Ольга Лаврикова
По крыше ходит слон

Посвящается всем женщинам

Пока вы не сделаете бессознательное сознательным, оно будет направлять вашу жизнь, и вы назовете это судьбой.

К. Юнг

Пролог

Он просыпается от дикого холода. Заходится в кашле, трясется всем телом так, что тревожит толстого рыжего кота, примостившегося на его спине. Кот спрыгивает на пол с дребезжащим мурчанием. «Как блюдца в буфете дрожат при землетрясении». Кажется, так она говорила. Та, что была ею. «Нет, не в буфете. В серванте. Да, именно так она говорила», – вспоминает он, и рот растягивается в улыбке. Кривится. Сейчас ему важна любая деталь – только бы восстановить ее образ. Той ее. Не нынешней.

Почему в доме так холодно? Он вспоминает события прошлой ночи и впервые за несколько месяцев плачет. Холодом тянет с кухни. В его голове мелькает картинка из прошлого: дверца духовки приоткрыта, оттуда валит дым и жар, а она сидит на кухонном полу в кружевных трусах и безразмерной белой футболке. На руке – огромная прихватка-перчатка в дурацкий цветочек. Она рыдает и хохочет одновременно. «Ну вот, теперь без ужина». Он садится рядом, обнимает за худенькие плечи: «Пиццу закажем, ну, что ты». Картинку заволакивает дымом, хрупкий образ тускнеет, улетучивается, а на его место приходит реальность. Неотвратимая. Земная. И стерильный холод. «Хоть бы подгоревшими пирожками пахло», – мучительно проносится у него в голове. Но прошлое не вернешь. Фигушки. Вот тебе настоящее. Получи и распишись.

– Ли-и-и-да, – шепчет он, хотя хочется крикнуть, чтобы она наконец услышала. Но голос не слушается. Немудрено: прошлой ночью он орал. Так орал. Как никогда еще в своей жизни.

Он просовывает ногу в тапок, шарит в поисках второго, но не нащупывает и идет так, прихрамывает. Упирается в дверь спальни. Их спальни – когда-то. Он уже и не помнит, когда в последний раз ночевал там. Дверь заперта, вместо ручки кривится пустая глазница. Он пытается открыть дверь, но та не поддается. Видимо, снова заперлась изнутри стулом. В полной тишине раздается ее шипение:

– Чш-ш, Гришеньку разбудишь. Ну-ну, спи, мой хороший. Бом-бом, бом-бом.

– И-ы-ы-ы, затянула свою колыбельную. – Он роняет голову на руки и скулит.

Часть I. Лидочка
Острые колени

Три года назад

В ресторане шумно, душно и пахнет дымом. Лидочка сидит напротив Макса, а рядом с ним – Змеюка. Вообще-то Змеюку зовут Настя, но для Лидочки она теперь Змеюка на веки вечные.

– Давай мне чек, я заплачу. – Змеюка тянется к своей сумочке, которую положила прямо на стол. Лидочку бесит, когда люди бросают ключи, кошельки, сумки туда, где еда.

– Да что ты, я заплачу, я же вас тут собрал!

– Нет, я! – Змеюка выхватывает чек у Макса, лыбится, поправляет очки и дотрагивается кончиком языка до верхних передних зубов.

Змеюка – самая натуральная.

В тот вечер все идет неправильно. Лидочка и сама не понимает, как ее угораздило влипнуть в отношения с человеком, у которого есть такая подлиза во френдзоне. Весь вечер Змеюка поет дифирамбы Максу и разглядывает Лидочку. С головы до ног. Словно спрашивает, что он в ней нашел.

– А, так вот почему ты с ней, – говорит Змеюка Максу, как будто Лидочки нет рядом, а затем поворачивается и с улыбкой пропевает: – Я давно мечтала с тобой познакомиться!

– Давно?

– Да! Ты именно такая, как Макс и рассказывал.

– Вы обо мне разговаривали?

– И ты такая худая, – продолжает Змеюка, как будто не слышит последней реплики. Все она слышит, но ее, похоже, только раззадоривает быть третьей лишней. Бывают люди, которые чувствуют себя неуютно, если договорились пойти в кино компанией, а смогли прийти не все. И вот ты сидишь рядом с парочкой и не знаешь, как себя отвлечь от их обжиманий. Змеюка же не такая. Такое чувство, что ей не хочется заниматься своими, а вот в чужие она и рада вмешаться. Интересно, почему так? Лидочка не ревнует, но и не верит в то, что Змеюке нужен Макс. Был бы нужен – они бы давно были вместе, знакомы уже вон сколько. Дольше, чем с ней. Лидочка ощупывает Змеюку взглядом, как в фотошопе, когда проходишься по каждому миллиметру, и пробует оценить ее внешность трезво.

«И ты такая худая». Лидочка ненавидит, когда ей говорят о весе. Почему она не может сказать кому-то про лишний вес? Сразу вспыхивают обиды, ведь сейчас модно быть бодипозитивной. А выплюнуть в лицо девушке, что она худая, – это в порядке вещей.

Макс знает, что Лидочка ненавидит комментарии окружающих о ее худобе. А Змеюка будто улавливает недовольство и бьет в цель, словно в морской бой играет и поняла, что наметила пятипалубный.

– О, какие колени у тебя! Острые! Просто мечта!

Лидочка чувствует себя курицей на охлаждаемой витрине. Курицей, которую покупатель долго осматривает перед тем, как выбрать.

– Да, за колени я и полюбил ее. – Макс думает, что так он поддерживает Лидочку, но вечно читает ее мысли по-своему.

– Так вот в чем дело! Все вы, мужчины, одинаковые, за внешность цепляетесь. А сам говорил мне что-то про стихи Есенина, про то, какая она вся из себя экзотика…

Лидочке снова кажется, что ее здесь нет. Интересно, почему Макс общается со Змеюкой, и видит ли он, как она к нему относится? А если видит, то зачем знакомит их? А главное, почему пересказывает Змеюке все детали их отношений? Это ведь их мир, только для них двоих. Хотя, похоже, это – ее иллюзия, а их мир – круглый аквариум в комнате у избалованного ребенка. Лидочка присылала ему стихи Есенина, которые отчего-то сильно любила, а после он читал ей их и называл дорогой. Прямо как в стихах Есенина.

Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя, дорогую,

Что когда-то я звал дорогой.

Тогда это казалось ей жутко романтичным. Теперь же в голове эти стихи звучат как предсказание от него. Как намек.

Лидочка сидит и не понимает, почему ее так бесит Змеюка. Вот она улыбается, милая. Должна же нравиться. Она всем нравится – так говорит про нее Макс. Но улыбается слишком часто и невпопад, будто именно такая у нее цель – понравиться. Подлизаться. Змеиный жест свой с языком повторяет. Интересно, не болят ли у нее щеки от постоянных улыбок? А очки? Неужели ей не хочется заменить их на линзы, неужели не натирают переносицу? Ладно, пес с очками. Ревновать ее к Максу – нет, Лидочка не ревнует. Но что-то в ней жутко не нравится. В этой Очковой Змеюке.

– Я сейчас, – говорит Змеюка и направляется в туалет.

Лидочка сидит, Макс листает ленту в телефоне. Лидочке кажется, что он сейчас скажет что-то, объяснит, но оба молчат. Наконец, Лидочка взрывается:

– Ты позволил ей заплатить за всех?!

– Да она любит это, ей несложно.

– Но, блин, это как-то неправильно.

Змеюка обхватывает лицо Лидочки сзади, закрывает глаза и целует в щеку. «Что это было?» – только и успевает подумать Лидочка, как Змеюка вновь поражает ее своей осведомленностью.

– Максик говорил, ты не работаешь.

– Я работаю, но из дома. – Лидочка пинает под столом ногой Макса.

Ну он дает! Все, что ли, ей рассказывает? Но, главное, почему Змеюку так интересует все это? Своей жизни совсем нет?

– А-а, точно, что-то такое припоминаю. Но это такой шаткий доход. Сегодня есть, завтра нет, – пропевает Змеюка и опускает глаза на пальцы Лидочки, на которых нет маникюра. Обкусанный мизинец Лидочка всегда старается спрятать, но сейчас ей это не удается. Она перехватывает взгляд Змеюки, и та улыбается еще шире обычного.

– Хочешь, запишу тебя на маникюр?

– Что? Какой маникюр?

Лидочка прячет кисть руки между коленями и сжимается, будто эмбрион в материнской утробе.

Иногда Лидочка думает, что Змеюка на самом деле такая милая, хорошая, добрая, а ее мнение ошибочно. Ну, не представляет она, что дружба между мужчиной и женщиной возможна, но ведь это не значит, что ее истина – единственно верная. Но потом Змеюка выдает подобный финт ушами – и Лидочка понимает, что дело тут вовсе не в дружбе. Ей кажется, что Змеюка ненавидит ее и выискивает изъяны, чтобы обратить на них внимание остальных. И в особенности – внимание Макса. Она как будто удовольствие от этого получает. А Максу все равно. Он продолжает листать ленту.

По дороге домой Лидочка долго молчит, потом не выдерживает:

– Ты ведь в курсе, что она влюблена в тебя?

– Ты о ком?

– О Насте, о ком еще.

– Ты придумываешь.

Лидочке нужно узнать наверняка, как он относится к чувствам Змеюки. Но из Макса об этом и слова лишнего не вытянешь. И это бесит Лидочку настолько, что она переходит на крик. Их первая серьезная ссора – из-за Змеюки. Как и многие последующие. Вот когда нужно было говорить аривидерчи. Но Лидочка просто устраивает скандал, до двух часов ночи высказывает Максу, что Настя его любит, и, кажется, пару раз называет ее Змеюкой, что окончательно выбешивает Макса. Он говорит, что их отношениям конец, раз она разводит скандал на пустом месте. Лидочка просит прощения, они обнимаются и засыпают вместе.

Голые короли

Год назад

Вторник. День, обычный во всем, кроме одного. Сегодня они смотрят квартиру, в которой будут жить вместе. Лидочка так давно об этом мечтала, так ждала этого, что ей все равно на интерьер. Пусть бабушкины серванты, склад хозяйских вещей на балконе, зато квартира только их. И никто не нажарит котлет из свинины так, что вонять будет еще целый день после. Лидочка станет готовить сама: котлетки из нута, рис в индийских специях, запеченные овощи с тофу. Лидочка вегетарианка, и она хочет, чтобы Макс тоже перестал поедать животных. Она станет кормить Макса правильно, а то от жирной пищи, которую постоянно варганит Жанна Александровна, можно и помереть раньше срока.

Лидочка залетает в квартиру и носится, открывая двери. Где же она? Где ванная комната? Ванная непременно должна быть большая. Чтобы расставить свечи, набрать горячей воды с пеной. Кто-то выбирает квартиру с большой гардеробной, но у Лидочки мало одежды, а в жару она и вовсе щеголяет в чем мать родила, если никого нет дома. И для нее жизненно важно, чтобы в квартире была ванна. Не душ.

– Здесь, конечно, не потанцуешь. Тесновато. Зато смотри, как необычно. – Лидочка двигает стеклянной дверцей, которая заменяет шторку.

– Но… Как же без занавески?

– А от кого нам прятаться? Боже! Наконец-то не от кого! Голые короли! – Лидочка стягивает через голову свитер и протягивает Максу. – И никаких тайн друг от друга!

– Непривычно как-то…

– И потом, я ненавижу эти занавески! Кажется, отдернешь – а там труп. Или еще хуже: мертвая женщина, как у Кинга в «Сиянии», помнишь? – Лидочка скрючивает пальцы, гримасничает и рычит.

– Ну и фантазия у тебя. – Он улыбается, накидывает свитер ей на плечи, обнимает, прижимаясь щекой к волосам.

– У тебя еще час до конца перерыва? – Лидочка выпрыгивает из его объятий, кладет свитер на раковину. – Хочу принять здесь ванну.

– Ты чокнутая? А вдруг кто-то придет? – Он вынимает из кармана телефон и смотрит на время.

– Так иди, вставь ключ в замок. – Лидочка улыбается и открывает кран.

Напоминалка

– А здесь что будет? – восклицает Лидочка, заглядывая в пустующую комнату.

– Ты как думаешь? – Макс обхватывает Лидочку сзади и нюхает ее волосы. Они пахнут гималайскими травами. Макс точно не знает, какие травы растут в Гималаях, но прочитал про них на Лидочкином флакончике и запомнил.

– Давай здесь будет детская? – говорит Лидочка своим запястьям.

Они еще никогда не говорили о детях так серьезно, как сейчас. Лидочке кажется, что пришло время. Новый этап отношений, все дела. Страшно, конечно, но как без этого?

– Ты можешь представить, что когда-то мы станем родителями?

– Шутишь? Когда-то – конечно, но не сейчас, – щебечет Лидочка, а сама чуть не плачет. Раз так ответил, значит, еще не хочет.

Спасение! Пахнет чем-то горелым. Лидочка бежит на кухню. Судя по запаху, там пригорают нутовые котлеты.

Макс идет следом, садится за стол, пододвигает к себе тарелку, на которой аккуратно выложены нутовые котлеты. Ковыряет вилкой одну из них, подносит к лицу, осматривает, будто редкое насекомое, обнюхивает и кладет обратно.

– Будет здорово, если он родится двадцать седьмого февраля, – подчеркнуто серьезно говорит Лидочка. – Потому что у тебя день рождения двадцать восьмого, и будет тебе такой подарок.

– Тогда почему не двадцать восьмого? – подхватывает шутку Макс. – Дарить подарки заранее – плохая примета.

– А потому что двадцать восьмое – только твой день и больше ничей.

Лидочка частенько поднимает странные темы. Макс и полюбил ее за странности. За флакончики с гималайскими травами, за увлечение йогой, разговоры о медитациях и индуистских божествах. Для него все это – сплошная экзотика. Когда они только начали встречаться, Лидочка взахлеб рассказывала про Махабхарату, обожала все индийское, ходила на йогу, тащилась от всех древних религий мира. Даже рассказывала про какие-то кармические связи и верила, что они вместе не просто так. Все это добавляло красок в серые будни.

Лида хохочет и ставит в телефоне напоминалку: двадцать седьмого февраля отпраздновать день рождения их сына. В каком году это произойдет, Лидочка пока не знает наверняка.

За Мерло

– Эй, ты спишь?

Макс открывает один глаз, щурится. Лидочка сидит на нем верхом. Волосы взъерошены, на шее – завиток. Он всегда выбивается, а Лидочка всегда психует из-за этого, но Максу нравится. Она расплывается в улыбке. Ну как можно на нее обижаться?

Макс любит поваляться в постели, и обычно Лидочка выскальзывает до рассвета, варит себе кофе и уходит в дальнюю комнату с ноутбуком. Лидочка никогда не работает по ночам. В ее жизни все происходит по графику. Но сейчас весь график можно скомкать и выбросить в урну, потому что она произносит два слова, от которых, кажется, могут произойти тектонические движения если не на Земле, то как минимум на их личной планете, которую они создали из хаоса.

– Я беременна.

Как это получилось? Они ведь обсуждали, что сначала встанут на ноги, переедут в отдельную квартиру, сделают ремонт – и вот тогда. Макс любит Лидочку еще и за это ее долбанное расписание. Оно позволяет ему отпустить ситуацию, не контролировать ничего.

Правда, жизнь вечно не влезает в расписание. Жизнь пробивается сквозь асфальт, жизнь всегда найдет путь. Лидочка часто вспоминает тот вечер. Они ехали с концерта «Сплинов», она навеселе пела «Мое сердце», и на фразе «за-мер-ло» поднимала бутылку повыше, и кивала, словно это тост такой в ряду стандартных – выпьем за здоровье, за любовь и за Мерло. Лидочка пила из горла какое-то дешевое красное вино, и все графики летели к чертям. У них закончились презики, и он тогда подумал: «Ну, от одного раза ничего не будет». Наивный. Теперь-то точно знает, что одного раза достаточно. Да и откуда ему было знать, как это бывает, тема секса всегда была под запретом. Когда Максюша научился читать, он вышагивал за руку с отцом и читал все слова, которые попадались. Читал громко: «Ап-те-ка, оп-ти-ка, я те-бя люб-лю, секс». Отец с силой сжал его ручку. «Ай!» – вскрикнул Максюша и захныкал. «Чтобы я больше не слышал от тебя таких грязных слов!» – пригрозил отец. Максюша хотел было спросить, что эти слова обозначают, и если они написаны, то отчего нельзя прочитать их. Но уже тогда уяснил: значения всех незнакомых слов лучше узнавать заранее. С женщинами, уже будучи взрослым, он тоже старается избегать тему секса. И каждый раз, когда слышит это слово, сжимается сам и потирает костяшки пальцев. Он никогда не говорит о своих желаниях в постели, подстраивается под партнершу, а если она заговаривает о своих желаниях, то их отношениям уже конец. С Лидочкой же они никогда не обсуждают секс, и это делает ее такой близкой и родной, что Макс уже не представляет жизни, в которой не было бы ее.

Утром после той ночи Лидочка валялась долго. Макс проснулся, перевернулся, уперся в ее ногу и вздрогнул от неожиданности. Он любил эти утренние часы, когда кровать в его полном распоряжении, и можно раскинуть руки и ноги, и никто не лежит на твоей груди, и можно дышать. Макс помнит, как окрашены были ее губы дешевым красным вином, и как это не соответствовало ее маниакальной чистоплотности. Она всегда смывала на ночь макияж, выливая на ватный диск средство то из одного флакончика, то из другого. Вся полка вечно заставлена ее флакончиками.

И вот теперь она сидит на нем такая родная и незнакомая одновременно, что Макс теряется и не знает, что сказать.

– Ты уверена?

– У меня задержка, вчера я проспала почти весь день и накосячила с проектом. Не сдала в срок. Но все это уже такая фигня. И я сделала тест. Смотри. – Лидочка протягивает ему узенькую белую полоску и прижимает руки к щекам. У нее внутри будто кто-то подносит зажженную спичку к свече, и вот-вот разгорится пламя.

– Шляпа, – говорит Макс, и внутри у Лидочки пламя гаснет в зародыше.

– И это все, что ты можешь сказать? У нас будет ребенок, а ты…

– Но мы ведь обсуждали, – произносит Макс и прикрывается одеялом.

Они действительно много раз обсуждали тему рождения детей и договорились, что пока не время. Слишком уж дорого во всех смыслах обходятся дети. Они видят это на примере своих знакомых, которые с появлением детей перестали ходить в клубы, путешествовать, а все разговоры сводятся у них к тому, что «мы пописали». Макс уже потерял нескольких друзей и не готов потерять еще и себя.

– Да, и что теперь? – Лидочка встает с него и подходит к окну, проводит рукой по бутонам гибискуса.

– Но ведь ты сама говорила, как боишься уколов, как хочешь сначала побороть свой страх, ведь беременность и роды – это сплошные капельницы. Это все твои слова!

– Ну, значит, проработаю страх по ходу пьесы, – говорит Лидочка оконному стеклу. Надо бы помыть окна. Они все в разводах и пятнах. Нехорошо. Когда младенец в доме, должно быть чисто.

Макс смотрит на затылок Лидочки и молчит. Сказать нечего, его как дубиной по голове ударили. Макс только уволился с завода и подрабатывает в такси, поэтому не понимает, как так. Как можно быть такой безответственной?

– Мы ведь даже еще кредит за свадьбу не выплатили! Ну, какой сейчас ребенок? Куда?

Кредит за свадьбу. Лидочка вспоминает, как он хотел пышную свадьбу и позвал всех друзей. Вспоминает их идиотский танец, который они разучивали.

– Я возьму больше проектов, не буду отказываться ни от чего.

– А, ясно, насмотрелась на инстамамочек?

Макса бесит, что Лидочка вечно пропадает в соцсетях и присылает ему посты и заметки о том, как надо жить. Легко рассуждать, когда сидишь на пляже и попиваешь апероль. А когда у тебя вся жизнь в кредит, крутишься как можешь, правильных советов никому не даешь и не просишь.

– Нет, но, если малыш уже здесь, куда его? Я знаю, что будет сложно, но мы справимся, мы же банда, эй!

Банда, как же! Как она ни старалась стать непохожей на мать, кажется, мать берет над ней верх. Я никогда не стану идеализировать свои отношения. Ха! Я никогда не останусь с мужем, если узнаю о любовнице. Ха, ха! Я сразу разведусь, когда свекровь начнет вмешиваться. Ха, ха, ха!

Вновь и вновь Лидочка возвращается в тот день, после которого она должна была перечеркнуть их отношения. Поставить жирную точку. В день знакомства со Змеюкой.

Семейный праздник

Макс не любит праздники. День рождения, Новый год – кому нужна вся эта мишура, если хочется одного из двух: либо оглохнуть, либо тихонько выскользнуть за дверь и бежать на край света, если такой есть. Однажды Макс так и сделал. Родители в очередной раз ругались. Они всегда, как назло, скандалят перед праздниками.

– Что-о-о ты сделал? – Мама выдвинула голову вперед, как разъяренная черепаха, если бы ее поставили на задние лапы. На слове «что» она как будто вся превратилась в букву о, губы с полусъеденной помадой вытянулись в жалобную трубочку. Мама вытерла руки о застиранный розовый халат, который Макс запомнил на всю жизнь и возненавидел этот предмет гардероба на женщинах. Недовольная, замученная, она, как на цепи, ходила между кухней и залом, где отец присел на краешек дивана. Макс с детства не понимал, как его отец может быть таким многоликим. С матерью дома он тише воды ниже травы, с ним жесткий и порой даже жестокий, а какой на работе – неизвестно. Он преподавал в институте и частенько жаловался на студентов, на что мама вечно выговаривала, мол, шел бы ты работать туда, где платят, а не туда, где тебя унижают.

– Понимаешь, мы разговорились в очереди, я пакет-то с курицей положил на стойку. А потом то да се…

– То да се, – перекривляла мама. – У тебя все вечно то да се, а выходит через жопу.

– Как ты выражаешься, Жанна!

Мама замахнулась, отец пригнулся.

– Выражаешься! Не о том печешься! У Максюши завтра день рождения, гости придут, курицу надо запекать. Я что им, пустую толченку, и все?

Макс ненавидел, когда родители вот так перебрехивались прямо при нем. Будто он ничего не понимает. Будто его не существует.

Тогда, накануне своего десятого дня рождения, Макс выскользнул за дверь, сел на трамвай и ехал. Сначала в окнах мелькали знакомые улицы, остановки, потом незнакомые. Стало страшно и интересно, неужели вот сейчас он начнет жизнь с чистого листа, никого из прежних людей рядом. Он вышел на конечной и испугался: низенькие домики, курицы гуляли по дороге, и вдалеке лаяли собаки. И Макс сел на трамвай в обратную сторону. Снова смотрел в окно, за которым будто пленка крутилась в обратную сторону, и незнакомые пейзажи сменялись знакомыми. У него возникло то чувство, когда возвращаешься домой после долгого путешествия, видишь знакомые места, и от этого все внутри падает. Не хочется возвращаться. Только не снова.

Макс вошел в квартиру, а родители все продолжали скандалить. Они даже не заметили его ухода. Разве такое возможно? Он ожидал, что его ищут, что у него сейчас спросят, в чем дело, почему он ушел. А Макс скажет, что не хочет, чтобы родители ругались. И они пообещают ему никогда не скандалить.

Макс тогда решил, что в своей семье скандалить точно не будет. Лучше тихо и мирно решить вопрос. Или лишний раз промолчать. Лучше уйти, чтобы дать выпустить пар и не участвовать в ругани, ведь можно собачиться час, два, полдня, да хоть всю жизнь с редкими перемириями. И нет конца и края этому упорному столкновению. Как в детском стишке:

Столкнулись два быка на узеньком мосту,

И уступить никто не хочет никому.

Упрямы были оба, не свернули,

В итоге оба в речке утонули.

***

– Мамочка, я бы с радостью, но у Лиды дедлайн по важному проекту, так что…

– Узнай у нее, сможет ли она перенести этот важный проект. И потом, что может быть важнее семьи?

Макс не хочет приходить на праздник к родителям, у него холодеют ноги и крутит живот, когда все они собираются за большим столом и как ни в чем не бывало чокаются, улыбаются друг другу, дарят подарки и шутят.

Но разве кому-нибудь скажешь, что тебе плохо, когда родственники веселятся? Тебя тут же объявят психом. Ладно, не психом, но неблагодарным уж точно. И что? Кому расскажешь про трамвай, про подарки, которые отец приносил, лишь бы мать замолчала? Он зарабатывал как мог, чтобы устроить ей праздник как у людей, а Максюше хотелось, чтобы они просто не ругались. Хотя бы перед его днем рождения и Новым годом.

– Узнай у нее, когда закончится этот ее проект. Мы не видели вас уже полгода, неправильно это. Все родственники соберутся. Праздник. Новый год! Это ведь семейный праздник, Максюша.

Семейный. Ха. И не скажешь ей, что семья – это он и жена. Я уже вырос, мамочка, твой Максюша вырос. Моя семья теперь – Лидочка. Страшно сказать такое маме, потому что за этим последует волна упреков, слез, обвинений в том, что единственный сын уродился таким неблагодарным. Всю жизнь старалась, а он не ценит. Макс этого не вынесет, женские упреки стоят комом в горле. Он хочет выть, но он же мужик.

– Хорошо, я узнаю, но не обещаю.

Он нажимает на отбой, идет к холодильнику за пивом и выбрасывает из головы только что данное матери обещание. С детства отец учил его: не спорь с матерью. И делился с ним главным секретом: он не спорит с ней, соглашается, но делает по-своему. Спасибо тебе, отец, после этого она бесилась еще больше, а страдал от этого я.

Тем не менее, эта отцовская установка поселилась в голове Макса, как тараканы на кухне – не вытравишь. И он действительно соглашается, что поговорит с Лидочкой про Новый год, но по пути к холодильнику забывает. У него уже выработался рефлекс: когда он открывает пивную банку, мир отключается и перестает существовать. Это время только для него. Как говорилось в рекламе, «и пусть весь мир подождет». Макс ухмыляется.

Лидочка залетает к нему в комнату и с порога негодует:

– А что это твоя мама мне пишет с таким недовольным посылом? «Сколько можно работать, приезжайте к нам на Новый год…» Разве так приглашают?

– Э-э-э…

Макс судорожно придумывает, что сказать, а Лидочка продолжает:

– Конечно! Мы должны! Столько упреков с ходу. Вечно она так! Знаешь, я иногда не понимаю, что я ей такого сделала. Да, вышла замуж за ее единственного сына, но…

Макс закрывает глаза, потом открывает и говорит:

– Лида, пожалуйста, не говори так про маму.

– Но ты же сам видишь! Давай я тебе покажу, что она пишет.

– Не надо мне ничего показывать. Хочешь пойти? Ок, пойдем.

– Но я только хотела сказать, что…

– Все, Лид, разговор окончен. – Макс потирает лоб. – Правда. Устал я.

Макс вечно уставший, потому что жизнь теперь идет совсем не по его сценарию. А она когда-то шла? Нет, сначала он жил так, как задумала мама, потом – как запланировала Лидочка. И Макса в общем-то устраивает план Лидочки, вот бы только никто не ругался и не скандалил. Он уже даже с беременностью смирился. Тем более мама обрадуется. Она вечно капает ему: внучку, внучку хочу.

Макс замалчивает любые ссоры еще до того, как они могут начаться. Он выдумывает срочные встречи и дела, как только чувствует, что пахнет жареным. Он как фокусник, который достает то розу, то кролика в зависимости от того, насколько серьезный повод. Хотя повод и не важен для ссор. Макс вспоминает, почему ругались родители, и не может понять, что такого было в той курице и к чему было разводить из-за нее скандал на три часа. Или подарки. Если на них нет денег, можно ведь так и сказать. Денег нет. Точка. Зачем ругаться? Если бы можно было переписать прошлое и нарисовать других родителей. Если бы можно было.

В царстве Афродиты

В некотором царстве, в некотором государстве… Так, кажется, начинаются сказки? Но Лидочка смотрит по сторонам: на эти пакеты, на картошку, которую, деточка, ну, не так ты порезала, давай покажу, как Максюша любит.

Миф. Древнегреческий миф об Эросе и Психее. А кто-нибудь обращал внимание, кто двигает этот миф, кто туда вклинился без масла? Афродита. Свекровушка ненаглядная.

Лидочка улыбается: Жанне Александровне явно польстило бы сравнение с Афродитой, ведь для всех она – богиня. Любви, красоты и чего только не. А кто она для Психеи? Свекровь. Завистливая, ревнивая, мстительная.

Лидочка вспоминает тот день, когда они большой компанией собрались на даче у Жанны Александровны, отмечали день рождения Макса. Лидочка так старалась аккуратно разложить икру на тарталетки. Икринку к икринке, чтобы ровными кружочками. «Да кто так делает? – Жанна Александровна выхватила тарталетку и нож. – Больше икры, что ты возишься. Раз – и готово. Так мы до вечера не управимся».

Вот и сегодня: не тот салат принесла, не вовремя приехали. Упреки, упреки, вечные упреки. Все не то и не так. Жанна Александровна отрабатывает свою роль свекрови так, будто ожидает получить в конце Оскар. Как будто не понимает, что такими темпами она точно никогда не увидит внуков.

Лидочка уже не может сдерживаться и строить из себя хорошую девочку, хотя старается изо всех сил. Неуместные шуточки подвыпившего дяди Макса про то, что только больные отказываются от шампанского и коньяка, тем более праздник же, что вы как не родные. Лидочка краснеет, кожа на груди идет пятнами. Она выпивает глоток, трясущейся рукой ставит бокал обратно, смотрит на Макса – и не верит своим глазам. Макс улыбается и хохочет над шутками этого старого козла, а на Лидочку ноль внимания. Будто ее и нет вовсе.

Ахиллес

Машина несется по мокрой дороге. Макс смотрит на дорогу и хмурится. Они едут уже полчаса и успели три раза поругаться. Почему никто не предупреждает, что беременная жена – это танк, который палит по своим и чужим без разбора, если сверху дан приказ выживать? Вот бы все было проще, как в игре: ты построил дом, сарай для кур и овец, женился, хоп – и уже ребенок. А когда надоест, выключаешь приставку и идешь спать.

Лидочка смотрит перед собой, хочет показать ему своим молчанием, как он ее обидел. Но Макс будто не замечает ее, дела этому самовлюбленному эгоисту нет до ее чувств. Ах ты так? «Замолчу на всю неделю», – решает Лидочка. «Ха-ха», – вторит ее мочевой пузырь, и она вынуждена прервать тишину:

– Останови, не могу больше терпеть.

– Да осталось всего ничего.

– Останови!

Макс резко тормозит, Лидочка выбегает и садится прямо на дороге. Темень, никого вокруг. Повезло. Из травы на обочине слышится писк. Кто это может быть? Лидочка натягивает джинсы и идет в темноту.

– Посвети мобильником, тут кто-то есть, – просит она Макса. – Котенок! Смотри, какой малыш!

Тощий звереныш раскрывает пасть в беззвучном плаче. Вылитый птенец в ожидании мамы.

– Помнишь, что говорила хозяйка квартиры? С питомцами нельзя, – напоминает Макс Лидочке, но смотрит в ее глаза, потом еще раз на найденыша и сдается.

Перемирие. Временное.

– Ну что, придется спасать бедолагу. Поехали! – Макс открывает дверь и помогает Лидочке устроиться.

– Как же тебя назвать? – мурлычет Лидочка котенку и прижимает его к своему животу. – Хоть тебя-то мы можем назвать без посторонних советов?

– Только не начинай, а, – ворчит Макс.

– Нет, а ты считаешь, она права? Да? Почему она должна называть моего ребенка? Моего! И выбирать пол, как будто у меня там супермаркет. – Лидочка тычет пальцем себе в живот.

Часом ранее Лидочка чинно сидела за столом, покрытым клеенчатой цветастой скатертью, грызла испеченное Жанной Александровной печенье и сдерживала слезы.

– Лида, ну зачем, зачем ты потратилась на кофе? Он жутко дорогой. Не стоило, – отчитывала ее свекровь.

– Я купила себе, а потом Макс сказал, что вы ждете нас в гости. И я решила вам подарить. Не могла с пустыми руками, – пролепетала Лидочка, собирая пальцами со стола невидимые крошки. Привычка досталась ей от бабушки: та тоже вечно перебирала руками по скатерти, и маму это злило.

– Чего-о-о? Себе? Кофе купила? – Жанна Александровна с грохотом поставила чайник и уперла руки в бока. – Максюша, ты почему это не следишь за своей женой? Не заботишься о ее здоровье? Я же писала тебе: кофе беременным нельзя. Вредно!

Жанна Александровна села за стол, взяла чайник и стала наливать Лидочке в чашку.

– Вот, пей это, сама собирала в лесу травы. Тут и малина, зверобой, все полезное для моей девочки.

– Жанна Александровна, я больше чай не хочу, и так уже две чашки выпила, не лезет.

– Ладно, давай имя обсудим. Помнишь, я рассказывала тебе про мою бабушку?

О да, Лидочка помнила. Свекровь все уши прожужжала ей, как пчела, у которой не все дома, и она вместо того, чтобы собирать мед с разных цветов, впилась в один. И жужжит, жужжит. Жанна Александровна так любила свою бабушку, что обещала назвать дочку в ее честь. Но родился сын. А потом забеременеть больше не получилось. Тяжелые роды, потеряла много крови, матку пришлось удалить.

– Уж сколько я его уговаривала, – продолжала жужжать свекровь, указывая ножом в сторону Макса, – женись, мне внучка нужна. Дождалась. – Она положила нож рядом с тарелкой, а руки сложила на груди. «Вылитая пчела, – подумала Лидочка. – Как в той дурацкой книжке, которую мне прислали в качестве референса». «Хочу такую же пчелу, только подобрее», – написал недавно заказчик. Это блин как? Напридумывают порой вместо того, чтобы довериться дизайнеру. Используют дизайнера как карандаш, которым рисуют свои фантазии.

– Рано еще про имя думать, я даже на УЗИ не была, – постаралась переменить тему Лидочка, но тут же поняла: зря.

– Как это? Ты меня в гроб загонишь! Надо скорее бежать к врачу! Убедиться, что все в порядке! А то знаешь, как опасна внематочная беременность?

– Макс, нам пора домой. Я забыла: мне сегодня сдавать макет. Совсем из головы вылетело.

Конечно, ничего она не забыла, но не скажешь же в лицо свекрови, что она сует свое пчелиное жало не в тот цветок.

И вот теперь Лидочка прижимает к себе котенка, замечает пятнышко на задней лапе и шепчет:

– О, да у тебя прямо ахиллесова пята. Назову тебя Ахиллес.

***

– Вот мы и дома, Ахиллес! Макс, набери ванну, хочу полежать, устала.

Макс берет телефон, который настойчиво вибрирует уже пару минут.

– Да! Да, уже дома!

Лидочка закатывает глаза. Про ванну он не услышал. Естественно. Она делает два шага в кухню, но потом медленно отходит назад. Хорошо. Пусть так. Сейчас нервничать нельзя. Никак нельзя.

Из кухни с бутербродом в одной руке и телефоном в другой выходит Макс.

– Лид, послушай. Не злись только. Я просто передам тебе информацию, а ты уж сама решай. Мама сказала, что котят беременным нельзя из-за токсоплазмоза, а еще… – Макс откусывает сразу половину бутерброда, и Лидочка смотрит на крошки вокруг губ: желтая сырная крупинка в уголке рта, упадет или нет. На самом деле она ждет, что же там за этим «а еще» скрывается.

– Кошки крадут сон у младенцев.

– Я что, матка на ножках? Откуда она выискивает всю эту бредятину и, главное, зачем? Пусть живет своей жизнью!

– Вот ты ей и скажи это.

– Сам скажи, это твоя мама!

Жабры отказали

Потом Лидочка будет вспоминать этот день в деталях, мысленно прощупывать каждый момент, переигрывая у себя в голове. А что, если бы она вышла утром не на балкон, а в парк? Или Жанна Александровна попала бы в аварию по пути к ней? А что, если? Но это жизнь, и в ней нет места наивным «если». Сколько угодно спрашивай, по какому сценарию пошла бы ты, если на завтрак съела омлет, а не вчерашнюю пиццу, перед выходом из дома обула кроссовки, а не домашние тапочки с бахромой. Спрашивай. Сколько. Угодно. Пазл уже сложился. Теперь Лидочке кажется, что каждая мелочь имела значение, что все эти мелочи играли против нее. Будто сговорились. Когда ты собираешь пазл из тысячи деталей, коробку от которого потеряла когда-то при переезде, не знаешь, что получится. Ты механически перебираешь разноцветные детальки, стараясь приладить одни к другим. Потом смотришь на свою жизнь целиком и не понимаешь: как, ну как из этого пестрого разнообразия вышла такая страшная картинка? Знать бы заранее. Знать бы.

Жанна Александровна звонит в дверь, Лидочка открывает и еле удерживается на ногах – свекровь влетает в квартиру, как осенний сквозняк. На полу у порога остаются травинки с подошвы ее бордовых кожаных ботинок. Такого оттенка, как запекшаяся кровь на прокладке. Как сгнившие сливы, которые Жанна Александровна так любит набирать по акции и приносить сыночку. Вечером Лидочка будет со слезами оттирать в коридоре пол, который драила утром.

– Собирайся быстрее! Я записала тебя на УЗИ к профессору Кочетову. Он ждет нас сегодня до одиннадцати, потом убегает на совещание, так что поторапливайся.

– Но, Жанна Александровна, я сейчас не могу, мне нужно сдавать проект.

– Там твой главный проект. – Она указывает на живот Лидочки. – Я и так неслась через весь город, не успела страховку на машину продлить. И потом, ну сколько раз я тебя просила, зови меня мамой. Мы теперь одна семья.

Мама. Лидочка не может называть мамой даже свою собственную мать. В телефоне та записана коротко и строго: Софья. А тут – ма-ма. Звучит беспомощно, как будто рыба бьется на берегу в судорогах, жабры вот-вот откажут. Только губы движутся в беззвучном «ма-ма».

Жанна Александровна смотрит на свой телефон и охает – уже девять ноль три, они опаздывают, безнадежно опаздывают, и все из-за этой несчастной копуши. Она хватает Лидочку – дочку – за руку и тащит в подъезд. Уже в лифте Лидочка глядит в зеркало и замечает сквозь узор из пошлых надписей, что волосы не причесаны. Опускает глаза в пол и обращает внимание на свою обувь: домашние тапочки с бахромой. Отлично. После оплеванного пола лифта на выброс.

Жанна Александровна вечно куда-то несется. Даже когда она в самолете, кажется, самолет торопится с ней. Ее рейсы никогда не задерживаются, наоборот: вылетают секунда в секунду и приземляются раньше срока. Словно не машины, а гигантские живые драконы с одним лишь желанием поскорее сбросить тяжелую ношу. Если детей приносят аисты, Жанну Александровну доставил самый быстрый. Выбросил прямо на крышу с размаху и полетел дальше. Без остановки.

В дороге Жанна Александровна нервничает еще больше: утро, все спешат на работу. Ее манера вождения так и не выровнялась за десять лет, ее по-прежнему нервирует, когда кто-то перебегает в неположенном месте, хочет обогнать или едет слишком – по ее мнению – быстро. Да еще эта страховка – чтоб ее. Обычно Настя помогает ей продлить, но Жанна Александровна забыла позвать ее и теперь должна рисковать. Ничего, внучка важнее. Ева. Евочка.

– Пойду на роды с тобой, – бросает она Лидочке, а сама, не отрываясь, смотрит на дорогу. – Узнала, что сейчас пускают сопровождающих.

– Одного сопровождающего, – поправляет Лидочка. – Поэтому пусть лучше Макс там будет.

– Ты что? Максюша?! Хочешь поставить крест на ваших отношениях? Если он увидит это, все! Считай, между вами все кончено! – Жанна Александровна поворачивается и смотрит в упор, машину ведет влево. – Мужчинам не положено видеть такое. Не мужское это дело.

Лидочка снова открывает рот, как выброшенная на берег рыба, но не успевает сказать ничего.

– Я пойду с тобой, хочу увидеть мою девочку в первые минуты  рождения.

– Жанна Александровна, опять вы за старое. Девочка, девочка. Да и вообще… Мне сон снился, что там мальчик.

Лидочка не придумывает. Ей правда снился сон. Лидочка помнит его взгляд, серьезный, немного испуганный, и челку, которая падает прямо на левый глаз. Младенец с лицом мудреца. Лидочка не верит в бога, но во сне ей кажется: сам бог явился в облике маленького мальчика. Она встает в пять утра и рисует красками, без наброска. Пока помнит. Пока Гришенька стоит перед ее глазами, будто уже родился и одновременно был с ней всегда. Словно никогда не рождался.

– Ладно, допустим, будет мальчик. Тогда назовем его Петр. Положено называть в честь дедушки, но Семен этого не заслужил, а вот мой папа был образцовым. Семка же спился, ушел к этой рыжей, а сейчас, гляди-ка, вот он! Нарисовался! Любите меня, обхаживайте. – Жанна Александровна корчит лицо, из-за чего щеки опускаются вниз, и она становится похожей на бульдога. – Да куда ты едешь, а? Слепой что ли?

– Я бы хотела назвать Гришей. Я видела его во сне. Ему подходит имя Гриша, – говорит Лидочка своим пальцам и обдирает с них заусенцы до мяса.

– Чушь! Сон. – Жанна Александровна трясет головой из стороны в сторону, и бульдожьи щеки колыхаются, как холодец. – Ты уже не маленькая девочка в облаках витать. Очнись. Так, кажется, уже близко. Фух, повезло, я из-за этой страховки вся на нервах.

Неужели парковка? Лидочке кажется, эта поездка длится вечность. И еще вечность Жанна Александровна кружит, ищет свободное место. Солнце светит в лобовое стекло, дышать нечем. Лидочка открывает рот, глотает воздух. Хочет попросить открыть окна, но не успевает.

Дальше все происходит быстро, но, когда Лидочка вспоминает, кажется, что она оказалась в старинном фильме, и оператор пролистывает кадр за кадром. Вот Лидочка тянет заусенец на указательным пальце. Рывок – и кожа рядом с ногтем краснеет. Она помнит острую боль, капли крови, подступающую к горлу тошноту. Толчок. Ремень хватает Лидочку и не дает ее голове удариться о лобовое стекло. Тишина. А потом разом на полную громкость включаются все звуки, словно за операторским пультом сидит сумасшедшая обезьяна. Сигналят машины. Кто-то орет. Прямо к ним бежит мужик с красной рожей. Изо рта брызжет слюна. Одна капелька летит на лобовое стекло.

Жанна Александровна причитает и причитает. Кудахчет как курица: «Забыла заплатить за страховку! Что теперь будет?» К Лидочке постепенно приходит осознание, что произошло. Первая в ее жизни авария. Не авария, так, ДТП. И где? На парковке женской консультации. Кому рассказать – не поверят.

***

– Так, посмотрим, кто у нас тут в домике живет, – говорит Геннадий Ильич и водит датчиком по животу. Он напоминает Лидочке доброго старичка-вагонного из сказки «Чародеи», только в очках. – Так-так. – Вагонный сдвигает брови, поднимает очки на лоб, возвращает их на нос и шмыгает, унося все волшебство. В один момент сходство с добрым волшебником улетучивается, и вагонный превращается в два буравящих монитор глаза. Лидочке кажется, что сквозь экран он проделает дыры в ее матке. Живот крутит. Лидочка морщится.

– Сердцебиение плода уреженное, носовых костей не вижу, пуповинная артерия только одна. – Геннадий Ильич бросает взгляд на живот. – Сколько вам лет?

– Двадцать пять! – выплевывает Жанна Александровна, Лидочка же не успевает и рта раскрыть.

– Хм, странно, обычно Эдвардс у матерей старше 35 лет. Но исключение только подтверждает правило, хе-хе. – Геннадий Ильич покусывает нижнюю губу и оборачивается к Жанне Александровне. – Можно, конечно, сделать еще анализ, но чего тянуть. На прерывание. Молодая еще.

– Приплыли, – говорит Жанна Александровна. – Пойдем скорее. Сейчас посмотрю свой график, когда нам записаться.

– Куда записаться? – спрашивает Лидочка и удивляется: слова вылетают будто из чужого рта, попадая прямиком в вязкую и липкую жидкость, похожую на ту, в которой измазали живот. Она инстинктивно шарит рукой под свитером, но кожа мягкая, теплая. Сухая.

– Как куда? На аборт. Чем скорее мы от этого избавимся, тем лучше, и снова можешь забеременеть, пока молодая. А то знаешь, как годы летят? Р-р-раз – а потом и не забеременеешь, даже если очень хочешь. И никакие современные технологии не помогут, если матки нет. Только обследоваться надо будет. Это тебе не шутки.

– Я не хочу на аборт, надо сдать еще анализы… Он же сказал… Это не точно…

– Все врачи обязаны так говорить. Но ему! Ему я доверяю. Ты знаешь, сколько он работает? Он еще меня смотрел, он Максюшу с первого скрининга разглядел! Что мальчик будет. А то я уже после задержки начала вязать розовые пинетки для Евочки. О, кстати, я их вчера ночью довязала. – Жанна Александровна копается в сумке, вытаскивает розовое вязаное нечто в пакете и заливается слезами. «Вот как выглядят крокодильи слезы», – думает Лидочка и старается не смотреть на скрученную поросячьего цвета массу, напоминающую свиной фарш. По сморщенной коже свекрови ползут фиолетовые ручейки. Лидочка смотрит и чувствует, как волна гнева внутри нее поднимается все выше и выше, как лава внутри вулкана. Но она держит ее, держит. Нельзя выплескивать. Не время. Не сейчас. Неприлично. Вечером она достанет чистый холст и выплеснет все на него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.