Ирина Шевцова
Дятел у меня в голове. Жизнь с мигренью

Зачем мне это надо?

Если вы читаете эти строки, то мне удалось избавиться от напасти по имени Мигрень. И значит, что я даю себе право поделиться с вами своим опытом, поддержать, вдохновить, помочь…

Перечитала и задумалась. Начало, как у состоявшегося самоубийцы.

А может, я уже могу рассказать о том, как долгие годы, уже почти 25 лет, испытывая постоянную головную боль, я:

– сохраняю в себе радость жизни,

– люблю свою семью и не допускаю, чтобы моя боль разрушала наши отношения,

– стала отличным специалистом, реализовала массу проектов,

– написала 8 книг,

– научилась зарабатывать деньги,

– построила с мужем дом,

– объездила десятки стран,

– научилась многому и не позволила Мигрени завладеть моей жизнью!

Да, я решила написать эту книгу прежде всего для себя – чтобы понять и, может быть, через понимание и принятие, попрощаться с той, которая меня мучает. Может быть. А может и не быть – в этом случае я все равно в выигрыше. Потому, что я стану еще сильнее. И если мне суждено всю жизнь прожить с дятлом в голове, так пусть он станет ручным, что ли….

Все эти годы меня не покидает ощущение, что люди, к которым я обращаюсь за помощью – врачи, целители, психотерапевты, консультанты, ясновидящие и т. д. просто не понимают что такое Мигрень. Они не осознают ее многоликости, коварства, как и силы моих мучений. В лучшем случае – сопереживают, что тоже немало. Но никто особо не вникает, все ищут кнопку, на которую можно нажать и боль прекратится. Типа, эта кнопка точно есть, ее просто еще не нашли предыдущие целители. Или вообще не заморачиваются поиском и просто сосредотачиваются на том, чтобы на время отключить боль. Тоже неплохо, иногда готова отдать что угодно, лишь бы получить передышку. Но цена оказывается такой, что начинаешь сожалеть об опрометчивости своего желания…

И так, помочь себе могу только я сама – это убеждение на сегодня. Я открываю забрало. Мне надоело с тобой биться. Я хочу с тобой поговорить.

Как я впустила Мигрень в свою голову

Несколько раз у меня были попытки рассказать людям, которые брались меня лечить, как все началось. Пару раз мне это удалось, но по ответной реакции визави я понимала, что для него это просто так, вступление, мало что означающая информация. Психотерапевт пытался стразу приступить к анализу, стал задавать вопросы, а мне надо было просто рассказать. Рефлексия – важная часть психологического здоровья, это я говорю как специалист. И да, нам важно, чтобы нас слушали. Говорить в пустоту тоже можно, но надо иметь навык – не видя глаз, не встречая одобрения, не получая ответной реакции человека, сидящего напротив, говорение очень быстро иссякает. Написать – это тоже рефлексия. Но тоже важно чувствовать, что рано или поздно ты покажешь свои записи кому-то, может быть одному, самому близкому, а может быть многим, и даже незнакомым, в зависимости от смелости открыться и доверия к людям. Я уже много лет работаю психологом, привыкла воспринимать себя, как рабочий инструмент, для меня второй вариант более приемлем. Я рассказываю себе, какому-то своему внутреннему собеседнику, но уже сейчас знаю, что этим собеседником станете и вы.

И так, осень 1993 года. Могла бы даже запомнить дату, я тот период помню очень хорошо, он исчислялся возрастом моего сына. Многие мамы знают, каким выпуклым становится время после рождения ребенка и по мере его роста. Все, что происходит с ним – опрелости на ножках, первая улыбка, переворот на бок, первые распевные звуки (гуление) и слоги (лепет), проблемы с животиком, прогулки, прикормы…. Все, все это становится твоим внутренним кино, которое можешь прокрутить в любой момент.

Наш с мужем ребенок был очень долгожданный, его появлению предшествовало 6 лет неустанной борьбы за то, чтобы он появился. Лечение бесплодия и в наше время – штука трудная и непредсказуемая. А в 90-е это вообще был подвиг. Врачи, не имея знаний и средств, действовали методом «тыка», все способы были новаторскими и женщины того периода стали первыми подопытными использования гидротубации, пластики труб, сильных гормональных препаратов, процедуры ЭКО. И мы шли на это с готовностью. Мне было 26, когда я родила, это значит, что молоденькой девочкой я пустилась во все тяжкие, иногда встречая откровенное пренебрежение со стороны врачей: «Ты, дура, какое бесплодие в 20 лет? Приходи лет через 10, тогда поговорим».

К счастью, это были первые годы рыночной экономики, и медицинские кооперативы росли, как грибы. Мне удалось не попасть на шарлатанов, я их как-то сразу чувствовала, и найти тех, кто действительно мне помог. До замужества вообще не припомню, чтобы испытывала физическую боль, я была щуплой и на вид слабой, но не болезненной девочкой. И вот, первое столкновение с болезненными процедурами. Ты ложишься в больницу не испытывая никакой боли (у большинства женщин с диагнозом бесплодие ничего не болит), тебя начинают лечить и терзать твое тело. Я на это шла, упорно, подчинив цели родить ребенка всю свою жизнь в то время. Муж мог только поддерживать морально и зарабатывать деньги на лечение. Казалось, что с желанной беременностью сразу наступит счастье. Но наступил страх. Огромный, постоянный, затмивший собой все остальные чувства. Страх потерять того, кого так хотела – своего ребенка. Сейчас моему сыну 25 лет. Очень бло бы здорово, если бы в то время явилась мне добрая фея и на блюдечке с золотой каемочкой показала сегодняшнее будущее – вот смотри, он взрослый парень, с ним все в порядке. Может быть тогда я смогла бы просто радоваться и чувствовать счастье? Но я помню только ежедневное, ежеминутное напряжение.

Сынок рос, а я пыталась быть супер-мамой. Для полноты картины: весила я тогда 43 кг, кормила грудью, но у сына был страшный диатез (последствие материнской тревожности, как я поняла позже, когда стала детским психологом), я сидела на жесткой диете. В стране голод, еда по талонам, детское питание и сухое молоко из гуманитарной помощи. Муж ходит на работу, но не получает зарплату уже много месяцев. Перебивается халтурами, чинит все, что включается в розетку. Люди предпочитают расплачиваться водкой. Он не пьет, приносит домой бутылки, их можно продать или обменять. Я постоянно хочу есть и спать. Ребенок спит очень мало и беспокойно. Так проявляется детская невропатия – последствие моего состояния во время беременности.

На улице темно, холодно и постреливают. Вся страна тогда была «улицей разбитых фонарей». И я из последних сил пытаюсь реализовать свои мечты «вот когда у меня будет ребенок» – гуляю по режиму, улыбаюсь и разговариваю, играю и пою песенки, бассейн с 6 месяцев, кубики Зайцева с года, пестушки-потешки и рисование пальчиками. Но мне хочется забиться в нору и тихо выть. Каждое утро, пока сынок еще не проснулся, я стою у окна и плачу. Я одна и мне очень плохо. Саша уходит, когда мы спим, и приходит, когда я укладываю Даню спать. Есть телефон, я иногда звоню подружкам, но после рождения ребенка наши жизни очень отличаются, говорить не о чем. Новых подруг «из песочницы» я еще не завела.

Однажды приехала мама, увидела мое состояние и сказала мужу: «Саша, привези Иру ко мне, пусть хоть отдохнет немного». Слово «отдохнет» вызвало слезы. Я пробыла у мамы неделю, потом побежала на почту звонить мужу и просила нас забрать домой. Мама, вырастив трех детей сама, просто не умела помогать, не считала нужным наверное. Да, она кормила меня, стирала ползунки, но мне надо было, чтобы кто-то иногда забирал у меня ребенка и давал мне возможность просто опустить руки. Или просто поспать одной. Иногда выручала младшая сестра, Даня с ней оставался охотнее, чем с бабушкой.

Я, как зомби, толкала в феврале коляску по нечищеному снегу и плакала все чаще, но тайком, не жалуясь. Это была послеродовая депрессия¸ самая настоящая, со всеми классическими симптомами. Помню как я, до дрожи, хотела шоколада. Он продавался в киосках, но у нас было очень мало денег. Я экономила на всем и покупала самую маленькую шоколадку, батончик, и отламывала по кусочку целый день. Знала количество кусочков, жила от кусочка до кусочка. Этот спрятанный батончик был моим якорьком, удерживающим меня на поверхности. Еще я старалась перед сыном: он не должен видеть слабую мать. Если я буду лежать и плакать, то… ну, в общем я знала уже, что происходит в жизни ребенка в первые годы, как складывается мироощущение, доверие, самооценка. Я улыбалась и играла активную, жизнерадостную маму.

Позже, на консультациях и тренингах, стала замечать у людей эту депрессию с улыбкой, распознавать ее, понимать. Единственный человек, которому я показывала свои слезы, был муж. На первых порах он жалел, пытался помочь. Но депрессия – очень мощная воронка, она втягивает в себя всех, кто находится рядом. Видимо, он чувствовал это интуитивно, дома бывал все реже, стал брать халтуры по выходным. Деньги конечно же были нужны, но поддержка была нужна больше. Её не было. Так два самых близких мне человека – муж и мама, люди, на которых я рассчитывала, оставили меня один на один с моей болезнью. Не сочли нужным, не оценили происходящее, не почувствовали боль, заботились о себе? Наверное, все вместе.

Поле было вспахано, осталось только дождаться семени, которое в него упадет. На такой почве – усталости, душевной боли, одиночества, обиды, могла вырасти любая болезнь. Мне досталась Мигрень.

Я смотрю на все произошедшее глазами моей мамы. Она прожила очень нелегкую жизнь, её лозунг – это борьба. Не поддаваться трудностям, сопротивляться, побеждать. Рождение ребенка – какая же это трудность? Обычное дело, она троих вырастила, и мужа любящего рядом не было. Глазами моей мамы – худая, изможденная, задерганная дочь наконец то обрела счастье материнства. У мамы на тот момент были еще свои дочери-подростки, трудная работа, собственные проблемы. Да, она могла бы помочь, поддержать, но не считала нужным. Потому что ей никто никогда не помогал. Моя обида – моя проблема. Как и моя головная боль.

Я смотрю на все произошедшее глазами мужа. У него второй брак и очень тяжелый опыт расставания с первой женой. Там осталась дочь, которую у него забрали. Он переболел душой, я это знала. И как след той, больной любви – не привязываться. Потому что, если опять отнимут, пережить эту боль еще раз не по силам. Да, он хотел и очень ждал нашего сына. Он был с ним ласков и внимателен. Но он не стремился домой. Там была я – со слезами и претензиями, горы нестиранных ползунков и ребенок, обычно капризный к вечеру. Помню, что каждый день я просила: «Приди, пожалуйста, пораньше». Он обещал и называл время. И у меня внутри включался таймер, отмеряющий мои силы ровно до назначенного часа. Проходил очередной тяжелый день, стрелки часов очень медленно ползли, и все… Ровно в это время мой завод заканчивался и я падала на диван. Я была тряпичной куклой, способной только лежать, тупо смотря в потолок. А Саша не приходил. Каждая минут была пыткой. Сынок хотел играть, требовал моего участия, его надо было кормить, купать, укладывать спасть. Ему надо было улыбаться и с ним разговаривать. А мне хотелось орать. Громко. Биться в истерике. Разнести весь наведенный в квартире порядок, запустить в стену тарелку, которую я приготовила мужу для ужина, шибануть об пол кастрюлю с супом, разорвать его рубашку, на которую я сегодня пришивала пуговицу. И схватить вот эту спицу, из яркого клубка, который должен стать шапочкой для сына, и всадить вебе… в ногу? В живот? В голову! Чтобы заглушить психическую боль физической… Он приходил, когда Даня уже спал. А у меня не было сил на истерику. И опять текли слезы. Молча. Надо было хоть немного поспать. Скоро заплачет сынок, вдернет меня из сна, и я буду ходить по темной квартире, и качать, и что-то петь. А муж будет спать, потому, что ему завтра на работу.

Я не только вспахала поле, я его еще удобрила – приходи Мигрень, посмотри, как легко здесь дать всходы, как мощно и плодоносно ты будешь здесь расти… Я была молода и глупа, и никто не сказал мне тогда: береги себя. Да, может быть, я бы и не услышала. Я погибала, сил становилось все меньше. Голод и отвращение к пище, желание спать и бессонница, стремление изо всех сил изображать счастье.

Я выторговала у мужа кусочек свободной жизни – записалась на шейпинг. Было тогда такое модное занятие. Женщины приходили худеть под музыку. Я просто убегала из дома раз в неделю. Милая, красивая девушка Ирина, наш тренер, определила на глаз недостаток мышечной и жировой массы, разработала для меня комплекс «с высоким пульсом» и попросила принести список всего, что я ем. И потом удивлялась названиям блюд – «зразы куриные с грибами», «гурьевская каша», «оладьи из кабачков». Готовила все это я, женщина с маленьким ребенком, с талонами на продовольствие, без помощи и поддержки и с почти полным безденежьем. Зразы куриные – очередь полтора часа за фаршем, стояла с коляской на улице и смотрела, как движется за витриной женщина, за которой я заняла. Грибы из собранных запасов, еще во время беременности. Гурьевская каша – это просто в горшочке и в духовке, и горсточка изюма из запасов, и ложечка меда… И так все: одежда ребенка – невозможно надеть фиолетовый комбинезон с зеленой шапочкой, это не красиво, надо связать желтенькую, а перед этим распустить старый свитер; порядок в доме, игрушки своими руками, отглаженная одежда мужа.

На себя не хватает сил, катастрофически – денег. Я покупаю за 30 рублем краситель для тканей и крашу, варю в ведре, шерстяное платье маминой молодости. Оно красное, но выцвело и потерлось на швах, я его выкрашу и буду носить. Мне в нем неудобно – у мамы была другая фигура, но это все равно обновка. Я очень чувствительна к красоте, чувствую себя страшной, некрасивой, патологически худой. У меня нет современной одежды, я понимаю, что весь мой гардероб из прошлой жизни – это не модно, висит на мне и болтается. Я унижена, но делаю вид. И борюсь, я же дочь своей матери – мне надо бороться. Хожу на шейпинг, и делаю упражнения на тренажерах «с высоким пульсом». У меня появились подружки в песочнице, на шейпинге. Я держу баланс. Но я его потеряю, в одночасье, и долго, мучительно буду вылезать из этой ямы.

Та самая ночь

Осенняя ненастная ночь 1993 года. В комнате полумрак, горит настольная лампа, которую я включаю по ночам, чтобы переодеть ребенка, памперсы уже появились, но нам они недоступны. Сынок спит. Мне бы тоже уснуть, но для меня это немыслимо – я не нахожу себе места от страха. Муж пообещал вернуться в 9 часов вечера, уже ночь, а его нет. Да, это случалось уже неоднократно, он опаздывал на час-полтора, но такого, чтобы его не было дома ночью, еще не случалось. У меня одна мысль и она ужасна. Я не могу себе представить, как он может так задержаться не предупредив! Я кружу по квартире, душу в себе слезы, не нахожу места беспокойным рукам. Я вся превратилась в слух – вот –вот, сейчас я услышу гул его машины, потом все затихнет, хлопнет дверца и через пару минут раздастся скрежет ключа в замке.

До сих пор, спустя 25 лет, моя память хранит эти звуки. После этого мое состояние менялось – из страха я мгновенно попадала в злость. Он мучает меня, не выполняет обещанного, обманывает, а я ничего не могу с этим сделать… Но в ту ночь я готова была простить ему все, лишь бы он вернулся. Бросаюсь то к одному, то к другому окну, пытаюсь там увидеть то, чего там нет – подъезжающую машину, фигуру мужа, его шаги к дому… Паника внезапно сменилась ступором, я замерла у окна, увидела свое отражение в черном стекле. Растрепанная, в розовой ночной рубашке (подарил муж, фланелевая теплая рубашка, я тогда постоянно мерзла), темные круги под глазами, безумный взгляд. И тогда я подумала: «Уж лучше бы сойти с ума, чтобы не испытывать этой боли».

И в это самое мгновение почувствовала шевеление в своей голове. Так, еще недавно, шевелился ребенок в моем животе. Я понимаю, что в голове шевелиться ничего не может, но явно ощущаю, что там что-то происходит – не больно, но удивительно. Как будто мой страх и мой гнев соединились и переместились из моего измученного тела в голову.

И быстро, буквально сразу я услышала то, что так жаждала услышать – шум подъезжающей машины. Он все таки приехал, он жив, и судя по всему, с ним все в порядке. В очередной раз он указал мне на то, на что я не могу повлиять: он будет делать то, что хочет. Я потеряла контроль над ситуацией. То, что раньше было принято в наших отношениях – заботиться друг о друге, выполнять обещанное, стараться не волновать, быть рядом, когда плохо… все это было, совсем недавно, до рождения ребенка… этого нет. Я бросаюсь на кухню, хватаю из аптечки упаковку Аспирина и бросаю ее на стол – смотри, до чего ты меня довел! Больше я не помню подробностей той ночи, утром я проснулась с головной болью. Я не сошла с ума, но боль душевная сменилась болью физической – в моей голове поселилась Мигрень. Поначалу я удивлялась, думала, что это от недосыпания, вот посплю и все пройдет. Но она установила график – раз в 3—4 дня, и долгие, долгие годы не меняла эту периодичность.

Хотела ли я, чтобы муж чувствовал себя виноватым? Да! Но мои головные боли ничего не изменили в его поведении. И я уже не протестовала, я даже ничего не чувствовала, выгорела, смирилась, сосредоточилась на сыне. Позже, когда сыночку было 2.5 года нарыв вскрылся: муж признался, что у него есть другая женщина, и он собирается уйти к ней.

Плохо, но долго

Сейчас я уже знаю, что люди заболевают для чего-то. Вероятно, это касается не только Мигрени, но и всех психосоматических заболеваний. А может быть и вообще всех болезней. Тогда я об этом не знала, но, как девушка умная, догадывалась, что мои боли не оставят равнодушными людей вокруг. Душевную боль я скрывала, это стыдно, это про слабость. А вот «болит голова» – это вроде как повод для внимания, заботы, любви. Да, это повлияло на поведение мужа. Я лежала пластом, и он вынужден был брать всю заботу о ребенке на себя. Я получила то, чего хотела – чтобы меня просто оставляли в покое на какое-то время. И во время приступа я не могла ничего чувствовать, кроме физической боли. Я не могла ни о чем думать. Главный вопрос: «Что происходит в наших отношениях?», уходил на дальний план. Оставалась только боль. Когда приступ проходил, я опять возвращалась в действительность, и она была ужасна.

Период невыясненных отношений – самый тяжелый. Ты чувствуешь, но не понимаешь. Были ли у меня догадки? Нет, я была наивна, я еще держалась за те воспоминания, за ту любовь, которая была еще недавно. Саша не превратился в монстра, он проявлял заботу, и мы обнимались при встрече, я могла, как прежде, сесть ему на колени, и он искренне переживал, когда заболевал Даня, он был хорошим отцом… когда был дома.

Прошел целый год, прежде чем я дошла до поликлиники. Все надеялась, что само пойдет. Но приступы крепчали и не меняли своей периодичности. Я пила Цитрамон – таблетки, которые видела у своей мамы, в доме был всегда запас. Да, у моей мамы тоже была Мигрень. Я помню ее приступы в тот период, когда она разводилась с отчимом, долго и мучительно. Потом, как мне кажется, с его уходом, их стало все меньше, наконец, они прошли совсем. В общем, про Цитрамон я знала, но диагноза у меня еще не было. Усталая, равнодушная тетя выписала мне несколько бумажек – направлений на обследование. Эти первые результаты – пожелтевшие бумажки, до сих пор хранятся в моих медицинских документах.

«Наличие очаговых изменений патологической активности в теменно-височных областях полушарий на фоне умеренных диффузных изменений БЗА головного мозга с заинтересованностью диенцефальных структур ствола мозга»

Тетенька – невропатолог, прочитав заключения сказала: «Ну, и слава Богу». Что она имела ввиду? Вероятно, то, что моей жизни ничего не угрожает. Позже, более разговорчивый врач, старичок с добрыми глазами, к которому я пришла в отчаянии и с этими же бумажками, объяснил: «Деточка, это Мигрень, она не лечится. Подбери себе какие-нибудь таблеточки и живи дальше. Жить ты будешь плохо, но долго».

Плохо, но долго. Я протестовала – так жить невозможно! Я еще не привыкла, порог болевой чувствительности был очень низкий. Интуитивно я находила во время приступа какие-то способы, чтобы облегчить мучения. Очень быстро были найдены горячая вода и лед. Когда приступ начинался, меня морозило и я становилась очень сонной. Если удавалось тут же встать под горячий душ, то я оттягивала боль. Если же она уже разливалась по моей голове, то я бежала к холодильнику. Там, в морозилке, лежали замороженные кубики льда, я выдавливала их в пакет, заматывала в полотенце и прикладывала к больному месту. Удавалось ли мне снять приступ? Скорее нет, я просто его отодвигала, немного приглушала, но под конец все равно ползла к аптечке и выдавливала на ладонь очередную таблетку. Количество принимаемых таблеток меня пугало. Я ждала, что мой организм не выдержит, боялась проблем с желудком, печенью, понимала, что «одно лечим, другое калечим», что таблетки – это лишь обезболивание, они ничего не меняют, лишь отключают центр боли. Сразу скажу, что кроме своей Мигрени я не заработала за эти годы никаких видимых патологий (тьфу-тьфу).

Кундалини не на месте

В середине 90-х целители, экстрасенсы, колдуны имели бОльшую популярность, чем врачи в поликлинике. Государственная медицина загибалась, ей не доверяли, а первые медицинские кооперативы, где можно было за деньги получить пусть не помощь, но хотя бы внимание, еще не пользовались спросом, слишком долго нас приучали, что брать деньги за помощь недопустимо. Врачам мы не платили, а вот бабке Дарье, целительнице Ангелине или колдуну Вивамусу несли свои деньги не раздумывая. На первом канале телевидения Алан Чумак заряжал воду, Анатолий Кашпировский собирал стадионы, Джуна предсказывала будущее. И шла народная молва о том, что кто-то кого-то вылечил, поставил на ноги, избавил от боли.

У моей подруги Ирины, инструктора по шейпингу, куда я продолжала ходить, маме диагностировали рак 4 стадии. На этом функция врачей закончилась, женщину отправили домой доживать, снабдив рецептом на наркотические обезболивающие. И Ирина нашла целительницу. Звали ее Галина, жила она недалеко от нас, в деревне. И Саша сразу же повез меня к ней.

Галина оказалась крупной, молодой женщиной, принимала она всех, кто приезжал, без предварительной записи или звонка, просто бросала свои домашние дела, снимала фартук и начинала лечить. Она посадила меня на стул, попросила закрыть глаза и стала делать пассы руками. Периодически стряхивая что-то невидимое, но, вероятно, вредное. На первом приеме она сказала мне, что у меня «Кундалини не на месте», что «оно» змейкой обвилось вокруг моей головы, а должно быть в промежности. Она поместила все на место, но в следующий раз змейка опять была вокруг головы. Я жаловалась Галине на свои тревоги, приступы паники, проблемы с мужем, мне хотелось поговорить, рассказать все. Но Галина не была психотерапевтом и работала другими методами. Она дала мне листочек с молитвой «Отче наш» и сказала, чтобы я читала, когда не могу справиться с эмоциями.

Галина не брала денег, ей надо было привозить продукты и оставлять на холодильнике в прихожей. У нас было очень мало денег, всякий раз я мучилась тем, что купить. Магазины были уже заполнены дорогими продуктами иностранного производства, покупать дешевое было неловко, мы покупали нужное – бутылку масла, упаковку муки или сахара. Ездила я к Галине где-то с полгода, пыталась поверить, что пассы руками меня излечивают, но ничего не происходило. Видимо, мой рациональный мозг, несмотря на весь ажиотаж вокруг всего мистического, не смог принять то, что мне не понятно.

Не исключаю, что вся история моей болезни могла бы благополучно закончиться в том деревенском доме. Галина еще занималась обучением, и неоднократно говорила, что у меня что-то есть, какие-то способности. Но, видимо, мне суждено было стать психологом, а не целителем, и я пошла дальше, искать другую помощь. Мне не хватило веры. У меня был другой склад ума. У меня уже стоял диагноз. И я уже догадывалась, что как-то повинна сама в своем состоянии.

Несколькими годами позже я познакомилась на работе с молодой женщиной, как оказалось, подругой по несчастью. «У меня тоже много лет была Мигрень» – прошедшее время меня заинтересовало – «Ходила по врачам, лежала в больнице. Приступы такие, что хоть в петлю лезь. Меня бабка вылечила за одну встречу!» Хотела я получить адрес той бабки, но оказалось, что было это на Камчатке, и давно, и бабка была древняя, вряд ли жива… Этой девушке не надо было разбираться в причинах, лишь бы не болело. Она работала секретарем, растила двоих детей и радовалась тому, что здорова.

Зачем болит твоя голова?

Саша страдал оттого, что не может обеспечить семью, меня мотало от сочувствия до упреков. Иногда я говорила: «Ничего, прорвемся» и сочиняла очередные обеды из скудных припасов, ушивала старые платья, вязала и шила для сына. Иногда билась в истерике и кричала: «Ну, сделай хоть что-нибудь, так же жить невозможно!». Мудрость, которая настигла меня позже: от человека нельзя получить то, чего в нем нет. Предположим, у кого-то нет слуха, он никогда не станет музыкантом, а кто-то (как я) физически слаб, он не сможет копать огород или работать на стройке. У моего мужа были золотые руки, он соображал во всех поломках, хорошо выполнял поставленную задачу. Но он не был предприимчив, и этому никогда так и не научился.

Зато у меня ответ на вопрос «Как заработать денег?» был всегда. И не один. К тому же, капитализм в самом диком его проявлении, уже бушевал в нашей стране. И однажды, когда Даня спал, я заготовила десяток рукописных объявлений «Подготовлю вашего ребенка к школе», и на прогулке развесила на всех ближайших столбах. К вечеру у меня было 3 ученика – две девочки-соседки, мамы которых имели возможность сидеть с ними дома и пользоваться подобными услугами, и мальчик с серьезными проблемами здоровья, его мама вела битву за то, чтобы ее ребенок пошел в «нормальную» школу, а не специализированную, как им пророчили врачи. И я опять написала объявления и опять побежала на вечерней прогулке к знакомым столбам – «Ищу няню для мальчика полутора лет», и тут же раздался звонок. Няней оказалась чудная женщина преклонных лет Вера Николаевна, неимоверная болтушка, и внешне, и по голосу похожая на Рину Зеленую, чем сразу расположила меня к себе. Даня тоже увидел в ней родственную душу, ему очень нужна была собеседница, я уже не выдерживала постоянной болтовни, а ей это было в радость. Позже, на тренингах, я буду произносить фразу «Если чего-то захотеть по-настоящему, Вселенная пойдет тебе навстречу», и это для меня не просто красивые слова, это правда моей жизни.

В моей предпринимательской деятельности не было большого рационального смысла. Иногда, если вдруг кто-то из учеников заболевал или уезжал, я отдавала няне почти все, что заработала. Но мне нужно было уходить из дома, попадать в другую обстановку, играть другую роль, это была потребность на уровне выживания. И у меня появились «живые» деньги, я могла, возвращаясь домой, зайти в магазин и купить творог. Или зефир. Или апельсины. То, что долгое время было в нашем доме недоступным. У меня стало меньше претензий к Саше. Я почувствовала свою самостоятельность, все силы, которые тратились на обвинения и упреки, использовались в другом русле – я готовилась к урокам, делала пособия, читала книги по детской психологии. Но еще одна мудрость догнала меня позже: вина – это то чувство, с которым невыносимо долго жить, человек сделает все, чтобы избавиться от него. Даже если для этого надо уйти от тех, кого ты любишь.

Я вышла на работу, Даня пошел в ясли, жизнь налаживалась. Здоровье не налаживалось, приступы не переставали поражать своим постоянством. Даже спустя полтора года я не могла смириться с тем, что «во вторник и субботу у меня болит голова, ничего планировать нельзя». Ну, или в среду и воскресенье. Я не собиралась ей подчиняться! Научилась скрывать приступ на людях.

Работала я преподавателем, 3 дня в неделю, но это были дни «под завязку», по 4 пары в день. И студенты не догадывались, что их бойкая и требовательная училка в перерывах «закидывается» таблетками и плещет себе в лицо ледяной водой (потом восстанавливая макияж). Друзья по несчастью могут сказать, что, видимо, приступы были не такие уж и серьезные. Я уверена, что серьезность приступа регулируется нами – если есть возможность свалиться, мы валимся, если нет, то боль подчиняется. Как только заканчивались лекции и я доезжала до дома, превращалась даже не в больное тело, а в тень, свернувшуюся комком. У меня не было ауры, рвоты, измененного состояния сознания, но у меня были приступы дважды в неделю, которые я уже тогда, без подсказок врачей, определяла по 10-бальной шкале.

Отношения с коллективом у меня не сложились. Я зарекомендовала себя, как отличный преподаватель, несмотря на свою молодость, ко мне очень благосклонно относилась директор, но ненавидели и откровенно подставляли старшие тетки-преподаватели, чем-то я их раздражала. Но были два человека, близких и приятных мне – Вера Павловна, моя бывшая заведующая, которая перетащила меня из детского сада в колледж, и моя ровесница, Вика, с ней мы делили общую лаборантскую.

И вот, мои коллеги-подружки, стали рассказывать мне про «тренинг» – тогда я впервые услышала это слово. Мне было интересно все, что о психологии, но меня пугало их состояние какой-то непривычной восторженности, открытости. В стране как грибы после дождя появлялись всякие секты, и люди, попадающие в них, вели себя, по моим представлениям, именно так. Во мне боролось любопытство и опасение. Тренинг стоил денег и немалых, где-то треть моей зарплаты за два с половиной дня. Сначала они мне предлагали настойчиво, но, видя мое сопротивление, отстали. Их разговоры меня раздражали, но я не могла не признать, что в чем-то они правы. Ну, например, что все проблемы мы создаем себе сами. И если ты меняешься, то меняется и мир вокруг. И мы сами ответственны за свою жизнь… Сейчас это кажется таким банальным и очевидным, но в 90-е такие мысли были еще крамолой.

– Выходит, что я сама виновата в том, что болит моя голова? – пыталась спорить я.

– А зачем болит твоя голова? – вопросом на вопрос отвечала Вика. И меня это бесило еще больше. Но вопрос засел, как заноза. И однажды я залезла в свою заначку (мечтала о новой куртке) и передала через Вику деньги «на тренинг».

Мигрень как компас

Это была важная развилка в моей жизни! Как-то тяжело представить себе, что было бы… Почему-то я мечтала поступать в медицинский. Была навязчивая идея, я болела ею года два после рождения ребенка. Помимо семейных проблем, обострилась еще и профессиональная: на работу я ходила только потому, что там платили деньги. Еще наш колледж был областным, и нас подкармливали с местной птицефабрики. Кто жил в 90-е, тот поймет, что значит куры и яйца дважды в месяц. Еще желающим давали землю (мы не желали), и преподаватели дружно после лекций отправлялись с тяпками и лопатами на поля – люди выживали, кто как мог. А я пыталась выжать из своей работы хоть каплю интереса, но удавалось это с трудом.

План был такой: я готовлюсь к поступлению в институт (год), потом поступаю, учусь 6 лет, потом ординатура… ну, короче лет в 36—37 я буду молодым специалистом. Так себе план… На фига мне нужен был медицинский? Если честно, то нравились мне люди в белых халатах! И еще к ним сидели очереди. Очень мне хотелось, чтобы ко мне сидела очередь. Как я потом поняла – это чувство своей значимости. Но свой план я не осуществила, так как попала на тренинг.

Тренинг мне не понравился: очень много незнакомых мне людей, многие не понятны и неприятны, с каждым очень долго и подробно разговаривают, потом делают странные задания, которые называются упражнениями. На тренинге принято быть откровенным и рассказывать все о себе и своей жизни. Тренер спросила меня: «Ты улыбаешься все время, тебе очень радостно?» Я не замечала, что я улыбаюсь, и радостно мне не было, скорее, наоборот – меня многое раздражало, пугало, и мне хотелось побыстрее отсюда смыться. Тренер назвала мою улыбку лицемерием. Я оскорбилась, но задумалась. Два с половиной дня продолжалось это безумие. Люди плакали, смеялись, погружались в печаль или безудержное веселье. Именно за эти дни я научилась различать эмоции. Казалось бы, я все знаю, но знать и чувствовать – это разное. На тренинге звучало много такого, с чем я была категорически не согласна. Про то, что чувства мы выбираем сами, и мы сами решаем, обидеться нам или нет (А если нас обижают???), про ответственность за свою жизнь, мол, все, что в твоей жизни происходит – это твой выбор (Значит, и мои мучения на работе выбраны мною???), и все испытания и невзгоды – для чего-то… Вот, с этого места поподробнее, пожалуйста… Я заявила это на первом шеринге (ох, сколько слов я вынесла с этого тренинга не подозревая, что они станут моими профессиональными): у меня болит голова, и я подозреваю, что в этом есть психологическая проблема. Меня поддержали, но проблем вылезло так много, что я так и не поняла, какая из них – причина.

Я была разочарована, мне было жалко денег, а еще я была как-то взбудоражена. Так много услышала и увидела за эти дни, так много прозвучало историй, и вместе со всеми я выполняла упражнения, не понимая их смысл, но, как позже узнала, сила психотерапии именно в том, что и без понимания в тебе начинает что-то сдвигаться. И я заболела. С высокой температурой, ломотой во всем теле, бредовыми снами. На несколько дней я осталась одна. Саша отводил сына в ясли и забирал вечером, меня изолировали, чтобы я их не заразила. Лежа в постели все эти дни я спорила с тренерами. Пока, через неделю не признала их полную правоту.

И тогда я стала обдумывать основное, то, зачем ходила на тренинг: в чем выгода моей головной боли. Я уже знала, что психологи это называют «вторичная выгода». И суть работы заключается в том, чтобы признать это, и научиться получать все другим способом. Сразу скажу, у меня не сработало, голова болеть не перестала, но личностный рост пошел в рост…

Когда я выздоровела, меня накрыло еще одно осознавание: за три дня можно изменить человека. Даже против его воли, как это произошло со мной, оказывается, даже такие упрямые и твердолобые меняются. Не за год, не за месяц, а всего за три дня! И этот инструмент называется тренингом. И, блин, чего уж скрывать от самой себя – я хочу этим заниматься. И очень внезапно мой план поменялся: я не буду поступать в медицинский ВУЗ, я пойду на психфак. В этот раз я уже думала не только о людях, которым хочу помогать (это был скорее исследовательский интерес, чем желание помогать), сколько о себе. Я хочу понять себя, разобраться, как я скатилась в эту яму, ну, и почему (зачем) болит моя голова, конечно. Наличие ямы я признала на тренинге, просто перестала отрицать очевидное: отношения с мужем разладились, семья рушится, ребенок от этого страдает, я болею с какой-то целью… И я чувствую себя очень ущербной, зависимой, испуганной. А еще очень некрасивой, жалкой, одинокой (здравствуйте, комплексы 14 лет, я уж думала, что вас нет…). И у меня появился план….

Иду на страх

Что произойдет самого страшного? Этот вопрос я до сих пор использую, как рабочий. Люди реагируют на него озадаченно: страх есть, но чего боишься, не знаешь. Или знаешь, но настолько боишься, что страшно сказать. Я боялась потерь. Сын был еще маленьким, он постоянно находился рядом, я даже устроилась работать в его детский сад, но любая разлука, или любая угроза его здоровью, вызывала во мне панику. Я сказала себе: это твоя проблема – решай ее. И стала замечать, что мне помогает. Становилось легче, когда я чем-то увлекалась. Например, когда я занималась с чужим ребенком, искренне пытаясь его чему-то научить, про сына я не вспоминала. Или, когда я придумывала, как унылую лекцию превратить во что-то интересное. То есть, когда я выходила из роли Матери, становилась вполне нормальным человеком. А ролей у меня было не много, мне срочно надо было их возродить, чтобы не вырастить сына невротиком.

Я ходила на тренинг уже ассистентом, смотрела на все происходящее уже с профессиональной позиции. По образованию я методист, а это универсальный навык, умею видеть методику в любом процессе. Я училась быть тренером, наблюдая работу тренеров, но не запоминая, чтобы скопировать, а понимая, что они делают и к чему это приводит. Позже я закончу институт и пройду кучу обучающих программ, но это будет лишь малое добавление тому, чему я научилась на тренингах. Я стала растить своего Профессионала. Тема сексуальности была, пожалуй, самой популярной проблемой, которую заявляли на тренингах. И я кричала про себя: да, да, я тоже давно забыла, что я Женщина! Объясняла тем, что на красивую одежду, косметику, украшения, у меня нет денег, а еще нет времени… и желания. Я не люблю своего отражения в зеркале, мою самооценку несколько лет поддерживал муж, а теперь я лишилась этой поддержки. Еще я вспомнила, что раньше у меня были подруги. С рождением ребенка они все «рассосались», образовался новый круг общения, но близости с людьми я не допускала. И я стала реанимировать свою роль Подруги.

Что произойдет самого страшного? Страшно остаться без мужа. Я так боялась за его жизнь, что совсем не думала о другой опасности. Позже вспоминала, как много поступало информации, как часто звенели звоночки, но вот она – сила иллюзии! Я стала провоцировать откровенные разговоры, он их избегал. Я научилась говорить о своих чувствах, хотела вернуть в нашу жизнь искренность и любовь, которую еще помнила. Однажды, я повесила на стену три конверта. Объяснила сыночку, что в конверты мы можем писать друг другу записочки, ну, а тому, кто еще не очень хорошо пишет, можно рисовать. Даня сразу же стал рисовать сердечки для папы и для мамы. Я написала печатными буквами, как я его люблю и положила в конверт. И мужу тоже написала. Несколько дней я с тревогой заглядывала в свой конверт, но кроме рисунков сына там ничего не было. Мой порыв остался не поддержанным.

И вот, однажды, муж пришел домой рано, у сына как раз был дневной сон, и сказал: нам надо поговорить. «Вот оно, сработало» – подумала я радостно. Мы сидели на кухне, он говорил мне, что, конечно, он меня по-прежнему, любит, и сына очень любит, но у него есть другая женщина… и он ее любит… больше. Я сползла со стула на пол, и мне показалось, что пол тоже меня не держит, он качается. Поняла, что означает «земля ушла из-под ног», я не плакала, я умирала. Но не умерла, в комнате захныкал Даня. Через минуту я держала его, теплого после сна, прижимая к себе, и беззаботно щебетала, что мы сейчас поедем к бабушке…

Картинки этого дня впечатались в мою память: муж везет нас на машине к моей маме, я пытаюсь играть с сыном, читаю ему книжку на заднем сидении, он сосет Чупа-чупс, я не хочу его пугать, но он чувствует, что что-то не то. Больше всего мне тогда хотелось уползти в нору, свернуться калачиком и выть. Не плакать – выть. В тот день я поняла, что истинная боль не терпит свидетелей. Да, мне нужна будет поддержка, но позже, сейчас – оставьте меня, уйдите….Во время очень сильных приступов я всегда хочу спрятаться. Это еще одна мудрость, которой меня научила Мигрень….

Мама сказала просто: «Не ты первая, не ты последняя». Её философия – быть сильной, ни на кого не надеяться, в очередной раз подтвердилась жизнью. Побыть одной я тоже не смогла, кроме меня о моем ребенке позаботиться было некому.

Что происходит с нашей психикой в моменты потрясений? Уже тогда мое сознание разделилось на две части: моя душа болела, а другая моя часть наблюдала за болеющей душой. Включился Наблюдатель, взрослая, беспристрастная часть психики. Она позволяла мне горевать, но не давала потерять контроль над происходящим. Я ничего не ела несколько дней, с трудом заставляла себя пить. Почти не спала. Было забытье, когда я погружалась в другую реальность, но не переставала собой руководить. Я видела свои внутренние органы – оболочки, пульсирующие сосуды, движение лимфы. Это было удивительно, и я ни на миг не усомнилась в реальности видения.

Саша приехал через три дня. Сказал, что без нас не может. Я простила. Потому, что поняла, что я тоже не могу. Или не хочу?

Поглощение меньшего большим

В моей жизни было несколько потрясений. Про одно из них я уже написала. Была смерть собаки – ее отравили. Она умирала мучительно целую неделю. А потом, на протяжении нескольких месяцев, я просыпалась среди ночи и пыталась найти способы, которыми ее можно было бы спасти.

Был пожар в доме. Мы спасались из горящего дома, вскочив с постели и накинув первое попавшееся на плечи. Саша спасал животных, а я сидела в машине и смотрела, как горит дом, который мы строили 7 лет.

Благодарю Бога, что испытания были по-силам. И после каждого я становилась другой, во мне появлялось новое качество, новое отношение к жизни. И во время всех потрясений Мигрень отступала, она давала мне передышку, чтобы я решила главное. А потом возвращалась, входила в обычный ритм.

После измены Саши я стала подозрительной, меня пугало все – телефонные звонки, его опоздания, его внимание и невнимание. Я себя изводила, пытаясь понять – что я сделала такого, чтобы это произошло. Вопрос очень правильный, но искать ответ можно лишь когда улягутся эмоции. Демонстрация состояния «у меня все хорошо» сменилось искренностью. Нет, не всегда и не всем, но я стала открываться людям. Раз в месяц уходила на тренинг, это была моя отдушина, возможность получить поддержку. Получала ли я ее от мужа? Да, наши отношения поменялись, но мой страх и его вина не позволяли нам опять стать теми, которыми мы были раньше, когда жизнь друг без друга была немыслима, когда объятия и поцелуи, нежные записочки, сюрпризы, все дела вместе. В этой созависимости была опасность, которую мы не понимали. И получили то, что получили. А что такое любовь – с достоинством, взаимоуважением, возможностью развития, мы еще не поняли.

На тренинге были другие люди, другое общение, другие взаимоотношения. Можно было просто плакать «для себя» и почувствовать, что кто-то положил тебе руки на плечи – ничего особенного, но это жест «Я вижу, что тебе больно». Можно было ржать, захваченной общим весельем. Можно было сопереживать чужому горю. Можно было говорить о разном. Почему всего этого я не получала в жизни? Там фокус восприятия сдвинут на внешний мир, на заботы и быт, слишком сильное информационное поле, которому я не могла еще противостоять. Позже я пойму опасность этого явления, я узнаю, что такое «тренинговая игла» и научусь, как тренер, не заменять тренингом жизнь участников, а помогать им в жизни создавать то, что они получают от тренинга. И это прежде всего потребность быть собой.

Саша не препятствовал, но мои состояния его пугали, он был не готов к этому. Однажды меня с тренинга подвозил на машине один из участников, взрослый, серьезный мужчина. И с ним состоялся разговор о том, почему случаются измены. Он рассказал мне, что чувствуют мужчины, как они воспринимают и интерпретируют. И именно после разговора с ним я поняла, что если любишь, то счастлив счастью того, кого любишь. А проще: пусть Саша будет счастлив, даже если он будет с другой женщиной. Я поняла, что не смогу его ненавидеть, не буду добиваться и мстить. Очень ясно поняла, и мне это понимание пригодилось.

Через несколько месяцев я опять почувствовала уходящий из под ног пол. Но я припечатала ступни и сказала сама себе: «Стоять!». Другая женщина никуда не делась, и страсть побеждала семейное постоянство. В это время мы собирались везти Даню на море, все выяснилось буквально за пару дней до отъезда. Ехали мы «дикарями», я понимала, что одной мне не справиться, да и сына нужно как-то постепенно приучать к отсутствию папы рядом. И мы решили – съездим, и он уйдет. Теперь уже безвозвратно, как муж. Я не собиралась как-то ограничивать общение с Даней.

Сказать, что я действовала хладнокровно, это ни сказать ничего. Рана, которую расковыряли, страхи, которые воплотились, опять невозможность есть и спать. Но у меня есть цель: ребенку нужно море, мне нужно свыкнуться с мыслью и приучиться жить без мужа. На все это месяц, через месяц я должна быть готова к новой жизни.

Помню, что на вокзале перед отъездом я купила книгу «Депрессия», и прочла ее залпом. Определила свой тип депрессии, выявила симптомы, наметила план выхода из болезни. О том, что я страдаю депрессией уже несколько лет, поняла тоже тогда. И «срослось» все, и внезапные слезы, и страсть к шоколадкам, и обиды, и Мигрень, как симптом. Я приняла решение быть здоровой и счастливой. Позже, наблюдала это у своих клиентов – решимость менять ситуацию. Даже не ситуацию, а себя, своё восприятие жизни. Я отложила книгу и взяла в руки журнал «Cosmopolitan», женский красивый глянец, который я позволила себе купить на вокзальном прилавке. И неожиданно зачиталась, увлеклась историей выпечки кекса, хихикнула над рассказом о похудении (мне бы ваши проблемы!), внимательно рассмотрела «что сейчас носят». И отметила про себя – помогает, надо пользоваться. В работе с депрессией все средства хороши, надо использовать все, что помогает! И, как правило, помогает всем разное. Я стала очень внимательно относиться к своему состоянию, отмечать ухудшения настроения, навернувшиеся слезы, приступы злости, спокойствие, намеки на радость. Кого-то не надо учить рефлексии, но таких, как я – рассудочных и умных, необходимо переключать на чувства, ощущения, учить замечать поведение, видеть ответную реакцию жизни. И учит этому жизнь особенно хорошо в периоды потрясений.

Во время отпуска я делала то, что собиралась сделать – приучала себя к жизни без Саши. Он был рядом, он заботился и был внимателен, но я тренировала отчуждение, чтобы не рвать по-живому. Я сказала Дане: «После того, как мы вернемся, папа уйдет, он не будет жить с нами». Сынок испуганно спросил: «Почему?» А я ответила: «Он полюбил другую тетю». И Данечка заплакал. Я поняла, что это была ошибка. Готовить можно себя, я взрослая женщина, а трехлетнего ребенка подготовить невозможно. Я его успокаивала, говорила, что папа будет часто приходить, играть с ним. И он, вроде бы, успокоился, и даже забыл, но когда мы приехали в гости к моей тете, Даня сразу сообщил: «Когда мы вернемся домой, папа уйдет к другой тете».

Никаких скандалов и выяснений отношений у нас с мужем не было. Мы оба делали все возможное, чтобы сынок отдохнул и набрался сил. Целый год у него тек нос, дорогое и интенсивное лечение не приносило больших результатов. Позже, когда я стала детским психологом, наблюдала, как маленькие дети реагируют на разлад в семье – они начинают болеть. И для этого родителям не обязательно ругаться, ребенок все чувствует. Иногда я уходила, вроде бы на рынок или в магазин, но на самом деле бродила по городу, пыталась почувствовать себя самостоятельной, взрослой женщиной, пыталась разглядеть мужчин, со мной даже кто-то знакомился. При всей внешней уверенности и умения справляться с трудностями, я чувствовала себя маленьким брошенным ребенком. Не всегда, но иногда накатывала такая беспомощность, что я с трудом удерживалась, чтобы не устроить истерику: «Не бросай меня…»

Однажды, я вышла на берег моря, это было на закате, дул очень сильный и теплый ветер. Прямо горячий! Я стояла на камне, подставив всю себя этому ветру, и вдруг почувствовала, как эта сила наполняет меня. И в этот момент я поклялась. И сказала вслух: «Я сделаю все возможное, чтобы никогда и ни от кого не зависеть. Какой бы мужчина ни был рядом со мной». Позже я часто вспоминала эти слова. В тот момент я стала взрослой. Вернее, взрослое состояние во мне перевесило детское. Вернулась с моря я другой. Спокойной. Как бы не сложилась жизнь, с моей любовью никто ничего не сделает. Да, я люблю этого мужчину. И я готова его отпустить, если это сделает его счастливым. С этого момента начался какой-то перелом в отношениях. Как будто я долго пыталась удержать птицу в руке, а она вырывалась, а когда я раскрыла ладонь, птица не захотела улетать.

Мы вернулись домой. Я сразу же уложила Даню спать, и освободила от вещей чемодан. Пришла на кухню, где сидел Саша, и сказала: «Уходи сейчас, пока он спит». Он вышел в комнату и стал закладывать в чемодан игрушки – мы использовали его для хранения игрушек. Потом подошел, обнял и сказал: «Я хочу быть с вами. Если можешь – прими меня обратно».

В наши проблемы была посвящена только моя подруга. Помню, она казала: «Разбитую вазу не склеишь…» Мы склеили. Долго и мучительно вылезали из ямы недоверия, обид, вины. Мне помогло то, что я оградила себя от любой информации о той женщине – просто вся сосредоточилась на себе. Знаю, что любые подробности приносили бы боль. И до сих пор, спустя 30 лет ничего о ней не знаю.

Знание причины не устраняет симптом

В семье все было хорошо. Даня совсем перестал болеть, насморк прошел. Саша признался, что ему нужна психологическая помощь и сам решил сходить на тренинг. У нас появилась новая жизнь, наполненная общим опытом, разговорами, переживаниями, знакомыми. Так было много лет назад, когда мы вместе занимались в народном театре. Все было названо своими именами, мы разделили ответственность за то, что произошло. С тех пор я усвоила, что в конфликте ответственность делится пополам. Даже если кажется, что виноват во всем один, другой тоже что-то сделал для этого. Это не всегда очевидно, но принять роль жертвы – та еще манипуляция…

Я решила поступать в институт. «Поступать» – не то слово, я пошла на коммерческое обучение психологии. То есть два года мне нужно было платить за обучение приличную сумму. Но Саша меня поддержал. После двух месяцев учебы я решила, что уже стала немножко психологом и предложила себя в этой должности в детский сад, куда ходил Даня. Заведующая меня знала, я на общественных началась уже проводила какие-то беседы с родителями, пыталась собрать первый тренинг. И у нее как раз были полставки, которые отдали «на психолога». А мне больше и не надо – я еще продолжала преподавать, а дополнительных денег хватало как раз на учебу.

За работу я взялась рьяно. Сразу же сообщила, что не буду готовить детей к школе, как это делала коллега до меня. Я буду работать с родителями и педагогами, поскольку все проблемы детей – от взрослых. Это был тяжелый период, когда старые стандарты воспитания менялись на новые, называлось «личностно-ориентированный подход». Но как это на деле, никто не знал. А я знала. Не от научения, не из книг, и не из богатого жизненного опыта. Я понимала и чувствовала, что происходит с каждым конкретным ребенком, видела, угадывала по мельчайшим деталями, что родители делают неправильно и почему. Меня как будто подключили к пониманию. Можно сказать, что это была интуиция. Но на протяжении уже многих лет я чувствую себя «подключенной». Да, конечно, я училась, много читала, наблюдала за работой именитых специалистов, но это всегда было вторично. То есть я лишь подтверждала свое понимание, находила слова и теории. Я почувствовала себя счастливой в этой работе и ушла из колледжа. Где-то через год меня вызвала к себе заведующая:

– Ирина Владимировна, я документы к аттестации готовлю и не могу найти вашего диплома.

– А у меня его еще нет, будет через год…

– А как я вас вообще на работу без диплома то взяла?

– Ну, наверное, вы без диплома увидели, что я психолог…

Во время обучения в институте я испробовала все методики, чтобы разобраться со своей больной головой. Жизнь поменялась, а Мигрень осталась той же, без изменений. К нам приходили разные специалисты, психотерапевты, приглашали кого-то на роль клиента. Я всегда вызывалась.

– Озвучьте свою проблему…

– У нее болит голова – хором произносили мои сокурсники.

Да, у меня не было других актуальных проблем, два года на тренингах помогли во много разобраться.

Я рисовала свою Мигрень, отвечала на вопросы от ее лица, разыгрывала по ролям, писала установки, визуализировала…. Я понимала все, я устранила все причины, которые нашла. Я стала другим человеком, но с приступами ничего не происходило. Один психотерапевт сказал мне: «Знание причины не устраняет симптом». Как же так? В чем же тогда суть психотерапии? Он ответил, что в том, чтобы принять себя со своей болезнью.

Принимать я не хотела. Я боролась. По-прежнему приступы вышибали меня из жизни два раза в неделю. Я нашла Кофетамин (кодеин с кофеином), приступ он снимал достаточно быстро, и «приятно», если можно так сказать о действии лекарства. Где-то через час я чувствовала легкие мурашки по всей поверхности головы, боль стихала и, наконец, разом отпускала. Но количество выпитых таблеток меня по-прежнему пугало. Старалась найти какой-то способ, чтобы без таблеток. Что я попробовала? Да, все, что находила или слышала.

– Красный шарф – туго вокруг головы;

– Намазать голову глиной;

– Натереть виски лимонной коркой;

– Натереть шею перцовой мазью;

– Измельченный лук в ухо с той стороны, которая болит;

– Дышать интенсивно. Не дышать как можно дольше… И даже – дуршлаг на голову.

Случалось, что что-то помогало, но единично, повторение не приводило ни к какому результату. Ну, и, конечно, бывали приступы, которые не снимались таблеткой. Я садилась в ванну, направляла душ на голову и тихонько выла. Иногда не тихонько.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.