторонку подальше от посторонних глаз, покачивала начинающейся седеть головой.

– Ох, и здорова же подруженька нашей Машеньки, пить хорошее винцо, вместо чая. Одно дело, когда к нашему чайку, (а, он у нас замечательный) добавить глоточек-другой ликерчика для смягчения «крепости» и совсем другое: когда его употребляют бокальчиками. И что наша умница Маша нашла хорошего в такой приятельнице? Я понимаю, что и одной ей быть вовсе не хорошо, но все же подружек, как мне думается, надо выбирать с разбором, равных себе, а не таких разбитных и шалопутных как Зинка. Будет у меня времени больше, и я обязательно поделюсь выводами с Машенькой. Пускай она на меня обижается, но я должна ей рассказать.

Няня перекрестилась в сторону бывшего старого храма, невидимого из-за дерева и прочитала про себя короткую молитву о спасении и сохранении здоровья ее любимой Машеньки.

Последующую ночь Мария провела спокойно, без напряженных ночных сновидений и, главное, без внезапных пробуждений, возникающих у неё в последнее время. Наступившее успокоение было связано с тем, что она приняла окончательное решение: основательно поговорить об их отношениях с Александром. На следующий день «в полной боевой готовности» она выехала в город Колково, и раннее утро встретило Машу на знакомом ей вокзале. Как и в первый раз, в нем было малолюдно и по-казенному неуютно. Расположенный сзади вокзала скверик, с десятком-другим голых и сырых после вчерашнего дождя невысоких деревьев был скучен и непригляден. На бурой, подмерзшей низкорослой травке лежали кучки опавших, почерневших листьев, несомненно, оставленных до будущей весны и которых вовремя не сумели убрать привокзальные дворики, из-за своей нерасторопности, или они решили прекратить бесполезную борьбу с осенним листопадом. В начале дня «работнички» только-только собирались на места предстоящей работы, лениво и нехотя доставая из подсобных закутков разнообразные ведра и лохматые метлы, для очистки привокзальной территории. Было сыро, холодно и так неприветливо стоять на сером перроне с фигурами редких одиночных пассажиров, что, Маша невольно зябко передернула похолодевшими плечами от имеющегося неудобства и поспешила в привокзальный буфет. Девушке предложили теплую коричневую жидкость, неопределенного вкуса, но которая была обозначена как «горячий чай с лимоном». «Хорош чаек. Ничего не скажешь»? Маша удивилась тому, что после второго стакана удивительнейшего напитка, она почувствовала, что внутренняя теплота стала понемногу распространяться по ее дотоле, напряженному, озябшему телу. Толстая буфетчица с кружевной вульгарной наколкой, чудом державшейся на ее рыжеватых кудряшках, с нескрываемым любопытством взирала на изящно одетую молодую женщину, которая с таким нетерпением, как ей показалось, употребляет так называемый чай. Секрет приготовления напитка был известен одной продавщице и. поэтому, она ни в коем случае не стала бы пить его. «Что же заставило красавицу делать у нас на вокзале в столь ранний час? Что за нужда заставило девицу покинуть теплую постель? Не иначе, как она спешит на свидание к очередному любовнику и, поэтому, она вся так и дрожит от нетерпения, от предвкушения встречи с ним». Мысли буфетчицы так стремительно улетели далеко вперед по этому направлению, что она, громко вздохнув, задела толстым локтем лоток со вчерашними сухими бутербродами, которые слегка успев закаменеть от времени, с треском и с глухим звоном разлетелись в разные стороны по кафельному полу буфетной. Маша на нанятом извозчике подъехала к районному отделу милиции, но, когда она попросила дежурного сообщить о местонахождении следователя Ульянова, последний косо посмотрев на нее, неохотно ответил:

– Посторонним мы никаких справок о наших работниках не даем. Поэтому, гражданочка вам лучше никого здесь не расспрашивать, и будет лучше для всех, если вы покинете наше заведение.

– Но я его невеста и специально приехала к нему. Неужели вам так трудно мне сказать: где он сейчас может находиться?

– Ничего больше не знаю, гражданка. А, теперь, покиньте наш отдел и больше не возвращайтесь к нам.

Квартира Александра оказалась запертой, как и соседние. Спросить об Ульянове было некого, но Маша решила не сдаваться. Она присела на старый, но крепкий дорожный чемоданчик, который частенько использовала в качестве своеобразного стульчика, и, полузакрыв утомленные от недосыпа глаза, стала прислушиваться терпеливо ко всем шорохам и шумам, проникающими в узенький коридорчик, разделяющий квартиры в доме, приблизительно на две равные части. Минут через двадцать вынужденного ожидания, одна из дверей ранее бывшая закрытой, внезапно распахнулась и женщина средних лет с заспанным, мятым лицом в выцветшем сатиновом халатике вышла наружу, держа в руке ведро, наполненное отходами. Заметив сидящую Машу, она подошла к ней и с интересом спросила:

– А вы кто такая? И что вы у нас делаете в нашем доме?

Когда Мария разъяснила ей, что она приехала к Ульянову и никак не может выяснить, где он может находиться, любопытствующая что-то буркнула под нос и молча покачала взлохмаченной головой, давая знать, что она ни о каком Ульянове не слышала и не намерена давать дополнительные пояснения. Но, словно, что-то щелкнуло у нее в голове, и странно посмотрев на девушку и напрягая не совсем старый лоб, на котором выступили несколько мелких морщинок, она крикнула хриплым, скрипучим голосом в сторону двери, из которой она и появилась.

– Коля! Выйди к нам. Тут про Ульянова спрашивают.

Машенька выпрямилась в полный рост от удивления. «Что за маскарад собираются передо мной разыгрывать?» Она попыталась было уйти, но женщина ухватила за рукав пальто.

– Стой на месте и не возникай! Жди. Пока мой мужик будет разбираться: кто ты такая на самом деле? И что ты у нас делаешь?

Пилипенко, оказавшийся сожителем вздорной дамы, выйдя на поднятый шум в одной полосатой майке и «семейных» трусах, взглянув на Истоминскую, сразу смекнул, что ее задержание может пригодиться Хватову. «Мало ли что она может рассказать об Ульянове, о котором сейчас говорит весь наш отдел, если как следует поднажать на его дамочку. Как не крути, а она как бы невеста «врага народа» и ей теперь никто не поможет и не встанет на ее защиту».

– Стой, гражданочка! – прокричал он писклявым дискантом, удивительно не идущим к его массивному, располневшему корпусу. – И не вздумай мне сопротивляться. Я из милиции.

Машенька, только взглянув на подошедшего громилу, сразу поняла по блеску его округлившихся глаз, что она не дождется от подобного типа ничего хорошего. Забыв о чемоданчике, она оторопью бросилась бежать по совсем негостеприимному коридору к входной двери, ведущей наружу. Пилипенко потряс лохматой головой и кинулся вслед за ней. У выхода он все же настиг Машу и, обхватив за талию короткими, крепкими лапами резко опрокинул девушку назад, чуть не повалив на грязный, серого цвета давно немытый пол.

– Ну, теперь, все. Доигралась ты у меня принцесса, – пробормотал он, широко раскрывая щербатый рот и глубоко вдыхая в себя воздух. – Ишь ты, заставила меня, как мальчишку, бегать за тобой. Но теперь, дорогуша, ты от меня никуда не денешься.

Во время «схватки» входная дверь отворилась, и на пороге появился Хватов в блестящей кожаной куртке и такой же кепке, надвинутой на макушку. Увидев, что Пилипенко держит в руках Истоминскую, и он находится в полураздетом виде, Эдуард недолго думая двинул носком начищенного, кожаного сапога в бок ретивого лейтенанта.

– Немедленно отпусти девушку, скотина! Выполняй приказ, – и он снова двинул ногою недоумевающего Пилипенко.

– Я, я ничего не знаю, и не могу знать, товарищ капитан. Я думал, что так будет лучше, – оправдывался Пилипенко перед Хватовым. – Кто мог знать, что вы не позволили ее трогать. Такого приказа у нас не было.

– Убирайся от меня подальше, лейтенант. С тобою я после поговорю. Мне теперь надо заняться этой гражданкой. Смотри, как она вся побелела от твоего «нежного» обращения с ней.

И, действительно, от всего происходящего, Маше стало плохо и, чувствуя, что окружающее плывет перед глазами, она медленно опустилась на пол, на короткое время, потеряв сознание.

Глава 7

Начало смеркаться и темнеть, хотя на ходиках, равномерно отстукивающих время, было всего пять вечера. «Осенью моментально начинает темнеть. День, словно воробьиный скок, только начнется и тут же заканчивается. И, наоборот, ночи, ближе к глухой осени, становятся все длиннее и длиннее. И, как тут поспишь спокойно и ровно, когда я осталась одна», – раздумывала про себя Екатерина Филипповна, крепкая на вид женщина, лет пятьдесят с небольшим. Продолжительный, холодный дождик, льющий, не переставая подряд двое суток, ближе к вечеру, сменился мелкой, леденистой крупой. Нетающая крупа смешалась с редкими, крупными снежинками, совершающими в темноте необычные, разносторонние движения, напоминающие импровизированные, гротескные, танцевальные вращения. Резкие порывы сильного ветра отчетливо напоминали о себе звонким дребезжанием стекол в старых оконных переплетах и залихватским завыванием в печной заслонке, задвинутой хоть и полностью, но, тем не менее, пропускающей сильную струю холода, явственно ощущаемой в относительно теплой кухне. Женщина молча сидела за простым столом, покрытым чистой клетчатой клеенкой и машинально, перебирала в усталых от постоянной работы, руках, черно-белые фотографии с изображением родных и близких. Она, как будто, внимательно всматривалась в знакомые до боли очертания родителей и сына, но проницательный человек, глядя на нее, обязательно бы отметил, что сейчас в своих мыслях она далеко-далеко отсюда. Пожалуй, она переживает счастливую пору своей молодой юности и те радостные, незабываемые годы совместной жизни с мужем Андреем. В суровые годы, несмотря на все житейские трудности и невзгоды, они были по-настоящему счастливы, воспитывая сына Ивана. Любимый муж, дорожный мастер погиб на работе в результате несчастного случая, когда его накрыло крупными кусками породы при разработке одного из промышленных карьеров, откуда брали известь и доломит, предназначенные для столицы. Материал требовался в неограниченном количестве при строительстве новых зданий. Единственный сын Иван – рослый и сильный парень, на которого она возлагала все будущие надежды, мечтая, что он жениться на достойной, порядочной девушке и подарит ей несколько внучат, умер, от тяжелой продолжительной болезни две недели тому назад. В конце срочной службы во время разминирования гидроэлектростанции, осколками противопехотной мины, взорвавшейся под ногами его товарища, он получал серьезное повреждение позвоночника и головы. Чудом госпитальные врачи вытащили парня с того света, хотя, в первые часы взрыва никто и не думал, что он выживет. Год интенсивного лечения восстановил телесную чувствительность и работу сердца. Осколок снаряда, застрявший где-то в начале позвоночника, обездвижил полностью крепкого, сильного солдата, а сильнейшая контузия головы, когда его взрывной волной отбросило на каменную стену здания, никак ему не давала вспомнить, что с ним произошло, и чем он занимался до призыва. Консилиумом врачей Иван был комиссован из армии по состоянию здоровья и отправлен домой на «долечивание». При упоминании данного медицинского термина знающие врачи стыдливо отводили в сторону глаза, несмотря на то, что они многое повидали на своем веку «хорошего», и казалось, удивить их больше ничто не может. По-простому, выходило, что сейчас здоровье, а точнее его остатки, находятся в руках больного и, Господа Бога, который единственный может дать любому человеку, как жизнь, так и смерть. Юноша лежал в отдельной затемненной комнатке, все время на спине и вытянувшись во весь немалый рост с отросшей черной бородой и суровым видом напоминал аскетических праведников эпохи раннего христианства, давших строгие обеты ради спасения собственной души, а заодно и других людей. Глаза Ивана были, все время закрыты и на бледном, исхудалом лице все время выглядевшим суровым и строгим, все же иногда, временами, отражалась слабенькая улыбка, которой он встречал мать Екатерину Филипповну. На все задаваемые вопросы, касающиеся его здоровья Иван через значительные промежутки времени кратко отвечал «не знаю» и в последующем, дальнейшие вопросы оказывались тщетными и бесполезными. Он закрывал уставшие глаза и потом никак не реагировал на собеседника. Иногда, увидя его неподвижное тело, мать и навещающие ее родственники, и односельчане, зачастую думали, что Иван отошел в мир иной. Но внимательно присмотревшись к нему, и прислушавшись к слабому дыханию, можно было заметить, что он все же дышит и в не спешит покидать здешний мир. Сверстники и друзья, с которыми Иван провел детство и юность, когда его привезли домой после ранения, вначале забегали, чтобы навестить. Они полагали и думали, что прежние воспоминания помогут больному встряхнуться от длительной, болезненной спячки и повысить его активность. Но, тщетно. Все их старания: как-то растормошить Ивана оказались напрасными. И, поэтому, прошлые друзья, все реже и реже навещали его, а через полгода его вынужденной аскезы и вовсе перестали заходить к нему. «Зачем его зря тревожить и беспокоить, и расстраиваться из-за него. Будем надеяться на силы организма Ивана», – думали молодые люди, знавшие друга с детства. На Господа Бога они не надеялись, так как атеистическая среда, в которой они родились и выросли, не располагала к богословским и философским мыслям и размышлениям. Но на Божью помощь надеялись его мать и дядя – отец Фотий, постоянно и неустанно уповающий на высшие силы. Фотий и его племянница Настенька оказались в доме Екатерины Филипповны не случайно. Они в настоящее время вынуждены были скрываться от преследования Хватова и по совету Ульянова покинули прежнюю обжитую уютную квартиру. Хватов пока не нашел убежище беглецов, но зная его дотошность и настойчивость в розыскном деле, можно было не сомневаться, что рано или поздно милицейская «ищейка» нападет на их след. Поэтому, Фотий появлялся в доме сестры вечером, стараясь избежать случайной встречи с посторонними. Он остановился на постой в маленькой деревеньке в пятнадцати километрах отсюда. Оба – Фотий и Анастасия, по мере своих возможностей, старались облегчить телесные и душевные страдания Ивана, тщательно ухаживая за ним и вливая в пересохший рот больного настои целебных трав. Лечебные действия растений досконально изучил Фотий, рекомендуя прихожанам во время служения в Никольской церкви их повседневное применение. Настенька, ухаживая за Иваном, выступала в роли сиделки или «хожалки», как говорят в простонародье о женщинах, ухаживающих за престарелыми и больными. Шли дни. Не за горами было и наступление зимы, а здоровье Ивана ухудшалось с каждым днем. Он ничего не ел и за день выпивал кружку кипяченой воды. Раньше он произносил отдельные слова, хотя и не всегда полностью отражающие действительную реальность. Сейчас он совсем замолчал. Перед кончиной, он полностью открыл сухие затуманенные глаза и сказал наклонившейся над ним матери:

– Ты уж прости меня мама. Я виноват перед тобою.

Как она выдержала уход сына из этой, трудной и тяжелой жизни, Екатерина Филипповна до сих пор не могла себе ясно представить. После ухода Ванечки, она целый день провела в каком-то оцепенении, совсем не реагируя на утешительные слова племянницы Анастасии и брата Фотия, наблюдавшие печальные финальные сцены. Наконец, Фотий взял сестру за руку и тихонько подвел ее к кровати.

– Настало время полежать и отдохнуть Катя. Мы пока будем с Настенькой молиться о спасении души дорогого Ивана. А ты, не торопясь выпей моего отвара. Он хорошо успокаивает и укрепляет силы.

Через три дня Иван был погребен на местном кладбище, в семейной ограде, где ранее упокоился его отец. Верные Фотию прихожане все сделали по христианскому обряду, и Фотий в качестве иерея совершил отпевание. Но никого из соседей и жителей поселка, Екатерина Филипповна не стала извещать о смерти больного сына в силу различных причин, выполнение которые в то время было для нее невозможным. И сообщение властям, что ее сын умер от ран, отложили до лучших времен, надеясь, что Фотий, благодаря связям в определенных кругах, выправит матери медицинские документы. Священника хорошо знали за честность и справедливость многие известные доктора, и они всегда могли выправить ему нужные бумаги. Настенька, после произошедших печальных событий, жила вместе с Екатериной Филипповной, помогая разделить материнское горе, и стараясь помочь ей по хозяйству, так как пожилая женщина слишком много сил затратила, ухаживая за больным сыном.

Мария Истоминская очнулась от того, что чьи-то толстые, плотные пальцы проникли к ней за вырез тонкой белой блузы, надетой специально для встречи с Александром. Недолго раздумывая и не открыв до конца, ранее закрытые глаза, она, сильно двинула правой свободной рукой вверх, угодив в переносицу Хватова, совершающегося с ней подобные действия. Капитан не ожидал от Марии подобной вещи до сих пор не подававшей признаков жизни. Хватов, как и Пилипенко, оттолкнулся от девушки, выпустив изо рта отборную ругань не хуже старого ломового извозчика, которому недодал безденежный господин, обещавший заплатить в следующий раз.

– Машенька, дорогая моя! Прошу меня извинить за излишнюю вольность, которую я нечаянно совершил по отношению к тебе. У меня не было другого выхода, а тебе требовался свежий воздух и при том, как можно быстрее, потому что ты была без чувств.

– И для этого тебе потребовалось залезть мне под кофту?

– Да, что ты так говоришь, Маша? Я попытался расстегнуть пуговицы, чтобы освободить тебе грудь.

– Хорошо, Эдуард. Спасибо, что не оставил меня без помощи. Ну, а дальше, я постараюсь как-нибудь обойтись, без посторонней помощи. Эдик! Будет тебе известно, что я прибыла не к тебе, а к Александру Ульянову. Прошу мне откровенно ответить: где он находится сейчас и все. Больше мне от тебя ничего не надо.

Глядя на Марию, раскрасневшуюся от волнения и показавшуюся Хватову более красивой и привлекательной, какой она была раньше, он почувствовал внутри себя сильное возбуждение и вожделение к девушке. Ему понадобились немалые усилия, чтобы заставить себя не думать о подобных вещах. Хватову потребовалось закурить сейчас, у себя в квартире, одну из любимых папирос. Он курил не часто и прибегал к курению для снятия сильного нервного напряжения. Сделав несколько глубоких затяжек и чувствуя, что он полностью может контролировать свои действия, Хватов стал извиняться перед Марией за доставленные им неудобства:

– Не беспокойся, Маша! Я обязательно тебе расскажу, где может находиться наш общий друг, Ульянов. Но я бы предостерег тебя от встречи с ним. Свидание может нам всем дорого обойтись так как…

– Эдик ты говоришь туманно. Ты Эдик, больше не томи своими загадочными тайнами, – проговорила Мария. Мы здесь все старые знакомые и нам нечего друг перед другом разводить церемонии. Говори сразу, мне всю правду, какой бы она не была, и я думаю, что все пойму. И не надо считать меня красивой, избалованной девицей, предназначенной исключительно для утешения мужчинам. Я вовсе не такая, какой ты меня представляешь.

– Великолепно, моя дорогая, Машенька! С твоими несомненными способностями к декламации и к таким превосходным словесным оборотам, тебе в самую пору стать драматической актрисой и блистать в пьесах любого столичного театра. Но позволь тебе заметить, что наша жизнь скучнее и проще чем мы привыкли об этом думать в своих фантастических представлениях. Спустись с небес на землю, моя красавица, и прими все, что я тебе скажу, как реальность, с которой необходимо считаться и смириться. Твой Ульянов арестован и находится у нас в камере, в нашем отделе. Его обвиняют в участии в антисоветском заговоре вместе с другими сообщниками. Ну, а ты? Ты у нас образованная, и хорошо должна понимать, чем обвинение может грозить ему, а, возможно, и тебе самой. Недаром наш Пилипенко – полураздетый мужик (который задерживал тебя в коридоре нашего дома) пытался остановить тебя Машенька, как возможную сообщницу антигосударственных участников. Тебе понятно, какая угроза нависла над Ульяновым, да и тебе самой.

– Неужели все так слишком серьезно, Эдик? И разве ничего нельзя сделать, чтобы как-то помощь нашему Александру? И мне совсем непонятно: причем здесь я? Можешь ты мне толком объяснить?

– Ничего мы Маша с тобою не сможем сделать. Следственная машина набрала полный ход и ее никак, и никто остановить не может, при всех наших усилиях. Она все больше и больше увеличивает свою скорость и под ее колеса могут попасть разные люди, причастные или вовсе не причастные к данному следствию. Но когда люди оказались на пути разрушительной машины, тут может всякое случится. Мне думается, судя по моему многолетнему следственному опыту, что неприятности могут произойти и с тобою.

– Для чего ты, Хватов мне рассказываешь такие вещи, – всплеснула руками Мария. – Не нагнетаешь ли ты мне излишние страсти и тревоги? Но, мне, кажется, что от меня ты что-то хочешь добиться?

– Хочу дорогая Машенька добиться от тебя взаимности и любви ко мне. Признаюсь, что ты мне давно сильно нравишься, но я могу сказать тебе и больше: я тебя сильно люблю и жду не дождусь того момента, когда мы с тобою навсегда будем вместе.

Хватов, с незнакомым дотоле Марии исступлением и неистовством, обхватил девушку за плечи и принялся покрывать горячими губами лицо, шею, грудь, бормоча вслух: «я люблю тебя Маша». Наконец, овладев расстроенными чувствами и приведя их в относительный порядок, Истоминская с силой оттолкнула от себя Хватова. Он зашатался, чудом сохранив равновесие.

– Ты почему так поступаешь со мною, Эдик? Я тебе никак не ответила на твои высказывания, а ты сразу ведешь себя так, словно я давно твоя любовница. Так порядочные молодые люди не поступают по отношению к незамужним девушкам, пользуясь тем, что они более сильные и прямолинейные. Я буду честна с тобою. И скажу по правде, ты мне тоже раньше нравился. Но, сейчас, мое сердце принадлежит Ульянову. И, я буду всегда с ним, несмотря на его незаконный арест. А, сегодня я поеду к отцу. Пусть он нам поможет связями в этом темном и запутанном деле. Я, вижу Хватов, что ты спасовал перед всеми грядущими неприятностями и ничем не хочешь помочь человеку, которого ты недавно называл своим другом. Теперь я поняла, что вы никогда не были друзьями, а вас связывали непрочные, приятельские отношения.

Хватов стоял молча, не проронив больше не единого слова. «До чего же хороша Машенька в неподдельном гневе. Одно любование и все так естественно, так натурально, что если захотеть повторить происходящую сцену где-нибудь в театре, то никакому режиссеру не удалось сделать подобного Что же: пусть наша Машенька немного покрасуется в своем гневном порыве. Никуда она от меня после не денется. Когда мы с Соколовым уничтожим Ульянова, у нее останется единственный выход: найти спасение от всех свалившихся на нее бед в моих объятиях». Он с подчеркнутой вежливостью распрощался с Машей и поспешил с Пилипенко к полковнику, который с утра справлялся о нем.

– Хватов, тебе предстоит совсем не легкое дело, и сделать его надо без единого сучка и задоринки. Да ты Эдуард Николаевич расслабься. Не надо так тянуться передо мною и изображать усердного служителя закона. В предстоящем деле, которое я поручаю тебе и думаю, что ты его выполнишь блестяще, мы с тобою равны, хотя я по-прежнему являюсь твоим начальником. Выполнишь его хорошо, пойдешь на повышение и займешь мое место. При провале задания и плохом исполнении, ты уж брат извини, обеспечу трибунал: таковы у нас законы и правила игры. Повторяю задачу: надо доставить нашего арестанта в столицу для проведения дальнейшего следствия и наказания, что и будет указано в казенных бумагах. Но я думаю, впрочем, так же, как и ты, что лучше будет для всех нас, когда Ульянов не доедет до нашей столицы. Не исключена и попытка к бегству при конвоировании, или открытое нападение на наших сотрудников, вынужденных применить оружие. А, зачем я тебе рассказываю и поучаю, говоря о банальных случаях. Надеюсь и знаю, что ты неоднократно проделывал подобные упражнения над подследственными и прекрасно знаешь, как надо вести в критических ситуациях. Выедешь завтра с Ульяновым с утра. Возьми с собой офицера и двоих сотрудников из оперативной части. Я дам соответствующие распоряжения. Твоя задача: спровоцировать Ульянова на побег и ликвидировать его при попытке к бегству. Напоминаю, что событие должно выглядеть убедительно и натурально, да так, чтобы не одна комиссия (а, она появится после ликвидации изменника) не могла бы заподозрить что-либо с нашей стороны и тем, более, обвинить нас в халатности. Надо дерзкий побег Ульянова обставить так, что было бы и ежу ясно, что произошла ликвидация вражеского агента, попытавшегося сбежать из-под стражи. Все ясно, Хватов?

– Так точно, товарищ полковник! Разрешите выполнять ваше указание?

Хмурое, темное утро, с пронизывающим насквозь ветром и хлопьями липкого, мокрого снега, беспорядочно снующими в утреннем полумраке и быстротающими на сырой хваченной первым морозцем пожухлой траве. Наступил девятый час, но на улице было темно и, поэтому, Хватов задержался с выездом, внимательно осматривая автозак, на котором планировалась перевозка Ульянова. Убедившись в достаточном количестве бензина и моторного масла, он тщательно осмотрел состояние двигателя под капотом и остался довольным. «Техника исправна. Осталось доставить нашего арестанта». Приказав Пилипенко привести Хватова, он забрался в кабину машины, пытаясь более тщательно обдумать ход дальнейших действий. Хотя, планируемое отчетливо сидело у него в голове, тем, не менее, по собственному опыту, Хватов знал, что любая малейшая деталь, не продуманная до конца, может привести к неприятным последствиям и совсем неожиданным результатам. Александр Ульянов давно понял, какую роль в, так называемом, деле антисоветчиков, сыграл его бывший друг Эдуард Хватов. Мало того, что он явно действовал по личным карьеристским мотивам, он вдобавок, лишил всего привычного обихода жизни близких ему людей и, в первую очередь, любимую Машеньку. Ульянову грозила реальная угроза от Хватова и его подельников. Его непосредственный начальник, руководитель следственного отдела полковник Соколов тоже оказался карьеристом и подлецом. Опасаясь за себя и дальнейшее продвижение по службе, он не остановил Хватова в его гнусных намерениях, а напротив, поддержал афериста, обрекая Александра на явную гибель. Подталкиваемый сзади конвоирами, со связанными руками, Ульянов, подходя к открытой двери стального фургона, остановился рядом с Хватовым, который молча курил, наблюдая за посадкой арестанта.

– Ты подлец, Хватов, вместе с Соколовым! Творите вы неправедное дело и прекрасно понимаете, что сделали. А с тобою я обязательно встречусь и тогда я посмотрю: каков из тебя настоящий мужик.

По усмешке, выступившей на напрягшемся лице Хватова и по тонкому прищуру плотно сомкнутых глаз, выдававшее плохо скрытое презрение, Александр отчетливо понял, что не до какого военного трибунала и не до какого суда, он сегодня не доедет. «Выведут меня в поле, где-либо посредине пути, подальше от людских глаз, да и шлепнут на месте из наганов, объяснив начальству, что пришлось ликвидировать арестанта, так как им была совершена реальная попытка к бегству. «Вот и все! И на этой печальной ноте закончится моя земная жизнь, а злодеи, которые придумали и осуществили свои дьявольские замыслы, будут жить долго и процветать. Но не все так плохо, как мне кажется. Бывало и хуже. Хватит мне раскисать как баба или, вернее, женщина, от которой ушел очередной любовник. Сейчас, на кону стоит моя жизнь, и сегодня мне придется изо всех сил поднапрячься, чтобы суметь выжить».

Дорога до столицы занимала около четырех часов. Большей частью, она была выложена старинным булыжником, но ближе к столице дорога имела твердое покрытие. Александр сидел в железном коробе, где не было никаких оконцев, и он мог видеть впереди сидящих напротив друг друга конвоиров, нещадно курящих дешевый крепкий табак. Иногда, эти ребята, переговаривались между собой, обильно снабжая словесные выводы матерными словами, набор которых, судя по их размаху и диапазону, был внушительным, и мог вызвать неподдельную зависть истинному ценителю русского фольклора. Но Александра не интересовали побасенки своих тюремщиков, занятых неприличными любовными анекдотами, которые они рассказывали, перебивая друг друга. Но, иногда, кто-то из них обращался к зарешеченной дверце, за которой находился арестант, и неохотно открывая рот, цинично цедил сквозь плотно сжатые, прокуренные зубы:

– Как у тебя дела, капитан? Еще ты гнида шевелишься и живой. Но жить тебе скотина осталось совсем ничего. Вот когда наши «специалисты» пообломают тебя, то ты проклянешь день, когда появился на свет.

И далее, как обычно, следовала матерная фраза, где слова мать и тебя ети…виртуозно переплетались между собой. Хватов и Пилипенко, сидя в кабине, молчали всю дорогу. Каждый из них размышлял о своем, о том, что ему было ближе всего. Пилипенко раздумывал о том, что сегодня ему не удастся насладиться в объятиях вновь приобретенной любовницы – молодой, пышнотелой Люськи из милицейской столовой, где она устроилась на работу буфетчицей. «А, я обещал ей, что приду, сегодня обязательно и целую ночь, мы проведем вместе. Но, теперь, навряд ли встреча состоится. Из – за проклятого Ульянова, я должен лишиться неземных удовольствий, на которые я рассчитывал сегодня вечером. Чертов изменник и мое начальство. Пошли они все далеко на хутор, ловить бабочек вместе с моим начальником и Ульяновым». Он, непроизвольно, от наплыва подобных мыслей, широко открыл щербатый рот, и смачный плевок оказался рядом с блестящим хромовым сапогом Хватова.

– Ты что мне здесь Пилипенко творишь! Ты не на своем грязном хохляцком базаре, где лузгают семечки, где попало. Немедленно останови и вытри скотина здесь все тщательно. А это тебе урок.

И размахнувшись, как следует, Хватов от всей души приложился кулаком в живот лейтенанта. Пилипенко поневоле согнулся, и некоторое время жадно глотал холодный, осенний воздух, редкозубым, большим ртом, смахивающим на пасть щуки.

– Так будет лучше, Пилипенко. Сделаем пятиминутный перекур на воздухе, да и капитану нашему, как я полагаю, тоже надо облегчиться, а то, наверняка, он обоссал…, если не сделал еще большего.

И Хватов засмеялся неестественным, циничным смехом, своей, как ему показалось, удачной шутке.

– Выходи, Ульянов! Шевелись быстро, контра. Мне тоже надо сходить в кусты.

Он подтолкнул прикладом винтовки Ульянова и вывел его наружу. Пилипенко стал осматривать мотор арестантской машины, бормоча про себя различные ругательства направленных против всех и вся на этом свете, но, в первую очередь, адресованных Хватову, последствия удара, которого он ощущал до сих пор. Остальные сгрудились в кучу возле капитана и ждали его дальнейших указаний.

– Вы двое, ведите арестанта, куда следует. А остальные, пока пусть курят.

«Ребята! Кажется, мы и приплыли. Похоже, на конечный пункт моего назначения. Никто со мною дальше церемониться не станет. Пройдет две-три минуты и все – моя жизнь закончится. Надо именно сейчас попробовать уйти от конвоя, потом будет слишком поздно». Ульянов внимательно осмотрелся, как позволяли обстоятельства, и понял, что они стоят на заброшенной дороге, рядом с которой находились обширные карьеры, из которых прежде добывали песок и известь для новостроек столицы. Сейчас, бывшие разработки находились в запустении и не использовались, по крайней мере, последние десять лет. Развязав руки Александру, якобы для того чтобы он мог облегчиться, конвоиры подвели его к ближайшим кустам, тонко звеневшими обледенелыми ветвями в пронизывающих токах холодного северо-западного ветра. Один из сопровождающих его сержантов злобно произнес, цедя сквозь плотно сжатые губы каждое слово:

– Беги быстро, отсюда, парень! Не затягивай нам всю канитель. Давай беги вперед, все равно тебе не уйти от нас.

Он ударил прикладом винтовки в плечо Ульянова, давая понять, чтобы арестант поторопился прибыть на тот свет.

«Сейчас он выстрелит в меня» – решил Александр. Он наклонился вперед и пуля, пролетела как раз над тем местом, где секунду назад находилась его голова. Александр при маневре успел сильно ударить сжатым кулаком в живот своего палача и, больше не теряя времени, ринулся к чернеющей группе ветел и осин, чудом уцелевших при разработке щебеночного карьера. На что он надеялся в дальнейшем, Ульянов не думал, и в его действиях не было никакого расчета. Сейчас, им двигало одно инстинктивное, главенствующее чувство: избежать любой ценой одной из пуль, роем несущихся ему вслед. Он бежал зигзагами, как раньше учили в армии, чтобы избежать рокового для него выстрела и беглецу удавалось оставаться неповрежденным до определенной поры. Вскоре, Ульянов почувствовал, что левая нога словно одеревенела и потеряла необходимую скорость. «Сумели зацепить, сволочи. Но и сдаваться мне рано, не все кончено. Только бы успеть добежать до карьера, а там, мне куда легче скрыться от преследователей».

Крики милицейских, перемежающихся вместе с матерными проклятиями, стали громче и ближе. «Догоняют меня проклятые сволочи, но мы ребята посмотрим, сумеют ли они достать меня? Как у нас говорят: живы будем, не помрем». Александр напряг остатки всех ослабевших сил и через пару секунд оказался на краю обрывистого края одного из известняковых карьеров, стены которого представляли сплошные нагромождения различных обломков глины, песка, известняка, сломанных и поваленных деревьев. Но мало того: стенки карьера были не только пологие, но и отвесными, где торчали местами хищные зубы хаотично нагроможденной породы, удар о которой с высоты означал немедленную гибель. Наверху оставаться тоже было нельзя. Его преследователи через минуту обязательно окажутся рядом с ним. Александр спустил ноги вниз и, повернувшись лицом к стене обрыва, хватаясь руками за торчащие повсюду куски породы, заскользил вниз, обдирая в кровь руки и все неприкрытые части своего измученного тела. Он оставлял на камнях не только клочки одежды, но и распарывал при скольжении целые участки кожи. Дальнейшее продвижение вниз, которое никак нельзя было причислить к обычным методам спуска, а скорее всего, к экстремальным и сверхъестественным и грозило любому человеку увечьем или гибелью, метров через тридцать, было остановлено потемневшими массивными кусками металла, полузаваленными известковой породой. Не веря, что он до сих пор жив и цел, Александр, невзирая на боль, острую и жгучую, пронизывающуюся его тело, с трудом приоткрыл сквозь набухшие веки глаза и осмотрелся вокруг. Он остановился при вынужденном продвижении в пяти метрах от дна карьера, покрытого тонким слоем темно-черной воды, не до конца замерзшей, но уже схваченной по краям приличным ободком осеннего «сала». Александр смог отчетливо различить и преследователей, продолжавших стрелять сверху по его неподвижной фигуре. Так как Александр лежал в своеобразном укрытии, из-за неровного рельефа местности, попасть в него было затруднительно, но и возможно. Вероятность получить пулю от рикошета оставалось большой. Он лежал, вконец обессиленный, но мысли его продолжали оставаться четкими и ясными. «Мне надо как можно быстрее забраться под металл. Под ним меня никакой пулей не возьмешь. А повторить спуск, совершенный мной, никто из преследователей не решится».

Наверху, Хватов кричал своей команде, сгрудив людей над обрывом карьера.

– Ко мне ребята, самая пора закидать его гранатами. Пилипенко, быстрее тащи бомбочки сюда, да все, сколько их там есть.

Ульянов не слышал команд Хватова, но он твердо был уверен, что преследовали не оставят его в покое. Они до конца должны убедиться, что с ним все закончено. Время пока работала на него. Стало отчетливо смеркаться. Из серо-свинцовых туч, нависших над карьером, повалил густой с большими хлопьями снег. Фигуры его конвоиров стали совсем нечеткими. Пилипенко и сержант, отличающийся от всей компании тем, что он далеко и метко кидал гранаты, стали прицельно их метать в импровизированное укрытие Ульянова. Осколки свистели по сторонам, с оглушительным треском и громом ударяясь обо все, на что они натыкались. Ульянов подтянулся на плохо слушающихся руках чуть повыше, насколько хватило у него сил, и полностью вполз под обнаруженное им металлическое укрытие. Он плохо понимал, что с ним происходит. Глаза его ничего не видели от известковой пыли и земли, но все же он сумел прочитать по краю серебристо-белого металла надпись на церковнославянском языке: «Господи спаси и сохрани». Громадные глыбы, вывернутые взрывами, погребли под себя неустойчивую конструкцию, под которой сейчас находился Александр. Хватов и Пилипенко, несмотря на все усиливающий снегопад, отчетливо видели все происходящее.

– Все. Настал конец нашему контрику. Теперь точно ему пришла крышка. Несмотря на антисоветскую деятельность, парнем он был крепким и смелым. Но наши враги испортили его вконец. Не так ли, товарищ капитан?

Хватов молчал, с высокомерием смотря на лейтенанта. Что старается хохол Пилипенко ему объяснять, когда и без него все понятно. Дальше, не говоря ни слова, он вытащил из желтой кобуры лейтенанта наган и, внезапно, для всех, выстрелил, не целясь в бедро Пилипенко.

– За дело, лейтенант, чтобы ты поменьше молол ерунды своим непотребным языком. Да, ты не бойся. Рана в мякоть, затянется быстро. И запомните бойцы: арестант при побеге пытался убить нашего лейтенанта, но до конца не успел этого сделать. А всем вам и, в особенности, Пилипенко, я обязательно добьюсь того, чтобы вы получили денежные премии.

Вся компания угрюмо побрела к автозаку. Двое поддерживали с обеих сторон Пилипенко. Он подпрыгивал на здоровой ноге и, чертыхаясь на каждой кочке, медленно двигался вперед, мысленно проклиная Хватова и всех остальных начальников. «Только погодите немного ребята, и я обязательно расскажу, кому надо обо всем, что вы тут натворили. Вот только поправлюсь и примусь за тебя Хватов. Достаточно ты начудил на свободе. Посмотрим, как ты у нас запоешь, когда я настучу наверх о твоих подвигах». Поздней ночью вся группа вернулась в город. Несмотря на поздний час Соколов, сидя в кабинете, просматривал скопившиеся у него бумаги и документы, готовясь к скорейшему переезду в столицу.

– Так. Так! В целом Хватов сработал ты неплохо. Жаль, что пострадал Пилипенко, и изменник его ранил. Обязательно предоставь мне подробный рапорт обо всем. И не забудь отметить отличившихся бойцов. Я их обязательно поощрю. Сейчас, мы с тобою отметим законченное дело. День у меня был тяжелый, да и у тебя Хватов, я думаю, он был не простым. Возьми коньяк. Он хорош. Такого ты нигде не найдешь. И запомни капитан: теперь мы с тобою квиты. Если вздумаешь меня подсиживать и стучать наверх, что я не работаю, как надо работать достойному и честному чекисту, запомни твердо и знай: я тебя не пожалею. Один из конвоиров, который сегодня был с вами в поездке – мой человек. Он мне все подробности изложит письменно: как ты стрелял в лейтенанта Пилипенко. Никакая тогда защита сверху, Хватов тебя не поддержит. Зачем я тебе подробно все объясняю на пальцах? Ты капитан, у нас парень неглупый, если меня заставил считаться с тобою и не пожалел своего лучшего друга, который, как ты превосходно знаешь ни в чем не виноват. Если будешь молчать скотина, гарантирую тебе мое место. Но, начнешь возникать и расставлять мне различные уловки, берегись, капитан. Сотру тебя в порошок.

Глава 8

Александр очнулся от ощущения, что сейчас он перестанет дышать. В груди все замерло, и все было так стиснуто, что он не мог сделать свободного вдоха. Его сердце бешено колотилось и, порою, ему казалось, что оно может остановиться в любое время. Ульянов был сплошь покрыт кусками породы, известняка и земли. Но, Слава Богу! Голова и его плечи оставались относительно свободными от всех ненужных наслоений, нагруженных на нем. Медленно продвигаясь вперед и чувствуя, что в любой момент от перенапряжения у него может остановиться сердце из-за нехватки воздуха, он, теряя последние силы, дополз до неровного отверстия снаружи завала. Ульянов долго и жадно вдыхал холодный, ночной воздух, опьяняющий и ударивший ему в голову, словно старое, выдержанное вино. Вначале он не понял, где находится, в каком месте и почему в таком плачевном положении. Но, постепенно, последние события, происшедшие с ним, всплывали у него в не совсем ясном сознании, и он понял, что чудом избежал верной гибели. Вокруг него было тихо, словно здесь не происходило никогда никаких событий. Временами, ему казалось, что все оставалось неизменным в течение многих лет, и что, он, следователь Ульянов является одним из многочисленных элементов или предметов, какой-то составной частью, странного «неземного ландшафта» простиравшегося вокруг. Он не чувствовал холода, но чувствовал, что его руки и, в особенности, ноги, прижатые породой, начинают неметь и терять чувствительность.

«Мне надо отсюда выбираться. При задержке, хотя бы на полчаса, я могу остаться лежать навсегда». Ульянов начал медленно выбираться из-под завала, но дело шло медленно и туго. Зрение обрело прежнюю четкость. Мелкие снежинки непродолжительное время свободно висели в ветровых потоках, пересекающихся между собою, опускаясь, а порою, и поднимаясь вверх, но, после, они неизменно опускались и ложились на своих соседок, которые густым, толстым слоем покрыли и сгладили все выступающие неровности заброшенного карьера. Метровый слой известки, земли и снега нависшего над Ульяновым, освободившегося из-под своего невольного укрытия, неожиданно пришел в движение и с шумом и треском заскользил вниз, увлекая за собою и Александра. Он при падении получил сильнейший удар от ударившей его известковой глыбы с дальнейшей потерей сознания, которое и до этого эпизода было не полностью восстановлено.

От рабочего поселка и до карьера, где происходили описанные события, было не более двух километров. В домике, в котором проживала Екатерина Филипповна, вместе с племянницей Настенькой, отчетливо были слышны и выстрелы, и приглушенные разрывы гранат. «Неужели снова кого-то расстреливают. Вроде бы прошли лихие времена» – подумала она. Пожилая женщина, когда была совсем юной девушкой, в двадцатых годах служила сестрой милосердия в одном из красноармейских отрядов и, естественно, она не только слышала, но и видела, как падают люди от пуль и разрывов снарядов. «Почему стреляют у нас в карьере? Слава Богу, у нас на дворе не годы гражданской войны», – размышляла она над приглушенными звуками, доносившимися до них. Случилось нечто трагическое и необычное. Екатерина Филипповна не могла оставаться спокойной к происходящим событиям. Она хорошо поняла и усвоила для себя истину: в земном мире ничего случайного не бывает, и быть не может. «Все происходящие события, как в целом мире, так и в любой, отдельно взятой местности и в семьях, незнакомых друг с другом, теснейшим образом обязательно связаны и переплетены между собою. Нам, порою, происходящее неизвестно, но может быть для нас неизвестность к лучшему, чтобы мы не могли зря расходовать нервные силы и энергию. Люди, познавшие и испытавшие горести, страдания и смерти близких и страшные, хронические заболевания, поражающиеся их родных, задумываются о связи их страданий с другими, казалось бы, вовсе случайными событиями. Наиболее опытные из них, отчетливо и ясно понимают вселенскую связь событий и явлений».

Было темно, когда Екатерина Филипповна и Настенька направились к местам, где часа два тому назад раздавались выстрелы. Выпавший по щиколотку молодой снег смягчал и сглаживал все неровности дороги, ведущей к карьеру, но одновременно и затруднял их продвижение вперед. Дорога была хорошо знакома, так как местные часто ходили в карьер, собирая доски, остатки высохших деревьев и прочий древесный хлам, использовавшийся в качестве топлива для обогрева домов.

– А зачем нам понадобились санки, тетя Катя? Снега совсем мало, везти будет тяжело.

– Это Настенька для людей, которые могут нам случайно встретиться и будут любопытствовать у нас: что вы здесь делаете в позднее время? А мы им покажем на наши саночки, и тогда любопытным станет ясно: мы за деревянными ящиками для нашей печки собрались. Но, на самом деле, дорогая Настенька, я всем сердцем чувствую, что они нам могут пригодиться. Мало ли кто там может оказаться в беде и ему потребуется наша с тобой помощь. А, если и никого в старом карьере не окажется, тогда мы найдем и погрузим на санки каких- либо досок. Мы с тобою не только прогуляемся перед сном, но и топливо для нашей печки добудем.

Незаметно для себя, рассуждая о необходимых житейских нуждах и как лучше с ними справится, Екатерина Филипповна и Настя подошли к месту, где обычно чистая и протоптанная многочисленными походами местных жителей дорога, сейчас была завалена различными кусками породы, глины и земли и они в хаотическом беспорядке смешались вместе.

– Настенька! Кажется, мы пришли и попали туда, куда и хотели. Давай внимательно и не торопясь осмотримся. Может кто-то из людей попал под завал? В нашем карьере всякое бывало. Смотри внимательно кругом и, самое главное, сейчас, надо слушать. Может кто-либо из заваленных и подает нам звуки?

Снег, к ночному времени прекратился. Стены карьера, большей частью покрытые снежным покровом, давали тусклый, но достаточно видимый свет, который давал возможность осмотреться вокруг. Стояла удивительная тишина, какая бывает в отдаленной деревушке, которую не постигли и не настигли блага городской цивилизации. Неясный, но отчетливо слышимый стон раздался рядом сбоку завала.

– Кто-то там все же есть, – рассудила Екатерина Филипповна. – Ты, доченька, не робей, а делай то, что я буду делать. Для начала откинем большую глыбу, она нам все последующие обломки закрывает.

Тяжеленная известковая глыба, с большим трудом, но совместными усилиями была откинута в сторону и дальше дело пошло быстрее. Стоны неизвестного человека, по голосу напоминающий мужской, по мере спасательной операции, становились все более отчетливыми и близкими.

– Сейчас, Настенька, нам с тобою надо действовать аккуратнее и, главное, быстрее. Давай откинем в сторону следующую глыбочку. Умница. Хорошо. На очереди следующая и мы дружно возьмемся за нее. Минут через десять Александр, полностью освобожденный от всех нагромождений, которые были на нем, попал в надежные руки спасительниц. Он был без сознания и. временами, из его поднимающейся и опускающейся груди, указывающей, что он жив, раздавался протяжный, хриплый стон. Вся одежда, сапоги и лицо были покрыты кровью и толстым слоем извести и земли. Кровоточащие раны раненного человека были разбросаны по всему телу. Часть повреждений покрылась слегка затвердевшей кровяной коркой, а из других – медленными струйками вытекала кровь. Взглянув на лицо Ульянова, Екатерина Филипповна чудом устояла на своих, правда, пожилых, но крепких для ее возраста, ногах. Для удивления имелись все основания. Перед нею лежал в промерзшем, холодном карьере ее единственный и незабываемый сын Иван, которого привезли домой из армии после тяжелых ранений, посчитав его безнадежным и неизлечимым. Но все нахлынувшие и захлестнувшие ее целиком чувства любви и жалости к сыну, появившиеся у Екатерины Филипповны перед видом несчастного, молодого человека, через короткий промежуток времени, сменились ее четкими и ясными указаниями.

– Надо Настенька нам с тобою поторопиться. Может быть, мы его и вытащим, но нам надо спешить. Бери его за ноги и так, аккуратненько, кладем на санки. Ну, а теперь, вперед.

Обе женщины поспешили обратно, с трудом передвигаясь по рыхлому снегу. Узкие полозья саней местами касались каменистой поверхности дороги, и тогда им приходилось прикладывать большие усилия, чтобы пройти трудный, неподходящий для санок отрезок пути. Но и останавливаться им для отдыха, на короткое время, тоже было рискованным делом из-за состояния раненого. Его стоны, по мере продвижения вперед, становились все реже и короче, а бледное, осунувшееся лицо иногда пронизывали страдальческие гримасы боли. Была пройдена большая часть пути, как будто осталось совсем немного до спасительного крова, но Настенька полностью выбилась из сил.

– Все! Больше не могу. Сейчас сердце у меня выскочит из груди. Тетя Катя! Делай со мной, что хочешь, но, я пока, дальше не могу идти.

– Хорошо, Настюша. Отдохнем минут пять и вперед. Мы с тобою дома отдохнем. Там у нас времени будет предостаточно. Бедненькая ты моя. И зачем нам с тобою страдания, которые мы сейчас испытываем?

– Дорогая сестра, испытания требуется всем нам для очищения наших душ от всей телесной, ненужной скверны и, прежде всего от гордыни, которая незаметно оседала и оседает на нашей душе в течение прожитых лет. Вы все думаете, что гордыня к вам не имеет никакого отношения. Мы, дескать, безгрешны. Нет, дорогие мои, кто так говорит, тот сильно ошибается. Все испытания и, тем, более, страдания, выпавшие нам, идут нам во благо.

– А, это ты, дорогой брат! Как же ты сумел к нам так тихо подойти, что мы и не заметили. Я раньше никогда не обижалась на свой слух.

– Хватит нам Катя говорить о пустяках. Давай, я повезу болящего, а вы мне поможете, – и Фотий скоро повез Александра к домику Екатерины Филипповны. – Скажи мне брат, как ты догадался искать нас, именно здесь? Я никому из соседей не сообщала, что буду в карьере. Как ты умудрился найти нас?

– А, я Катюша, увидел следы санок, идущие по дороге. И, сразу подумал, что не зря же моя сестра собралась неизвестно куда, да еще на ночь глядя. Что-то в карьерах случилось необычное. И, как вы видите, недаром я вас искал. Да, что я стал хвалиться перед вами, видать и во мне гордыня взыграла.

Фотий перекрестился и дальше шел молча с серьезным и суровым выражением лица, шепча про себя покаянные молитвы. Уложив раненного на кровать, где совсем недавно находился Иван, и полностью раздев Александра, отец Фотий и Екатерина Филипповна тщательно осмотрели его. Все тело Ульянова было изранено и кровоточило в местах, задетыми осколками гранат. Но сильного, серьезного кровотечения, представляющего угрозу для жизни при не профессиональном, но тщательном осмотре обнаружено не было.

– Ну и ладно, Катенька. Мне думается, что наш раненный, возможно, и выкарабкается из передряги. Он совсем молодой, а хватил лиха. Катя, перед нами следователь, который вел мое дело и освободил меня от дальнейшего преследования. Звать его, дай мне Бог памяти, Александр Ульянов. И, поэтому, мы с тобою Катенька, как истинные православные, должны его выходить любой ценой. Скипятим много воды и я займусь его лечением своими травками, благо я сегодня захватил их с собою. Видно Господь знал, что они сегодня нам пригодятся. Выну из сумки травку снимающую боль. Другая – успокаивает и сон дает. Слава Богу, что наши отцы кое-что передали мне из своих секретов. Запомни Катенька: хотя его преследовали и думают, что он погиб в карьере и завален обвалившейся породой, но мы должны быть сейчас с тобою крайне внимательны и осторожны. Во имя твоего погибшего сына мы назовем его Иваном, тем более что внешне он на него похож и черты лица схожи. Наши соседи по поселку, как я полагаю, вовсе не заметят никакой в нем разницы. Когда к нам объявятся различные посторонние из органов и станут наводить справки о молодом человеке, то мы им покажем документы нашего Ивана и, как я полагаю, дальше они не станут возиться с раненным. Пусть твой сын Иван, которого наш Господь призвал к себе, послужит на Земле одному праведному делу: спасению жизни молодого человека. И нам с тобою, дорогая сестрица, придется сегодня основательно поработать. Вот смотри: он пришел в себя, и произносит непонятные слова. Пойду я, приготовлю нового отвара, а ты побудь с Настенькой рядом. Мало ли что может случиться с нашим больным.

Ближе к утру вновь пошел снег, падающий крупными, не тающими хлопьями, обычно выпадающими в середине зимы.

– Наконец, и пришла к нам матушка-зима, с долгими темными ночами и короткими деньками. Нескоро мы дождемся тепла и нашего солнышка. Но при тщательном разборе событий все происходит неслучайно. И я полагаю, что сегодня все наши следы так замело, что ни одна ищейка их никогда не обнаружит. Нам остается только выходить нашего Ивана, так мы все будем называть бывшего следователя, – заметил Фотий в конце длинной, беспокойной ночи.

Две недели Ульянов не приходил в сознание. Первое время, он метался на деревянной кровати в горячечном бреду, выкрикивая вслух слова, малопонятные окружающим. Но, при внимательном прослушивании, казалось бы, ничем не связанных между собою слов, все же можно было понять, что чаще других, он упоминал: Мария, Хватов и работа. «Видать крепко засела в голове у нашего Ивана неизвестная Машенька, если больной, находясь на грани жизни и смерти вспоминает ее так часто. Кем она ему приходится? Знакомой девушкой, сестрой или может матерью? Нам приходиться только догадываться. По существу мы о нем ничего не знаем, кроме того, что узнал о нем батюшка Фотий. Когда же он достаточно поправиться, а исцеление может занять не малый промежуток времени, тогда я буду знать про него значительно больше, чем сейчас» – раздумывала Настя, смачивая полотно целебным настоем и прикладывая ткань к израненному лицу страдальца. Выздоровление шло своим чередом. Раны на теле затягивались. Лицо стало чище, и кожа стала выглядеть более молодой и здоровой, но поперечный рубец, проходящий под волосистой частью головы, был по-прежнему багров и воспален. На лбу Ульянова была хорошая отметина от одного из осколка гранаты, и служащая причиной длительного беспамятства, в котором сейчас и находился новый Иван.

Отец Фотий, перепробовал все известные ему средства и травяные настои, но домашнее лечение только замедляло дальнейшее течение опасной раны на голове, но никак не способствовало ее дальнейшему заживлению.

– Исход в дальнейшем будет зависеть не от нас, а от нашего Господа. Вы: Катя и Настя, по-прежнему, со всем старанием ухаживаете за больным, а мне пора отлучиться по церковным делам. Оставаться мне здесь в настоящее время опасно. Напоминаю вам, что если кто будет интересоваться больным, объясняйте им, что перед ними Иван. При возникших сомнениях в его личности скажите, что сейчас у него идет обострение болезни и не исключено присоединение к старой раны неизвестной инфекции, возможно, заразного начала. Я полагаю, что услышав страшные слова, мало кто, из любопытствующих, рискнет докапываться до истины, до самого дна: кто здесь лежит на самом деле? Для подтверждения слов, я оставляю вам медицинскую справку, подписанную известным врачом-инфекционистом. В ней написано, что непосредственное, прямое общение с нашим больным представляет реальную угрозу для жизни. Ну, а вы все не заболели от него потому, что за время длительного общения с больным приобрели значительную невосприимчивость. Ну, а как с ним будет дальше, вы и знать не должны. У вас чисто женские заботы и хлопоты, а не обширные медицинские знания.

– Спасибо тебе брат за все, что ты сделал для нас с Настенькой. Буду стараться вместе с ней выполнять в точности и аккуратности все указания. Да и сам береги себя, – и Екатерина Филипповна обняла Фотия, и подарила ему, теплый, благодатный поцелуй, сравнимый по силе с материнским, когда сын отправляется на поле брани, и возвратится ли он обратно домой, никому не известно.

Александр пришел в себя неожиданно для ухаживающих за ним женщин. Можно было подумать, что некая, внутренняя, дотоле плотно сомкнутая пружина, находившаяся где-то внутри его головы, по своим неведомым законам, внезапно разжалась и поток сознания заключенный в некую, невидимую, но плотную оболочку вырвался, наконец, наружу.

– Вы кто такие будете, и где я сейчас нахожусь? – проговорил Александр тихим, слабым голосом, но четко выговаривая все слова. – Я не знаю, как я оказался здесь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.