Константин Ганин
Хрупкие слова женского рода

Весенняя иллюзия

Замерев в вагонной пробке,

Ты провалишься в молчанье:

«Почему шальное счастье 

Так неверно и случайно?»

Ты тайком пройдёшь по мыслям,

Перемериешь желанья.

На лице цветёт улыбка —

Отраженье ожиданья.

Замечтавшись до безумства,

Вылетаешь из пространства.

Ты спасаешься от чувства

Полусонного фриланса.

Ты бежишь, чтобы укрыться,

От сомнений откреститься.

Если ноги не устанут,

Может что-то получиться.

«Что со мной? Ведь я его совершенно не знаю», – заметалась мысль в её голове. Мозг в очередной раз принялся складывать факты и додумки. Кадры мелькали, а она листала вешалки с платьями. Путалась в малом пространстве между дверками бельевого шкафа. «Что я делаю? Куда я собираюсь?» На секунду застыла. Судорожно сжала кофточку из лёгкого шёлка в цветочек. Принялась прикидывать варианты встречи и шансы отказаться от неё. «Я уже написала, что приду. Ну и что? Скажу, что подруга заявилась. А вдруг он обидится? Вдруг больше не позвонит? Да что я трушу-то? Взрослая баба, а всё как девочка. Сказала – пойду. Что будет, то и будет… Да чем меня вообще можно уже напугать-то?» Решительно хмыкнув, она оценила мысль и засмеялась в голос. Спохватилась, оглянулась на дверь. Там отдыхала мама. Руки опять побежали по вешалкам. Кураж окреп, дверки шкафа решительно захлопнулись. «Да кто ты такой вообще? Что я перед тобой выделываюсь?» Почувствовав драматичную решительность, она сделала два шага в сторону, выдвинула ящик старого комода. Выдернула оттуда потёртые джинсы и любимую кофту цвета морской волны. Самообман складывался. Она знала, как идёт ей этот незамысловатый наряд, но знание то было прижато и отторгнуто. Оно казалось неуместным.

Прихожая, пудра, помада. «Что там у нас с глазами? Ни малейшего шанса нарисовать что-то приличное. Тонем, милая, тонем!» Зажмуриться. Потом взгляд в потолок и… медленно, не касаясь им зеркала, и к двери. Ключи. «Мама, я ушла!»

Она кляла себя за то, что согласилась на свидание. За то, что не дала себе чуть больше времени. Она кляла его – за прямоту и настойчивость. Но как он на неё смотрел. Там, посреди улицы, когда они буквально столкнулись лбами. «Да что же со мной происходит? Дать свой номер после трёх слов. Первому встречному!» Её лицо полыхнуло красным. Вспышка потерялась и сошла в темноте лестничного пролёта. «Ужас, я же даже лица его не помню». В голове в ритме лестничных поворотов крутился калейдоскоп утренней встречи: лужи; промокшие туфли; капли дождя, пробивающие шёлк брюк; сцепившиеся зонты; ясная, открытая улыбка на грубоватом мужском лице. И морщинки, и взгляд восторга. Внезапного, неожиданного и искреннего.

Лестница иссякла. С тихим писком домофон выпустил в весну, а там принял прохладный вечер. Влажный покой, пропитанный свежестью недавнего дождя. Аромат старой акации, снова надумавшей цвести. «Ш-ш-ш-ш». Липкий шёпот колёс невидимой машины добавил глубины и перспективы, увёл за пятно пространства, освещённого подъездным фонарём и окнами. Где-то с другой стороны раздался смех. Мир стал ещё больше.

«И где он? В какую сторону?» Недавняя паника напомнила о себе, пока ноги несли от подъезда к дороге. «А, всё равно. От людей». Не останавливаясь, но сбавив шаг, она пошла туда, где не было смеха. Где кончался свет. Изящно, неспеша. Туда, где с каждым шагом всё отчётливее и отчётливее виделся силуэт ожидающего мужчины.

«Я ему скажу…» – думала она, но не находила продолжения. Крутила кольцо этой мысли, когда с ходу чуть было не угодила в его объятия. «Такой незнакомый, такой нечужой». Его попытка принять её тут же была естественна и порывиста. Негодования не возникло. Она перехватила руку мужчины. Легко и текуче уворачиваясь, обошла. Увлекла за собой в темноту улицы. От окон, от людей. И весенний аромат, сладкий и липкий, стирал сомнения. И ей совсем не хотелось отпускать его жаркую сухую ладонь. Хотелось прижаться, и она не стала противиться. Шла, обхватив обеими руками плечо, чувствуя его щекой. «Боже мой, что я делаю? Я ведь его не знаю». Но не было сил поступить иначе. Она шла рядом с непонятно близким мужчиной, ей было хорошо. Ей было спокойно.

Внезапно и резко она обогнала его на полшага, развернулась и остановила. Вглядывалась в глаза, считывала улыбку, движения пальцев на своей ладони. «Кто ты? – выдохнула она. – Ну скажи, кто ты?» Притянутый её взглядом, он приблизился. Глаза стали космосом, губ коснулся поцелуй. Она увернулась, а он продолжил движение мимо лица. Губы оставили сухой след на щеке, и женщина отчаянно и сладко вжалась в его грудь. Растворяясь каждой клеткой, безмолвно кричала: «Кто ты?! Кто ты?!» Она вдыхала вечернюю свежесть через ткань его куртки. Как неважен был сейчас для неё ответ на этот бесконечный вопрос. Вопрос, который не имеет ответа. Вопрос, который не отменяет желанности.

Воздуха становилось всё меньше. Она начала задыхаться. И… очнулась. Обнаружила себя уткнувшейся лицом в подушку. Обхватившей её руками, скрытыми под тканью кофты цвета морской волны. Маятник часов сухим «так-так» отрезал куски оставшегося до утра времени. Сон отпускал, и ошмётки реальности падали, проникая в сознание. С ними вернулось чувство одиночества и недовольства собой. «Ведь могла быть вчера счастливой. Ну почему пошла в другую сторону? Зачем сбежала? Почему не взяла трубку, когда он позвонил?» Она вернула лицо в подушку, вдохнула украденный у незнакомца аромат пудры и вечерних духов. Почему-то стало жалко их, потраченных напрасно. Она заплакала, исходя грустью в слезах, отпуская иллюзию весеннего сна.

Нить мечты

Одну четверть себя потерял в прошлый год,

Но душа улежалась под новый объём.

Ей на тело плевать — она временно в нём.

Ей важней восхищение звёздным огнём.

Три четвёртых остатка сидят на крыльце

И на дрёму изводят непонятый смысл.

Им не надо земного из денег и цифр,

Им бы просто вплестись в человеческий мир,

Подружиться с собой и наладить дела,

Чтобы к людям поближе, и радость отдать,

Чтоб душа не боялась изгнанницей стать

И, расслабившись, в снах полетела опять.

Ночь вышла чудесно звёздной и по-весеннему прохладной. Я сидел на деревянном крыльце, завернувшись в одеяло, подрёмывал. Мир аккомпанировал моему состоянию тихими живыми звуками посёлка. Рассказывал о ночи мне, сбежавшему из бессонницы душного дома. Тишина провоцировала сдаться и вернуться, но я растёр измятое подушкой лицо и остался. Потянулся. Одеяло уловило момент и опало с плеч. Влажную кожу тут же пробрало ознобом. Я закутался снова и весь – с шеей и с руками. Стало ещё уютнее. Тело укрывала ткань, душу – небо.

Здесь и сейчас оно казалось невыразимо глубоким. Во мраке будней посёлок не посягал на власть звёзд. Я перебирал их россыпь, выделяя знакомые созвездия, а звёзды манили, втягивали в себя. Оживляли фантазии о дальних полётах, о людях в скафандрах. Блуждая где-то там, очень высоко, я отдался детству. Летал и ждал в сладкой тревоге, что очарование вот-вот сойдёт и я рухну обратно – на крыльцо, в одеяло. Звёзды же отпустили легко, словно на чуть-чуть, домой в гости. Отдалившиеся, они остыли до колючего холода, захотелось тепла.

Я тихо свистнул, подождал, а затем позвал: «Буся». Тишина. Я позвал ещё раз. Из темноты послышались возня, тяжёлый вздох, мягкие шаги. В свете луны появился мой овчарюга. В раскачку, с опущенной головой и развалившимися по сторонам ушами он подошёл. Я засмотрелся. Как всегда оказался беззащитным перед горячим и мокрым языком. Отплёвываясь, зарылся лицом в одеяло. Буся не стал искать взаимности, грузно, царственно повалился у ног, придавив тапки. Я высвободил ноги и с наслаждением запустил их в плотный мех. Тепло от собачьего тела и мерно вздымающаяся грудь сонного животного добавили в ночь ещё больше покоя.

Ночь текла. Мысли обо всем и ни о чём путались, не тревожа и не оставаясь надолго. Наконец я созрел, чтобы вернуться в кровать. Вытащил придавленные псом тапки и одеяло. Буся с упрёком покосился, но не двинулся. Укутанный, с одеялом на плечах, я вошёл в темноту сеней. Дверь хлопнула, отрезая свет ночного мира. Три ступени вверх и пять метров к двери – не заблудиться. Поэтому я смело шагнул вперёд. Ступеньки на месте не оказалось. Я понял, что проваливаюсь.

***

Вы помните, каково это – промахнуться ногой мимо ступени? Дёргает так, что кажется, шея оборвётся. У меня вышло хуже. Нога не нашла опоры даже на уровне пола. Она провалилась ниже, увлекая за собой и остальное тело. Я полетел в темноту. Еле успевал перебирать ногами по скользким ступеням, цеплялся руками за шершавые и влажные стены. Мне повезло уже в том, что лестница была, хотя и ведущая вниз. К тому же она оказалась узкой и короткой. Поэтому когда я всё-таки грохнулся на склизкий пол, то ушибся не сильно.

Первая мысль была о том, где это я? Следом явилась «жаль» об испачканном одеяле, а после чуть было не подумалось ещё о чём-то, но не успело. В глаза через тонкую щель ударил яркий свет. Я отпрянул и сел. Затем встал. В темноте сияющей полосой обрисовывался контур двери. Там, в загадочном пространстве, происходило что-то яркое и весёлое. Да, да! Хоть стреляйте меня, но за дверью царило веселье. Я был уверен в этом, хотя тишина подвала и говорила об обратном. Не думая долго, я распахнул дверь.

«Ви-и-и-и-г-р!» – в ушах. «Ба-бах!» – в мозгу.

О боги, сколько там было света! Сколько там было пространства! Сколько там было бабочек! Меня ослепило. В трепыхающемся сиянии, спиралью уходя в глубину, распадаясь на потоки, кружился водоворот пёстрых крыльев. Мне, полусонному, явился тот самый процесс, понять который невозможно, но в который неминуемо хочется войти. И я вошёл. И тут же упал, зависнув в невесомости. Моё одеяло затрепетало надо мной, и сбоку от меня, и подо мной. Не сразу поняв, как такое возможно, я огляделся. А вот и нет никакого одеяла. Крылья есть. Новенькие, беленькие, в кирпично-красных разводах и пятнах. Шикарные крылья! Они сами собой устроили мне сложный кульбит, а затем понесли.

Я ловил воздух, пристраивался к другим бабочкам, и мы вились друг вокруг друга. Я складывал крылья и падал, расправлял и снова парил. Это было весело. Это было пьяняще. Я чувствовал себя свободным. Дверь, через которую я вошёл, растаяла где-то в беспредельном пространстве. Только свет, только рябящие и манящие краски.

Прошла вечность в потоке весёлого наслаждения. Но когда вернулась способность мыслить, я понял, что порядок имелся, хотя и сложно различимый. Хаоса не было. Все летали куда-то и зачем-то. Неуёмное и счастливое возбуждение имело структуру.

Я влился в один из потоков. Вместе с ним смешался со встречным течением. Всё вокруг снова перепуталось, и красок стало слишком много. Я оказался потерянным среди крыльев и хлопьев разноцветного снега.

Впрочем, и не снег это был вовсе. Пёстрая вьюга складывалась из полупрозрачных и переливающихся хлопьев. «Снег» летел откуда-то сверху. То место сияло, подобно солнцу, а хлопья крутились и вихрили при полном отсутствии ветра. Бабочки же врывались в это кружение, выхватывали по яркой, переливающейся снежинке и улетали. Царила жуткая кутерьма. Крылья перемешивались с хлопьями, и было непонятно, кого же больше – бабочек или снежинок.

Я замешкался. Увидев прямо перед собой ярко-алую переливчатую снежинку, я, повинуясь какому-то высшему чувству, схватил её. Она была живой. Пульсирующее биение в нитях и узелках неведомой ткани передалось мне. Я затрепетал и упал в воронку, созданную другими бабочками.

– Ты где нашёл такую красулю? – прозвенела синяя подружка с бежево-голубой снежинкой.

– Какая прелесть, – шепнула другая, махнув белым крылом.

– Держись левее, новичок! – весело дзынькнула третья, унося в лапках розово-сиреневый туман.

Я послушался последнюю и перетёк левее. В общем световороте выделился тоненький поток красных снежинок. Обрастая бабочками, он набрал силу, устремился туда, где, мерцая, вилась яркая алая нить. Бабочки запели. Песня была тихой, искристой, со звонкими нотками цветных бусинок. Я и не знал прежде, что в песне могут быть бусинки, но их череда задавала ритм, побуждая делать взмахи в такт, синхронно.

Наш поток вытянулся и перевился, уплотняясь вокруг алой нити. Подлетев к ней, бабочки вкладывали в её ткань свою «снежинку». Нить росла и удлинялась прямо на глазах.

– Что это? – не удержался и восторженно выкрикнул я.

– Глупенький. Эта же мечта! – захихикал золотистый мотылёк. – Осторожнее! – воскликнул он, когда я задел нить крылом. – Она же хрупкая! Такую и словом разрушить можно.

– Это твоя мечта? – прошептал я, но тот мотылёк уже улетел.

– Нет, это не его мечта, – торжественно прошелестела огромная пёстрая бабочка, оказавшаяся рядом. – Там, наверху, в старом доме живут люди. А с ними кот с кошкой и собака с большими ушами.

– Они спят и мечтают, – тренькнула другая бабочка, пролетая мимо.

– Их мечты сыпятся к нам, – продолжила огромная пёстрая.

– Вот мы и строим дорожку к их мечте, – вихрем ворвался в разговор Павлиний Глаз.

– Чья же это мечта? – в жутком волнении спросил я.

– Ха, глупенький, – погладила меня воздухом огромная бабочка. – Это сны пса с большими ушами. Только у собак такие простые и яркие мечты.

– Вот бы понять, о чём, – прошептал я.

– Так это же просто. Посмотри, – крикнул мне мотылёк, но крик его был не громче моего шёпота. – Тот пёс всего-то и хочет, чтобы хозяин остался с ним до утра.

Мотылёк улетел вдоль нити. А я, проводив его взглядом, загляделся на прозрачную, даже призрачную картину. Мне виделся человек, сидящий на крыльце в лучах восходящего солнца. Виделась лежащая у его ног большая собака. Я как зачарованный смотрел на вспухающий диск солнца. В его свете сцена проявлялась, обретая детали. Наконец лучи светила разложились веером и ослепили. Я зажмурился.

***

Веки я разлепил с трудом. Понял, что уснул, сидя на крыльце. Небо всё так же укрывало мир дырявым одеялом. В прорехах мерцали звёзды, светила луна. У ног моих спал Буся, уложив тяжёлую голову на лапы. Я освободил руку и погрузил пальцы в густую шерсть загривка. Пёс глубоко и мирно вздохнул. В ровном сиянии звёзд не было даже намёка на скорый восход. Почему-то от этого стало легко и радостно. Чудесная ночь обещала быть длинной. Она обещала быть прекрасной, потому что рядом вздыхал друг, а в ушах сквозь стрёкот кузнечиков по-прежнему звучала музыка мечты. И шелест крыльев, и бусинки.

Вера в сказку

Мне нет нужды творить обман.

Вы переврёте правду сами,

Лишь вам известными путями

Сведя слова, как нужно вам.

К чему мне прятать свой портрет,

Когда вы видеть не готовы.

Опричь себя вам люди новы,

Хоть голый – всё одно – секрет.

Как-то возник у нас с сестрой литературный спор на тему мудрости и поучительности сказок. Сестра у меня учитель литературы, и очень даже серьёзный. Учит, преподаёт и познаёт язык не по долгу службы, а от души. Спор зародился в обстановке мирной: на вечерней кухне за чашкой чая. Почти сразу мы пришли к соглашению, что наши, то есть русские, сказки куда мудрее и добрее забугорных. В особенности немецких. Вывод был сделан с опорой на мощный культурный пласт многострадального славянского народа. Здесь стоит пояснить, что, живя за Волгой, в области с татарским названием, мы, вопреки логике, упорно считаем себя потомками славян.

Итак, вывод, что русские сказки и мудрее, и добрее, по-булгаковски «соткался из воздуха» и горячо нами одобрился. И тут мне в голову пришла бедовая мысль подкрепить вывод чем-то простым и до пелёнок знакомым. Мозг из сказочного набора сразу выцепил экшн про Курочку Рябу.

Привычка думать перед тем, как говорить, в этот раз поставила язык на паузу. Вместо оптимистичного: «Взять, например, Курочку Рябу», я ошарашил сестру вопросом: «А в чём, собственно говоря, великий смысл сказки про золотое яичко?»

Я же писал, что сестрёнка энтузиаст своего дела? Помню, писал. А раз так, то вы должны понимать, что вопросом я никого не шокировал. В угол не загнал и в ближайшие несколько минут получил развёрнутый ответ про:

непредсказуемость даров;

тягу людей к познанию глубины в ущерб красоте;

восполняемость ресурсов;

замену «старого» «новым», да ещё с улучшенными характеристиками (это про фразу «снесу я вам яичко, да не золотое, а простое»).

В ходе дальнейшей шлифовки понятий контур защиты сложился в тройственность. Тоже, как выяснилось, наша, сказочно-российская разработка. Здесь она выглядела так: «Дар. Утрата. Надежда на лучшее». И вот тут-то случилось чудо.

Хотите верьте, хотите нет, но открылся во мне третий глаз. И воззрился я им прямо в детство. Увидел себя маленького в койке и усталого после работы отца. Книжку с картинками в его руках. Вспомнил недоумение по поводу чудес, происходящих в сказке.

Я таращился на сестру двумя другими глазами и молчал. Понимал, что не смогу выразить то, что чувствовал ребёнком. Эдакий диссонанс между детскими восприятием и нынешним словарным запасом. Умей я в детстве материться – легче бы пошло́. Помучившись, я промычал нечто нечленораздельное и решил не будить прошлое. Выложить, как умею.

То всё было вступлением. Так сказать, присказкой. А вот теперь содержательное. Максимально по-взрослому: в тезисах и с номерами мыслей.

Начало сказки наверняка помнят все: «Жили-были дед и баба. И была у них Курочка Ряба». Эта часть творческого наследия прошла без претензий. Типовое начало. Из детских впечатлений – только картинки. Помню, как переставал возиться и начинал слушать.

После простоватого вступления шло интересное: «Снесла им курочка золотое яичко». Вот оно. Первая мысль: «Почему итоговое достижение вынесли в начало книги?» Вторая мысль: «Чем они такую радость заслужили?» Может быть, дед эту курочку как-то гладил по-особенному? Весь год ровно в 6:00 и на заходе солнца подушку подкладывал? Вот, например, с репкой – там всё понятно: впахивали все и в итоге получили результат. Там воспитательная цель ясна: «Надо старшим помогать, иначе кушать будет нечего». А здесь? Почему сразу, на третьей странице – нате вам? В дебатах у сестры на мой скепсис поступило возражение (вмешался племянник), что это право стариков на чудо и дар с небес. Но подождите, а где же тогда сопли про голод и страдания? Там ни слова про это. По тексту вполне себе самодостаточные старики, обладатели золотоносной курицы. Ничего себе прибавка к пенсии – занос от Фаберже. Ладно, едем дальше.

«Дед бил, бил…» В детстве я на этих динамичных событиях впадал в растерянность. Вот прямо помню, как иной раз меня этой фразой накрывало. Я думал: «Зачем?» Ну если бы оно хоть неделю на комоде постояло, я бы ещё понял. Если бы вместо деда был Карабас-Барабас или бабка где-то напортачила – я бы тоже понял. Но яйцо же только что снесли! Для добрых людей. В книге – это один шокирующий разворот: вот оно (яйцо) слева – сияет только что снесённое, а на соседней странице – озадаченные старики в угаре вандализма. А бабка? Бабки всегда разумнее дедов. Она должна была забрать яичко, тряпочкой протереть и убрать в какой-нибудь ящичек. От греха подальше. Может быть, внукам потом подарить, в этой же сказке не было текстовки, что «детей у них не было…» и так далее. Или надо по умолчанию предполагать, что сказки только про бездетных стариков пишутся? Честное слово, мой детский мозг рисовал бережливый сценарий. Уж точно не оголтелое уничтожение редчайшего явления двумя взрослыми и мудрыми людьми (я тогда ещё думал, что все старики мудрые). Верьте не верьте, но каждый раз ждал, что пенсионеры одумаются.

Дальше хуже: «Мышка бежала, хвостиком махнула…» Всё, это предел по всем направлениям. Безалаберность стариков в этом месте текста произвела на меня, ребёнка, особое впечатление. Впрочем, с поучительностью тут всё в порядке. Я за всю дальнейшую жизнь ни одного яйца со стола не уронил. Но помню, как пытался представить эту обезумевшую мышку, хлещущую хвостом направо и налево. Вернёмся на пункт назад. На словах «бил, бил…» являлись поочерёдно то неразбиваемый золотой слиток, то обессиленный старик. А тут: «Бац об пол». У меня на долгие годы укоренилось заблуждение, что сила удара в падении больше, чем от приложения мужской руки. Детский мозг бунтовал. Я помню это. И когда позднее сестрёнке голову морочили, тоже помню. Только повзрослев, я смирился. Сам стал «впаривать» эту чушь своей дочери. Кстати, надо поинтересоваться её впечатлениями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.